де Сад Донасьен Альфонс Франсуа

Жюльетта

Книги маркиза де Сада в творческом сознании великих художников и мыслителей XX века

Автор предисловия, редактор перевода и ответственный за выпуск Р. Рахманалиев

Великий французский писатель и мыслитель Маркиз де Сад (1740-1814) [Подробно о творчестве Маркиза де Сада см.: Ерофеев В. Маркиз де Сад, садизм и XX век // Ерофеев В. В лабиринте проклятых вопросов. М., 1990, с. 225-255; Викторов А. Философия просвещенного эротизма // Маркиз де Сад. Философия в будуаре. М., 1991, с. 223-258.] предвосхитил интерес западной культуры XX века к проблеме эротики и сексуальности, показав в своих книгах значение эротического и сексуального инстинкта и зафиксировав различные формы их проявления, тем самым в определенной степени наметив проблематику эротической и сексуальной стихии в творчестве Г. Аполлинера, С. Дали, П. Элюара, А. Арго, Л. Бунюэля, З. Фрейда, Э. Фромма, И. Бергмана, Ф. Феллини, Ю. Мисима, Г. Маркузе, А. Камю и других.

Г. Аполлинер, открывший Сада, высказался о нем как о самом свободном из когда-либо существовавших умов. Это представление о Саде было подхвачено сюрреалистами. Ему отдали дань А. Бретон, нашедший у него «волю к моральному и социальному освобождению», П. Элюар, посвятивший восторженные статьи «апостолу самой абсолютной свободы», С. Дали, придающий, по его собственным словам, «в любви особую цену всему тому, что названо извращением и пороком».

Это было в основном эмоциональное восприятие. В книгах Сада сюрреалистов увлёк вселенский бунт, который они сами мечтали учинить; Сад стал для них символом протеста против ханжеской морали и был привлечен на службу «сюрреалистической революции». В действительности Маркиз де Сад хотел того, чего не может дать простая перестройка, чего нельзя добиться изменением материальных и относительных условий; он хотел «постоянного восстания духа», интимной революции, революции внутренней. В ту эпоху он хотел того, что сегодняшняя революция уже не считает «невозможным», а полагает как исходный пункт и конечную цель: изменить человека. Изменить его окончательно и бесповоротно, изменить любой ценой, ценой его «человеческой природы» и даже ценой его природы сексуальной и прежде всего ценой того; что в, нашем обществе сформировало все отношения между людьми, сделало их неестественными и объединило любовь и целостность в одной катастрофе, в одной бесчеловечности.

Идеи и мысли одного из самых проницательных и пугающих умов Франции – Маркиза де Сада глубоко осмыслил и трансформировал в своем творчестве С. Дали. Он постоянно читал и перечитывал книги Сада и вел с ним своего рода диалог в своих картинах и писаниях [Дали С. Дневник одного гения /Пер. с франц. М., 1991.]. Многие из картин Дали, с характерным для него стремлением – свойственным и Саду – рационалистически упорядочить не подлежащий упорядочению мир неконтролируемых, иррациональных, подсознательных порывов души, содержат садический элемент («Осеннее каннибальство», «Одна секунда до пробуждения от сна, вызванного полетом осы вокруг граната», «Юная девственница, содомизирующая себя своим целомудрием»). Садические мотивы звучат также в творчестве М. Эрнста («Дева Мария, наказывающая младенца Иисуса в присутствии трёх свидетелей: Андре Бретона, Поля Элюара и автора»), К. Труя, писавшего картины непосредственно по мотивам романов Сада. Садический «привкус» ощущается также в драматургии теоретика «театра жестокости» А. Арто, стремившегося обновить театральные каноны путем введения навязчивых тем кровосмешения, пыток и насилия. Достойным продолжателем садических традиций в XX веке являлся гениальный японский писатель Ю. Мисима («Золотой Храм») [Чхартишвили Г. Мученичество святого Себастьяна, или Завороженный смертью: эстетика саморазрушения в творчестве Юкио Мисима // Иностранная литература, 1988, э 10, с. 203-212.]. Эротика и секс были жизнерадостной религией надежды для Г. Миллера («Тропик Рака») и В. Набокова («Лолита»).

Известный испанский режиссер Л. Бунюэль испытал огромное влияние произведений Сада. На примере Л. Бунюэля мы убедимся в магическом воздействии книг Сада:

«Я любил Сада. Мне было более двадцати пяти лет, когда в Париже я впервые прочитал его книгу… Книгу „Сто двадцать дней Содома“ впервые издали в Берлине в небольшом количестве экземпляров. Однажды я увидел один из них у Ролана Тюаля, у которого был в гостях вместе с Робером Десносом. Этот единственный экземпляр читал Марсель Пруст и Другие. Мне тоже одолжили его. До этого я понятия не имел о Саде. Чтение весьма меня поразило. В университете Мадрида мне практически были доступны великие произведения мировой литературы – от Камоэнса до Данте, от Гомера до Сервантеса. Как же мог я ничего не знать об этой удивительной книге, которая анализировала общество со всех точек зрения – глубоко, систематично – и предлагала культурную „tabula rasa“. Для меня это был сильный шок. Значит, в университете мне лгали… Я тотчас пожелал найти другие книги Сада. Но все они были строжайше запрещены, и их можно было обнаружить только среди раритетов XVIII века. Я позаимствовал у друзей „Философию в будуаре“, которую обожал, „Диалог священника и умирающего“, „Жюстину“ и „Жюльетту“… У Бретона был экземпляр „Жюстины“, у Рене Кревеля тоже: Когда Кревель покончил с собой, первый, кто пришел к нему, был Дали. Затем уже появились Бретон и другие члены группы. Немного позднее из Лондона прилетела подруга Кревеля. Она-то и обнаружила в похоронной суете изчезновение „Жюстины“. Кто-то украл. Дали? Не может быть. Бретон? Абсурд. К тому же у него был свой экземпляр. Вором оказался близкий Кревелю человек, хорошо знавший его библиотеку»

[Бунюэль о Бунюэле /Пер. с франц. М., 1989, с. 240.].

«Сад знал только одну логику – логику чувств», – констатирует А. Камю [Камю А. Бунтующий человек /Пер. с франц. М., 1990, с. 145.]. Действительно, Сад во всех своих творениях проповедует чувственную модель любви. В частности, Жюльетта является олицетворением комплекса» «Мессалины». Этот комплекс присущ женщине страстной, чувственной, сексуально возбудимой, предъявляющей повышенные эротические требования к партнеру, меняющей партнеров, оргаистической [Были периоды, когда сексуальные качества женщины ценились высоко. Сегодня также считается привлекательным образ женщины чувственной, ибо, по мнению многих, это самое главное в браке. Подробно см.: Лев-Старович З. Секс в культурах мира /Пер. с польск. М., 1991.].

Секс в современной культуре стал иным, он на пороге новых изменений. Освобождение Эроса, по мнению Г. Маркузе, ведет к освобождению человечества, а сексуальная близость облагораживается любовью. Поэтому современная культура должна пройти через проблематику Сада, вербализировать эротическую стихию, определить логику сексуальных фантазий. Лишь при условии богатого знания о законах эротики, уничтожения ханжеских табу, свободного владения языком страстей, наконец такой ментальности, которая позволяет читать Сада не столько как порнографическое откровение, занятное само по себе сколько философское кредо наслажденца, можно преодолеть ту болезнь немоты, которая сковывает «смущающуюся» культуру Совершенно прав В. Ерофеев, утверждающий, что «Маркиз де Сад – это этап европейской культуры» [Ерофеев В. Маркиз де Сад, садизм и XX век, с. 254.].

Р. Рахманалиев

Том первый

Книга первая

Мы с Жюстиной выросли и получили воспитание в Пантемоне. Название этой славной обители должно быть вам знакомо, и нет нужды добавлять, что в течение многих лет из этого монастыря регулярно выходили самые прелестные и самые распутные женщины, во все времена украшавшие Париж. Вместе со мной в Пантемоне оказалась Эвфрозина, юная дама, по стопам которой я возмечтала пойти и которая когда-то жила по соседству с моими родителями. Она сбежала из отцовского дома, чтобы с головой окунуться в либертинаж, [Распутство, вольный образ жизни (фр.). (Здесь и далее примечания переводчика.)] и от неё и от другой монахини, её старшей подруги, я получила первые и основные понятия о морали, той самой морали, которая, если судить по рассказу моей сестры о её собственной жизни, покажется вам довольно странной для девушки моих лет, поэтому, прежде чем продолжить свое повествование, я должна сказать несколько слов об этих замечательных женщинах и дать вам краткий отчет о том раннем периоде своей жизни, когда в плодородные глубины моей неопытной души, соблазненной и развращенной этой парочкой сирен, было брошено семя, коему впоследствии суждено будет расцвести пышным цветом порока.

Монахиню, о которой я хочу рассказать, звали Дельбена. Когда я с ней познакомилась, она уже пять лет была аббатисой монастыря и приближалась к своему тридцатилетию. Я не встречала женщины более очаровательной, чем Дельбена. Она была бы идеальной моделью для любого художника: нежное ангельское лицо, светлые локоны, большие голубые глаза, в которых светилась призывная нега, фигура, будто скопированная с одной из Граций. [Картина Ботичелли «Три грации».] Совсем юную, в возрасте двенадцати лет, Дельбену заточили в монастырь только ради того, чтобы её старший брат, которого она люто ненавидела, получил предназначавшееся ей приданое. Оказавшись в заточении в том нежном возрасте, когда начинают бродить страсти, смутные и ещё неопределённые, когда просыпается интерес к окружающему миру и, в частности, к миру мужчин, только благодаря своей стойкости, которая помогла ей успешно выдержать самые суровые испытания, она, в конце концов, научилась отважно смотреть судьбе в глаза. Будучи не по годам развитой, изучив все философии, и сама научившись мыслить по-философски, Дельбена стоически приняла свое заточение, но при этом сохранила двух или трёх самых близких подруг. Они навещали её, утешали и, поскольку она оставалась очень богатой, продолжали снабжать книгами и довольно невинными удовольствиями, которые ещё сильнее распаляли её воображение и без того богатое от природы и ничуть не стесненное затворничеством.

Что же касается Эвфрозины, ей было пятнадцать лет в то время, когда я её узнала, и уже полгода она была ученицей мадам Дельбены, когда они обе предложили мне присоединиться к их обществу. Случилось это в тот самый день, когда мне пошел тринадцатый год. Эвфрозина имела стройный стан, красивые глаза, живой ум, хотя, пожалуй, была чересчур высокой, и кожа её не отличалась белизной и упругостью – одним словом, ей было далеко до нашей наставницы.

Нет нужды говорить, что среди живущих взаперти женщин единственным поводом для дружбы и привязанности может быть только сладострастие: они привязываются друг к другу не в силу добронравия, а благодаря взаимным удовольствиям плоти, и если с первого взгляда, с первого прикосновения между ними вспыхивает искра страсти, они становятся неразлучными. Обладая исключительно сильным темпераментом, уже в девять лет я приучила свои пальцы чутко откликаться на любые желания, возникающие у меня в мозгу, и по мере возможности утолять их, и с тех пор я ничего так не жаждала, как случая без раздумий броситься в полную наслаждений жизнь, двери в которую широко раскрыла для меня моя врожденная предрасположенность. Вскоре случай такой представился; Эвфрозина и Дельбена дали мне то, чего я так долго и бессознательно искала. Страстно возжелав заняться моим воспитанием, наставница однажды пригласила меня на обед. Там же присутствовала Эвфрозина. Погода была, как нарочно, великолепная, солнце ласково пригревало воздух, поэтому я нашла моих новых подруг в очаровательном неглиже: кроме прозрачных нижних сорочек, подвязанных широкими розовыми поясами, на них ничего не было.

– С самого первого дня, как ты появилась в нашем заведении, – начала мадам Дельбена, запечатлев бесстрастный, как мне показалось, поцелуй на моём лбу, хотя глаза её и руки выдавали некоторое волнение, – мне захотелось ближе познакомиться с тобой. Ты красива, не лишена, по-моему, сообразительности и прочих талантов, а молодые девушки подобного рода занимают особое место в моём сердце. Ого, ты уже краснеешь, милый ангел! Я запрещаю тебе краснеть! Скромность – это иллюзия, и знаешь, откуда она происходит? Это продукт не чего иного как наших, так называемых, культурных привычек и нашего воспитания, это есть то, что называется условностями. Природа создала мужчину и женщину обнажёнными, не ведающими ни отвращения, ни стыда. Если бы человек строго следовал указаниям Природы, он ни за что не сделался бы жертвой скромности. Есть непреложная истина, прелесть моя, которая гласит, что существуют добродетели, чьим источником служит не что иное, как полное небрежение законами Природы или же их полное незнание. Разве мог бы человек настолько увязнуть в христианских заповедях, если бы дал себе труд внимательно посмотреть, из чего они состоят? Ну да ладно, побеседуем об этом как-нибудь в другой раз, а пока поговорим о другом. Ты не желаешь присоединиться к нашей компании, я имею в виду наши костюмы?

После чего эти дерзкие красотки с милыми улыбками приблизились ко мне, и в мгновение ока я оказалась точно в таком же виде, в каком были они, а во время процедуры раздевания поцелуи мадам Дельбены приобрели совершенно иной характер.

– Ах, наша Жюльетта просто прелесть! – с восхищением вскричала она. – Ты только взгляни на эти маленькие сладкие грудки, посмотри, как они трепещут! Знаешь, Эвфрозина, я бы сказала, что её тело аппетитнее, чем твоё… Кто поверит, что ей ещё нет и тринадцати?

Ласковые пальцы наставницы начали щекотать мои соски, а её язычок проник мне в рот. Она не замедлила заметить, что её ласки оказывают нужное действие на все мои чувства и что я близка к тому, чтобы упасть, как спелый плод, к её ногам.

– Чёрт меня побери! – пробормотала она, не в силах больше сдерживаться, испугав меня выражением своих глаз. – Клянусь небом! Какая страсть, какой огонь! Сбрасывайте скорее это проклятое тряпьё, девочки мои, к черту все, что скрывает от взора прелести, которые Природа создала совсем не для того, чтобы их прятать!

И торопливо сбросив с себя прозрачную тунику, запутываясь в многочисленных складках, она предстала перед нами великолепная как Венера – эта вечно выходящая из морской пены богиня, воспетая греками. Невозможно представить себе более совершённые формы, более нежное и белокожее тело, более волнующие изгибы и выразительные округлости. Эвфрозина немедленно последовала её примеру, но показалась мне не столь соблазнительной и роскошной, как мадам Дельбена: кожа её была не такая атласная и белая, как у наставницы, но зато какие глаза! Какая в них огненная страсть! Я оторопела от такого количества прелестей, которые столь непринужденно и столь откровенно были мне представлены, и когда я также избавилась от оков скромности – и вы, конечно, догадываетесь, что сделала это не без удовольствия, – Дельбена, совершенно потерявшая голову от высшего на свете опьянения, увлекла меня на свою кровать и осыпала жадными поцелуями.

– Но погодите, – простонала она, едва не теряя сознание, – погодите, милые мои, давайте внесем порядок в наши безумства.

С этими словами она широко раздвинула мне бедра и, уткнувшись между ними лицом, исступленно впилась губами в моё влагалище, при этом она царственно выгнула спину и подставила свои ягодицы – прекраснейшие ягодицы в мире! – в распоряжение нашей юной подруги, которая прильнула к ним точно так же, как наставница к моей промежности. Эвфрозина хорошо знала вкусы Дельбены, и сама, растворяясь в непрерывном судорожном оргазме, время от времени осыпала зад монахини звонкими шлепками, которые оказывали неописуемое действие на состояние нашей любезной воспитательницы. Вавилонская блудница дрожала, будто сотрясаемая молниями, и жадными глотками поглощала соки, которые обильно струились из самых недр моего маленького влагалища. Она то и дело отрывалась от своего занятия и, приподняв голову, любовалась тем, как меня сотрясают не менее сильные приступы наслаждения.

– О, прекрасное создание! – бормотала лесбиянка. – О, великий Боже, есть ли где-нибудь ещё такое страстное дитя! Давай, давай, Эвфрозина, ласкай меня сильнее, моя любовь, я хочу выпить её всю, без остатка! – Мгновение спустя она добавила: – Ты ведь тоже должна получить свою долю, Эвфрозина. Но как мне вознаградить тебя за ту радость, что ты мне дала? Одну минуту, ангелочки мои, сейчас я буду ласкать вас обеих одновременно.

Она положила нас бок о бок на кровать, и по её знаку мы руками принялись возбуждать друг друга. Вначале язык Дельбены проник глубоко во влагалище Эвфрозины, а её пальцы нежно и часто массировали нам обеим задний проход, потом она оторвалась от моей подруги и впилась в мою куночку. Таким образом, мы с Эвфрозиной, получая три удовольствия одновременно, вместе дошли до кульминации и разрядились мощно и ликующе, как мушкеты. После короткой паузы неутомимая наставница перевернула нас, и мы предоставили в её распоряжение свои ягодицы; она впивалась поочередно то в задний проход Эвфрозины, то в мой и сладострастно причмокивала. При этом она успевала бормотать восторженные слова и покрывать поцелуями наши ягодицы, и в конце концов мы едва не потеряли сознание от восторга. Получив удовольствие, Дельбена повалилась рядом _ с нами и заговорила хриплым прерывающимся голосом:

– Теперь делайте со мной то, что я делала с вами. Ласкайте меня, ласкайте скорее! Я буду лежать в твоих объятиях, Жюльетта, и целовать тебя, наши губы сольются, наши языки сплетутся. Мы высосем друг друга до самого дна. В моё влагалище ты вставишь вот этот прекрасный инструмент, – добавила она, подавая мне упругий искусственный мужской орган, – а ты, Эвфрозина, займись моей попочкой и вставь туда вот эту тонкую трубочку, ведь сзади у меня очень маленькая дырочка, и ей не нужен такой большой аппарат… Но это ещё не все, голубка моя, – обратилась она ко мне, целуя меня в губы с необычайной силой, – ты ведь не оставишь без внимания мой клитор? Именно в нем средоточие женского наслаждения: ласкай, массируй, разотри его в порошок, если хочешь, впивайся в него ногтями и не бойся, я очень вынослива, чёрт меня побери! Я изнемогаю и хочу получить все сполна, я хочу раствориться в оргазме, хочу стать одним сплошным оргазмом и, если смогу, хочу кончить двадцать раз подряд. Приступайте же!

О, Господи, как раскованно и как вдохновенно действовали мы и отплатили ей той бесценной монетой, какую она заслуживала! Не знаю, в силах ли человеческое воображение изобрести более страстные способы удовлетворить женщину, да и вряд ли существует на. свете женщина, которая отдавалась бы этому занятию с таким неистовством. Наконец, наши усилия увенчались успехом.

– Ангел мой, – так обратилось ко мне это прелестное создание, – я хотела бы выразить тебе все свое восхищение, но у меня нет слов. Ты настоящая находка, и отныне я предлагаю тебе делить с нами удовольствия, и ты убедишься, что у нас нет в них недостатка, причем самых пикантных, невзирая на то, что мужская компания, вообще говоря, нам недоступна. Спроси у Эвфрозины, довольна ли она мною?

– Вы любовь и радость моя, и пусть за меня ответят мои поцелуи, – растроганно откликнулась наша юная партнерша, прильнув к груди Дельбены. – Только вам я обязана тем, что познала и самое себя и смысл своего существования. Вы воспитали мой ум, вы вытащили его из тьмы, в которую его повергли детские предрассудки. Только благодаря вам я поняла, что значит жить на свете. Как ты будешь счастлива, Жюльетта, если безоглядно вручишь свою судьбу в её руки!

– Да, – заметила мадам Дельбена, – я сгораю от желания поскорее приступить к её воспитанию. Я уже сказала, что хочу очистить её душу от всех мерзких религиозных глупостей, которые делают жизнь несчастливой; я хочу вернуть её Природе и показать ей, что все бредни, которыми забита её головка и которые сковывают её желания, достойны только презрения. А теперь давайте обедать, девочки мои, нам надо восстановить силы после столь обильных излияний.

Изысканные яства, которыми мы, утомленные и по-прежнему обнажённые, насладились за богато накрытым столом, быстро взбодрили нас, и скоро мы были готовы повторить все с самого начала. Мы снова начали ласкать друг друга и предаваться самым изощренным излишествам похоти. Мы испробовали тысячу разнообразных поз, непрерывно меняясь местами и ролями: становились поочередно то нежными самцами и покорными самками, то – уже через минуту – властными самцами и, обманывая таким образом Природу, весь божий день мы заставляли нашу снисходительную матерь с улыбкой взирать на все наши страсти – невинные нарушения её законов.

Прошел месяц. Эвфрозина, закалив как следует свою душу распутством, оставила монастырь, заехала проститься со своей семьей и отправилась осуществлять на практике усвоенные уроки безудержного либертинажа и узаконенного разврата. Как-то раз, позже, она нанесла нам визит; она рассказала о своей жизни, и мы, будучи развращены до крайности, не нашли ничего дурного в её образе жизни, не выразили ни малейшего сожаления и, в качестве последнего напутствия, пожелали ей дальнейших успехов на выбранном пути.

– Должна признать, что она делает успехи, – сказала, обращаясь ко мне, мадам Дельбена. – Сотни раз у меня возникало искушение сделать то же самое, и, конечно, я сделала бы это, будь мои чувства к мужчинам достаточно сильны, чтобы одолеть мою необычайную слабость к женщинам. Однако, милая Жюльетта, решив мою участь и на всю жизнь выбрав для меня эту обитель, небо любезно одарило меня весьма скромными желаниями к иным удовольствиям, кроме тех, которые в изобилии предлагает это святое место: удовольствия, которые могут доставлять друг другу женщины, настолько восхитительны, что о других я и не мечтаю. Тем не менее я признаю, что кто-то может интересоваться и мужчинами, для меня не является тайной, что кто-то может из кожи лезть, чтобы покорить их, в конце концов, все, – что связано с либертинажем, мне по душе… Мои фантазии уносят меня очень далеко. И кто знает, может быть, я выходила за такие пределы, которые трудно себе представить простым смертным; может быть, меня одолевали такие желания, которые удовлетворить просто невозможно?

Основной принцип моей философии, Жюльетта, – продолжала мадам Дельбена, которая после потери Эвфрозины все больше и больше привязывалась ко мне, – это презрение к общественному мнению. Ты представить себе не можешь, дорогая моя, до какой степени мне наплевать на то, что обо мне говорят. В самом деле, каким образом мнение невежд может повлиять на наше счастье? Только наша сверхделикатная чувствительность заставляет нас порой зависеть от него, но если, по зрелому размышлению, мы сумеем подавить в себе эти чувства и достичь той стадии, где абсолютно не зависим от этого мнения даже в самых интимных вещах, тогда, и только тогда, хорошее или плохое отношение к нам окружающих становится для нас в высшей степени безразличным. Только мы сами определяем критерии нашего личного счастья, только нам решать, счастливы мы или несчастливы – все зависит лишь от нашей совести и, возможно в ещё большей мере, от нашей жизненной позиции, ибо только она служит краеугольным камнем нашей совести и наших устремлений. Дело в том, – продолжала моя высокообразованная собеседница, – что человеческая совесть не всегда и не везде одинакова, почти всегда она есть прямое следствие образа жизни данного общества, данного климата и географии. Например, поступки, которые китайцы ни в коем случае не считают недопустимыми, заставляют нас содрогаться от ужаса здесь, во Франции. Следовательно, если это самое непостоянное понятие, зависящее лишь от широты и долготы, способно извинить и оправдать любую крайность, тогда только истинная мудрость должна помочь нам занять разумную среднюю позицию между экстравагантностью и химерами и выработать в себе кодекс поведения, который и будет отвечать как нашим потребностям и наклонностям, данным нам Природой, так и законам страны, где нам выпало жить. И вот, исходя из собственного образа жизни, мы должны выработать свое понятие совести. Поэтому, чем скорее человек определит свою жизненную философию, тем лучше, потому что только философия придает форму совести, а та определяет и регулирует все наши поступки.

– Поразительно! – вскричала я. – Выходит, вы довели свое безразличие до того, что вас ничуть не волнует ваша репутация?

– Абсолютно не волнует, – спокойно, с улыбкой ответила мадам Дельбена. – Более того: я получаю большое внутреннее удовольствие при мысли о том, что эта репутация дурная; если бы её считали образцовой, мне было бы не так приятно. Никогда не забывай, Жюльетта: хорошая репутация – это только лишняя обуза. Она не в состоянии вознаградить нас за все жертвы, которых она нам стоит. Те из нас, кто дорожит своей репутацией, испытывают не меньше мучений и страданий, чем те, кто о ней не заботится: первые живут в постоянном страхе потерять то, что им дорого, а вторые трепещут перед возможностью наказания за свою беспечность. Если, таким образом, дороги, ведущие одних к добродетели, а вторых – к пороку, одинаково усеяны шипами, какой смысл подвергать себя мучительным сомнениям, выбирая между этими дорогами, почему не посоветоваться с Природой, которая бесконечно мудрее нас, и не следовать её указаниям? На что я возразила:

– Боюсь, что если бы я захотела принять ваши максимы, мадам, я бы пренебрегла многими условностями своего воспитания.

– Ты права, моя дорогая, – ответила она. – Однако я предпочла бы услышать от тебя, что ты боишься вкусить слишком много удовольствий. Но в чем же состоят эти условности? Давай рассмотрим этот вопрос трезво. Общественные установления почти в каждом случае проповедует тот, кто никогда даже не интересуется мнением остальных членов общества, так что это не что иное, как оковы, которые мы все должны искренне презирать, которые противоречат здравому смыслу: абсурдные мифы, лишенные всякого чувства реальности, имеющие ценность только в глазах идиотов, которые соглашаются подчиняться им, фантастические сказки, которые в глазах разумных и интеллигентных людей заслуживают только насмешки… Но мы ещё поговорим об этом, потерпи немного, моя милая. Только доверься мне. Твоя искренность и наивность говорят о том, что тебе необходим наставник. Для очень немногих жизнь усыпана розами, и если ты мне доверишься, ты будешь одной из тех, кто даже среди терний находит достаточно цветов на своем пути.

Ничто не могло оставаться тайной в таком глухом приюте, и одна монахиня, которая почему-то особенно хорошо относилась ко мне, узнала о моих отношениях с аббатисой и встревоженно предупредила меня, что Дельбена – страшная женщина. Она отравила души почти всех пансионерок в монастыре, и, следуя её совету, по меньшей мере пятнадцать или шестнадцать девушек уже пошли по стопам Эвфрозины. Монахиня уверяла, что настоятельница – беспринципное, безнравственное, бессовестное создание, которое распространяет вокруг себя миазмы порока; в её отношении давно были бы приняты самые строгие меры, если бы не её влиятельные друзья и высокое происхождение. Я не вняла этим предостережениям: один лишь поцелуй Дельбены, одно лишь её слово значили для меня больше, нежели все самые убедительные речи. Даже если бы передо мной зияла пропасть, я бы предпочла спасению гибель в объятиях этой женщины. О, друзья мои! Существует какое-то особое извращение, слаще которого ничего нет: когда зов Природы влечет нас и когда появляется холодная рука Разума и оттягивает нас назад, рука Вожделения снова подставляет нам лакомое блюдо, и впредь мы уже не можем обходиться без этой пищи.

Однако довольно скоро я заметила, что любезная наша наставница оказывает знаки внимания не только мне, и поняла, что и другие участвуют в её бдениях, где больше занимаются распутством, чем делами божьими.

– Ты хочешь пообедать со мной завтра? – поинтересовалась она однажды. – Я ожидаю Элизабет, Флавию, мадам де Вольмар и мадам де Сент-Эльм. Нас будет шестеро, и мы непременно придумаем что-нибудь потрясающее.

– О, Боже! – изумилась я. – Неужели вы развлекаетесь со всеми этими женщинами?

– Разумеется. Только не думай, будто ими я ограничиваюсь. В нашем заведении тридцать монахинь, я имела дело с двадцатью двумя, у нас есть восемнадцать новеньких, и мне ещё предстоит с ними познакомиться. А из шестидесяти пансионерок только трое не поддались мне на данный момент. Как только появляется новенькая, я сразу прибираю её к рукам: даю ей неделю – не больше, – чтобы обдумать моё предложение. Ах, Жюльетта, Жюльетта, мой либертинаж – это эпидемия, и все, кто ко мне прикасается, в конце концов заражаются ею. Счастье для общества, что я ограничиваюсь таким, можно сказать, мягким способом творить зло, а если бы, с моими наклонностями и принципами, я реализовала все свои способности, зла в мире было бы куда больше.

– А что бы вы тогда сделали, моя любовь?

– Кто знает. Одно известно, такое богатое воображение, как у меня, способно вызвать ураган. Природе угодно творить разрушение и смерть, неважно каким образом.

– Мне кажется, – возразила я, – вы приписываете Природе то, что скорее следует считать плодом вашей развращенности.

– А теперь хорошенько послушай меня, свет моих очей, – сказала наставница. – Еще рано, наши подруги придут в шесть часов, а пока, думаю, я смогу ответить на некоторые из твоих легкомысленных вопросов.

Мы устроились поудобнее, и мадам Дельбена начала:

– Знания о целях Природы мы получаем через то внутреннее чувство, которое называем совестью; анализируя его, мы рационально и с выгодой для себя постигаем промысел Природы, который внутри нас выражается в импульсах и который терзает или успокаивает нашу совесть.

Слово «совесть», милая Жюльетта, означает внутренний голос, который взывает, когда мы делаем то, чего делать нельзя, и это удивительно простое понятие обнажает, даже для самого поверхностного взгляда, причины предрассудков, внушенных опытом и воспитанием. Скажем, если ребёнку внушать чувство вины за то, что он не слушается, ребёнок будет испытывать угрызения совести до тех пор, пока, переборов предрассудок, не обнаружит, что нет истинного зла в том, к чему прививали ему чувство отвращения.

Таким образом, совесть – это всего-навсего детище предрассудков, которые заложены в нас с молоком матери, или этических принципов, которые мы сами создаем своим собственным поведением. Возможно и то и другое, если в качестве материала мы используем чувственность и из него лепим свою совесть, которая будет нам надоедать, будет кусать, жалить, тревожить нас по любому поводу, и вполне возможно, что мы окажемся во власти совести настолько деспотичной, что руки наши будут скованы, и нам не удастся получить полного удовлетворения ни от одного поступка, тем более порочного в глазах окружающих или преступного. Именно здесь появляется, как противоядие от первого, второй тип совести, совести, которая в человеке, далеком от суеверия и дешевых вульгарных фраз, во весь голос заявляет о себе тогда, когда по ошибке или из-за разочарования человек пытается идти к счастью окольным путем .и не видит ту широкую дорогу, ведущую прямо к цели. Следовательно, исходя из принципов, придуманных нами для собственного пользования, у нас Может быть одинаковый повод разочароваться в том, что мы сделали слишком много зла, и в том, что сделали его слишком мало или вообще не делали его. Но давай рассмотрим понятие вины в его самом элементарном и самом распространенном смысле. В этом случае чувство вины, то есть то, что приводит в действие внутренний механизм, только что названный нами совестью, – так вот, в этом случае чувство вины будет совершенно бесполезной вещью, слабостью, которую мы должны побороть во что бы то ни стало. Ибо чувство вины – не что иное, как квинтэссенция, эманация предрассудка, вызванного страхом наказания за запретный поступок, тем более, если причина такого запрета неясна или неубедительна. Уберите угрозу наказания, измените понятия, отмените уголовный кодекс или переселите преступника из одной страны в другую, и дурное деяние, конечно, останется дурным, но тот, кто его совершает, больше не будет испытывать чувства вины за него. Следовательно, чувство вины – это всего лишь неприятная ассоциация, она вырастает из обычаев и условностей, которые мы принимаем за абсолют, но она никогда, никоим образом не связана с характером поступка, который мы совершаем.

Если бы это было не так, разве смог бы человек подавить в себе угрызения совести и преодолеть чувство вины? Можно сказать с уверенностью, что даже когда речь идет о поступках, имеющих самые серьезные последствия, с угрызениями можно справиться окончательно, если у человека достанет ума, и он всерьез вознамерится покончить с предрассудками. По мере того, как эти предрассудки с возрастом искореняются, а привыкание постепенно притупляет чувствительность и успокаивает совесть, чувство вины, прежде бывшее результатом неокрепшего сознания, уменьшается и, в конце концов, исчезает. Так прогрессирует человек, пока не дойдет до самых потрясающих крайностей, пока не поймет, что можно наслаждаться ими сколько душе угодно. Правда, здесь можно возразить, что чувство вины в какой-то мере зависит от тяжести содеянного. Это так, поскольку предубеждение против серьезного преступления сильнее, чем против легкого, соответственно предусмотренное законом наказание в первом случае тяжелее, чем во втором; однако стоит найти в себе силы, безболезненно избавиться от всех предрассудков, набраться мудрости и понять, что в сущности все преступления одинаковы, и ты научишься управлять своим чувством вины в зависимости от конкретных обстоятельств. Остается добавить, что, научившись справляться с чувством вины по поводу незначительных проступков, ты скоро научишься подавлять в себе неловкость при совершении довольно жестокого поступка, а потом творить любую жестокость, как большую, так и малую, с неизменным спокойствием.

Итак, милая Жюльетта, если тебя посещают неприятные ощущения после совершения жестокости, так это потому только, что ты привязана к определенной доктрине свободы или свободы воли и повторяешь про себя: «Как дурно я поступила!» Но если человек по-настоящему хочет убедить себя в том, что рассуждения о свободе – это пустые слова, и что нами движет сила, более мощная, чем мы сами; если он поймет, что все в этом мире имеет свою цель и свою пользу и что преступление, после которого наступает раскаяние, так же необходимо для великого промысла Природы, как война, чума, голод, посредством которых она периодически опустошает целые империи – а ведь империи гораздо меньше зависят от Природы, чем человеческие поступки, – если бы только мы дали себе труд подумать над этим, мы бы просто перестали испытывать угрызения или чувство вины, и ты, бесценная Жюльетта, не заявила бы мне, что я неправа, полагаясь на волю Природы, которую ты считаешь грехом.

Все моральные эффекты, – продолжала мадам Дельбена, – происходят от физических причин, с которыми они связаны самым абсолютным образом: барабанная палочка бьет по туго натянутой коже, и удару отвечает звук – если нет физической причины, то есть нет столкновения, значит, не будет и эффекта, не будет звука. Особенно нашего организма, нервные флюиды, зависящие от природы атомов, которые мы поглощаем, от видов или количества азотистых частиц, содержащихся в нашей пище, от нашего настроения и от тысячи прочих внешних причин – это и есть то, что подвигает человека на преступления или на добродетельные дела и зачастую, в течение одного дня, и на то и на другое. Это и есть причина порочного или добродетельного деяния, которую можно сравнить с ударом в барабан, а сотня луидоров, украденная из кармана ближнего, или та же сотня, отданная нуждающемуся в виде подарка, – это эффект удара или полученный звук. Как мы реагируем на эти эффекты, вызванные первичными причинами? Можно ли ударить в барабан гак, чтобы не было ни одного звука? И разве можно избежать этих отзвуков, если и они сами, и удар, их вызвавший, – всего лишь следствие явлений, не подвластных нам, настолько далеких от нас и настолько не зависящих от нашего собственного организма и образа мыслей? Поэтому очень глупо и неестественно поступает человек, который не делает того, что ему хочется, а сделав это, глубоко раскаивается. И чувство вины и угрызения совести являются не чем иным, как малодушием, которое следует не поощрять, а напротив, искоренять в себе всеми силами и преодолевать посредством здравомыслия, разума и привычек. Разве помогут сомнения, когда молоко уже скисло? Нет. Посему надо утешиться и понять, что угрызения совести не сделают поступок менее злодейским, ибо они всегда появляются после поступка и очень редко предотвращают его повторение. После совершения злодейства бывает одно из двух: либо следует наказание, либо его нет. Во втором случае раскаяние абсурдно и в высшей степени нелепо; какой смысл каяться в том, что дает нам самое полное удовлетворение и не влечет за собой никаких нежелательных последствий? Тогда сожалеть о той боли, которую ваш поступок может кому-то доставить, значит любить того другого больше, чем самого себя, и нелепо сочувствовать страданиям других, если эти страдания доставили вам удовольствие, если принесли вам какую-то пользу, если каким-то образом щекотали, возбуждали, наполняли вас радостью и блаженством. Следовательно, в этом случае для угрызений не существует никаких реальных причин.

Если же поступок ваш обнаружен, и наказание неизбежно, тогда, взглянув на этот факт трезвым взглядом, мы увидим, что сожалеем не о том зле, которое причинили другому, а лишь о своей неловкости, которая позволила это зло обнаружить; тогда я согласна, что для сожалений есть основания, и здесь есть о чем поразмыслить с тем, чтобы проанализировать причины неудачи и впредь быть осторожнее. Однако эти чувства не надо путать с истинными угрызениями совести, ибо истинные угрызения – это боль в душе, вызванная причиненным самому себе, злом. Вот здесь-то и кроется огромная разница между этими двумя чувствами, и это доказывает пользу одного и бесполезность другого.

Когда мы получаем удовольствие от какой-нибудь отвратительной забавы, как бы жестока она ни была, получаемое удовольствие или выгода, служит достаточным утешением за неудобства, даже самые неприятные, которые она может принести нашим близким. Разве перед тем как совершить какой-нибудь поступок, мы отчетливо не предвидим, чем он обернется для других? Разумеется, предвидим, и мысль об этом не только нас не останавливает, но напротив – подталкивает нас. И что может быть глупее, чем неожиданное и запоздалое раскаяние, когда совершив дело, мы начинаем мучиться, страдать, портить себе удовольствие? Поэтому, если содеянное стало известно и превратилось в источник наших несчастий, не лучше ли обратить все свои способности на то, чтобы узнать, почему об этом стало известно, и, не проливая лишних слез над тем, что мы бессильны изменить, предельно собраться и постараться впредь не попадаться; не лучше ли обратить эту неудачу в свою пользу и извлечь из этого урока, опыт, чтобы усовершенствовать свои методы. Таким образом, мы обеспечим себе безнаказанность на будущее, научившись заворачивать свое злодейство в чистые простыни и скрывать его. Главное – не поддаваться бесполезному чувству раскаяния и не заразиться принципами добродетели, ведь дурное поведение, разврат, порочные, преступные и даже чудовищные наши прихоти ценны уже тем, что доставляют нам удовольствие и наслаждение, и неразумно лишать себя того, что приносит радость, иначе это будет напоминать беспримерную глупость человека, у которого после неумеренного обеда было несварение желудка, и только по этой причине он отказывается от радостей вкусной пищи.

Истинная мудрость, дорогая моя Жюльетта, заключается вовсе не в подавлении своих порочных наклонностей, потому что с практической точки зрения они составляют единственное счастье, дарованное нам в этом мире, и поступать таким образом – значит стать собственным своим палачом. Самое верное и разумное – полностью отдаться пороку, практиковать его в самых высших проявлениях, но при этом обезопасить себя от возможных неожиданностей и опасностей. Не бойся, что осторожность и предусмотрительность уменьшат твоё удовольствие – напротив, таинственность только усиливает его. Более того, она гарантирует безнаказанность, а разве не безнаказанность служит самой острой приправой к разврату?

Я говорила, как поступать с угрызениями совести, порожденными болью, которую испытывает тот, кто творит зло слишком открыто, а теперь, милая моя, позволь объяснить тебе, как заставить замолчать этот внутренний противоречивый голос, который уже после утоления жажды, снова и снова тревожит нас и упрекает за безумства страсти. Предлагаю лекарство от этого недуга, настолько же сладкое, насколько верное и простое: надо регулярно повторять поступки, заставляющие нас каяться, повторять их как можно чаще, чтобы привычка творить такие дела и избавляться таким образом от наваждения навсегда покончила с искушением переживать за них. Эта привычка сокрушает предрассудок, уничтожает его, мало того, за счет постоянного повторения ситуаций, которые вначале приносили неудобства, эта привычка, в конце концов, создает новое состояние, сладостное для души, состояние абсолютного безразличия и спокойствия. В этом тебе поможет твоя гордость: ведь ты не только творишь зло, на которое никто бы не осмелился, но ты ещё настолько к нему привыкла, что жить без этого не можешь, и удовольствие от этого возрастает многократно. Один совершённый нами поступок влечет за собой другой, нет никакого сомнения в том, что многократные наслаждения очень скоро придают нашему характеру самые необходимые черты, несмотря на все первоначальные трудности.

Разве не приобретаем мы жизненный опыт, совершая мелкие преступления, где похоть преобладает над теми ощущениями, о которых я говорила? Почему никто не раскаивается в распутстве? Да потому что распутство очень скоро становится привычным делом. Так пусть войдет в привычку любой неординарный поступок: по примеру похоти все поступки легко обратить в привычку, по примеру бесстыдства каждый из них способен вызвать сладкую дрожь нервных флюидов, и это щекочущее ощущение, близкое к страсти, может доставить высшее наслаждение и впоследствии превратиться в первую необходимость.

Ах, Жюльетта, если бы только ты, так же как и я, могла обрести счастье в злодействе – а я не скрываю, что наслаждаюсь подобной жизнью, – если бы, повторяю, ты нашла в преступлении ту же радость, что нахожу я! Тогда со временем оно станет твоей привычкой, и, в конце концов, ты настолько сольешься с ним, что не сможешь прожить и дня без этого пьянящего напитка. Тогда все придуманные людьми условности покажутся тебе смешными, и твоё мягкое, но тем не менее грешное, сердце привыкнет к тому, что порочна человеческая добродетель и добродетельно то, что люди называют злодейством. Сделай так, и перед тобой откроются новые перспективы, новый волшебный мир; всепожирающий пожар разгорится в твоем теле, и забурлит тот заряженный электричеством сок, в котором находится жизненная сила. Тебе повезло, что ты можешь жить в светском обществе, чего лишила меня моя злосчастная судьба, каждый день у тебя будут все новые и новые возможности, и их реализация каждодневно будет наполнять тебя неземным чувственным восторгом, похожим на безумие. Все люди, все окружающие будут взирать на тебя как твои рабы, закованные в цепи и предназначенные для того, чтобы насытить твою извращенную душу. Не будет никаких обязанностей, никаких пут и препятствий, сковывающих тебя, все они исчезнут в мгновение ока, растворятся в океане твоих желаний. И никакой голос больше не будет с укором взывать со дна твоей души, надеясь сломить тебя и украсть твою радость. Никогда предрассудки не будут мешать твоему счастью, разум сметет все границы, и, гордо подняв голову, ты пойдешь по дороге, густо усыпанной цветами, и будешь шагать до тех пор, пока, наконец, не достигнешь вершин разврата. Вот тогда ты увидишь, как глупо было все то, что в прошлом диктовали тебе от имен» Природы; ты будешь насмехаться над тем, что глупцы называют её законами, ты будешь попирать их ногами, с наслаждением стирать их в порошок, и вот тогда– то ты свысока посмотришь на эту Природу, униженно и льстиво улыбающуюся тебе, перепуганную до полусмерти страхом насилия; ты увидишь, как эта низкая девка поджаривается на огне твоих желаний, как она будет на брюхе ползать перед тобой, умоляя заковать её в цепи, будет простирать к тебе руки, желая стать твоей наложницей; сделавшись твоей рабой, а не твоей госпожой, она вкрадчиво будет наставлять тебя, как ещё сильнее истязать её, как будто самоуничижение – единственное её наслаждение, и только научив тебя, как довести её мучения до высших пределов, она сможет навязать тебе свою волю. Не мешай ей. Как только ты достигнешь этого, не сопротивляйся своим порывам; как только ты узнаешь, как господствовать над Природой, ненасытной в своих требованиях к тебе, она поведет тебя дальше, от ступени к ступени, от одного извращения к другому, и все они будут лишь шагами к запредельным высотам, но вершины ты так и не достигнешь – ты будешь неуклонно подниматься к ней, и твоей верной помощницей на этом пути будет сама Природа. Как шлюха из Сибариса, [Древнегреческий город, жители которого славились своим бездельем и сластолюбием.] которая из кожи лезет, «чтобы возбудить того, кто её купит, она охотно подскажет тебе сотню способов осквернить и покорить её, и все это для того, чтобы сильнее затянуть тебя в свои сети, чтобы окончательно сделать тебя своей собственностью. Но повторяю: один лишь намек на сопротивление с твоей стороны, только один нерешительный жест – и все пропало, ты потеряешь все, чего достигла до сих пор своей порочностью. Наслаждайся, иначе ты не получишь ничего и ничего не узнаешь; если будешь робкой и нерешительной с ней, Природа ускользнет от тебя навсегда. А пуще всего берегись религии – ничто так не искушает нас, как вредоносные религиозные выдумки. Религию можно сравнить с Гидрой, чьи срубленные головы тут же отрастают снова; она непрестанно оболванивает того, кто недостаточно решительно нарушает её принципы. Всегда существует опасность, что иные нелепые идеи насчет фантастического Бога, которыми оболванивали наши детские мозги, возвратятся к нам, чтобы мешать нашему повзрослевшему воображению, когда оно будет свободно парить на седьмом небе. Ах, Жюльетта! Забудь, выбрось из головы само понятие этого бесполезного и смешного Бога! Его существование – это туман, который можно рассеять при малейшем усилии ума, и ты никогда не будешь знать покоя, пока эта отвратительная химера держит в своих лапах твою душу, нечаянно попавшую в её сети. Не переставай обращаться к великим мыслям Спинозы или Ванини, автора „Системы Природы“. Мы будем изучать их, будем анализировать их вместе – я обещаю тебе дать авторитетные работы на эту тему; мы вместе будем наслаждаться этими авторами и проникнемся их духом и их мудростью. Как только тебя вновь посетят сомнения, обратись ко мне, и я направлю тебя на путь истинный. Когда твой разум достаточно закалится и станет непреклонным, ты будешь следовать за. мной в своих делах и по моему примеру никогда больше не произнесешь имя этого мерзкого Божества – разве что с отвращением и проклятьями. Признание этого, в высшей степени жуткого призрака является пороком, непростительным для человека. Я могу простить любые капризы, самые нелепые и глупые поступки, я готова сочувствовать и потакать всем человеческим слабостям, но никак не могу равнодушно видеть, как человек возвеличивает это чудовище, и никогда не прощу человеку, который добровольно заковал себя в тяжелые цепи религии, который безвольно бредет, опустив глаза вниз и вытянув шею, чтобы сунуть её в поганый ошейник, изготовленный одной лишь Собственной глупостью. Что стало бы со мной, Жюльетта, если бы меня не привело в ужас отвратительное учение, основанное на признании Бога; простое упоминание о нем приводит меня в ярость; когда я слышу его имя, мне кажется, что вокруг меня начинают трепетать тени всех тех страдальцев, которых смел с лица земли этот ужасный предрассудок. И эти страдающие тени отчаянно взывают ко мне, умоляют меня употребить все дарованные мне силы и возможности на то, чтобы искоренить в душе моих собратьев по разуму химерическую идею, которая принесла столько несчастий.

Мадам Дельбека остановилась и обеспокоенно поинтересовалась, насколько далеко я сама зашла в этом заблуждении.

– Я ещё не приняла первого причастия, – отвечала я.

– Тем лучше! – И она заключила меня в свои объятия. – Тем лучше, мой ангел, я охраню тебя от этого идиотского ритуала. И если тебя об этом спросят на исповеди, говори, что ты ещё не готова. Мать– монахиня, отвечающая за новеньких, – моя подруга, и её положение зависит от моей благосклонности. Я скажу ей, и тебя оставят в покое. Что же касается мессы, тебе придется там появляться вопреки нашему желанию. Кстати, ты заметила эту маленькую библиотечку? – вдруг спросила она, показывая на пару дюжин томов в красных сафьяновых переплетах. – Я пришлю их тебе, и ты сможешь почитать эти мудрые книги во время той скучнейшей церемонии. Они в какой-то мере облегчат тебе эту пренеприятнейшую обязанность.

– О, моя наставница! – вскричала я растроганно. – Как я вам обязана! Мое сердце и мой разум уже устремляются к источнику, который вы мне обещаете… Знайте же, что, хотя ваши речи были для меня новостью и новостью приятной и неожиданной, я в очень раннем возрасте почувствовала отвращение к религии и с великой неохотой исполняла её обряды. Вы не можете себе представить, как я рада услышать, что вы собираетесь расширить мой кругозор! Увы, до сих пор я не слышала философских рассуждений насчет этого идолопоклонства, а свой скромный запас религиозной нечестивости скопила только благодаря подсказкам Природы.

– Тогда следуй её советам, милая, потому что они никогда тебя не обманут.

– Меня очень убедили ваши речи, – продолжала я. – В них столько здравых мыслей… Осмелюсь заметить, что редко можно встретить подобную мудрость в вашем возрасте. Трудно поверить, что человеческое сознание способно достичь высот, каких достигли вы, если только человек не обладает самыми необыкновенными талантами. Поэтому простите мой вопрос: как вам удалось совершить столько зла и сделать себя до такой степени жестокой?

– Придет день, и ты узнаешь обо мне все, – сказала настоятельница, поднимаясь со своего стула.

– Зачем ждать? Неужели вы боитесь…

– Боюсь повергнуть тебя в ужас.

– Не бойтесь этого, мадам.

Однако стук в дверь помешал Дельбене закончить свою историю, которую я так жаждала поскорее услышать.

– Тсс, – прошептала она, прижимая палец к губам, – давай вернемся к нашим делам. Поцелуй меня, Жюльетта, а когда-нибудь позже мы продолжим этот разговор.

В этот момент появились наши наперсницы, и я должна описать их.

Мадам де Вольмар приняла постриг только шесть месяцев назад. Ей недавно исполнилось двадцать лет; высокая, статная, удивительно белокожая, обладательница роскошных каштановых волос и самого прелестного тела, какое только можно себе представить. Вольмар, одаренная природой столькими достоинствами, несомненно, была одной из любимейших учениц мадам Дельбены и, исключая хозяйку, самой распутной из дам, приготовившихся участвовать в нашей оргии.

Сент-Эльм была новенькая – семнадцати лет, очень живая очаровательная девушка с искрящимися глазами, прекрасной формы грудями, вся словно излучавшая сладострастие. Элизабет и Флавия – обе были пансионерки; первой, скорее всего, не исполнилось и тринадцати, второй было шестнадцать. У Элизабет было чувственное лицо с удивительно тонкими изысканными чертами; несмотря на юный возраст она имела приятное, уже сформировавшееся тело с волнующими формами. Что же касается Флавии, у неё, конечно же, было самое ангельское личико, какое можно найти в этом мире. Невозможно представить себе более прелестной улыбки, более белоснежных зубов и мягких волос, и вряд ли можно найти такое соблазнительное тело, такую упругую и ослепительно белую кожу. Ах, друзья мои, если бы мне пришлось писать портрет Богини Цветов, моделью я выбрала бы Флавию!

Обязательные приветствия и комплименты были весьма краткими, без излишних формальностей. Каждая из участниц знала, что её привело сюда, и желала поскорее перейти к делу, а вот речи этих дам, признаться, несколько удивили меня. Даже в самом дешевом публичном доме не часто услышишь подобные непристойности, какие я услышала от этих юных созданий, и мне показался восхитительным контраст между сдержанно-изысканными манерами и откровенным бесстыдством и грубостью речей, приправленных непременными в таких случаях сальными словечками.

– Дельбена, – заявила мадам Вольмар, едва ступив на порог, – держу пари, что сегодня тебе не удастся заставить меня кончить: я всю ночь трахалась с Фонтениль, и она высосала из меня все, что можно. Я без ума от этой твари, за всю мою жизнь никто не ласкал меня так умело, как она, ещё ни разу я не испытывала таких мощных оргазмов, да ещё с таким аппетитом. Да, дорогие мои, это была не ночь, а сказка!

– Нет, вы только посмотрите на неё! – улыбнулась Дельбена, обращаясь ко всем присутствующим. – А вот я надеюсь, что сегодня мы проделаем такие номера, которые будут в тысячу раз слаще.

– Разрази меня гром! Тогда давайте приступим скорее! – вскричала Сент-Эльм. – Ведь я, не в пример Вольмар, сегодня как после великого поста, потому что спала одна. – И она с очаровательной непосредственностью подняла свои юбки. – Взгляните на мою куночку: она уже вся высохла от жажды.

– Не спешите, – с укоризной заметила наша наставница. – Для начала будет вступительная церемония; мы принимаем в нашу школу Жюльетту, и она должна пройти ритуальные испытания.

– Какая ещё Жюльетта? – удивилась Флавия. – Ах, вот она! По-моему, эту прелесть я раньше не видела. – Она подошла ко мне и смачно поцеловала меня в губы. – Ты умеешь сношаться, моя принцесса, надеюсь, ты тоже либертина? [Распутная женщина, женщина вольного поведения.] А как насчет лесбиянства, моя цыпочка?

И без лишних слов негодница властным жестом положила одну руку мне на грудь, другую – на промежность.

– А она ничего, – сказала Вольмар, оценивающе разглядывая мои ягодицы. – Давайте скорее испытаем её, а потом порезвимся все вместе.

– Послушайте, Дельбена, – заговорила Элизабет, – как ты смотришь на то, если Вольмар сразу приступит к этой аппетитной жопке? Она так и пожирает её глазами и жаждет отделать её как следует.

(Читатель будет приятно удивлён, узнав, что это предложение поступило от самой юной участницы нашей церемонии.)

– Всем известно, – вставила Сент-Эльм, – что наша Вольмар не уступит никакому самцу с таким клитором чуть не с палец длиной. Ведь она будто специально создана для того, чтобы удивлять матушку-природу: и самец, и самка в одном лице. Но, увы, бедняжке приходится быть либо нимфоманкой, либо содомиткой – иного ей не дано!

Произнеся эту шутливо-изысканную тираду, она подошла ближе и со всех сторон оглядела меня внимательным и опытным взглядом, в то время, как Флавия придирчиво ощупывала моё тело спереди, а Вольмар – сзади.

– Ясно как день, – продолжала она, – что у этой маленькой и сладенькой сучки отличное тело, и клянусь, что ещё до того, как наступит вечер, я узнаю вкус её спермы.

– Утихомирьтесь, прошу вас, – сердилась Дельбена, пытаясь восстановить порядок. – Потерпите немного…

– Какого черта! Давайте начинать! – взвизгнула Сент-Эльм. – Я уже истекаю. К чему ждать? Может, ещё помолимся, прежде чем начнем сосать друг друга? Сбрасывайте живее свое тряпьё и за дело!

Если бы вы присутствовали при сем, вашим глазам предстали бы шесть юных дев, одна прекрасней другой, страстно и неистово ласкающих обнажённые тела друг друга и образующих невероятные, неописуемые, то и дело меняющиеся композиции. Однако оргия началась с ритуала инициации.

– Прекрасно, – сказала Дельбена, когда девушки, наконец, успокоились. – Вот теперь можно начинать. Итак, слушайте меня: Жюльетта ляжет на диван, и каждая из вас по очереди проделает с ней все, что захочет. Я устроюсь напротив и буду принимать вас, тоже по одной, после Жюльетты. Вы начнете в её объятиях, а кончать будете со мной. Но учтите, спешить мне некуда, и плоть моя потечет не раньше, чем я приму всех пятерых.

Указания наставницы были выслушаны с великим вниманием, и я поняла, что они будут выполнены самым пунктуальным образом. Присутствующие были развращены до мозга костей, и вам, наверное, будет небезынтересно узнать, что проделала со мной каждая из них. Они выстроились по возрасту, и первой пошла в атаку самая младшая Элизабет. Маленькая прелестница тщательно обследовала, покрывая поцелуями, каждую частичку моего тела, потом с размаху, будто прыгнув с берега в воду, нырнула между моих ног, исступленно впилась в промежность губами, как будто пытаясь влезть в моё нутро, и скоро мы обе замерли от восторга и едва не потеряли сознание. Следующей была Флавия, её действия говорили о большем опыте и искусстве. После бесчисленных предварительных ласк мы оказались в таком положении, что наши бедра обхватывали головы друг другу, а искусные движения пылающих губ и языков исторгли потоки липкой влаги из самых потаенных недр наших тел. Затем подошла Сент-Эльм. Она легла на спину, заставила меня сесть на её лицо верхом, и я трепеща от восторга, почувствовала, как её нос волнующе щекочет мне задний проход, а острый язычок вонзается во влагалище. Я упала на неё всем телом и таким же образом прижалась губами к её промежности, стискивая пальцами её подрагивающие ягодицы, и пять неистовых, следовавших друг за другом оргазмов показали, что не зря эта девочка сетовала на одиночество предыдущей ночью. Я и сама исторгла ей в рот все соки, какие во мне оставались, и никто до этих пор не глотал их с такой жадностью, как это делала она. А в это время Вольмар уже пристроилась к моему заду и начала страстно лобзать его: Через некоторое время, подготовив и смазав узкий проход остреньким розовым язычком, она навалилась на меня и умело ввела свой внушительных размеров хоботок в мой задний проход, потом повернула мою голову к себе и, впиваясь в губы, принялась сосать мне язык, не переставая при этом энергично двигать взад-вперед своим клитором. Не удовлетворившись этим, ненасытная лесбиянка сунула в мою руку искусственный член, я из-под низу нащупала её раскрывшийся бутон и вонзила в него свое оружие; не успела я совершить несколько сильных толчков, как распутница едва не испустила от удовольствия дух.

После этого последнего натиска я заняла предназначенное мне место возле Дельбены. Эта фурия разместила нас следующим образом.

Элизабет лежала на спине на самом краю кушетки и. рукой массировала клитор Дельбены, которая полулежала рядом, опираясь на руки. Флавия стояла на полу на коленях и, обхватив руками бедра наставницы, – облизывала её вагину. Сент-Эльм, плотно накрыв своими ягодицами лицо Элизабет, подставляла жадно раскрытое влагалище поцелуям Дельбены, а Вольмар, обратившись в содомита, самозабвенно удовлетворяла своим раскаленным клитором нашу несравненную наставницу. Завершая композицию, я опустилась на четвереньки рядом с Сент-Эльм, и Дельбена, в лихорадочном, но четко размеренном ритме переходя от влагалища Сент-Эльм к моему анусу, ласкала нас поочередно: лизала, щекотала, обсасывала с возрастающим жаром то одно отверстие, то другое, при этом она вибрировала всем телом, откликаясь на пальцы Элизабет, язык Флавии и клитор Вольмар, и ежеминутно извергалась в яростном кратковременном оргазме.

– О, боги! – простонала Дельбена, наконец, выбираясь из плотного клубка горячих тел, раскрасневшаяся как вакханка. – Клянусь своей мышиной норкой, я никогда так не кончала! Но давайте продолжим: теперь вы все, по очереди, будете ложиться на диван, а Жюльетта будет развлекаться с вами так, как сочтет нужным, и вам придется подчиниться всем её требованиям. Но поскольку у неё пока нет опыта в таких делах, руководить буду я. И мы будем выжимать из неё соки до тех пор, пока она не попросит пощады.

Первой на милость моей распаленной фантазии отдалась Элизабет.

– Пусть она обсасывает твой крохотный ротик, – скомандовала Дельбена, – а пальчиками ласкает тот бутончик, что у тебя между ног. А я тем временем займусь твоей попкой… Теперь твоя очередь, милая Флавия. Ты будешь сосать грудки этого восхитительного создания. Надеюсь, она как следует вознаградит твои старания… Ну, а вкусы Вольмар всем известны, так что поработай своим язычком в её задней норке, она ляжет на тебя, и ты узнаешь, какие чудеса может творить её язык… А сейчас сделаем так, – продолжала настоятельница, когда подошла очередь Сент-Эльм, – я буду попеременно сосать её попку и твою вагину, а она точно так же приласкает меня.

Наконец, настал черед Дельбены, и я, возбужденная сверх всякой меры предыдущими ласками, в особенности ягодицами Вольмар, сказала, что хотела бы удовлетворить хозяйку массивным искусственным органом.

– Так займись этим, дорогая, и вообще поступай так, как подсказывает тебе сердце, – спокойно и даже смиренно ответила Дельбена, выставляя напоказ упругие аппетитные полушария своего восхитительного зада. – Вот тебе норка, которую ты просишь, прочисти её хорошенько и не вздумай жалеть.

– Охотно! – восторженно воскликнула я и без промедления принялась содомировать [Заниматься содомией, совокупляться через задний проход.] свою наставницу. – А теперь, – обратилась я к Вольмар, продолжая ритмично двигать своим оружием, – давайте сюда ваш сладкий хоботок, его так жаждет моя попка: я хочу узнать, что испытывает наша милая Дельбена. Вы даже не представляете себе, как давно я мечтала об этом. Одной рукой я хочу ласкать Сент-Эльм, другой – Элизабет, а в довершение всего выпью все, что осталось во влагалище Флавии.

Настоятельница сделала кое-какие уточнения и ещё раз добавила, что я должна получить все мыслимые удовольствия; семь раз мы меняли положения и семь раз извергалось из меня семя в ответ на страстные ласки.

Плотские наслаждения сменились застольными радостями: мы перешли к столу, где нас ожидал роскошный обед. Всевозможные вина и прочие горячительные напитки оказали благотворное действие на наши утомленные тела, и скоро вся компания вернулась к забавам либертинажа. Вначале мы разделились на три пары. Сент-Эльм, Дельбена и Вольмар, как самые старшие по возрасту, выбрали себе партнершу; случайно или намеренно я оказалась в паре с Дельбеной, Элизабет досталась Сент-Эльм, а Флавия – Вольмар. Каждая пара устроилась так, чтобы все могли наблюдать друг за другом. Думаю, что читатель в состоянии представить себе лишь малую часть шалостей, которым мы предавались, и признаюсь, что больше других мне понравилась Сент-Эльм. Как только тела наши коснулись друг друга, жаркая волна охватила нас обеих, и через несколько минут обе едва не потеряли сознание. В конце концов все шестеро сплелись в один трепещущий клубок, и два последних часа этого праздника извращенной похоти и необузданного сладострастия прошли как в тумане.

С удивлением отметила я и тот факт, что к девочкам-пансионеркам отношение было исключительно внимательным и заботливым. По правде говоря, я не заметила такого отношения к тем, кто уже принял обет монашества, однако долго не могла понять, почему уважением здесь пользуются девушки, которым суждено провести жизнь в миру, а не в обители.

– Мы бережем их честь и достоинство, – объяснила Дельбена, когда я спросила её об этом. – Конечно, мы не упускаем случая позабавиться с этими девицами, но зачем ломать их души? Почему должны они с болью и ненавистью вспоминать мгновения, проведенные среди нас? Нет, мы не так жестоки, и хотя ты считаешь нас бесконечно развратными, мы никогда не обижаем своих наперсниц.

Я нашла эти рассуждения очень здравыми, однако я давно чувствовала, что Природой мне назначено превзойти в злодействе всех, кого я встречу на своем пути, и у меня неожиданно возникло непреодолимое желание втоптать в грязь и, может быть, подвергнуть самым изощренным мучениям кого-нибудь из тех, кто доставил мне столько блаженства; желание это было не менее властным, чем моё твердое намерение утопить себя в пучине разврата.

Дельбена скоро заметила, что я предпочитаю ей Сент-Эльм.

Действительно, я обожала эту очаровательную девушку, я буквально ни на шаг не отходила от неё, но она была бесконечно глупее настоятельницы, и та, незаметно и умело, постоянно возвращала меня в свои сети.

– Я понимаю, как страстно ты желаешь лишить невинности девственницу или даже самое себя, – сказала мне однажды несравненная Дельбена. – Я не сомневаюсь в том, что Сент-Эльм уже готова к тому, чтобы доставить тебе это удовольствие. В самом деле, чего ей бояться? Она ничем не рискует, потому что проведет остаток своих дней в святой обители. Но если ты, Жюльетта, освободишься от этого бремени, которое так тяготит тебя, ты навсегда закроешь себе все пути к замужеству. Подумай над этим и поверь мне: невероятные несчастья могут стать следствием утраты той части тела, с которой ты так легкомысленно собираешься расстаться. Поверь мне, мой ангел, я безумно люблю тебя, поэтому советую тебе оставить Сент-Эльм в покое; возьми лучше меня, и я удовлетворю все желания, которые не дают тебе покоя. Но если тебе этого мало, выбери в монастыре невинную девушку, насладись её первыми плодами, и тогда я сама, своими руками, сорву сладкий плод твоей невинности. Нет нужды говорить тебе, что это будет больно. Но не бойся, я все сделаю аккуратно. Как я это сделаю. – тебя не касается, но ты должна дать торжественную клятву, что отныне ни словом не обмолвишься с Сент-Эльм. А если ты её нарушишь, месть моя будет страшной и беспредельной.

Я слишком дорожила расположением этой стервозной женщины, чтобы обмануть её доверие; кроме того, я сгорала от нетерпения вкусить обещанные ею удовольствия, поэтому оставила в покоя Сент-Эльм.

– Ну и как, – спросила меня Дельбена месяц спустя, в течение которого она незаметно испытывала меня, – ты сделала выбор?

И вы, добрые друзья мои, ни за что не догадаетесь, кто стал объектом моего извращенного воображения. То самое бедное создание, которое до сих пор стоит у вас перед глазами: моя собственная сестра. Но мадам Дельбена слишком хорошо знала её и жалела, поэтому начала меня отговаривать.

– Согласна с вами, – наконец, сдалась я. – Но в таком случае я выбираю Лоретту.

Её молодость – ей было только десять лет, – её красивое, будто озаренное теплым светом личико, её благородное происхождение – все в ней возбуждало, воспламеняло меня, и не видя никаких препятствий для такого предприятия – дело в том, что у маленькой сиротки не было других покровителей, кроме престарелого дяди, жившего в сотне лье [Старинная мера длины во Франции.] от Парижа, – настоятельница уверила меня, что дело можно считать решенным и что девочка станет жертвой моих преступных желаний.

Мы назначили день, и накануне драмы Дельбена затащила меня в свою келью провести ночь в её объятиях. Как-то сам по себе наш разговор перешел на темы религии.

– Я боюсь, – сказала она, – как бы ты не совершила слишком опрометчивый поступок, дитя моё. Твое сердце, соблазняемое разумом, ещё не достигло того состояния, в котором я хотела бы его видеть. Ты до сих пор напичкана суеверной чепухой, по крайней мере, так мне кажется. Послушайся меня, Жюльетта, доверься мне полностью и постарайся сделать так, чтобы в будущем ты, так же как и я сама, опиралась на надежные принципы в самых исключительных ситуациях.

Когда начинают болтать о религии, первым делом вспоминают догмат о несомненном существовании Бога, и, поскольку это и есть фундамент данного ветхого сооружения, называемого религией, я начну именно с него.

Поверь, Жюльетта, нет никаких сомнений в том, что фантастическая мысль о существовании Бога имеет своим истоком не что иное, как ограниченность ума. Не зная, с кого или с чего началась вселенная вокруг нас, беспомощные перед абсолютной невозможностью объяснить непознаваемые тайны Природы, мы, в своем глубочайшем невежестве, поставили над ней некое Высшее Существо, наделенное способностью производить все эффекты, причины коих нам неизвестны.

И вот этот отвратительный призрак стал считаться творцом Природы в той же степени, в какой считается творцом добра и зла; привычка полагать эту точку зрения истинной и очевидная польза от этой гипотезы, которая угождает человеческой лености и любопытству, быстро привели к тому, что люди поверили в сказку так же, как в геометрическое доказательство, и убеждение это стало столь глубоким, а привычка столь прилипчивой, что с самого начала требуется недюжинный ум, чтобы не попасть в эти пагубные сети. Всего лишь один маленький шажок отделяет факт признания Бога от его обожествления, ибо нет ничего проще, чем молить кого-то постороннего о помощи и защите, нет ничего естественнее привычки сжигать фимиам на алтарях этого фокусника и волшебника, которого превозносят одновременно как первопричину и как распорядителя всего существующего. Иногда его считали злобным, потому что из непреложных законов Природы вытекают порой весьма неприятные результаты. Тогда, чтобы ублажить его, приносили жертвы, с ними связаны посты, изнурение, наложение эпитимьи [Наложение наказания во искупление греха.] и прочий идиотизм – плод страха многих и отъявленного мошенничества немногих. Или, если хочешь, извечные, неизменные плоды человеческой слабости, ибо пока человек считает слабость своим уделом, он будет надеяться на богов и в то же время будет страшиться их и оказывать им высшие почести как неизбежное следствие глупости, которая возвела этих богов на пьедестал.

Само собой разумеется, моя дорогая, мнение, согласно которому существует некий Бог и что он есть всемогущая сила, творящая и изобилие и нищету, лежит в основе всех мировых религий. Но какую из них следует предпочесть? Каждая выдвигает массу аргументов в свою пользу, каждая ссылается на какие-то тексты, священные книги, вдохновленные своим собственным божеством, каждая начисто отрицает все остальные. Признаюсь, разобраться во всем этом довольно трудно. Единственный проводник в ночной тьме – мой разум, и я высоко поднимаю этот светильник, помогающий мне критически посмотреть на все эти противоречащие друг другу кандидатуры на мою веру, все эти басни, которые я считаю нагромождением притянутых за уши несуразностей и банальностей, от которых содрогаюсь от отвращения.

Итак, мы бросили беглый взгляд на абсурдные идеи, проповедуемые разными народами на земле, и теперь я подхожу, наконец, к доктринам евреев и христиан. Первые твердят о Боге, но никак не объясняют его происхождение, не дают никакого о нем представления, не рисуют его образ; стремясь постичь природу этого сверхбожества всех людей, я нахожу лишь детские аллегории, недостойные величия того Существа, которого меня призывают принять как Творца всего сущего; более того, законодатели этого народа рассказывают мне о своем Боге с вопиющими противоречиями и используют при этом такие слова и такие краски, которые скорее вызывают отвращение, нежели заставляют служить ему. Пытаясь объяснить его сущность, они утверждают, что в Священных Книгах звучит голос этого Бога, но меня поражает, почему, рисуя свой образ, Бог выбирает такие изобразительные средства, которые побуждают человека презирать его. Столкнувшись с этим вопросом, я решила внимательно прочитать эти Книги и не смогла отделаться от мысли, что эти писания не только не могли быть продиктованы разумом или духом божьим, но воистину они написаны много позже смерти персонажа, который осмеливается утверждать, что он дословно передает слова самого Бога. Ха! Ха! Вот так воскликнула я, изучив всю эту белиберду, и убедилась, что Священные Книги, которые хотят всучить мне под видом мудрых изречений Всевышнего, не более, чем выдумки мошенников и шарлатанов, и вместо того, чтобы увидеть там отблеск божественного света, я нашла дешевое трюкачество, рассчитанное на доверчивых глупцов. В самом деле, что может быть нелепее, чем описывать на каждой странице, как это делается в тех Книгах, богоизбранный народ, который Бог якобы сотворил для себя самого; что может быть глупее, чем рассказывать, налево и направо, всем прочим народам земли, что Всемогущий обращается лишь к этим кочевникам пустыни, что он озабочен только их судьбой, что лишь ради их блага он меняет движение звезд, перекраивает моря-океаны, спускает сверху манну небесную, как будто этому Богу не было бы гораздо проще проникнуть в их сердца, просветить их разум, нежели вмешиваться в безупречный промысел Природы, как будто благосклонное отношение к темному, ничтожному, нищему и почти неизвестному народу соизмеримо с высшим величием того Существа, которому приписывают способность всетворения. И как бы я не хотела принять разумом то, что эти абсурдные Книги стараются вдолбить в голову читателя, мне пришлось задуматься над единодушным молчанием историков всех сопредельных народов, которые обязательно должны были отметить в своих хрониках чрезвычайные события, коими кишит Священное Писание, и этого факта оказалось достаточно, чтобы зародить во мне сомнение относительно чудес, описанных в этих баснях. Скажи на милость, что должна я думать, когда именно среди этого самого народа, так усиленно восхваляющего своего Бога, больше всего неверующих? Как возможно, что этот Бог осыпает свой народ благодеяниями и чудесами, а возлюбленный народ этот не верит в своего Бога? Как возможно, что этот Бог, на манер самых ловких лицедеев, трубит c вершины горы свои указы, с вершины горы диктует свои высшие законы законодателям этого народа, который в это самое время там внизу, в долине, сомневается в нем, и в той долине сооружаются идолы, памятники цинизма, будто нарочно для того, чтобы мудрый Бог, неистовствующий наверху, получил щелчок по носу? И вот, наконец, он умирает, этот исключительный человек, только что предложивший евреям, чудесного Бога, испускает дух, и его смерть сопровождается чудом; уже самим обилием невероятных событий величие этого Бога должно было навечно запечатлеться в памяти той расы, которая была свидетелем его величия, но самое интересное в том, что отпрыски свидетелей того спектакля упорно не желают признать его величие. Они были менее легковерны, чем их предки, и несколько лет спустя идолопоклонники разрушили хрупкие алтари Моисеева Бога, и несчастные угнетенные евреи вспомнили химеры отцов только тогда, когда вновь обрели свободу. Посте этого новые вожди начинают петь старые песни, но, к сожалению, их проповеди не подтверждаются деяниями: евреи, заявили эти новые вожди, будут процветать до тех пор, пока останутся верны заветам Моисея, никогда ещё евреи не высказывали ему большего уважения, как в ту эпоху, и никогда столь безжалостно не преследовали их несчастья. Избежав гнева воинов Александра, они избежали затем македонских цепей только дли того, чтобы попасть под иго римлян, и те, потеряв, в конце концов, терпение от бесконечных восстаний евреев, разрушили их храмы и разбросали обломки по всей пустыне. Так вот, значит, как Бог помог им! Вот как этот Бог, любящий их, поправший ради них священный порядок Природы, поступил с ними, вот как он сдержал свое обещание!

Тогда простите, но не среди евреев я буду искать универсальное всемогущее существо, ибо у этого несчастного народа я нахожу лишь отталкивающего призрака, порожденного необузданным честолюбием, и с отвращением отворачиваюсь от презренного Бога, сотворенного злобой и бессилием. А теперь давай обратимся к христианам. И какой же сонм ещё более несуразных нелепостей мы здесь видим! Теперь меня поучает уже не взобравшийся на гору громоподобный сумасшедший – на этот раз сам Бог являет себя через своего посланника, но незаконнорожденному отпрыску Марии суждены совсем другие почести, нежели отвергнутому сыну Иеговы, Давай поближе посмотрим на этого мрачного маленького обманщика: что же он сделает, что придумает, чтобы донести до меня истины своего Бога, каковы его верительные грамоты, его методы? И он выкидывает дурацкие трюки и фокусы, ужинает с грязными девками, устраивает комедни с излечением, каламбурит, потешает и обманывает простачков. «Я сын Божий», – мычит этот косноязычный неуч, неспособный сказать ничего вразумительного о своем отце. Именно так и заявляет: «Я сын Божий». Или ещё лучше: «Я есмь Бог», и я должна верить потому только, что он пускает при этом слюни. Далее мошенника вешают на кресте, ну и что из того? Его ученики бросают его, и вот он, Бог вселенной, висит, приколоченный гвоздями. А где он зачат? В чреве еврейки. Где родился? В стойле. Каким образом внушает он веру в себя? Своим жалким видом, бедностью, плутовством – другого способа убедить меня у него нет. А если я сомневаюсь, если колеблюсь в своей вере? Тогда горе мне! Тогда моим уделом будут вечные муки. Таков этот Бог: я ничего не упустила из его сущности, в которой нет ни одной черты, способной тронуть душу или воззвать к сердцу. И здесь кроется удивительное противоречие. Новый закон основан на старом и тем не менее он сводит на нет, стирает в пыль прежний закон – так где же основа этой новой веры? Неужели этот Христос является законодателем, и на каком основании мы должны его слушать? Он сам – и только он! – собирается показать мне своего Бога, пославшего его сюда, но если Моисей был заинтересован в том, чтобы я поверила в его Бога, который дал ему силу, то этот тип из Назарета не спешит рассказать о своем Отце, от чьего имени он пришел на землю. Однако новый законодатель должен знать больше, чем прежний: Моисей, в лучшем случае, мог запросто беседовать со своим господином, а Христос – кровный сын Бога. Моисей довольствовался тем, что объяснял чудеса естественными причинами и убеждал свой народ в том, что молния сверкает лишь для избранных, а более хитрый Христос сам творит чудеса, и если оба заслуживали презрения у своих современников, то надо признать, что второй, благодаря своему большему нахальству, с большим основанием требует к себе почтения. В глазах потомков оба являются создателями «гетто» [Квартал в некоторых древних городах Италии, где принуждены были селиться евреи.] для евреев, а второму, кроме того, принадлежит приоритет, что касается виселицы.

Итак, Жюльетта, перед тобой порочный круг, в который попадают люди, как только начинают докапываться до сути и продираться через весь этот чертополох: религия доказывает существование своего пророка, а пророк – своей религии. Бог не явил себя полностью ни еврейской секте, ни секте христиан, которые по-иному, но не менее презренны, чем евреи, поэтому я упорно продолжала поиски надежных свидетельств, призвав на помощь разум, а чтобы он не подвел меня, я подвергла анализу сам разум. Что же такое разум? Способность, данная мне Природой, посредством которой я формирую свое благоприятное отношение к одному предмету и отрицательное к другому в зависимости от количества удовольствия или неудовольствия, получаемого мною от этих предметов; это расчет, определяемый только 4 моими ощущениями, поскольку исключительно через них я получаю сравнительные впечатления, составляющие либо страдания, которых я хочу избежать, либо удовольствия, к которым я стремлюсь.

Таким образом, как полагает Фрере [Никола Фрере (1688-1749) – автор работ по истории, географии, мифологии.], разум есть не что иное, как весы для взвешивания предметов, являющихся внешними по отношению к нам; рассудочный механизм подсказывает нам, какие выводы следует сделать: когда стрелка весов склоняется в сторону наивысшего удовольствия, в ту же сторону склоняется наш выбор. Теперь ты видишь, что рациональный разумный выбор и для людей и для животных, обладающих разумом, является следствием самой примитивной и самой материальной механической операции. Но поскольку разум – всего лишь наш пробный камень, должен существовать некий испытательный инструмент для анализа веры, -которую настойчиво суют нам негодяи, требуя, чтобы мы почитали вещи, лишенные всякой реальности или настолько гнусные сами по себе, что могут вызвать разве что отвращение. Отсюда, Жюльетта, следует, что первым делом наша рациональная способность, то есть способность мыслить, должна установить главное различие между тем, как вещь являет себя воспринимающему, и тем, как он её воспринимает, потому что предмет и его восприятие или наше о нем представление – это совершенно разные вещи. Когда мы воспринимаем предметы, отсутствующие в данный момент, но знакомые нам по прошлому опыту, мы называем это памятью, воспоминанием, припоминанием, если угодно. Если наше восприятие предлагает нам какой-то предмет, не имеющий реального существования, это называется воображением. Так вот, воображение и есть истинный источник всех наших ошибок и заблуждений. А ещё больший источник ошибок заключается в том, что мы приписываем самостоятельное существование предметам наших внутренних восприятий и полагаем, что они существуют вне нас и отдельно от нас только потому, что воспринимаем их отдельно друг от друга. Чтобы пояснить мысль о предмете, который являет себя наблюдателю, я воспользуюсь термином «объективное понятие» в отличие от впечатления, которое этот же предмет оказывает на наблюдателя, это впечатление я назову «реальным понятием». Очень важно не путать эти две разновидности существования: стоит только проигнорировать это различие, как тут же откроются безграничные возможности для ошибок. Делимая до бесконечности точка, необходимая в геометрии, относится к категории «объективных существований», а твердые объемные тела – к категории «реальных существований». Как бы это ни было сложно для тебя, моя милая, ты должна постараться понять и согласиться со мной, если хочешь следовать к цели, к которой я хочу привести себя своими рассуждениями.

Прежде чем двигаться дальше, отмечу, что нет грубее и распространеннее ошибки, чем идентифицировать реальное существование предметов, находящихся вне нас, с объективным существованием ощущений, которые скрываются в нашей голове. Наши ощущения отличны от нас самих, а также друг от друга независимо от того, относятся ли они к присутствующим предметам, к их отношениям или к отношениям этих отношений. Они являются мыслями, когда речь идет об отсутствующих предметах, предлагаемых нам в виде образов, а когда они предлагают нам образы предметов, находящихся внутри нас, их называют понятиями. Однако все эти предметы суть лишь формы нашего бытия и способы существования; эти предметы не более отличны друг от друга или же от нас самих, чем расстояние, масса, форма, цвет и движение тела отличны от этого тела. Следовательно, пришлось поломать голову, чтобы придумать слова для обозначения всех конкретных, но похожих понятий: «причиной» назвали все субстанции, которые приводят к каким-либо изменениям в другой субстанции, отличной от них, а термином «следствие» обозначили любое изменение, вызванное некоей причиной в некоей субстанции. Но поскольку эта терминология привела, в лучшем случае, к невообразимой путанице относительно понятий о субстанции, действии, реакции, изменении, привычка употреблять её убедила людей в том, что они имеют однозначные и точные восприятия этих вещей, и в конце концов они вообразили, будто существует некая причина, не являющаяся ни субстанцией, ни телом, причина, которая отлична от всего сущего, имеющего форму, и которая, без движения и без действия, способна производить любое следствие. Люди не давали себе труда поразмыслить и понять, что все субстанции, постоянно воздействующие и реагирующие друг на друга, вызывают изменения и в то же время претерпевают их; бесконечное развитие субстанций, которые поочередно были то причиной, то следствием, истощили умственные способности тех, кто любой ценой искал причину в каждом следствии. Чувствуя, что их воображение не в силах справиться с таким нагромождением понятий, они, не мудрствуя лукаво, одним прыжком вернулись к первичной причине и назвали её универсальной или первопричиной, относительно которой все частные причины являются следствиями и которая сама по себе есть следствие, вообще не имеющее причины.

Таким образом, Жюльетта, появился Бог, придуманный людьми, вот что стало плодом их измученного воображения вкупе с извращенной фантазией. Нанизывая один софизм на другой, люди умудрились сотворить этот грандиозный призрак, и, вспомнив определение, которое я только что дала, ты поймешь, что призрак этот, отличающийся чисто объективным существованием, может гнездиться лишь в головах обманутых и загипнотизированных им людей, поэтому его можно свести к простому следствию хаоса в их воспаленном мозгу. И всё-таки давай посмотрим внимательно на этого Бога смертных, на это чудовище, придуманное людьми, которые ради него пролили моря крови в своих храмах.

Если, – продолжала мадам Дельбена, – я так подробно остановилась на главных различиях между реальными и объективными существованиями, так это потому, дорогая моя, что чувствую настоятельнейшую необходимость продемонстрировать тебе самые разные точки зрения на этот предмет и хочу, чтобы ты поняла, что люди склонны приписывать реальное существование очень многим вещам, которые существуют не более, чем предположительно. И вот продукт этого предположительного существования люди назвали именем Бога. Если бы ложные выводы были единственным результатом подобных умственных упражнений, можно было бы махнуть рукой на это безвредное занятие, но, к сожалению, дело этим не ограничивается: воображение подогревается все сильнее, развивается привычка, и вот уже начинают считать реальным то, что есть лишь призрачный плод нашей слабости. Появляется убеждение в том, что именно воля этой химерической субстанции служит причиной всего, что выпадает нам в жизни, и изыскиваются все новые средства ублажать её. Давай же поразмыслим здраво и, прежде чем решать вопрос о принятии или непринятии Бога, тщательно рассмотрим все сказанное выше, чтобы ты окончательно поняла, что поскольку сама мысль о Боге может прийти нам в голову лишь через посредство объекта, она ничего не может породить кроме иллюзий и химер.

Несмотря на всю свою софистику тупые приверженцы божественного пугала пока не могут сказать в свое оправдание ничего умного кроме того, что нет следствия без причины. Но коль скоро речь заходит о причинах, следовало бы отослать их назад к самой первой извечной причине, к универсальной причине всех частных и последующих причин, к исходной, созидательной и самосозидающей причине, не зависящей ни от какой другой. Допустим, мы неверно понимаем связь, последовательность и движение всех причин, но незнание одного факта никогда не служит достаточным основанием для установления, а затем возведения в объект веры другого факта. Те, кто хочет убедить нас в существовании своего отвратительного Бога, имеют наглость заявлять, что поскольку невозможно определить истинный источник бесконечной череды причин и следствий, мы непременно должны придумать универсальную причину. Какой блестящий пример пустопорожней болтовни! Разве не лучше было бы допустить факт незнания вместо того, чтобы впадать в абсурд, и разве принятие этого абсурда стало доказательством его реальности! Пусть идиоты сколько угодно барахтаются в своих тупых рассуждениях, но умный человек рискует разбиться о скалы, если направит свой корабль в эту призрачную гавань.

Однако давай поговорим о том вампире, которого наши оппоненты полагают своим творцом. [Вампир пьет кровь живых существ, Бог заставляет людей проливать свою; в сущности оба – вымысел расстроенного воображения. Так разве не будет справедливым назвать второго именем первого? (Прим. автора)] В этой связи я хочу спросить их, имеют ли законы, правила и воля, посредством коих Бог управляет людьми, человеческую природу, может ли он в одних и тех же обстоятельствах захотеть или не захотеть чего-нибудь, может ли какая-то вещь нравиться или не нравиться ему, остаются ли неизменными его чувства, нерушим ли его план. Если он подчиняется закону, тогда его функция сводится к простому исполнительству, тогда он следует чьим-то указаниям и не может быть независимым. А если за ним стоит неизменный закон, то в чем он заключается? Отличен он от самого Бога или же заключен в нем? Если же, с другой стороны, это Верховное Существо может менять свои чувства и желания по своей собственной воле, мне хотелось бы знать, для чего он это делает. Разумеется, у него должен иметься какой-то мотив для их изменения, мотив, намного более веский, нежели любой из тех, что движут нами, так как Бог превосходит нас как по мудрости, так и по осмотрительности; так можно ли представить себе этот мотив, не умаляя величия самого Бога? Пойдем дальше: если Бог знает заранее, что ему придется изменить свой план, почему же, раз он всемогущий и может делать все, что захочет, он не устроил дело таким образом, чтобы избежать необходимости такого изменения, которое всегда требует определенных усилий и доказывает его слабость? А если ему не известно, что будет дальше, какой же он всемогущий, что даже не в состоянии предвидеть свои будущие действия? Если же он всё-таки обладает даром предвидения – как следовало бы предположить, – тогда все уже предопределено заранее независимо от его воли; тогда какой закон руководит им? Где он, этот закон? Как он проявляет себя?

Если твой Бог не свободен, если вынужден подчиняться управляющему им закону, тогда он сводится к чему-то вроде судьбы или случайности, которых не трогают клятвы, не смягчают молитвы, не ублажают дары и которыми лучше всего пренебречь, а не пытаться безуспешно умолять их.

Но если твой обожаемый Бог – опасный, порочный и жестокий тип и скрывает от людей то, что им надо для счастья, значит, цель его не в том, чтобы сделать их счастливыми, и он совсем не любит их; таким образом, его нельзя назвать ни справедливым, ни добрым. По моему мнению Бог не должен желать человеку ничего плохого, а человек не может уважать законы, которые тиранят его или же неизвестны или непознаваемы для него.

Более того, этот подлый Бот ненавидит человека за то, что тот не ведает того, чему его не научили; он наказывает человека за нарушение какого-то неведомого закона, за его наклонности и вкусы, которые тот мог получить только от своего спасителя. Ах, Жюльетта! – воскликнула вдруг моя наставница. – Можно ли воспринимать этого жестокого и коварного Бога иначе, чем деспота, варвара, чудовище, которому я обязана всем порочным, всем низменным и извращенным, что возбуждают во мне мои моральные свойства!

И даже если бы мне представили доказательства существования Бога, даже если бы им удалось убедить меня в том, что он диктует законы и назначает неких избранных сообщать их простым смертным, если бы мне показали, что в отношениях человека и Бога царит абсолютная гармония и постоянство, – даже тогда ничто не убедило бы меня в том, что я обязана благодарить его за все его дела, ибо, если он не добр ко мне, значит, вводит меня во грех, и мой разум, который он же мне и дал, не может предохранить меня от греха, ибо – и это вполне логично! – он даровал мне способность мыслить для того лишь, чтобы посредством сего предательского инструмента я все глубже и глубже увязала в грехе и заблуждении.

Однако продолжим. И теперь я спрошу вас, деистов, каким образом этот Бог, чьё существование я готова допустить на минуту, собирается поступить с теми, кто не знает его законов? Если он наказывает неистребимое невежество тех, кому его законы не были объявлены, он несправедлив, а если он не в состоянии научить их, он бессилен.

Нет никакого сомнения в том, что объявление законов вечности должно нести на себе печать Бога, от которого они исходят. Мы по горло сыты такими объявлениями, но какое из них отмечено неоспоримым знаком подлинности? Ведь сама религия отвергает и уничтожает своего творца Бога, и мне интересно, что станет с этой религией, когда Бог… её основатель, останется только в вывороченных набекрень мозгах недоумков?

Неважно, реальны или иллюзорны человеческие знания, истинны они или фальшивы, потому что это почти совсем не имеет отношения к человеческому счастью, ко к религии имеет самое непосредственное. Едва человек поддастся внушению, религиозному гипнозу, как тут же начинает страстно верить, -что привидения, кишащие у него в голове, существуют на самом деле, и с этого момента утрачивается чувство реальности, С каждым днем появляются все новые и новые поводы для страха, с каждым часом страх этот усиливается – таковы следствия, которые производит в нашей душе пагубная идея Бога. Она приводит к самым удручающим несчастьям в жизни человека, именно она лишает его величайших удовольствий, и он всю свою жизнь боится не угодить отвратительному созданию своего больного воображения. Поэтому ты, малышка, должна, как можно скорее, избавиться от страхов, которые внушает тебе это пугало. А чтобы обрести свободу, отбрось все сомнения, подними свою красивую ножку и разотри идола в порошок.

Идея божества, которую священники усердно вдалбливают в наши головы, – это, если сказать точнее, идея универсальной причины, и для неё любая другая причина является следствием. Дураки, на которых всегда рассчитывали самозванцы, полагают, что такая причина существует, и существует, очевидно, отдельно от частных следствий, производимых ею, как будто форму тела можно отделить от этого тела, как будто, если белизна служит одним из свойств снега, это свойство можно соскоблить с самого снега. Но ведь свойство или состояние предмета нельзя отделить от самого предмета, значит, твой Бог – всего лишь одно из состояний материи, которая по самой своей сути находится в вечном движении, и это движение, которое, как ты считаешь, можно отделить от материи, эта присущая ей энергия и есть твой Бог. Теперь ты, смиренная мышка с блошиными мозгами, посмотри внимательно на этого августейшего идола, который сотворил тебя по своему образу и подобию, и подумай, какого почтения он заслуживает.

Мудрецы, считающие, что первопричина способна дать лишь первый толчок, и оставляющие за человеческим разумом право на самоутверждение, смело ограничивают эту причину и, начисто отметая вопрос об её универсальности, низводят её до самой ничтожной вещи в Природе, к простейшей функции поддерживать материю в движении. Но ведь в Природе все взаимосвязано: например, чувства и мысли побуждают движения в теле, а эти движения возбуждают ощущения в душе – все это так, но в этом нет ничего, что могло бы породить религиозный экстаз; восприятие объектов зависит только от того, готовы ли мы воспринять их – и совпадает ли это с процессами, происходящими в наших органах. Таким образом, причина этих процессов и есть причина наших желаний и чувств. Если же эта причина ничего не знает и не подозревает о процессах, которые сама в нас порождает, тогда зачем нужен такой немощный Бог? А если он и знает, тогда он – соучастник этих процессов и творит их по своей воле; если, зная это, он поступает так не по своей воле, значит, он вынужден делать то, чего не хочет, и тогда есть нечто, что сильнее его, раз он подчиняется высшим законам. Если наша воля всегда выражает себя в движениях, жестах или импульсах, выходит, Бог поощряет наши желания и санкционирует то, что мы делаем по приказу своего желания; выходит, Бог пребывает в руке убийцы, в факеле поджигателя, во влагалище шлюхи. Ты можешь сказать в его оправдание, что Богу стыдно за все эти гнусные дела. Но тогда это ничтожный измученный божок, более слабый, чем мы, вынужденный повиноваться нам и нашим желаниям. Следовательно, вопреки всему, что нагородили по этому поводу, надо прямо заявить, что универсальной причины не существует, а если кто-то просто не может жить без неё, придется допустить, что Бог согласен со всем происходящим с нами, что он и не хочет ничего иного; придется также признать, что это насквозь фальшивое существо не может ни ненавидеть, ни любить никого из тех, кого он сотворил, так как все они подчиняются ему в одинаковой мере, следовательно, такие слова, как «наказание», «вознаграждение», «заповедь», «запрет», «порядок» и «беспорядок» – всего лишь аллегорические термины, случайно попавшие в сферу человеческих дел и событий.

Теперь обрати внимание на следующий факт: как только человек, разочаровавшись, перестает считать Бога добрым существом, существом, любящим людей, ему может прийти в голову, что Бог его обманывает. Даже если признать подлинность всех тех чудес, на которых основана вся система и которые только подтверждают несправедливость и бесчеловечность Бога, и тогда у нас не будет уверенности в том, что при самом строгом соблюдении всех заповедей нам удастся заслужить его благосклонность. Если он не наказывает тех, кто нарушает освященный им закон, соблюдать его не имеет никакого смысла, а когда соблюдение божьего закона сопряжено со страданиями и тяготами, мы видим, что Бог и бесполезен и зол, посему я опять спрашиваю тебя, достойно ли высших почестей такое существо? Я не говорю уже о том, что заповеди его вообще соблюдать не стоит – настолько они абсурдны и противоречат здравому смыслу, они вредны для нашей нравственности, они приносят физические страдания, сами законодатели, твердящие об этих законах, нарушают их днем и ночью, а если на земле и есть люди, которые, на первый взгляд, искренне уважают божий закон, надо просто проверить их умственные способности. Перейдем к факту, обычно выдвигаемому как доказательство невероятного нагромождения тайн и недомолвок, – я имею в виду рождение нашего смехотворного божества. Здесь все покоится на зыбком фундаменте непонятных и противоречивых измышлений, которые, как будто нарочно, созданы для того, чтобы их осмеял любой, даже самый недалекий оппонент.

Можно со всей очевидностью заявить: из всех религий, сооруженных человечеством, нет ни единой, которая могла бы на законном основании претендовать на свое превосходство над остальными; нет ни одной, которая не была бы напичкана баснями, окутана ложью, переполнена извращениями; ни одной, не сопряженной с самыми большими опасностями, стоящими бок о бок с самыми вопиющими противоречиями. Безумцы стараются оправдать эти выдумки, для чего призывают на помощь чудеса, и в результате образуется замкнутый круг: сегодня чудо доказывает истинность религии, а минуту назад религия доказывала подлинность чуда. Причем чудеса требуются не только нашей религии – они нужны им всем, без исключения; чудеса упоминаются в любом священном тексте, на каждой странице. У Леды был прекрасный лебедь, в пику ей Мария употребляла для той же цели голубя.

Словом, если даже допустить истинность этих чудес, напрашивается очевидный вывод: Бог творил их в интересах как истинных, так и ложных религий; в этом случае он непоследовательно равнодушен и к заблуждениям и к истине. Удивительно, что каждая секта твердо убеждена, по примеру своих соперников, в реальности признаваемых ею чудес. Если все эти чудеса ложные, придется признать, что целые нации поверили в фикцию, что же до их подлинности, безусловная вера народа ещё ничего не доказывает. Но ни один из упоминаемых в Писании фактов нельзя доказать иначе, как только убеждением тех, кто в них уже поверил, следовательно, нет ни одного, твердо доказанного, и поскольку вся эта небывальщина представляет собой единственное средство, которое помогает нам поверить в религию, мы должны признать, что ни одна из них не основана на доказанных фактах и что следует относиться к ним как к игре фантазии, обмана, лжи и пренебрежении к разуму.

– Однако, – наконец, смогла вставить я, – если это не Бог и не религия, тогда что же движет вселенной?

– Милая девочка, – отвечала мадам Дельбена, – вселенная движется и живет сама по себе; достаточно вечных законов Природы, без всякой первопричины или первичного толчка чтобы появилось все, что есть вокруг нас, и все, что мы знаем; бесконечное движение материи все объясняет, зачем же придумывать двигатель для того, что и без этого находится в постоянном движении? Вселенная – это скопище самых непохожих друг на друга субстанций, которые взаимодействуют друг на друга и действуют друг против друга; нет ни начала, ни конца, ни застывших границ – вселенная мне видится как нескончаемый переход от одного состояния к другому, в нем есть лишь отдельные элементы, которые меняются, но за всем этим я не вижу никакой универсальной причины, которая была бы отлична от вселенной и давала бы ей жизнь, обеспечивая изменения в отдельных, составляющих её элементах. На мой взгляд – и я уверена в этом абсолютно! – дело обстоит именно так, как я тебе показала. Не надо расстраиваться, если мы не найдем никакой замены химерам, самое главное – не делать причиной чего-то такого, что мы не понимаем, нечто, что мы понимаем ещё того меньше.

Я показала тебе полную абсурдность идеи божественности, – продолжала моя несравненная собеседница, – и мне не составит труда вырвать с корнем предрассудки и суеверия, которые посеяли в твоей головке ещё в тот день, когда ты, в самом нежном возрасте, впервые услышала рассуждения насчет принципа жизни; в самом деле, есть ли что-нибудь более нелепое, чем превосходство над животными, которым так гордятся люди? Спроси у них, на чем зиждется это превосходство, и ты услышишь глупейший ответ: «У нас есть душа!» Тогда проси их объяснить, что они понимают под загадочным словом «душа». И ты увидишь, как они начнут ерзать и теряться в противоречиях. «Это неизвестная субстанция» – будет первое, что они скажут. Затем: «Это скрытая внутренняя сила», и наконец пробубнят о некоем духе, о котором у них нет ни малейшего представления. Спроси у них, каким образом этот дух, который так же, как их Бог, вообще не имеет протяженности, сумел внедриться в их материальные, имеющие размеры, тела, и они ответят, что, по правде говоря, им сие не известно, что это тайна, что это устроил всемогущий и ловкий Бог. Вот такие, восхитительно примитивные представления имеют верующие об этой скрытой или, скорее, воображаемой субстанции, каковую глупость людская превращает в механизм, отвечающий за все их глупые деяния.

На эту чушь у меня есть только один ответ: если душа есть субстанция, совершенно отличная от тела и не имеющая к нему отношения, тогда их слияние невозможно. Кроме того, эта душа, будучи по сути своей отлична от тела, непременно должна действовать совсем другим способом, однако же мы видим, что импульсы, воспринимаемые телом, действуют и на эту так называемую душу, и упомянутые субстанции, такие разные, всегда действуют заодно. Ты можешь сказать, что подобная гармония составляет ещё одну тайну, а я отвечу, что не чувствую в себе никакой души, что я привыкла ощущать только свое тело – да, у меня есть красивое тело, оно чувствует, думает, оно высказывает суждения, страдает, наслаждается, и все его свойства и способности – это неизбежные следствия его строения и организации.

Хотя человек абсолютно неспособен составить даже малейшего представления об этой пресловутой душе, хотя давно известно, что он чувствует, думает, приобретает понятия и представления, получает удовольствия и страдает от боли только через посредство ощущений или органов своего тела, он упрямо продолжает жить со своим безумием и доходит до такого состояния, что начинает верить в бессмертие души, о которой ему ничего не известно. Но, повторяю, даже если допустить наличие этой души, скажи на милость, как можно отрицать её полную зависимость от тела, отрицать тот факт, что она неизбежно разделяет все превратности тела. Но ещё абсурднее поверить в то, что по своей природе душа не имеет ничего общего с телом; нам могут внушить, что она способна действовать и чувствовать без помощи тела, словом, считают, что лишенная тела и очищенная от чувств, эта возвышенная душа сможет жить: страдать, испытывать приятные ощущения или жестокие муки. И вот на таком шатком и абсурдном фундаменте строится убеждение о бессмертии души.

Если спросить у них, почему они так жаждут верить в бессмертие души, они тут же взвоют: «Потому что в самой природе человека заложено желание вечной жизни». На это я отвечу так: «Но разве ваше желание есть доказательство желаемого? Какой же логике следует человек, когда осмеливается полагать, что стоит только пожелать чего-то, это непременно случится?» Мне могут возразить: «Ты нечестивица, раз лишена сладкой надежды на загробную жизнь и хочешь исчезнуть полностью и окончательно». Как будто страх исчезнуть бесследно – ведь надежда на жизнь вечную не что иное, как самый низменный животный страх – охранит их от смерти.

Нет и ещё раз нет, Жюльетта! – со страстным убеждением воскликнула эта вооруженная железной логикой женщина. – Нет, милая моя наперсница, я не сомневаюсь ни на йоту: когда мы умираем, мы умираем по-настоящему. И внутри и снаружи – бесследно и бесповоротно. Как только парки [Богини судьбы в греческой мифологии.] перережут тонкую нить, человеческое тело превратится в инертную массу, неспособную осуществлять те бесчисленные движения, которые все вместе составляют его жизнь. Мертвое тело уже не может перегонять кровь, дышать, переваривать пищу, думать и изрекать мысли и просто слова; говорят, что после смерти душа покидает тело, но сказать, что эта никому неведомая душа служит жизненным принципом – значит, вообще ничего не сказать, кроме того, что есть некая безвестная сила, которая может быть скрытым источником каких-то неуловимых движений. Нет ничего проще и естественнее, чем считать, что мёртвый человек – это бесчувственный и безнадежный труп, и нет ничего глупее, чем верить, что человек продолжает жить после своей смерти.

Мы смеемся над наивностью народов, у которых есть обычай вместе с умершими хоронить запасы пищи, но разве нелепее верить в то, что люди, вернее их трупы, будут питаться в могиле, чем воображать, что они будут думать, рождать приятные или неприятные мысли, развлекаться, раскаиваться, ощущать боль или радость, радоваться или печалиться, когда органы, служащие для передачи и восприятия ощущений и мыслей, сгниют дотла и превратятся в прах? Сказать, что души человеческие будут счастливы или несчастливы после смерти, это равносильно заявлению о том, что мёртвецы смогут видеть пустыми глазницами, слышать провалами ушных раковин, ощущать вкус, не имея неба, обонять, не имея носа, осязать без пальцев. И подумать только, что эти люди считают себя чрезвычайно умными и мудрыми!

Догма о бессмертии души предполагает, что душа есть простая субстанция, иными словами, некий дух, но я не перестаю удивляться и вопрошать, что же такое дух.

– Мне внушали, – осмелилась заметить я, – что душа – это субстанция, не имеющая протяженности, неразложимая субстанция, которая не имеет ничего общего с материей.

– Если так, – тут же прервала меня моя наставница, – скажи мне, каким образом твоя душа рождается на свет, растет, набирается сил, взрослеет и стареет, и как все это связано с развитием твоего тела? Подобно миллионам глупцов, которые думают точно так же, ты мне ответишь, что все это сплошная тайна, но если это тайна, тогда эти идиоты ничего в ней не смыслят, а раз ничего не смыслят, как же могут они авторитетно заявлять о том, чего не в состоянии понять? Чтобы верить во что-то или что-то утверждать, разве, по меньшей мере, не надо знать, в чем заключается предмет, в который ты веришь или который отстаиваешь? Вера в бессмертие души, равнозначная убеждению в существовании предмета, о котором нельзя составить ни малейшего представления, – это вера в набор пустых слов при невозможности ассоциировать с ними какое-нибудь разумное понятие, то есть это последняя стадия безумия и тщеславия.

Какая странная логика у наших теологов! Когда они не могут боготворить естественные причины вещей, они тут же хватаются за придуманные наспех сверхъестественные причины, создают себе духов и богов – оккультных и непостижимых посредников; или, скорее, придумывают для них понятия – понятия, ещё более туманные, чем явления, которые они обозначают. Так что нам лучше всего оставаться в царстве Природы, если мы хотим познать её механизмы и их следствия; ни в коем случае нельзя отрываться от неё, если мы хотим объяснить явления, окружающие нас; пора перестать заниматься поисками причин, слишком неуловимых для наших органов чувств, пора, наконец, осознать, что, повернувшись к Природе спиной, нам никогда не решить проблем, которые она ставит перед нами.

Оставаясь в узких рамках своих теологических гипотез, иными словами, предполагая, что материей движет всемогущий движитель, по какому праву они отрицают власть своего Бога вложить в эту материю способность мыслить и чувствовать? Допустив, что «материя может мыслить, мы могли бы хоть чуточку приблизиться к предмету её мысли или к тому, как эта мысль на нас воздействует; но признавая за нематериальной субстанцией способность мыслить, невозможно подойти к её пониманию. Нам могут возразить, что материализм низводит человеческое существо до состояния простой машины, что, следовательно, материализм презирает людей, но разве уважение к ним заключается в том, чтобы утверждать, что человек действует по велению таинственных импульсов души или чего-то другого, что вдыхает в него жизнь, правда, непонятно каким образом?

Превосходство духа над материей или души над телом теологи основывают на нашем невежестве относительно природы этой души, считая, что каждый из нас хорошо знаком с материей и плотью и воображает, что знает, как они выглядят и даже как они функционируют. Однако любой проницательный ум знает, что даже самые простейшие процессы в нашем теле так же трудно понять, как и загадочные движения мысли.

Почему же так много людей несокрушимо верят в духовную субстанцию? Я могу дать только одно объяснение: из-за полной своей неспособности вразумительно определить её. Пренебрежение наших теологов к плоти происходит только от того факта, что близкое знакомство воспитывает презрение. Когда нам говорят, что душа выше тела, это значит лишь то, что неведомое обыкновенно считается деликатнее и благороднее, чем предмет, о котором есть хоть какое-то, пусть и поверхностное представление.

Они неустанно забивают нам головы бесполезными догмами о загробной жизни; они заявляют, что даже если все это – величайшая выдумка, она все равно благотворна, ибо помогает предостерегать людей и направлять их на путь добродетели. Тогда мне очень интересно знать, делает ли эта догма людей лучше и добродетельнее. И я осмелюсь утверждать, что напротив, она лишь делает их грязными, лицемерными, злыми, подавленными, сварливыми, и ты всегда найдешь больше добродетелей и благонравия среди тех людей, которые не обременены этими идеями, чем у тех, что служат опорой религии. Если бы люди, призванные учить и наставлять других, сами были мудры и добродетельны, тогда мы имели бы идеальное правление, но негодяи, шарлатаны, отъявленные головорезы или подлые трусы, каковыми и являются законодатели, решили, что лучше напичкать мозги нации детскими сказками на ночь, нежели говорить правду, развивать образование среди населения, вдохновлять людей на добро, пользуясь понятными и рациональными мотивами, – одним словом, управлять разумным образом.

Я не сомневаюсь, что у священников есть свои причины придумывать и рассказывать нелепые сказки о бессмертии души: разве могли бы они без этого отобрать хоть одно су у умирающего? Конечно, эти отвратительные догмы о Боге и душе, которые переживут нас с тобой, бесполезны для человечества, но надо признать, что они нужны тем, кто отравляет общественное сознание [А как иначе могут они существовать? Религиозные догмы принимают только две категории людей: те, кто жиреет на этом абсурде, и те идиоты, которые неизменно и слепо верят в то, что им внушают, и ни к чему не относятся критически. Но я далек от мысли, что любое мыслящее существо, любой человек, обладающий хоть капелькой ума, может, по доброй воле, поверить этой чепухе. (Прим. автора)].

– Однако, – возразила я, – разве догма о бессмертии души не утешает бедных и несчастных? Пусть это иллюзия, но разве она не успокаивает и не радует? Разве не благо, если человек поверит в то, что он переживет и себя и свои скорби и когда-нибудь в небесах вкусит блаженство, которое заказано ему в этом мире?

– Честно говоря, – отвечала Дельбена, – я не думаю, что желание утешить кучку болванов и неудачников может оправдать поголовное отравление мозгов миллионов уважаемых людей; помимо того, разве можно искажать истину ради чьего-то блага или желания? Так будь мужественна и смирись с судьбой, которая предписывает, что ты, вместе со всеми остальными, будешь брошена обратно в тигель Природы и вскоре возродишься снова в какой-то иной форме, ибо ничто не исчезает бесследно во чреве этой матери человечества. Составляющие нас элементы вначале разлагаются, затем соединяются заново уже по-другому, в иных сочетаниях, как тот вечнозеленый лавр, что растет на могиле Вергилия. И теперь я спрошу вас, тупых верующих, разве эта разумнейшая трансмиграция хуже вашей альтернативы рая или ада. Нас всех вдохновляет мысль о рае, но мало кто думает с восторгом об аде, между тем идиоты-христиане твердят, что для спасения требуется милость, которую Бог обещал немногим! Очень утешительная мысль! Кто из вас но предпочел бы исчезнуть без следа, чем вечно гореть в огне? Кто тогда осмелится спорить, что освобождение от этого страха Б тысячу раз гуманнее, чем томительное ожидание милостей от Бога, раздающего их только небольшой кучке своих закадычных приятелей и обрекающего всех прочих на вечные муки! Только фанатизм или безумие могут заставить отвергнуть ясную и надежную перспективу и броситься в объятия другой, где царит неуверенность, доходящая до отчаяния.

– А что же будет со мной? – спросила я, – Я так боюсь, этой темноты, меня страшит это вечное небытие.

– Скажи мне, пожалуйста, кем ты была до рождения? – усмехнулась моя блестящая собеседница. – Кусочком неорганизованной материи без всякой определенной формы или, в крайнем случае, лишенным той формы, которую ты могла бы запомнить. Так вот, ты снова обратишься в те же самые или подобные им кусочки материи, ты станешь сырьем, из которого выйдут новые существа, и это произойдет самым естественным образом. Тебе будет приятно? Нет. Может быть, ты будешь страдать? Тоже нет. Чем является человек, который жертвует всеми своими удовольствиями в обмен на уверенность в том, что никогда не будешь испытывать боли? Чем был бы человек, если бы отказался от такой сделки? Инертной бесчувственной массой. А чем он станет после смерти? Той же самой массой. Тогда что толку дрожать от страха, если закон Природы недвусмысленно обрекает тебя на то самое состояние, которое ты бы с восторгом приняла, если бы имела возможность выбирать? Скажи, Жюльетта, разве ты существовала до начала века? Нет, и факт этот не приводит тебя в отчаяние. Может быть, есть более веская причина сокрушаться о том, что ты перестанешь существовать до скончания века? О, ля, ля! Успокойся, голубка моя: смерть страшит только наше воображение, создавшее проклятую догму о загробной жизни.

Душа, или, если хочешь, активный принцип, который оживляет, формирует нас и движет нами, есть не что иное, как облагороженная до некоторой степени материя, и в результате этого она приобретает свойства, которые приводят нас в изумление. Разумеется, не всякая часть этой материи способна на такое превращение, но за счет сочетания с другими частями, образующими наше тело, материя достигает столь высокой степени развития; это можно сравнить с искрой, которая становится пламенем, когда попадает в маслянистые или другие горючие материалы. В конце концов, душу можно рассматривать двояким образом: как активный принцип и как принцип мыслящий, и в том и в другом случае можно доказать её материальность при помощи двух неопровержимых силлогизмов. Первый: активный принцип предполагает деление, так как сердце после умирания тела довольно долгое время продолжает работать, продолжает биться, то есть материально то. что способно к делению. Душа, рассматриваемая как активный принцип, делима и, следовательно, материальна. Второй: все, что подвержено структурному разложению, материально, я то, что духовно, разлагаться не может: состояние души связано с телом, душа слаба в юном теле и дряхлеет в старом, словом, испытывает телесное воздействие, однако все, что структурно разлагается, является материальным: душа увядает, значит, и она материальна.

Пора сказать прямо и честно, что нет ничего чудесного в феномене мысли, по крайней мере нет ничего, что доказывало бы отличие этого феномена от материи, ничего, что указывало бы на неспособность этой материи, облагороженной или организованной каким-то образом, порождать мысль, и вот это понять несравненно легче, чем понять существование Бога. Если бы эта возвышенная душа на самом деле была делом рук Божьих, почему тогда она участвует1 во всех изменениях и случайностях, которым подвергается тело? На мой взгляд, будь она божественным творением, душа была бы совершённой, а совершенство состоит не в том, чтобы претерпевать изменение вместе с такой низменной материальной субстанцией как человеческое тело. Если бы она была творением Бога, она бы не ощущала телесного разложения и не была бы его жертвой; если бы душа обладала божественным совершенством, ей не нужно было бы стремиться к этому – она формировалась бы с самого начала, вместе с зародышем, и Цицерон написал бы свои «Tuskulanae disputationes», ["Тускуланские письма» Цицерона.] а Вольтер свою «Альзиру» ещё в колыбели. Однако это не так и быть так не может, потому что душа созревает шаг за шагом по мере развития тела, потом, вместе с ним, деградирует, следовательно, душа состоит из частей материального порядка. Я ясно выражаюсь? Ну так вот, теперь тебе придется признать абсолютную невозможность существования души без тела, а последнего – без души.

Точно так же нет ничего удивительного в верховенстве души над телом. Тело и душа – одно целое, составленное из равных частей, однако в этой системе более грубое должно занимать подчиненное положение по отношению к более утонченному по той же самой причине, по какой пламя свечи – материальная субстанция – вторично по отношению к пожираемому им воску, который также материален; так и в нашем теле мы видим конфликт между двумя веществами, причем более тонкое главенствует над более грубым.

Я надеюсь, Жюльетта, что дала тебе даже больше, чем требуется, чтобы убедить тебя в ничтожестве Бога, о существовании которого нам твердят столько веков подряд, и его догм, приписывающих душе бессмертие. Как же хитры и коварны были те нищие, что придумали эту парочку чудовищных понятий! Как только они не изощряются, как не измываются над людьми, называя себя служителями божьими, и от их настроения, в конечном счете, зависит все в этой жизни! Насколько сильно их влияние на умы простого люда, который из страха перед предстоящими муками вынужден поклоняться этим лжецам – самозванным и единственным посредникам между Богом и человеком, всемогущим шарлатанам, чьё вмешательство, минуя Господа, может решить судьбу любого. Таким образом, все эти сказки являются плодом тщеславного воображения, корысти, гордыни и нечистоплотности кучки самоуверенных типов, процветающих на лишениях всех остальных, и посему заслуживают нашего презрения и забвения. Ах, милая Жюльетта, я тебя прошу и умоляю презирать их так, как презираю я! Говорят, что подобная философия ведет к деградации нравов. Ерунда! Тогда получается, что для них нравы важнее, чем религия? Нравы зависят единственно от географической широты, в которой угораздило оказаться той или иной стране, поэтому представляют собой игру случая и ничего больше. У Природы нет никаких запретов, сами люди сочиняют законы, которые самым мелочным образом ограничивают их свободу. Законы и обычаи зависят от того, холодно или жарко в данной стране, плодородна или бесплодна почва, от климата и типа живущих там людей, и эти непостоянные факторы формируют наши манеры и нашу мораль. Человеческие законы и постановления – это всегда и неизбежно путы и оковы, они ничем не освящены и ни на чем не основаны с точки зрения философии, которая моментально обнаруживает ошибки, разоблачает мифы и дает умному человеку знания о великом промысле Природы. Аморальность – вот высший закон Природы: никогда не опутывала она человека запретами, никогда не устанавливала правил поведения и морали. Возможно, ты подумаешь, что я слишком категорична, слишком нетерпима ко всяческому игу, однако прежде всего я хочу раз и навсегда покончить с абсурдным и ребяческим обязательством по отношению к другим людям. Подобные обязательства противоречат тому, что внушает нам Природа, так как единственная её заповедь гласит, наслаждайся как тебе угодно, с кем угодно и за счет кого угодно. Я не отрицаю что наши удовольствия могут стать причиной чьих-то страданий, но разве от этого удовольствия для нас менее приятны? В свое время мы вернемся к этому разговору, а пока я вижу, что мои рассуждения о морали были не менее убедительны, чем мои мысли насчет религии. Теперь пора перейти от разговора к делам, тогда только ты окончательно поймешь, что можно делать все, абсолютно все, не опасаясь, что совершаешь при этом преступления. Два-три неординарных поступка – и ты сама убедишься, что все позволено.

Возбудившись от её речей, я бросилась в объятия своей старшей и мудрой подруги и тысячью разных способов продемонстрировала ей благодарность за заботу, проявленную о моём воспитании.

– Я обязана вам больше, чем жизнью, несравненная Дельбена! Я поняла, что нельзя жить без философии. Можно ли назвать жизнью жалкое прозябание под игом лжи и глупости? Я к вашим услугам, – продолжала я, сгорая от нетерпения. – Я хочу быть достойной вашей нежной дружбы и на вашей груди дать клятву навсегда забыть о заблуждениях, которые вы уничтожили во мне. Умоляю вас: продолжайте моё обучение, продолжайте вести меня к счастью – я доверяюсь вам целиком; делайте со мной, что хотите, и знайте, у вас никогда не будет более пылкой и послушной ученицы, чем Жюльетта.

Дельбена была вне себя от восторга: для развращенного ума нет острее удовольствия, чем развращение учеников и последователей. Сладкой дрожью сопровождается процесс обучения и не с чем сравнить наслаждение, когда мы видим, как другие заражаются той же безнадежной болезнью, которая пожирает нас самих. А как радостна власть над их душами, которые как будто творятся заново благодаря нашим советам, настояниям и ласкам. Дельбена С лихвой вернула мне все поцелуи, которыми я её осыпала, и вперемежку с ласками бормотала, что скоро, совсем скоро, я сделаюсь такой же беспутной, как она – неуязвимой, неукротимой и жестокой маленькой распутницей, – что в том волшебном мире, куда она ведет меня, я совершу множество злодеяний, а когда Господь захочет узнать, что же случилось с доброй маленькой Жюльеттой, она, Дельбена, гордо выступит вперед и примет наказание за разрушение моей юной души. Когда страсть наша ослабевала от утомления, мы разжигали её пламя пылающей лампой философии.

– Послушай, – сказала, наконец, Дельбена, – если уж ты так хочешь потерять невинность, я удовлетворю тебя незамедлительно.

При этой мысли распутница снова обезумела от вожделения, немедля вооружилась искусственным органом и стала, сначала осторожно, водить им по моим нижним губкам, повторяя, что это подготовит меня и поможет перенести предстоящую боль; потом она неожиданно содрогнулась в бурном оргазме, с силой втолкнула инструмент в отверстие и с моей невинностью было покончено. Невозможно описать словами мои страдания, но резкая пронизывающая меня боль, вызванная ужасной операцией, тут же сменилась невообразимым наслаждением. Между тем ярость неутомимой Дельбены только возрастала: осыпая меня сильными хлесткими ударами, она глубоко проникла своим языком мне в рот, потом, терзая мои ягодицы обеими судорожно стиснутыми руками, заставила меня кончать в своих объятиях чуть не целый час подряд и прекратила сладостную пытку, только когда я взмолилась о пощаде.

– Отомсти, отомсти же мне, – бормотала она, задыхаясь, – вознагради меня. Видишь, как я горю, как я сгораю от страсти; я так утомилась с тобой, что, видит Бог, теперь мне тоже надо разрядиться.

В мгновение ока из вожделенной любовницы я превратилась в самого страстного любовника: я навалилась на Дельбену и ввела в действие скребок. О, Боже, как это было приятно! Ни одна женщина в мире не извивалась и не трепетала так страстно, ни одна не парила столь высоко на крыльях наслаждения – десять раз подряд эта распутница извергла свое семя, и я подумала, что она растворится в нем.

– Ох, наконец-то я утолила свою душу, – проговорила я, откидываясь на подушки. – Воистину, чем больше мы знаем, тем сильнее чувствуем всю приятность сладострастия и похоти.

– Несомненно, – ответствовала Дельбена. – И причина здесь предельно проста: сладострастие не терпит запретов и достигает зенита, только попирая их все, без исключения. Чем талантливее и одареннее человек, тем больше он сокрушает препятствий и тем решительнее это делает, значит, интеллектуально развитые люди гораздо глубже чувствуют удовольствия либертинажа.

– Мне кажется, исключительная утонченность высокоразвитых организмов также способствует тому, – продолжила я.

– И в этом нет никаких сомнений, – сказала мадам Дельбена. – Ведь чем лучше отполировано зеркало, тем лучше оно принимает и отражает окружающие предметы.

Наконец, когда изнурительные упражнения выжали из нас обеих все соки до самой последней капли, я напомнила своей наставнице о её обещании позволить мне лишить невинности Лоретту.

– Я этого не забыла, – ответила она. – И это произойдет сегодня ночью. Когда все разойдутся спать, ты потихоньку выйдешь и присоединишься к Флавии и Вольмар. Остальное предоставь мне; сегодня ты будешь допущена к нашим мистериям. Будь же мужественна, будь тверда и стойка, Жюльетта: я собираюсь показать тебе удивительные вещи.

Но каково было моё удивление, когда в тот же день я услышала, что одна пансионерка только что сбежала из аббатства. Я спросила её имя. Это была Лоретта.

– Лоретта! – удивилась я. И тут же подумала: «Боже мой, а я так на неё рассчитывала… Одна мысль о ней приводила меня в экстаз… О, вероломная! Выходит, я напрасно предвкушала неземные наслаждения?»

Я спросила о подробностях побега, но никто ничего не знал; я кинулась сообщить об этом Дельбене – дверь её была заперта, и у меня не было возможности увидеть её до назначенного часа. Ах, как медленно тянулось время! Наконец, я услышала колокольный звон. Вольмар и Флавия [Дабы освежить память читателя, который мог забыть об этом, напомню, что Вольмар – очаровательная монахиня двадцати лет, а Флавия – пансионерка лет шестнадцати с удивительно красивым лицом и фигурой. (Прим. автора)] пришли раньше меня и находились уже в апартаментах Дельбены.

– Мадам, – обратилась я к настоятельнице, – значит, вот как вы держите свое слово? Лоретта пропала, исчезла. Кто же заменит её? – Потом раздраженно добавила: – Значит, мне не придется насладиться удовольствием, которое вы мне обещали…

– Жюльетта, – прервала меня Дельбена, и тон её был холоден, а взгляд суров, – самое главное в дружбе – это доверие, дорогая моя; ты желаешь быть с нами, а для этого требуется больше самообладания и меньше подозрительности. Теперь подумай сама: мыслимо ли, чтобы я обещала тебе удовольствие, не имея возможности дать тебе вкусить его? Неужели ты считаешь меня недостаточно умной или не веришь, что моё положение в этом доме достаточно высокое? Ведь устроить такие вещи зависит исключительно от меня, так как же тебе могло прийти в голову, что ты лишишься обещанных наслаждений? Тьфу! А теперь следуй за нами. Все в порядке. К тому же я обещала, что ты увидишь нечто необычное.

Дельбена зажгла маленькую лампу и пошла впереди. Вольмар, Флавия и я шли следом. Мы вошли в часовню, и тут к своему немалому удивлению я увидела, что настоятельница нагнулась, неожиданно приподнялся надгробный камень, открылся проход, и Дельбена спустилась в святилище смерти. Мои уже прошедшие инициацию подруги молча следовали за ней; мне стало немного не по себе, и Вольмар приободрила меня. Когда мы спустились, Дельбена закрыла тяжелую плиту над нашими головами. Теперь мы находились в сводчатом подземелье, которое служило усыпальницей всем женщинам, умершим в монастыре. Мы двинулись дальше; отодвинулся в сторону ещё один камень, ещё пятнадцать или шестнадцать ступеней вниз, и мы оказались в комнате с низким потолком, украшенной с большим вкусом и проветриваемой воздухом, который поступал из сада наверху через вертикальный ствол. Ах, друзья мои! Кого бы, вы думали, я увидела там?.. Лоретту, убранную и наряженную наподобие весталок, которых в старину приносили в жертву на алтарях Бахуса; ещё я увидела аббата Дюкроза, первого викария Парижского архиепископа, мужчину лет тридцати, очень приятной наружности, в чьи функции входил надзор за Пантемоном. Третьим был отец Телем, темноволосый красавец монах из братства Реколле, тридцати трёх лет, исповедник новеньких монахинь и пансионерок.

– Она боится, – кивнула в мою сторону Дельбена, подходя к мужчинам и представляя меня. – Послушай, юная девственница, – при этом она коснулась поцелуем моих губ, – мы собираемся здесь единственно для того, чтобы сношаться в свое удовольствие и совершать мыслимые и немыслимые злодейства и прочие жестокости. А забрались мы в это царство мёртвых затем, чтобы как можно дальше быть от живых. Таким растленным и порочным распутницам и распутникам, как мы, хочется спрятаться ещё глубже в чрево земли и не иметь ничего общего с людьми и их нелепыми законами.

Я вся была во власти похоти, и эти откровенные замечания, признаться, совсем не тронули меня.

– О, небо! – воскликнула я с изумлением. – И чем же мы будем заниматься в этих подземельях?

– Преступлениями, – спокойно ответила Дельбена. – Мы предадимся преступлениям на твоих глазах, мы заставим тебя делать то же, что будем делать мы. Уж не передумала ли ты ненароком? Или я в тебе ошиблась? А я, между прочим, уже предупредила наших друзей, что на тебя можно положиться.

– И вы ещё сомневаетесь, – с упреком, решительно заявила я. – Клянусь, что бы здесь ни происходило, во мне не будет ни капельки страха.

После чего Дельбена приказала Вольмар раздеть меня.

– У неё красивейший в мире зад, – восхищенно заметил викарий, увидев меня обнажённой.

Тут же на мои ягодицы обрушились поцелуи, похлопывания и пощипывания, затем, поглаживая одной рукой моё едва оперившееся влагалище, божий человек достал свой член и начал тереться им в ложбинке между моими задними полушариями; вначале он лишь слегка касался сжавшейся от испуга маленькой норки, потом проник внутрь, как мне показалось, без видимого усилия, и в следующий миг горячий орган Телема проскользнул в мою вагину.

Извержение наступило одновременно у обоих. Почти сразу я ответила тем же.

– Жюльетта, – сказала наставница, когда двойное совокупление окончилось к удовольствию всех троих, – мы доставили тебе два самых острых наслаждения, какие может испытать женщина, теперь ты должна сказать нам со всей откровенностью, какое из них было приятнее.

– По правде говоря, мадам, – ответила я, – каждое доставило мне величайшую радость, и я даже не могу сказать, какое было больше. Меня до сих пор пробирает такая сладостная дрожь, что мне трудно определить, от чего она происходит,

– Тогда надо повторить все сначала, – предложил обрадованный Телем. – Мы с аббатом поменяемся местами, и после этого милая наша Жюльетта окажет нам любезность ответить на наши вопросы,

– Охотно, – подхватила я. – Совершенно согласна с вами, что только повторение поможет мне разобраться в своих ощущениях

– Прелесть, не правда ли? – удивленно заметила настоятельница. – Для первого раза было более, чем достаточно, и вот мы видим перед собой самую очаровательную сучку, какие только у нас были. Однако сделаем так, чтобы наслаждение испытала не только Жюльетта, но чтобы и мы приняли участие в этом празднике.

Телем, который только что развлекался с моей куночкой, пристроился сзади; его член был несколько толще, чем у его собрата, но, хотя я была новичком в таких делах, Природа столь удачно вылепила меня, что я приняла его целиком с удивившей меня легкостью. Мой клитор упирался прямо в губы настоятельницы, и неутомимая искусница, блаженно распростершись прямо на твердом каменном полу, обсасывала его усердно, как младенец сосет материнскую грудь; её немного раздвинутые бедра сжимали голову Лоретты, и, рыча и мурлыкая от удовольствия, великая блудница неистово работала руками, помогая мастурбировать, с одной стороны, Вольмар, с другой – Флавии. А над Лореттой стоял на коленях Дюкроз и терся своим органом о её ягодицы, однако внутрь не проникал – это был вопрос чести, и право лишить девочку девственности принадлежало только мне.

Всему этому разгулу предшествовал недолгий момент затишья, затаившегося перед бурей покоя, как будто участники спектакля желали в спокойном созерцании и в полной мере вкусить предощущение сладострастной похоти, как будто боялись неосторожным словом спугнуть это чувство. От меня требовалось сконцентрировать все внимание и мысленно разложить процесс наслаждения на атомы, ибо после я должна подробно рассказать о своих впечатлениях. Я погрузилась в неописуемый экстаз: почти невозможное на свете удовольствие, которое производили во мне глубокие и размеренные толчки монашеского члена, сладостная агония, в которую, как в водоворот, увлекал меня язык настоятельницы, обкалывающий тысячью иголок мой хоботок, роскошно-похотливые сцены, будоражившие мой мозг, – весь этот праздник сладострастия доводил все моё существо до исступления, до бреда, и в этом бреду я хотела остаться навсегда.

Первым обрел дар речи Телем, но его заикающийся, его непослушный язык гораздо лучше передавал его чувства, нежели его мысли. Мы ничего не смогли разобрать в этом бормотании, кроме невнятных богохульств, хотя, по-моему, он прилагал все усилия, чтобы сказать, в какое состояние привели его жаркие и судорожные объятия моего ануса.

Наконец, придя в себя, он поведал нам, что готов хоть сейчас ещё раз излить свои чувства в прекраснейшую из всех задниц.

– Не знаю, что было приятнее для Жюльетты: принимать мою плоть в свои потроха или в вагину, но со своей стороны я могу поклясться, что содомия для меня была в тысячу раз приятнее.

– Это дело вкуса, – заметила Дельбена, продолжая все сильнее массировать зад Лоретты и умудряясь целовать при этом ягодицы Флавии.

– Все зависит от философии человека, – согласилась Вольмар, которая была на седьмом небе от неистовых ласк Дельбены и сама, языком, ласкала Дюкроза. – Хотя я и женщина, но совершенно с тобой согласна, и будь я мужчиной, я бы совокуплялась только в задний проход.

Не успев договорить свои непристойные речи, это ненасытное существо задергалось от внезапно наступившего оргазма. За ней настал черед Телема: он пришел в неистовство и, повернув к себе мою голову, сунул мне в рот огромный, величиной с ладонь язык; следом за ним Дельбена яростно задвигала языком и, как мне показалось, высосала из меня все, что там ещё оставалось. Я обмякла и погрузилась в истому. Я хотела стоном выразить свой восторг, но дергающийся язык Телема помешал мне, и монах проглотил мои вздохи. А в это время где-то внизу, у меня между ног, нектар, который я исторгла в изобилии, залил лицо моей наставницы, заполнил ей рот, и она сама исторгла поток семени в глотку Лоретты; Флавия присоединилась к нам в следующий момент, изрыгая ругательства как матерый солдат.

– Теперь сделаем по-другому, – произнесла Дельбена, поднимаясь на ноги. – Жюльетта ляжет на Дюкроза и будет принимать его спереди. Вольмар будет обсасывать заднюю норку Жюльетты. Я хочу лизать нижние губки Вольмар, а Телем займется моим влагалищем и влагалищем Лоретты. Ну, а Флавия может делать все, что ей вздумается, с анусом Телема.

Новые извержения в честь Киприды [Одно из имен Венеры, богини любви.] завершили второй эксперимент, затем меня вновь подвергли допросу.

– Ах, мадам, – отвечала я Дельбене, которая первой задала вопрос, – раз уж я должна быть искренней и откровенной, скажу, что член, что ласкал меня сзади, доставил мне наслаждение более сильное и, я бы сказала, более нежное, чем тот, что был в моей куночке. Мне, возможно, недостает возраста и опыта, я, наверное, застенчива и не привыкла к удовольствиям, которыми вы меня одарили сегодня, так что могу и ошибаться на счет их приятности, но вы хотели знать, и я вам ответила.

– Подойди поцелуй меня, мой ангел, – заговорила мадам Дельбена. – Ты чудная девочка, и ты попала в хорошую компанию. И нет сомнений, – воодушевлялась она, – абсолютно никаких сомнений в том, что ни одно удовольствие не может сравниться с тем, какое мы получаем сзади, и как несчастны те недалекие, малодушные девицы, которые, не имея никакого воображения, боятся испробовать этот волнующий акт. Бедняжки, они не достойны того, чтобы посвятить себя Венере, и никогда Пафосская Богиня [Одно из имен Венеры.] не вознаградит их своими милостями [Страстные и любвеобильные женщины, кого называют распутницами, весьма охотно придерживаются этого совета, так как обладают мудростью и опытом. Совокупление в зад, дорогие мои, – это один из лучших способов получать наслаждение. Запомните, что предостерегающее вас от этого удовольствия движимы только идиотским предрассудком, а возможно даже, самой черной завистью. А вы, привередливые и гордые жены, мои читательницы, послушайтесь меня, уподобитесь вездесущему Протею, удовлетворяйте своих мужей всеми мыслимыми способами – тогда они будут целиком в вашей власти. Имейте в виду: из всех средств, которые существуют в вашем женском арсенале, содомия – один из самых безопасных и надежных. Вы же, юные девицы, соблазняемые в самом расцвете вашего целомудрия, заполните, что, предлагая соблазнителю свой зад, вы рискуете гораздо меньше – как своей честью, так и здоровьем: исключается беременность, почти нет опасности заболеваний, и наслаждение возрастает в тысячу раз. (Прим. автора)].

Так пусть же и мой зад испытает то же блаженство! – вскричала вдруг Дельбена, становясь на колени на краешек дивана. – Вольмар, чёрт тебя побери! Где ты, Вольмар? Флавия! Жюльетта! Хватайте скорее инструмент, а вы, Дюкроз и Телем, готовьте свои беспощадные копья и без жалости вонзайте их между ягодиц этим сучкам! А вот вам моя собственная попа, вот моя потаенная норка. Не щадите её! Ложись рядом со мной, Лоретта, – я потом придумаю, что с тобой делать.

Судя по тому, как восторженно либертина приветствовала каждое проникновение, было ясно, что эта, весьма непростая процедура была для неё привычным делом. Пока одна из нас старательно трудилась над её приподнятым задом, вторая в это время, наклонившись, целовала ей клитор и нижние губки, и эта настойчивая и вместе с тем нежная мастурбация была той изысканной приправой, какую может приготовить только умелый и опытный кулинар и какую в состоянии оценить лишь тонкий аристократический вкус. Между тем растущее возбуждение приводило Дельбену в бешенство – положительно, в этой женщине страсти говорили языком жестокого безжалостного победителя, – и мы скоро начали замечать, что Дельбена не столько ласкала маленькую бедную Лоретту, сколько делала её объектом своей ярости, и тело несчастной на наших глазах покрывалось следами укусов, синяками и глубокими царапинами.

– Разрази меня гром! – застонала, наконец, Дельбена, после чего Телем и Вольмар удвоили свои усилия. – Давайте, выжимайте из меня все соки! Я истекаю… Я умираю от наслаждения… Довольно… Вот и все… А теперь отдохнем и немножко побеседуем, – заговорила она, оглядывая нас умиротворенными глазами. – Важно не только испытывать острые ощущения, но и уметь анализировать их. Порой обсуждать их не менее приятно, чем получать. Словом, когда вы дошли до предела физических возможностей, можно пустить в ход интеллектуальные. Почему у тебя такой беспокойный вид, Жюльетта? Неужели до сих пор боишься, что мы тебя обманем? Успокойся: это твоя жертва, – указала она на Лоретту. – Ты будешь её мучить и насиловать и спереди и сзади, это дело решенное! Слово либертины верно так же, как и искренна её извращенная похоть. Вы, Телем и Дюкроз, устраивайтесь поближе – во время беседы я хочу трогать ваши уставшие члены, хочу снова привести их в нормальное состояние; мои пальцы наполнят их новой энергией, и эта энергия будет питать мою речь. Вот увидите, как будет возрастать моё красноречие, я буду не Цицероном, который вдохновлялся восторгом толпы, стоявшей вокруг трибуны, – я буду Сафо, черпавшей вдохновение в сперме, которую она выжимала из прекрасной Дамофилы.

Я хочу сказать, – были следующие слова Дельбены, которые она произнесла, как только пришла в себя настолько, чтобы начать серьезный разговор, – что в этом мире ничто не возмущает меня так, как моральное воспитание или воспитание чувств, какое обычно получают у нас девушки. Создается впечатление, что его единственная цель состоит в том, чтобы вбить в подопечных понятия и мысли, которые противоречат всем естественным их побуждениям. Может ли кто-нибудь сказать мне, потому что я давно и искренне хочу знать это, для чего нужна обществу целомудренная благонравная женщина? И есть ли что-нибудь более бесполезное, чем добродетельная жизнь, которая, с каждым уходящим навсегда днем, только ещё больше оболванивает и разрушает наш пол? Нам, женщинам, постоянно внушается добродетель, а я попытаюсь показать вам, что в, каждой фазе жизни женщины добродетель – самая никчемная вещь.

До того, как девушка выйдет замуж, какое преимущество дает ей её девственность? И до какой степени может доходить безумие, если некоторые всерьез считают, что честь и достоинство женского рода зависит от наличия или отсутствия одной мизерной части её тела? Для чего Природа сотворила людей? Не для того ли, чтобы помогать друг другу и, следовательно, доставлять другим всевозможные удовольствия? Если мужчина ждет от юной девушки максимальных наслаждений, зачем же плевать на замыслы и законы Природы и заточать несчастную в жестокие оковы добродетели, которая запрещает ей отдаваться своему мужчине со всей неукротительностью её натуры? Можно ли допустить такое варварство, даже не пытаясь оправдать его? Но чем можно оправдать тот факт, что девушка обязана хранить целомудрие? Вашей религией, обычаями, привычками? Что может быть нелепее и смешнее, чем подобное оправдание? Давайте оставим религию в покое – я знаю, как вы все относитесь к этой чепухе. Но вот, что касается условностей: могу я спросить у вас, что это такое? Если я не ошибаюсь, этим словом обозначают определенное поведение отдельных личностей у себя дома и в обществе. Вы согласитесь, что эти условности должны способствовать счастью людей, если это не так, значит, они глупы, если они мешают счастью, значит, они жестоки и бесчеловечны, и любая просвещенная нация обязана позаботиться о том, чтобы они служили общему благу. Теперь скажите мне, каким образом наши французские обычаи, особенно, что касается плотских удовольствий, отвечают благосостоянию страны? Во имя чего они вынуждают девушку, это бедное создание, так упорно держаться за свою девственность? Ведь это вопиющий вызов Природе – Природе, которая внушает ей избавиться от этого бремени; кроме того, это прямой ущерб её здоровью, которое жестоко страдает от этого! Вы можете ответить, что она должна попасть в руки своего мужа чистой и незапятнанной. Но почему вы не допускаете, что это выдумка умов, извращенных предрассудками? Подумать только: чтобы доставить какому-то самцу удовольствие сорвать первые плоды, бедной девушке приходится десять лет отказываться от собственной сущности! Ради чего должна она заставлять мучиться сотни своих поклонников, чтобы в один прекрасный день выбрать одного из них и доставить только ему наслаждение? Можно ли представить что-нибудь более неразумное, существует ли более чудовищный замысел? Можете вы – я вас спрашиваю! – привести столь же красноречивый пример попрания всеобщих интересов? Есть ли у человечества более опасный враг, чем эти отвратительные условности? Да здравствуют те, кто, пребывая в неведении относительно таких беспочвенных глупостей, тем больше уважает юных представительниц нашего пола, чем непристойнее они себя ведут! Только в постоянных безумствах заключается истинная добродетель девушки: чем чаще она отдается, тем больше её любят; чем больше она совокупляется, тем большую радость она излучает и тем вернее способствует счастью своих соотечественников. Какие же они варвары – те мужья, что одержимы призрачным удовольствием сорвать первую розу! Ведь они деспоты, если, держатся за это свое право, отказывая в нем другим мужчинам. А возьмем это неуважение к девушке, когда она, не имея опыта с мужчинами, не смогла дождаться, чтобы подарить одному из них самое ценное, что у неё есть, и, услышав зов Природы, имела все основания не ждать этого момента. Теперь рассмотрим вопрос добродетельности женщин, которые стали женами. В данном случае речь идет о супружеской неверности, о поведении, которое принято считать дурным.

Наши обычаи, правила поведения, религиозные верования, общественные установления – короче, все эти ничтожные факторы – не выдерживают никакой критики; и дело совсем не в том, чтобы доказать, что адюльтер является преступлением, скажем, в глазах и лапландцев, которые его допускают, и французов, которые его запрещают, – дело в том, чтобы решить, ошибается ли на сей счет человечество, и оскорбляет ли это Природу. Во-первых, чтобы принять такую гипотезу, надо абсолютно отрицать мощь плотских желаний, которые наша матушка-природа вложила в мужчин и женщин. Вполне очевидно, что если бы одному мужчине было достаточно одной женщины, или если бы одна женщина могла удовлетвориться одним мужчиной, тогда, согласно этой гипотезе, тот, кто нарушает законы, бросает вызов Природе. Но если плотские желания таковы, что женщине одного мужчины совершенно недостаточно, а ему, в свою очередь, требуется много женщин, я надеюсь, вы согласитесь, что в таком случае любой закон, сковывающий эти желания, можно назвать -деспотическим и противным Природе. Ложная добродетель, называемая целомудрием – самый смешной из всех существующих предрассудков, – ни в коей мере не делает никого счастливым и наносит непоправимый урон всеобщему благу, ибо подобная добродетель приводит к слишком жестоким лишениям; я утверждаю, что подобная псевдодобродетель есть идол, который питается страхом перед супружеской изменой, следовательно, долг каждого здравомыслящего человека – внести девственность в число самых отвратительных способов, придуманных человеком для того, чтобы преградить путь к матушке-природе… Давайте посмотрим в корень: потребность в совокуплении не менее важна, чем потребность в питье и еде, и надо относиться и к той и другой с одинаковым уважением. Скромность – можете быть уверены в этом – с самого начала была не чем иным, как стимулом к похоти: смысл её заключается в том, чтобы отсрочить осуществление желания и тем самым усилить возбуждение, а позже глупцы стали называть добродетелью то, что, на самом деле, побуждает к распутству. [Один на один с собой человек ничего не стыдится; стыд появляется в нем только тогда, когда его застают за чём-то предосудительным. Это доказывает, что скромность – смешной предрассудок, абсолютно чуждый и противный Природе. Человек рождается без стыда, его бесстыдство проистекает от Природы, цивилизация может подавить его своими законами, но она не в силах вырвать его с корнем из души философа. «Hominem planto», – говорил Диоген, что означает «Человека сажаю», когда совокуплялся прямо у дороги, так почему сажать человека считается более постыдным делом, нежели сажать капусту? (Прим. автора)] Утверждать, что целомудрие есть добродетель, столь же смешно, сколько считать добродетельным того, кто добровольно лишает себя пищи. Да будет вам известно, что почти всегда мы придаем слишком большое значение тому, что называем добродетелью или пороком; пора положить конец предрассудкам. Вот когда заявить кому-нибудь о своем желании совокупиться с ним станет таким же обычным делом, как в чужом доме попросить чего-нибудь поесть или попить, когда это будет повседневностью, тогда предрассудок рухнет и исчезнет, целомудрие перестанет считаться добродетелью, а супружеская измена – преступлением. Ну, подумайте сами – что дурного я делаю, кому делаю плохо, когда, встретив приятного мне человека, говорю ему: «Прошу тебя предоставить в моё распоряжение часть твоего тела, от которой я получу удовлетворение, а если тебе хочется того же, ты можешь насладиться любой частью моего тела».

Так чем же моё предложение оскорбляет встреченного мною человека? Какой вред принесет ему принятие этого предложения? Если во мне нет ничего такого, что может возбудить его страсть, ну что ж – тогда удовольствие легко получить за деньги, и он, быть может, даже поторговавшись, без дальнейшего промедления отдаст мне свое тело; я имею неоспоримое право применить силу и принуждение, если, удовлетворяя его доступными мне средствами – будь то мой кошелек или моё тело, – он хоть на секунду заупрямится и не захочет отдать мне то, что я по справедливости должна получить от него. Оскорбляет Природу тот, кто отказывается удовлетворить желание своего ближнего. Я, например, ничем не оскорбляю её, когда покупаю то, что вызывает мой интерес, и плачу справедливую цену за то, что мне предлагается. Еще раз повторяю: целомудрие не есть добродетель, это – условность и ничего больше. Целомудрие придумали распутники, вечно ищущие новых утонченных наслаждений, посему это нечто искусственное, но ни в коей мере не естественное чувство. Женщина, предоставляющая свои услуги первому встречному, проституирующая направо и налево, в любой момент и в любом месте, возможно, и совершает поступок, противный обычаям, принятым в её стране, но никоим образом не делает, и не может сделать, ничего дурного окружающим, которым такое поведение не вредит, а скорее, нравится так же, как нравится Природе. Сама Природа подталкивает нас к самому изощренному разврату и злодейству. Воздержанность – будьте уверены в этом! – добродетель глупцов и фанатиков, она чревата погибелью и не влечет за собой ничего путного; она вредна как для мужчины, так и для женщины; она разрушает здоровье, так как семя от этого застаивается и пропадает, оставаясь в чреслах, между тем как оно для того и накопляется, чтобы быть выброшенным из организма как любое другое выделение. Словом, самое ужасное извращение неизмеримо менее опасно для здоровья, чем целомудрие, и самые известные народы земли, так же, как и самые знаменитые их представители были одновременно и самыми развратными. Совокупление – беспрепятственное, прилюдное и всеобщее – вот желание Природы, и этот обычай широко распространен по всему миру, пример тому – животные. Но абсолютно противоречит замыслам нашей праматери обычай, когда мужчина берет себе только одну жену, как это делают в Европе, или когда женщина выходит сразу за нескольких мужчин и становится их собственностью, как это бывает в некоторых землях Африки, или же когда один мужчина берет в жены несколько женщин, как, скажем, в Турции. Все эти освященные местными законами обычаи сковывают желания, подавляют страсти и порывы и кастрируют волю; эти мерзкие условности приводят лишь к бедам и болезням и отравляют душу. И тот, кто берет на себя смелость управлять людьми, не должен надевать оков на живую плоть! Дайте человеку свободу действовать самостоятельно, и пусть он сам ищет то, что лучше всего ему подходит, И– вы не замедлите увидеть, как хорошо пойдут дела в государстве. Любой разумный человек скажет вам: «Почему я должен быть привязанным к тому, кого никогда не полюблю, потому лишь, что мне требуется сбрасывать семенную жидкость? Какая польза от того, что та же самая нужда делает моими рабами сотню несчастных, даже имени которых я не знаю?» Почему такая же потребность в женщине должна ввергать её в пожизненное рабство и унижение? И вы, боги, взирающие на бедную девушку, пожираемую страстями, жаждущую утолить их, что сделали вы, чтобы избавить её от этих мук? Вы приковали её к одному-единственному мужчине. А этот мужчина? Вы уверены, что его желания полностью совпадают с её вкусами? Не случится ли так, как это порой случается, что он возляжет с ней на супружеское ложе три-четыре раза за всю жизнь или, в лучшем случае, будет получать от неё удовольствия, которые бедняжка не сможет разделить? Какая же это вопиющая несправедливость, неужели нельзя запретить такие бессмысленные браки и предоставить супругов самим себе, чтобы они могли прислушаться к своим, желаниям и найти то, что им по вкусу! Какая польза обществу от подобных браков? Вместо того, чтобы крепить узы, они разрушают их и порождают не друзей, а недругов, Как вы думаете, что прочнее: одна большая семья, какой мог бы сделаться каждый народ на земле, или пять-шесть миллионов маленьких семеек, чьи интересы неизбежно вносят смуту, создают вражду и постоянно сталкиваются с общим интересом? – К чему тогда пустая болтовня насчет свободы; равенства, братства, что такое единство и дружба между людьми, если все – братья, отцы, матери, жены – воюют друг с другом? Единство означает универсальность, но кто осмелится возразить, что такая универсальность отрицает связи, что их уже не существует, что осталась одна всеобщая связь? Ну и что она дает? Разве не предпочтительнее вообще не иметь никаких связей, которые только усиливают вражду? Давайте обратимся к истории. Сколько у нас лиг, фракций, бесчисленных партий, которые опустошили Францию своими междоусобицами, когда каждая семья враждует со всеми остальными; и я спрашиваю вас, могло ли случиться такое, если бы вся Франция была одной большой семьей? Разве большая, всеобщая семья могла бы превратиться во враждующих друг с другом зверей, зубами и когтями рвущих друг друга на части – одни за тирана, другие – за его соперников? Не было бы орлеанцев, которых грызут бургушщы, или Гизов, поднявшихся на Бурбонов, не было бы всех этих ужасов, раздирающих Францию и питающихся гордыней и непомерной амбицией отдельных семейств. Эти страсти исчезнут без следа, когда появится предлагаемое мною равенство; они канут в забвение, как только будут разрушены абсурдные брачные узы, А что останется? Однородное мирное государство с единым образом мысли, с едиными желаниями и целями; счастливо жить вместе и вместе защищать родину. Конечно, и этот механизм не избежит поломок, пока сохраняются принятые ныне обычаи и привычки. Сегодня богатство и собственность собираются в руках немногих, этих немногих будет ещё меньше за счет постоянных перекрестных браков, и через сотню лет государство неизбежно разделится на две большие части, причем одна будет настолько мощной и богатой, что сможет раздавить другую, и страна канет в лету [Следует заметить, что воспоминания Жюстины и её сестры были написаны до Революции. (Прим. автора)].

Взвесьте эту перспективу, и вы увидите, что никогда не существовало иной причины всех этих несчастий. Какая-то одна сила, крепнущая день ото дня, всегда стремилась к господству над другой и всегда преуспевала в этом. Капелька профилактического средства всегда дешевле долгого лечения, друзья мои, так что браки надо отменить. Сбросив эти мерзкие супружеские цепи, позабыв былые обиды и невзгоды, устранив последствия гнусных преступлений и злоупотреблений, вы забудете о законах, ибо только законы порождают преступления; и преступность исчезнет сама по себе, когда перестанут существовать законы. Не будет больше замкнутых в себе конгрегации внутри государства, не будет тайных обществ, не будет вопиющего имущественного неравенства. Вы спросите; а как быть с детьми, с ростом населения? Ну что же, давайте рассмотрим и этот вопрос.

Начнем с факта, который можно считать неопровержимым; во время полового акта мало кто думает о новом существе, которое может появиться при этом, тот же, кто имеет глупость заботиться о зачатии, самым нелепым образом лишает себя половины удовольствия. Можно без преувеличения назвать тупой задницей того, кто с подобной мыслью в голове смотрит на женщину, не меньшая тупица и тот, кто лишь для этой цели ищет себе женщину. Ошибочно считается, что размножение – один из законов Природы, и если мы соглашаемся с этим, значит, виновата в том только наша гордыня. Природа допускает размножение, но не следует принимать её снисходительность за веление. Природа ни на йоту не заинтересована в размножении, и полное исчезновение человечества – что будет наихудшим следствием отказа от размножения – ничуть её не опечалит: её промысел от этого замедлится не более, чем если бы целые виды кроликов или, скажем, кур исчезли в одночасье с лица земли. Таким образом, занимаясь воспроизводством себе подобных, мы ровно ничем не служим ей, а отказываясь от этого, нисколько её не оскорбляем. Будьте уверены: эта чудесная способность к размножению, возведенная в добродетель нашим до крайности раздутым самомнением, если взглянуть с точки зрения функционирования Природы, становится совершенно излишней, и даже думать об этом не стоит. Брошенные в объятия друг друга инстинктами похоти, два существа разного пола прилагают все свои усилия для того, чтобы получить как можно больше наслаждений: их задача – употребить все свои способности и средства с тем, чтобы сделать свое удовольствие более изысканным, изощренным и полным. А как же насчет возможных последствий этого удовольствия? К черту проклятые последствия, ведь и сама Природа плюет на них [О, смертный человек! Ты думаешь, что совершаешь преступление против Природы, когда противишься размножению или когда истребляешь созревший плод своих чресл, и никогда не приходит тебе в голову, что уничтожение тысяч, нет – миллионов смертных, живущих сегодня на земле, не заставит Природу пролить хоть одну слезинку и ни в малейшей степени не изменит отправление её функций. Таким образом, не для нас существует этот мир, и если бы нас вообще не было, все продолжало бы идти своим чередом. Чем же тогда являемся мы в глазах Природы? Ровным счетом ничем. (Прим. автора)]!

Что до отца, его нисколько не интересует возможный результат, если вообще таковой может иметь место. При условии, что женщины общие, как это и должно быть и наверняка скоро будет, он вообще не должен думать об этом. Он извергает порцию семени в сосуд, в который облегчаются многие другие, в чрево, в котором зарождается, вернее, может зародиться плод. Так почему именно он обязан заботиться об оплодотворенном яйце? У него не больше обязанностей перед зародышем, чем перед отложениями или экскрементами какого-нибудь насекомого, оставленными под деревом, из которых несколько дней спустя вылупятся личинки; в обоих случаях речь идет всего лишь о некоей материи, от которой человеку надо поскорее избавиться и которая впоследствии станет тем, чем и должна стать. Зародыш, следовательно, надо считать исключительной собственностью женщины, а поскольку владелица скорее в шутку называет его бесценным, она может располагать им по своему усмотрению. Она может уничтожить его в тайниках своей утробы, если он будет мешать ей. Или, после того, как он созреет и появится на свет, она, если по каким-то своим соображениям сочтет это нужным, также может избавиться от него; в любом случае детоубийство – её священное право. Плод её принадлежит ей и только ей, никто другой не имеет никаких прав на этот кусочек плоти, в высшей степени бесполезный для Природы, следовательно, мать может или выкормить его или задушить своими руками. И не надо страшиться смерти детей – на земле столько женщин, которые плодоносят с великой радостью; если же вы заботитесь о рабочей силе для защиты страны или возделывания земли, всегда есть средство нарожать их столько, что некуда будет девать. Для этой цели надо создать общественные школы, где можно будет выращивать детей после отнятия их от материнской груди; находясь там под опекой государства, ребёнок позабудет даже имя своей матери. После того, как он вырастет, надо и ему дать право совокупляться без разбора, свободно и демократично. со своими сверстниками и сверстницами, как это до него делали родители.

Теперь вам ясно, к чему сводится супружеская измена и почему женщина имеет право развлекаться с теми, у кого она вызывает интерес? Так что на земле ничего не изменится и даже станет ещё лучше, если отменить все наши законы. Теперь о законах: так ли уж они всеобщи, как об этом толкуют? И одинаково ли относятся к этим презренным оковам разные народы и расы? В этой связи я позволю себе сделать краткий историко-географический обзор и надеюсь, что стоит привести несколько примеров для вашей пользы.

Скажем, в Лапландии, Тартарии [Так в Европе того времени называли Россию или Московию.], Америке считается за честь уложить свою супругу с проезжим иностранцем.

Иллирийцы держат специальные закрытые заведения для разврата, там они заставляют жён отдаваться всем приходящим, причем акт совершается прилюдно.

Супружеская измена была официально разрешена у греков. Римляне на время передавали друг другу своих благоверных. Катон отдал жену своему другу Гортензию, потому что жена последнего была бесплодна.

На Таити Кук обнаружил племя, где женщины отдавались без разбора всем желающим. Но если последствия такого ритуала приводили к беременности, женщина давила ребёнка в момент его рождения – прекрасный пример того, что, в конце концов, есть достаточно мудрые народы, которые ставят свои удовольствия выше, чем никчемные законы, побуждающие нас плодиться и размножаться! Отличаясь только в немногих деталях, подобное общество процветает в Константинополе [Подобное наблюдается в Персии. Точно так же собираются вместе брамины, чтобы поделиться своими женами, дочерьми, сестрами, и совокупляются со всеми подряд. У древних бретонцев некоторые мужья договаривались и отдавали своих жён в общее пользование. У нас во Франции эгоизм и раскол общества не допускают таких приятных ритуалов, и я хочу спросить вас: когда же, наконец, мы станем настолько мудрыми, чтобы покончить с подобными запретами? (Прим. автора)].

Чернокожие обитатели страны, которую мы называем Берег Пряностей и Риогобара, заставляют своих жён совокупляться с собственными детьми.

Сингха, королева Анголы, издала закон, предписывающий женщинам «половое бродяжничество», гласивший, что их влагалища общедоступны для каждого желающего точно так же, как воздух, которым мы дышим. Один из пунктов этого эдикта обязывал женщин принимать все необходимые меры для предотвращения беременности; непослушание наказывалось самым строгим образом – виновницу истирали в порошок. Суровый, быть может, закон, но исключительно полезный, способствующий сохранению целостности общества и, при необходимости, ограничивающий народонаселение.

Однако есть и более мягкие способы держать численность в разумных пределах, например, поощрение и вознаграждение лесбиянства, содомии и детоубийства, а в Спарте, кроме того, почиталось воровство. Это вроде весов, которые надо поддерживать в равновесии без того, чтобы убивать плод ещё в утробе, как это распространено в Анголе и на Формозе.

Например, во Франции, где население слишком велико, практика «полового бродяжничества», которую я ценю очень высоко, могла бы довести цифру детопроизводства до нормального уровня, чтобы исключить ненужные излишки и, как я уже говорила, поощрить незаконную сегодня связь между людьми одного пола. В таких идеальных условиях строгого контроля над рождаемостью правительство могло бы легко контролировать число своих защитников, и в стране не было бы городов, кишащих тысячами нищих, которых приходится подкармливать в голодные годы. Польза от такого гуманного средства будет ещё больше, если учесть, что не придется убивать детей в чреве матери или, хуже того, после рождения.

В Китае есть общины наподобие таитянских или византийских. Я имею в виду ту, что называется «Обществом счастливых мужей». Мужчины выбирают себе, жён только при условии, что те будут отдаваться за деньги другим мужчинам; супруги живут в необыкновенной роскоши, а нежелательные плоды, такой торговли топят в реке.

В Японии есть женщины, даже замужние, которые с согласия своих мужей приходят на площадь перед храмом и ложатся на видных местах; они обнажают себе груди, как это делают итальянские шлюхи, и находятся в постоянной готовности удовлетворить желание любого прохожего.

В порту Камбей в Индии вы увидите красивую пагоду, место паломничества, за её стенами каждой женщине воздаются божественные почести; там они продают себя, и мужья не имеют к ним никаких претензий. Некоторым удается, в конце концов, кое-что скопить, и они обычно покупают юных рабынь, которых готовят к такому же занятию, потом отдают их в пагоду и сколачивают таким способом целые состояния [См. «Религиозные церемонии», том VI, стр.300. (Прим. автора)].

В Пегу [Королевство в Индокитае (нынешняя Бирма).] муж крайне презрительно относится к своей будущей супруге, пока она девственница; он призывает на помощь друга, который устраняет препятствие; очень часто ему помогает опытный, но совершенно посторонний мужчина. Однако подобные традиции не годятся для инициации юношей, так как среди жителей Пегу совокупление с мальчиками ценится превыше всего.

Индианки Дарии [Darien, восточная часть панамского перешейка.] продаются каждому встречному и поперечному. Если они выходят замуж, заботу о ребёнке, чей бы он ни был, берет на себя муж; если девушка не обручена, беременность её бесчестит, поэтому она делает сама себе аборт или соблюдает все возможные меры, чтобы предохраниться.

В далекой Кумане [Cumana, город в Венесуэле.] девушка-новобрачная лишается невинности в объятиях священника; муж не имеет права прикоснуться к ней, пока не произойдет церемония дефлорации. Таким образом, так называемое сокровище – девственность – обязано своей ценностью только национальным традициям, как и множество других вещей, хотя мы никак не желаем признать это.

А известно ли вам, как давно феодальные лорды некоторых стран Европы, прежде всего Шотландии, перестали пользоваться таким правом? Предрассудки, суеверия, причуды… вот что такое скромность, добродетель, целомудрие.

Что бы там не говорили, ни один народ не уважает девственниц. Чем больше любовных приключений было у женщин в Северной Америке, тем больше вокруг них поклонников. Там с презрением отворачиваются от девственницы, ибо невинность является большим недостатком для девушки, свидетельствуя о её некрасивости.

На Балеарских островах муж самым последним наслаждается своей невестой: до него в торжественной церемонии участвуют знакомые, домочадцы и все родственники; очень странным и подозрительным покажется поведение мужа, который будет возражать против такой очередности. Такой же обычай соблюдают в Исландии; его придерживаются «назамеяне» – египетские племена, у которых обнажённая супруга после свадебной церемонии выходит к гостям, по очереди ложится с каждым и от каждого получает за это подарок.

Известно, что у массагетов [Скифские племена, жившие на востоке от Каспийского моря.] все женщины были общими: любую понравившуюся ему женщину мужчина тащил в свою повозку, а чтобы никто не мешал, вешал на оглоблю свое оружие. Совсем не для того, чтобы узаконить брак, а напротив – чтобы установить вседоступность женщин, скандинавы, сильные и воинственные в свое время, три или четыре раза за свою историю повергали в ужас всю Европу и наводняли её своими выходцами.

Таким образом, брак вреден, и на земном шаре много народов, которые презирают этот институт. Следовательно, в глазах Природы он противоречит счастью отдельных личностей и вообще всему, что обеспечивает земное счастье человека. И если прелюбодеяние разбивает брак вдребезги, если оно попирает людские законы и тем самым отвечает законам Природы, значит, его проще всего считать добродетелью, а не преступлением.

И вы, нежные создания, божественные останки древних культур, сотворенные ради удовольствий, выбросьте из головы, что вы созданы для наслаждения одного-единственного мужчины; наберитесь мужества и сотрите в пыль эти абсурдные кандалы, приковывающие вас к мужу и мешающие счастью, которое даст вам боготворяющий вас возлюбленный! И знайте, что, отказывая его домогательствам, вы оскорбляете Природу. Сделав вас более чувствительными, более пылкими, нежели противоположный пол, Природа в ваше сердце бросила семя желаний и обещала с благосклонностью взирать на все ваши поступки без исключения. Разве она сделала вас пленницей одного мужчины, когда дала вам силу, достаточную, чтобы опустошить семенники четверых или пятерых подряд? Так презрите же гнусные каноны, унижающие вас, ибо все это выдумки ваших врагов и завистников. Никто и никогда не спрашивал вашего мнения, так по какому праву эти грязные свиньи, ваши мужья, подрезают крылья вашим страстям? Помните, что когда-нибудь вы перестанете нравиться и на закате своих лет прольете немало горьких слез, если юность ваша уйдет, не оставив воспоминаний о сладостных минутах величайшего блаженства. А что вы получите взамен за вашу скромность, стыдливость, самоотречение, что будет вашей наградой, когда заодно со своей красотой вы потеряете всякое уважение? Ах, останется уважение собственного мужа? Полноте! Что за слабое утешение! Какая мизерная компенсация за такие великие жертвы! Более того, кто вам сказал, что они оправданы? Кто или что вам докажет, что ваша верность была нужна и полезна и что ваш муж следовал вашему примеру? Вот тогда-то вы поймете, что все было напрасно и что вы питались собственной гордыней. Ведь вы – женщины, созданные для любви, и даже самые скудные удовольствия, какие может дать вам любовник, несравнимы с тем, что вы получаете от своего самоотречения; разбитые иллюзии будут вашим утешением и жалким удовольствием в тайном одиночестве; никто не узнает о них, никто их не оценит, ничья благодарность не согреет вас, и каждый раз, когда вам суждено будет стать жертвой, вы будете погибать жертвой предрассудка, но не любви.

Любовь! Служите этому богу, юные красотки! Пока вы молоды, служите ему без страха и упрека, этому щедрому, этому очаровательному богу любви, который создал вас для того, чтобы вы его боготворили, и на его алтарях, в объятиях его верноподданных вы будете вознаграждены за мелкие неприятности, омрачившие начало вашей карьеры. Стоит только сделать первый шаг – остальное все просто, стоит дозволить себе первый поступок – и с глаз ваших спадет пелена, и вы увидите, что не скромность озаряет ярким румянцем ваши свежие щечки, а негодование от того, что в какой-то момент вы оказались в паутине презренных правил приличия, в которую вас заманили жестокие родители или ревнивые мужья.

При нынешнем плачевном состоянии общества – и это будет второй частью моей лекции – в эпоху удручающего дискомфорта и насилия над личностью ничего не остается, кроме как дать женщинам совет: научитесь справляться со всем этим хаосом, научитесь жить в нем и тогда, внимательно присмотревшись, решите, стоит ли тот плод вашего чрева, который муж согласился принять в качестве своего чада, таких неудобств.

Но прежде всего решим, что такое женская честь, и не бессмысленный ли миф стоит за этим понятием, придуманным мужьями ради своего спокойствия.

А что такое мужская честь? Не кажется ли вам, что понятие мужской чести – это всего-навсего ещё одно сильное средство, придуманное и употребляемое мужьями для того, чтобы больше получить от своих жён, чтобы ещё крепче привязать их к себе? Ох уж эта честь! Получается, что когда мужья предаются безграничному разгулу и ведут себя так, как им заблагорассудится, честь их при этом не страдает. А жена, которой пренебрегает муж-развратник, страстная пылкая жена, чьи желания он удовлетворяет на одну пятую, неужели она бесчестит его, когда отдается другому? И находятся люди – кто бы мог в это поверить! – которые отвечают на это утвердительно. Это не иначе, как тот же самый род безумия, встречающийся у разных народов, который состоит в том, что муж в ужасе прячется, когда рожает его жена.

Когда же мы поймем, что наша честь – это наша честь, и она не зависит от того, как поступают или думают другие, что невероятная глупость – думать, будто совершённые другими ошибки могут иметь к нам какое-то отношение.

Абсурдно полагать, что поведение жены может навлечь позор на мужа или более того – принести ему ущерб. Здесь мы имеем одно из двух: либо мужчина любит свою жену, либо не любит. В первом случае, когда жена предпочитает другого, это она не любит его, и тогда, скажите на милость, разве не верх безумия продолжать любить человека, который к вам уже испытывает холодность? Обманутый муж должен незамедлительно отвернуться от жены-изменницы, и тогда неверность будет считаться обыденным, хотя и далеким от благочестия, делом. Перейдем ко второму случаю: если муж разлюбил свою жену и ускорил тем самым её измену, то кого ему винить? Он пожинает то, что посеял, что должен был получить из-за своего поведения; и будет величайшей несправедливостью, если он примется хныкать, скулить, допрашивать жену или осуждать её; разве под рукой у него нет десятка тысяч других объектов, на которых он может выместить злобу и на том утешиться? Так пусть бедняга уйдет от неё и найдет себе другие развлечения. Разве не он сам сделал её несчастной? Разве не он заставлял её ограничивать и сдерживать себя, между тем как сам, прыгая как кузнечик, творил свои грязные делишки средь бела дня и ни разу не услышал ни одного осуждающего слова в свой адрес? Пусть же тогда он оставит её в покое, чтобы она могла вкусить удовольствия, каких он не в состоянии дать ей, а он, успокоенный, может в один прекрасный день найти женщину, которая будет в восторге от его поведения. Ведь благодарностью можно добиться того, что не удалось сделать сердечностью; возродится доверие, и оба, на закате своей жизни, заключив друг друга в горячие объятия, возможно, получат то, в чем им прежде отказывала любовь.

И вы, несправедливые мужья, изводящие своих жён за их неверность, имейте же мужество критическим взглядом посмотреть на самих себя, поймите, наконец, что первоначальную ошибку совершили именно вы, и передайте остальным, что только предрассудками можно объяснить неприязнь к женской измене. Мы пришли к тому, что, желая стать либертиной, женщина должна преодолеть бесчисленные препятствия и совершить немало подвигов, и будет естественно и логично, если забитый нежный пол порой преступает такие далекие горизонты распутства, принужденный к тому объективными причинами. Может быть, моя гипотеза ошибочна? Возможно, виновата в первую очередь жена? Ну что ж, даже если так, какой будет прок от того, что муж сделает из этого трагедию? Только полный идиот может страдать по-настоящему из-за поведения супруги. Разве маленькие безобидные шалости жены приносят ему физическую боль? Конечно же, нет. Его страдания – это всего лишь умственные упражнения. А в чем их причина? Легкомысленные поступки жены, которые доставили кому-то удовольствие за пятьсот лье от Парижа. Почему же тогда он страдает? Да потому что таким воспитали его местные предрассудки. Что же ему делать? Освободиться от них, наложить на них большую кучу и немедленно. Глупо мучить себя из-за каких-то мелких неприятностей, которые испытала его мужская честь, когда, будучи мужчиной, он может броситься в океан плотских утех? И самое умное для него – нырнуть в тот океан, и все пакости его супруги вскоре будут забыты.

Получается, что причина его расстройства – не поступок супруги, а его материальные следствия, то есть нечто, вылупившееся из яйца, которое он не оплодотворил, но тем не менее должен признать своим потомством; неужели стоит расстраиваться из-за этого? Какое ребячество! Ведь у оскорбленного мужа есть два выхода: продолжать сожительствовать с женой, даже если она и неверна ему, чтобы иметь наследников, или оставить её. Либо он живет с ней по-прежнему, как это делают распутные мужья, зная, что нет никакой уверенности в том, что ребёнок, которого она носит в себе, его собственный. Либо он заставит жену избавиться от плода, что не составит ей никакого труда. В первом случае ему останется, как впрочем, и его сопернику, продолжать трудиться над увеличением рода человеческого, и кто знает, возможно, следующий плод произойдет от его семени. Шансы здесь примерно равны, и надо быть круглым идиотом, чтобы отказаться от такой возможности. Итак, одно из двух: поступить таким образом и сразу прекратить всякие сношения с женой, заподозрив её в измене, что есть самый надежный способ сохранить свое лицо; или, согласившись возделывать тот же 'сад, где трудится её любовник, он не должен осуждать его – соперник достоин осуждения не более, чем он сам, ибо бросает в ту же почву семена, которые могут принести плоды.

Некоторые мужья могут привести свои контраргументы, и я отвечу на них так: здесь опять одно из двух – либо, сударь, у вас не будет детей, либо они будут и с равной долей вероятности они могут быть как вашими, так и вашего соперника. Что касается второй возможности, мы снова имеем выбор: скажем, ваша супруга захочет скрыть свою связь за беременностью, и в этом случае – будьте уверены! – она из кожи вылезет, чтобы улечься в вашу постель, потому что не успокоится до тех пор, пока не убедится в том, что вы её не подозреваете; тогда её свобода гарантирована, и с этого момента она может вволю наслаждаться со своим любовником. Следовательно, ваше беспокойство не имеет под собой никаких оснований: ребёнок ваш, можно быть уверенным на сей счет, ведь жена бесконечно заинтересована в, том, чтобы он принадлежал вам. Сопоставьте все аргументы и получите то, чего вам так страстно хочется знать: ребёнок ваш, вне всякого сомнения, он ваш, исходя из того самого соображения, по которому из двух бегунов первым доходит до финиша тот, кто получает за это вознаграждение, побеждая соперника, который ничего не выигрывает в этом забеге. Однако давайте на минуту допустим, что ребёнок не ваш. Ну и что из того? Что здесь такого? Разве вы не желали наследника? И вот он у вас есть. Не брошенное в благодатную почву семя, а воспитание формирует сыновьи чувства. Будьте уверены, что ребёнок этот, у которого нет никаких сомнений относительно вашего отцовства, который привык постоянно видеть вас, произносить ваше имя, любить вас как отца, будет уважать вас и, быть может, ещё больше, чем если бы вы сами приняли участие в его создании. Так стоит ли терзаться? Разумеется, вас мучает ваше больное воображение, однако нет ничего легче, чем избавиться от этого недуга. Хорошенько встряхните свое воображение чем-нибудь таким, что ещё сильнее подействует на вас, и вы быстро направите его в нужное вам русло. Детали и нюансы лечения не столь важны – главное, что моя философия предлагает вам все, что необходимо. Ничто так безусловно не принадлежит нам, как наше потомство – ну, и слава Богу, вы получили сына, вот он, ваш законный наследник. Ничто не является вашим в такой мере, как подаренная вещь. Осуществляйте свои права и помните, что несколько фунтов живой организованной материи – будь она вашей или чьей-нибудь ещё – очень мало значит в глазах Природы, которая непрестанно, каждую секунду, работает над её дезорганизацией и разрушением, как бы это нас ни удручало.

А теперь для вас, прелестные жены, милые мои подруги, приведу я такой пример. Я успокоила ваших мужей и преподала урок этим господам, которых, независимо от вашего поведения, не стоит лишать драгоценных минут сна; теперь я научу вас искусству обманывать их, но вначале заставлю вас содрогнуться от ужасной картины наказаний, предусмотренных за прелюбодеяние. Я покажу вам эту картину для того, чтобы вы увидели, какие неслыханные удовольствия сулит это мнимое преступление, если вам посчастливилось родиться в милосердном краю, где общественное мнение, оставляя ваше предосудительное поведение на суд вашей собственной совести, не выносит вам приговора, а только пытается пробудить в вашей душе легкое чувство стыда за позор, который вы на себя навлекли. А ведь этот позор – давайте признаем это – многим из нас придает дополнительный шарм.

Закон, обнародованный императором Константином, предусматривал за супружескую неверность такое же наказание как за отцеубийство, а именно: преступницу сжигали заживо или же зашивали в мешок и бросали в море; несчастные, обвиненные в этом преступлении, даже не имели права оправдаться.

Губернатор одной провинции отправил в ссылку женщину, уличенную в прелюбодеянии, консул же посчитал наказание слишком мягким и выгнал её из Италии, кроме того, он объявил, что император разрешает любому желающему убить её.

Древние датчане карали прелюбодеяние смертью, тогда как за убийство полагался простой штраф, это показывает, какой из двух поступков считался серьезнее.

Монголы разрубали изменницу на две части.

В Тонкинском королевстве её затаптывал слон.

А в Сиаме обычаи были более терпимы, хотя и здесь участвовал слон. Виновницу помещали в специальное хитроумное приспособление, и слон мог наслаждаться несчастной, думая, что это самка-слониха. За этим, несомненно, кроется извращение.

В аналогичных случаях древние бретонцы, также скорее всего из извращенных побуждений, засекали прелюбодеек до смерти.

В Африке есть маленькое королевство Луанго, где существует обычай сбрасывать изменницу и её любовника с крутой скалы.

Галлы обычно мазали её грязью, потом волокли её тело по земле через весь город.

В некоторых странах жену судил сам супруг: казнил её на месте, если считал, что она виновна; это можно назвать отголоском той давней традиции, по которой мужья могли избавляться от наскучивших им жён.

Такой же обычай имелся у готов, который давал мужу право казнить жену своими руками, если обнаруживалась её измена [Это, возможно, самый лучший и мудрый из всех законов, придуманных людьми: тайное преступление следует наказывать также не публично, и наслаждаться местью человек, которому нанесено оскорбление, должен в одиночестве.].

Дикари племени Майами отрубали прелюбодейкам нос, абиссинцы вытаскивали их на улицу и разрывали на куски.

Аборигены Канады делали им надрез на голове, потом сдирали скальп.

В Восточной Римской империи грешниц продавали на рыночной площади всем желающим.

В Диарбекире преступницу казнили всей семьей, и каждый должен был нанести ей хотя бы один удар кинжалом.

В некоторых провинциях Греции, где, в отличие от Спарты, адюльтер не разрешался, безнаказанно убить изменницу мог любой человек.

Дикари племени Гуакс-Толиам, обнаруженного французскими исследователями в Америке, бросали изменницу к ногам вождя, разрубали на куски, и все присутствующие съедали их.

Готтентоты, допускавшие отцеубийство, убийство матери и детей, сурово относились к супружеской неверности. Они карали изменницу смертью, причем доказательством вины служило даже свидетельство ребёнка [Источником всех этих законов можно считать не что иное, как гордыню и непристойность. (Прим. автора)].

Ах, милые сластолюбивые распутницы! Если бы только, на что я надеюсь, эти примеры ещё больше вдохновляли вас! Ведь уверенность в порочности поступка служит ещё одним удовольствием для таких просвещенных умов, как наши, поэтому, любезные подруги, внимайте моим словам и извлеките из них урок. Итак, я изложу вам теорию прелюбодеяния.

Будьте вдвойне ласковы и внимательны к мужу, когда собираетесь обмануть его. Если он – распутник, предугадывайте его желания, уступайте всем его прихотям, восхищайтесь всеми его причудами, как бы невероятны они вам ни казались, по собственной воле предоставляйте ему любую часть своего тела, которая вызывает у него вожделение. Потакая его вкусам и наклонностям, окружайте его красивыми девочками или мальчиками и выполняйте все его требования. Преисполненный признательности, он и не подумает ни в чем упрекнуть вас, более того – разве может он обвинить вас в том, что в такой же мере относится и к нему?

Вам не обойтись без наперсницы: заниматься этим делом в одиночку – значит, увеличивать риск разоблачения, поэтому найдите надежную и верную вам женщину, чьи страсти совпадают с вашими. Прежде всего – хорошо платите ей.

Для удовлетворения ваших желаний доверяйтесь больше вашей помощнице, чем любовнику. Первая будет верно служить вам и хранить тайну, второй раструбит на весь свет о своей победе и покроет вас позором.

На лакея, слугу, секретаря никто не обратит внимания, но едва лишь вы заведете себе друга, вы пропали.

Не поддавайтесь соблазну размножения. Нет меньшего удовольствия, чем производить на свет детей. Беременность вредна для здоровья, портит фигуру, ослабляет ваши чары, не говоря уже о том, что над вами постоянно будет витать тень неуверенности по поводу событий, которые ухудшают настроение супруга. Есть тысяча способов избежав зачатия и пятьсот – чтобы предупредить рождение ребёнка; самый надежный и лучший из всех – сношение в задний проход, при этом надо завести служанку, которая в эти моменты будет ласкать вам клитор, и такие наслаждения скоро покажутся вам несравненно более приятными, .нежели все прочие; кроме того, это доставит больше удовольствия и вашим партнерам, муж ничего не заметит, и все будут довольны.

Может быть, сам муж предложит вам испробовать содомию. В таком случае не следует сразу соглашаться – сначала помучьте его и не уступайте его домогательствам. Если боязнь забеременеть заставляет вас самой предложить этот способ, сделайте вид, будто вы смертельно боитесь этого: мол, одна ваша знакомая дама рассказывала, как она занимается такими делами со своим мужем. Испытав такие наслаждения, смело занимайтесь этим же со своим любовником, таким образом, вы рассеете возможные подозрения и избавитесь от страха беременности.

Отправьте шпионов по следу своего мужа-тирана, следите за каждым его шагом, чтобы он не застал вас, когда вы будете испытывать истинное блаженство на стороне.

Но если связь ваша обнаружится, если вас застанут на месте преступления и при этом невозможно будет оправдаться, примите вид кающейся грешницы, окружите мужа ещё большим вниманием и заботой, предупреждайте все его желания. Если прежде, чем пуститься в разгул, вы уже завоевали его своими ласками, он скоро простит вас и будет любить ещё сильнее; если он упорствует, намекните ему, что вам известны его тайные дела, пригрозите вывести его на чистую воду, но для того, чтобы постоянно держать его в руках и властвовать над ним, вы должны, с самых первых дней супружеской жизни изучив его вкусы, потакать и угождать им. В конце концов, он станет ручным и в случае вашего провала непременно к вам вернется. Когда он вас простит, будьте ещё ласковее и внимательнее, но не слишком успокаивайтесь – удвойте предосторожности, искуснее скрывайте свою вторую жизнь: умная жена всегда должна быть начеку, дабы не раздражать мужа.

Наслаждайтесь сверх всякой меры, впрочем, никакой меры здесь не существует – только одна непрерывная череда сладостных открытий. Так стремитесь к ним и ни от чего не отказывайтесь!

Держитесь подальше от проституток и продажных женщин, насколько это возможно. Общение с ними не доставит вам большого удовольствия, зато может причинить серьезный вред. Они действуют не столь скрытно, как любовники, кроме того, известно, что можно скрыть свою связь с мужчиной, но с женщиной почти невозможно.

Если вам случится оказаться в компании из двух пар, постарайтесь завоевать дружбу второй женщины и разузнать все её вкусы, интересы и привычки; никогда не присоединяйтесь к компании, если у другой женщины нет тех обязательств, какие есть у вас, так как в противном случае ей не нужно скрываться и прятаться, и её неосторожность может вас погубить.

Всегда ищите способ полностью контролировать окружающих и их интимную жизнь. Если вас предал мужчина, не задумывайтесь и ответьте ему тем же. Судьба и жизнь другого человека – ничто по сравнению с вашим спокойствием, и я убеждена, что во сто крат лучше разделаться с опасным свидетелем, чем быть от него в зависимости и опасаться, что он вас скомпрометирует.

Самое главное – ваша репутация, она нужна для того, чтобы расширить ваши возможности наслаждаться. Женщина, которую считают добропорядочной, получит намного больше удовольствий, чем дама с запятнанной репутацией.

Однако при любых обстоятельствах берегите покой вашего супруга. Советую это совсем не потому, что на свете есть кто-то, кого стоит поберечь, даже если это противоречит вашим собственным интересам, а потому, что в данном случае ваш собственный интерес заключается в том, чтобы муж жил как можно дольше. Познать своего мужа – это долгая и трудная наука для жены, но если этого добиться, ей не придется начинать заново с другим мужчиной, к тому же нет никакой уверенности в том, что второй окажется лучше первого. В муже она должна найти не возлюбленного, но доброго, чуткого и предсказуемого человека, и залогом успеха здесь служит скорее привычка, нежели новые ощущения.

Если способы наслаждения, о которых я говорила только что, не возбуждают вас, тогда совокупляйтесь во влагалище – я не возражаю, но сосуд, не успев наполниться, пустеет, так что не допускайте зачатия; это особенно важно, если вы не спите с мужем, хотя важно и в том случае, когда вы с ним спите, ибо, как я говорила, неуверенность дает пищу для сомнений, а сомнения почти всегда ведут к разрыву и краху.

Прежде всего уничтожьте в себе всякое уважение к гражданским и религиозным церемониям, приковывающим вас к мужчине, которого вы не любите или перестали любить или которого вам недостаточно. Свадебная месса, благословение, брачный контракт, вся эта белиберда – разве это не кандалы, на всю жизнь сковывающие вас? Данное вами слово или обет – это лишь пустой звук, который дает мужчине право, пожизненное право, на женщину и который ни в коем случае не должен связывать ни одну, ни другую сторону. Тебе, Жюльетта, суждено выйти отсюда в мир, – при этом наставница обратила свой взор на меня, – и ты должна презирать эту бессмысленную чепуху и смеяться над ней от всей души – большего она не заслуживает. Это смешные церемонии, но тем не менее их приходится соблюдать: балаганный фигляр скачет вокруг стола, размахивает руками, что-то бормочет, заглядывая в толстенную книгу, а второй плут заставляет вас вписать свое имя в другую книгу – подумай сама, неужели это может впечатлить настоящую женщину? Пользуйся правами, данными тебе Природой, послушай, что она тебе шепчет: наплюй на эти презренные обычаи и распутничай вволю. Твое тело – это храм, в котором Природа требует к себе поклонения. Природа глумится над алтарем, за которым глупый священник бормочет свои дурацкие ритуальные заклинания. Клятвы, которых ждет от тебя Природа, – совсем не те, что ты повторяешь вслед за этим жалким шутом, и не те, что ты запечатлела на бумаге, услужливо подставленной его помощником, истекающим от похоти негодяем. Природа хочет, чтобы ты поклялась, что будешь наслаждаться мужчинами, пока хватит сил. Природа предлагает тебе истинного Бога – не тот круглый кусочек засушенного теста, который дешевый арлекин заталкивает в твоё горло; в качестве божества она предлагает тебе удовольствия и сладчайшие наслаждения, но, пренебрегая своими обязанностями перед этим божеством и перед своими желаниями, ты вызываешь гнев матери-природы, по-настоящему любящей своих чад.

Выбирая любовника, всегда предпочитай женатого человека, так вы оба будете заинтересованы в сохранении тайны, и будет меньше опасность разоблачения; желательно просто-напрасто нанять его за деньги. Я уже говорила: наемные партнеры – самые лучшие и их можно менять как белье; разнообразие и множественность – вот два самых мощных двигателя вожделения. Пусть у вас будет как можно больше мужчин: ничто так не восторгает нас, ничто так не распаляет, как избыток; никто в отдельности из этой толпы не в состоянии дать вам полное удовлетворение, и вы вообще ничего не поняли в жизни, если изведали только один мужской член. Обслужи вас целая армия, для вашего мужа ничего от этого не изменится, и согласитесь, что тысячный любовник опозорит его не более, чем самый первый, в сущности позора при этом будет даже меньше, так как каждый новый позор в какой-то мере стирает предыдущий. Если муж ваш не дурак, он более склонен простить распутство, нежели любовь на стороне: последняя наносит ему личное оскорбление, между тем как первое означает просто небольшое отклонение вашего физического состояния. Причиной может быть и его немощь, но в принципе разницы здесь нет; что же касается вас и ваших принципов, либо вы не обладаете философским складом мышления, либо должны понять, что, сделав первый шаг, вы не совершите большего греха, если сделаете ещё десять тысяч подобных. Таким образом, остается суждение окружающих. Но судить вас может только ваш собственный разум. Все зависит от искусства притворяться и обманывать: если вы его усвоите или хотя бы поставите перед собой такую цель, вы будете делать все, что захотите, и с общественным мнением, и со своим мужем. Никогда не забывайте, что не сама ошибка губит женщину, но вызванные ею толки и пересуды, что десять тысяч преступлений, оставшихся безвестными, менее опасны, чем маленький проступок, который бросается в глаза окружающим.

Будьте скромны в одежде: роскошные пышные украшения больше выставляют женщину напоказ, чем двадцать любовников; элегантная, но скромная прическа, небогатое платье – вот что нужно; в конце концов, не в этом счастье – счастье в частых разнообразных плотских утехах. Имея кроткий скромный вид, вы никогда не попадете под подозрение: как только кто-то осмелится осудить ваш образ жизни, тысячи сочувствующих, с копьями наперевес, тут же бросятся на вашу защиту. У публики нет времени разбираться досконально, она судит только по одежде, и нет ничего проще, чем надеть на себя то, что ей по нраву. Удовлетворите её желание, и, когда потребуется, публика будет на вашей стороне.

Если у вас будут сыновья, когда они вырастут, немедленно удалите их от себя – они слишком часто выступают в роли предателей своих матерей. Если они начнут искушать вас, подавите в себе это желание, ибо разница в возрасте наверняка приведет к отвращению, и его объектом будете вы. Нет ничего волнующего в этом виде кровосмешения, оно отрицательно влияет на другие, более глубокие наслаждения. Зато вы сможете заниматься этим со своей дочерью, если она будет вас возбуждать, что менее рискованно. Привлеките её к своему разгулу, и она меньше будет болтать об этом.

А теперь, в заключение, хочу дать всем вам такой совет: самоограничение, которое исповедуют иные женщины, является ударом по обществу, проклятьем обществу, и должно существовать примерное наказание тем тупоголовым созданиям, которые, неважно по какой причине, воображают, будто, храня отвратительное целомудрие, они оправдывают свое существование в этом мире и готовят себя к блаженству в следующем.

О, вы, юные аппетитные образчики женского рода, – восторженно продолжала Дельбена, – к вам я обращалась до сих пор и вам повторяю ещё раз: пошлите к черту эту дремучую добродетель, которую глупцы полагают вашим украшением, выбросьте из головы неестественную варварскую привычку убивать себя на алтарях этой гротескной добропорядочности, чьё жалкое и скудное вознаграждение никогда не компенсирует жертв, принесенных во имя её! И скажите на милость, по какому такому праву мужчины требуют от вас полнейшего самоотрицания, когда себе ни в чем не отказывают? Разве вы не видите, что это они сами придумали такие правила игры и что двигала ими их гордыня, их наглое тщеславие или их собственная невоздержанность?

Ах, подруги мои, послушайте меня: занимайтесь плотскими утехами – для них вы и рождены! Природа создала вас для совокупления; пусть вопят сумасшедшие, пусть судьи городят чепуху и распускают сопли, пусть хнычут и брюзжат лицемеры – у них есть свои резоны осуждать эти сладкие наслаждения, эти неописуемые безумства, которые делают счастливым каждый ваш день и час. Ничего не добившись от вас, завидуя всем, кому вы доставляете наслаждение, они бросают в вас камни и порицают вас, потому что им уже нечего ждать от жизни, и они не в состоянии больше ничего попросить у вас; спросите совета у детей любви и радости, задайте вопрос всему человечеству, и миллиарды голосов хором ответят вам: стремитесь к плотским усладам, ибо Природа создала вас для совокупления, и отказ от него – преступление против Природы. Не страшитесь пустого слова распутница, женщина, стыдящаяся этого славного звания, – недалекая и дешевая потаскушка. Распутница – это прелестное создание, юное и страстное, кого меньше заботит собственная репутация, чем благо других. Распутница – любимое дитя Природы, а целомудренная девушка – экскремент Природы; распутница служит на алтарях, весталка-девственница всю свою жизнь сидит на колу своих неутоленных желаний. Нет более сильного оскорбления, какой девушка может бросить в лицо Природе, чем возмутительное воздержание и вред, который тем самым она наносит самой себе. Её девственность происходит от самой большой, самой противной здравому смыслу, самой низкой из всех глупостей. Совокупляйтесь, подруги, совокупляйтесь, повторяю я вам, плюйте на советы тех, кто хочет заковать вас в цепи добропорядочности, которая не приводит и никогда не приведет ни к чему хорошему. Навсегда забудьте скромность и воздержанность, спешите насладиться, спешите, ибо существует определенный возраст, в котором только и сладок оргазм – не упустите его. Время быстротечно. Если вы дадите розам увянуть, вы пожнете бурю угрызений и раскаяний; может наступить день, когда, обуянные запоздалым желанием, чтобы кто-нибудь сорвал ваши увядшие лепестки, вы уже не найдете возлюбленного, который захочет вас, и тогда – тогда вы ни за что не простите себе, что упустили те безвозвратные моменты, когда любовь могла быть к вам благосклонной. Возможно, вы возразите, что распутная женщина бесчестит себя, и груз бесчестия невероятно тяжел. Но можно ли всерьез принять столь ничтожное возражение? Давайте будем откровенны: только предрассудок порождает понятие о бесчестии, как много поступков считаются дурными только в глазах людей, воспитанных предрассудком! Такие пороки, как, например, воровство, содомия, трусость – разве они не постыдны? Но это не мешает считать, что для Природы они совершенно законны, а то, что законно, не может быть постыдным, ведь не может быть незаконным или неестественным все, что внушает нам Природа. Ну ладно, не будем останавливаться на этих пороках и признаем, что в каждого человека изначально заложено стремление к здоровью. Если это так, тогда средства, которые он употребляет для этого, столь же естественны, сколько законны. Точно так же, разве все люди не ищут высших наслаждений в плотских утехах? Если содомия – надежное средство достичь цели, значит, содомия не может быть постыдным актом. Наконец, каждый из нас носит в себе чувство самосохранения, каждый, можно сказать, заражен этим инстинктом. Для самосохранения трусость – самое верное средство, выходит, это свойство совсем не постыдное, и каковы бы ни были безосновательные предрассудки относительно любого из этих пороков, совершенно очевидно, что ни один из них нельзя назвать дурным, поскольку все они естественны. Так же обстоит дело и с развратом, которым занимаются многие, причем самые мудрые женщины. Ничто так не угодно Природе, как либертинаж, следовательно, он не может быть дурным делом.

Давайте на минуту допустим, что в этом есть какое-то бесчестье. Но какая умная женщина из-за этого откажется от удовольствий? Ей в высшей степени плевать, что кто-то считает её бесстыдницей. Если она достаточно умна, чтобы не считать себя таковой, значит, в её случае никакого бесстыдства нет и в помине; она будет хохотать над этой несправедливостью и тупостью, она охотно уступит домогательствам Природы и сделает это лучше, нежели любая другая, менее развратная особа. Но если женщина дрожит за свое доброе имя, о счастье она может забыть, счастливой может быть та, кто уже распростился со своей репутацией и кто бесстрашно отдается своим желаниям, потому что терять им больше нечего.

Предположим, что поступки и привычки распутной женщины, продиктованные её наклонностями, действительно дурны с точки зрения правил и установлений, принятых в данной стране, но эти поступки, какими бы они ни были, настолько необходимы для её счастья, что она не может отказаться от них без ущерба для себя, она будет просто сумасшедшей, если станет подавлять свои желания из боязни покрыть себя позором. И бремя надуманного бесчестья не будет мешать ей предаваться своему любимому пороку; в первом случае её страдание будет, так сказать, интеллектуального порядка, которое трогает далеко не всех, между тем как во втором она лишает себя удовольствия, доступного всем прочим. Таким образом, как из двух неизбежных зол выбирают меньшее, так и нашей даме придется смириться с позором и продолжать жить как прежде, не обращая внимания на недоброжелательные взгляды, потому что в первом случае она ничего не теряет, навлекая на себя позор, а во втором – теряет бесконечно много. Следовательно, она должна привыкнуть к оскорблениям, научиться стойко переносить их; она должна победить этого злобного немощного врага и с самого раннего детства отучиться краснеть по пустякам, должна наплевать на скромность, преодолеть стыд, который дотла– разрушит мир её удовольствий и лишит её счастья.

Достигнув высшего уровня развития, она сделает для себя удивительное и вместе с тем вполне естественное открытие: уколы и шипы этого позора, которых она так страшилась, превратятся в острую приправу к наслаждениям, тогда, не думая больше об оскорблениях, она с удвоенным рвением бросится на поиски столь сладостной боли и скоро с удовольствием начнет открыто демонстрировать свою порочность. Понаблюдайте за любой обольстительной либертиной, и вы увидите, как это несравненное создание жаждет распутничать перед всем миром, не ощущая никакого стыда; она смеется над страхом скандала и сетует лишь на то, что её поступки недостаточно широко известны. Интересно ещё и то, что только на этой стадии она по-настоящему познает наслаждение, которое до сих пор было опутано плотной анестезирующей пеленой её собственных страхов и предрассудков, и чтобы вознестись к вершинам блаженства и опьянения, ей остается растоптать последние препятствия и ощутить в самых недрах своей души те, незнакомые простым смертным, покалывания, что доводят человека до сладостной агонии. Иногда говорят, будто подобное блаженство сопряжено с ужасными вещами, которые противоречат здравому смыслу и всем законам Природы, совести, приличия, с вещами, которые не только вызывают всеобщий ужас, но и не могут доставить нормальному человеку никакой радости. Может быть, это и так, но лишь с точки зрения дураков. Однако, друзья мои, существуют светлые умы, которые, отбросив все, что делает эти вещи внешне ужасными, то есть навсегда уничтожив предрассудок, ибо только он пятнает их грязью, смотрят на те же самые вещи как на случай испытать неземное блаженство, и их наслаждения тем сильнее, чем шире пропасть между этими вещами и общепринятыми нормами, чем охотнее и настойчивее творят они свои дела и чем строже относится к ним вульгарная толпа. Внушите такие мысли женщине и увидите, что получится. Когда её душа услышит эту неземную музыку, трепетные аккорды, осаждающие её, станут настолько страстными и. мощными, что она позабудет обо всем, кроме потребности устремиться ещё дальше по чудесному пути, который она выбрала. Чем больше злодеяний она творит, тем сильнее это ей нравится, и вы не услышите от неё никаких жалоб на то, что её тяготит клеймо бесчестия – бесчестия, которое она боготворит и которое своим опустошающим жаром ещё выше поднимает температуру её наслаждений. И вам станет понятно, почему эти, как их называют, исчадия зла всегда требуют избытка ощущений и почему их не трогает удовольствие, если оно не приправлено преступлением. Само преступление теряет для них всякий смысл, и в отличие от вульгарных умов, которые в нем видят нечто отталкивающее, они смотрят на него совсем другими глазами, под другим углом зрения и находят в нем нескончаемое очарование. Привычка ни перед чем не останавливаться и преодолевать все барьеры ведет их все дальше и дальше в поисках того, что считается дурным и запретным, и так, переходя от безумства к безумству, они, в конечном счете, доходят до чудовищных, невероятных вещей, которые служат очередной ступенью на их пути, потому что эти женщины должны творить настоящие преступления, дабы испытать настоящие спазмы блаженства, и, к сожалению, не существует на свете злодейств, какие могли бы удовлетворить их. Таким образом, постоянно гоняясь за своей быстро ускользающей звездой и вечно обгоняемые собственными желаниями, эти великие женщины сокрушаются не столько о том, что совершили мало зла, но больше о том, что в мире его до обидного мало. Не думайте, милые подруги, что изначальная слабость нашего пола служит надежным убежищем от ветров порока: имея более высокую организацию, чем мужчины, мы скорее их чувствуем бурю и слышим крик птицы зла. Мы способны на чудовищные дела, мы жаждем небывалых извращений; мужчинам и в голову не приходит, на что способна женщина, когда Природа милостиво закрывает глаза, когда захлебывается голос религиозного исступления, когда спадают оковы закона.

Как часто мы слышим безмозглых ораторов, которые клеймят женские страсти, забывая о том, что эти страсти производят искру, зажигающую лампу философии; они забывают, что именно холодным и бесстрастным мужчинам мы обязаны рождением всех тех религиозных глупостей, которые так долго свирепствовали на земле. И пламя эмоций спалило дотла это отвратительное пугало, это Божество, во имя которого столько глоток было перерезано в течение многих веков, только страсть осмелилась снести с лица земли мерзкие алтари. Но даже если наши страсти не оказали мужчинам других услуг, разве этого недостаточно, чтобы они были снисходительными к нашим прихотям и капризам, а мы к слабостям этих кретинов? Да, дорогие мои, презирайте клевету, которой люди с радостью готовы запятнать вас, наплюйте на свой позор, ибо иного он не заслуживает, привыкайте ко всему, что может навлечь на вас обвинения, умножайте свои злодейские дела, и они дадут вам силу без страха смотреть в будущее, они уничтожат зародыши угрызений, прежде чем те дадут всходы. Пусть вашими принципами станут такие, которые лучше всего согласуются с вашими наклонностями, только не надо спрашивать себя, согласуется ли это с погаными человеческими условностями, и не стоит упрекать себя за то, что вы не родились под другими звездами, в другом краю, где подобное поведение приветствуется. Делайте только то, что вам нравится и приносит наслаждение, все прочее – ерунда. Будьте высокомерно безразличны к пустым словам: порок, добродетель – все это понятия, не имеющие никакого реального смысла, они произвольны, их можно поменять местами, они выражают лишь то, что модно в данном месте и в данное время. Повторяю ещё раз: позор и бесчестие скоро оборачиваются сладострастием. Где-то, кажется у Тацита, я прочитала, что бесстыдство – это высшее и последнее удовольствие для тех, кому надоели все остальные, испытанные сверх всякой меры. Я признаю, что это удовольствие сопряжено с опасностью, так как необходимо найти средство – и очень мощное – чтобы извлечь наслаждение из этого вида самоуничижения, из этого сорта деградации чувств, который порождает все остальные пороки, ибо удовольствие это иссушает душу или, лучше сказать, лишает женщину воздуха, оставляя взамен удушающую атмосферу запредельного разврата и не оставляя ни малейшего выхода чувству раскаяния. Последнее не просто исчезает – в нем появляются совершенно новые краски и оттенки, и вот мы видим перед собой человека, который утратил вкус ко всему, кроме того, что может вызвать раскаяние, и который вновь и вновь, с тайным сладострастием, вызывает в себе это чувство, чтобы испытать удовольствие от его подавления, и постепенно доходит до самых изощренных излишеств, и доходит до этого тем скорее, чем больше нарушает закон и чем чаще насмехается над добродетелями. Преодолеваемые препятствия становятся эпизодами сладострастия, и зачастую они больше возбуждают извращенное воображение, чем сам акт. Но самое восхитительное здесь то, что человек ощущаем себя счастливым, и он действительно счастлив. Разумеется, счастье зависит исключительно от нашей внутренней организации и может встречаться как в высших сферах добродетели, так и в бездне порока… Это так, но разве добродетель способна довести до сумасшествия? Разве холодную окаменелую душу может утешить или согреть нищенское вознаграждение, которое сулит добродетель? Нет, друзья мои, нет – добродетель никогда не принесет нам счастья. Лжет тот, кто говорит, что обрел в ней счастье – он выдает за счастье то, что на деле является иллюзией тщеславия. Со своей стороны я всеми фибрами души презираю, ненавижу добродетель, ненавижу настолько же, насколько в прошлом боготворила её, и радость, которую я испытываю, постоянно попирая её ногами, я хотела бы увенчать высшим блаженством: уничтожить её в каждом сердце, где она обитает. Как часто мой кипящий мозг, переполненный самыми невероятными образами и картинами, распалялся настолько, что я жаждала только одного – очертя голову броситься в безбрежный океан бесстыдства. Мне надо было ещё раз, раз и навсегда, увериться в том, что я распутница; я хотела бы сбросить вуаль лицемерия, растоптать неблагодарные клятвы, мешающие открыто заниматься развратом, и сделаться самой распутной из падших женщин. Признаться, я завидую судьбе тех дивных созданий, которые украшают наши улицы и удовлетворяют грязную похоть каждого встречного; они опускаются до самого предела деградации, погрязая в грязи и в ужасном пороке; бесстыдство – их удел, но они не ощущают его, не ощущают ничего, кроме удовольствия. Какое это счастье! Почему бы всем нам не стремиться к этому? В целом мире нет счастливее того, в ком бьется сердце, закаленное страстями, кто на крыльях страстей воспаряет туда, где не существует ничего кроме наслаждения. И зачем ему ощущать что-то другое? Ах, милые мои, если бы только мы могли достичь таких высот распущенности, мы перестали бы выглядеть мерзкими грешницами! Сама Природа открывает нам врата к счастью, так давайте же войдем в них!

Клянусь моими грешными потрохами, они отвердели! – вскричала неистовая Дельбена. – Они ожили, вознеслись в небо, эти божественные столпы, которые я трогала, беседуя с вами. Смотрите, они тверды как сталь, и моя жопка трепещет и страстно ждет их. Идите же сюда, добрые мои друзья, ублажите ненасытный зад вашей Дельбены, в самые сокровенные глубины распутного чрева влейте свежие струи спермы, которая, если это вообще возможно, погасит пожар, пожирающий меня! Ко мне, Жюльетта, я хочу по капле высосать весь нектар из твоей куночки, пока наши могучие рыцари трудятся над моей попой. Вольмар пусть сядет на твоё лицо, пусть вручит тебе свои прелести – лижи их, ешь их, пей их, а одной рукой ты будешь ласкать Флавию, другой – ягодицы Лоретты.

Участники, спектакля заняли свои места. Оба любовника Дельбены по очереди занимались с ней содомией, моя плоть, словно подстегнутая извержением Вольмар, в изобилии текла в рот наставницы, и вот, наконец, пришло время перейти к главному – лишить Лоретту невинности.

Назначенная на роль верховной жрицы, я вооружилась искусственным членом. Это была весьма внушительная штука: безжалостная аббатиса приказала выбрать самый большой во всем арсенале. Последовавшую за этим грубую и сладострастную сцену я хочу описать подробно.

Лоретту поместили в самом центре. Она неподвижно лежала на высоком стуле, под её ягодицы подложили твердую подушку; девочка лежала, опираясь на стул только задней частью. Её широко раскинутые ноги растягивали в стороны веревки, привязанные к вделанным в пол кольцам, таким же образом были привязаны её руки. Самая труднодоступная и интимная часть тела нашей жертвы находилась в очень удобном положении, будто ожидая карающего меча. Перед Лореттой сидел Телем и держал на коленях её прелестную головку, словно утешая и успокаивая её. Мысль отдать девочку в руки исповедника, как обычно делают с жертвой перед тем, как её обезглавить, пришла в голову Дельбене и невероятно забавляла хозяйку, и я поняла, что её страсти были жестоки в той же мере, в какой её вкусы были извращены. Было решено, что в то время, как моя рука лишит Лоретту девственности, Дюкроз будет совокупляться со мной сзади. В комнате находился алтарь, стоявший рядом и чуть выше жертвенника, на котором должна была страдать бедная девочка, и алтарь этот был ложем нашей возбужденной до крайности аббатисы. Развалившись на нем между Вольмар и Флавией, эта хищница собралась услаждать себя мыслью о преступлении, которое она подготовила, и роскошным спектаклем самого преступления.

Прежде чем обеспечить мой тыл, Дюкроз подготовил плацдарм для моего предстоящего приступа: увлажнил нижние губки Лоретты и смазал моё оружие маслянистым составом, который должен был облегчить проникновение. Однако первый же толчок вызвал судорожное напряжение крохотной вагины, и Лоретта жалобно вскрикнула: ей ещё не исполнилось и десяти лет, а моё копье имело сантиметров пятнадцать в окружности и около тридцати в длину. Поощрительные замечания окружающих, внезапно охвативший меня гнев, желание довести до конца этот акт высшего либертинажа – все это вместе привело к тому, что я с таким неистовством набросилась на бедняжку, какое вы вряд ли найдете в самом пылком любовнике. Мое оружие проникло внутрь, и кровь, хлынувшая из разорванной девственной плевы, и отчаянные стоны жертвы стали свидетельством того, что операция прошла успешно. Урон, понесенный бедной девочкой, оказался совсем нешуточным: рана была настолько большой, что во мне шевельнулось беспокойство за её жизнь. Дюкроз, тоже обеспокоенный, взглянул вопросительно на аббасису; она, сладострастно кусая губы и дрожа от умелых ласк своих помощниц, кивнула, и это стало сигналом к продолжению.

– Эта сучка наша! – крикнула она. – И не жалейте её. Я за неё не отвечаю, как, впрочем, ни за кого другого; я делаю здесь все, что хочу!

Вы без труда догадаетесь, как воспламенили меня эти злые слова. И будьте уверены, что бедствия, причиной коих были моя жестокость и непослушный инструмент, только увеличили моё усердие; ещё минута, и инструмент целиком исчез в пучине боли. Лоретта лишилась чувств, Дюкроз продолжал содомировать меня, а набухший орган Телема вдохновенно терся о прелестное лицо уже ничего не чувствующей девочки, чью голову он сжимал своими бедрами…

– Мадам, – обратился он к Дельбене, азартно работая членом, – кажется, кое-кому здесь требуется помощь.

– Хорошая порция спермы – вот, что ей требуется, – откликнулась аббатиса. – Это единственное лекарство, которое дают шлюхам.

Я с новой силой продолжала свое дело, все больше возбуждаемая членом Дюкроза, который едва не погрузился полностью в мой задний проход. Экстаз охватил нас всех примерно в один и тот же момент. Трое лесбиянок, распростертых на алтаре, изверглись как целая батарея мортир. По искусственному органу, который я погрузила в самые недра Лоретты, струей стекала моя собственная плоть, а плоть Телема смешалась со слезами жертвы, когда он испытал оргазм на её лице.

Сломленные усталостью и поняв, что Лоретту требуется привести в чувство, если мы хотим получить от неё новые удовольствия, мы вспомнили о ней. Её развязали, принялись хлопать по щекам, тормошить, щипать, и вскоре она стала подавать первые признаки жизни.

– Ну что с тобой? – нетерпеливо и грубо спросила Дельбена. – Неужели ты такая неженка, что от подобной малости едва не оказалась у врат ада?

– Увы, мадам, я не могу больше, – слабо проговорила бедная истерзанная девочка, продолжая истекать кровью. – Мне очень больно, я умираю…

– Не так скоро, – отрезала наставница, – пациентки, намного моложе тебя, успешно выдерживали такие же процедуры, так что давайте продолжим.

И без дальнейших разговоров, без попыток остановить кровь, Лоретту привязали снова, только на этот раз её положили не на спину, а на живот; теперь в удобной для меня позиции был её задний проход. Дельбена и обе её помощницы опять расположились на алтаре, а я приготовилась пробить ещё одну брешь.

Вряд ли что может сравниться с тем роскошным бесстыдством, с каким Дельбена мастурбировала с помощью Вольмар и Флавии. Последняя, накрыв её всем телом, прижималась влагалищем ко рту хозяйки и одновременно целовала ей клитор и щекотала соски; Вольмар яростно массировала ненасытный анус аббатисы, погрузив в него три пальца; ни одна часть тела злодейки не оставалась необласканной, и сквозь пелену наслаждений она жадно наблюдала за моими действиями. Знак был подан, и я приступила ко второму акту. Теперь меня содомировал Телем, а Дюкроз должен был готовить к атаке бедную Лоретту и одновременно ласкать мне клитор. Трудности были велики и казались непреодолимыми: два или три раза мой инструмент выталкивался обратно и, несмотря на все мои старания, то и дело сбивался с пути, снова оказываясь во влагалище Лоретты и тем самым доставляя лишние мучения несчастной жертве нашего распутства. Дельбена, потеряв терпение, велела Дюкрозу проторить тропинку собственным членом, и это поручение доставило ему живейшее удовольствие. Имея член, лишь немногим уступающий бушприту, которым была вооружена я, но только более послушный хозяину, развратник в следующий же миг глубоко погрузил его между вздрагивающих ягодиц девочки, протаранил девственные потроха, вытащил их наружу и уже собрался сделать ещё один заход и впрыснуть свое семя в пробитую полость, как в тот самый момент аббатиса приказала ему отойти -в сторонку и дать мне возможность продолжать.

– Ах, дьявол меня забери! – пробормотал аббат, вытаскивая свой орган, изнемогающий от вожделения и измазанный темной густой жидкостью – доказательством его победы. – Разрази меня гром! Ну ладно: как скажете. Только я требую реванша. Отдайте мне взамен зад Жюльетты.

– Нет, – отвечала Дельбена, которая, несмотря на то, что купалась в жарких волнах наслаждения, внимательно следила за порядком. – Нет, эта часть тела Жюльетты принадлежит Телему, теперь он должен насладиться ею, и я не могу покушаться на его права. Но ты, шалунишка, если уж так тебе не терпится, пойди и воткни свой посох в изголодавшуюся жопку Вольмар. Ты только взгляни на эту прелесть. Забирайся скорее в неё, закупорь её как следует, а она от этого ещё сильнее будет ласкать меня.

– Да, чёрт возьми! Да! – подхватила Вольмар. – Иди ко мне, моя норка изнывает от жажды…

Участники карнавала снова заняли свои места, поднялся занавес, и начался новый акт. Брешь, проделанная моим помощником, сделала свое дело, мой инструмент вошел легко и свободно, и минуту спустя наша бедная девочка узнала, как он велик и безжалостен. Она истошно закричала, стоны и вопли её были ужасны, но Телем, который, казалось, целиком проник в меня, и Дельбена, которая захлебывалась исторгнутой мною плотью, воспламеняли меня настолько, что я забыла обо всем на свете. Потоком хлынула кровь, и девочка потеряла сознание во второй раз, В этот момент снова проявила себя жестокая натура Дельбены.

– Не останавливайся! Продолжай! Не смей прекращать! – гневно вскричала она, увидев, что я заколебалась. – Разве это уже конец? Ты что, не видишь, что мы ещё не кончили?

– Но она умирает, – возразила я.

– Умирает? Неужели умирает? Чушь все это! Фиглярство! Комедия! А если даже и так? Что из того? Одной шлюхой больше, одной меньше – мне наплевать. Эта стерва здесь для того, чтобы развлекать нас, и, клянусь всей своей спермой, она будет делать свое дело!

Мою решимость укрепили слова этой мегеры, и, прогнав постыдную жалость, внушенную кем угодно, но только не Природой, я вновь принялась за дело и продолжала до тех пор, пока не прозвучал сигнал к общему отступлению – одновременно, со всех сторон, послышались звуки, напоминающие столпотворение. К тому моменту, как я в изнеможении откинулась на подушки, на моём счету было уже три оргазма.

– А теперь давайте взглянем на неё, – предложила аббатиса, подходя к Лоретте. – Она ещё дышит?

– О, ля, ля! Она чувствует себя не хуже, чем до начала потехи, – проворчал Дюкроз, – а если вы в этом сомневаетесь, я могу сделать ещё заход в её вагину, и она вмиг очнется.

– Лучше, если мы разбудим её все вместе, – сказал Телем. – Я оседлаю её сзади, Дельбена будет массировать мне анус, а я – целовать попку Вольмар; Дюкроз поработает своим членом в заднем проходе Жюльетты, а своим усердным языком – во влагалище Флавии.

План был одобрен, и мы приступили к его исполнению. Ритмичные движения обоих наших бомбардиров и их неукротимая страстность быстро привели в чувство Лоретту, которая, тем не менее, пребывала в весьма плачевном состоянии.

– Я обожаю вас, мадам, – шепнула я наставнице, отведя её в сторону, – но как же всё-таки вы исправите то, что со мной сделали?

– Не волнуйся, ангел мой, – ответила Дельбена. – Завтра я натру тебя мазью, которая быстро приведет тебя в полный порядок, так что послезавтра никто и не догадается, что твоим сокровищам нанесен непоправимый ущерб. Что же касается Лоретты, разве ты забыла, что её считают сбежавшей из монастыря? Теперь она наша и никогда больше не выйдет отсюда.

– Что вы собираетесь с ней сделать? – спросила я, сильно заинтригованная.

– Она будет служить для наших утех. Милая Жюльетта, ты как будто только вчера родилась на свет. Неужели до сих пор не понятно, что настоящее распутство не бывает без злодейства, и чем ужаснее одежды, в которые рядится удовольствие, тем оно приятнее для нас?

– Простите, мадам, но я все ещё не могу решиться окончательно.

– Потерпи. Ждать тебе осталось недолго – придет время и все твои сомнения исчезнут. А пока давайте поужинаем.

Всей компанией мы перешли в маленькую комнату по соседству с салоном, где происходили оргии. Здесь на столе были расставлены обильные изысканные яства: редчайшие мясные деликатесы и тончайшие вина. Мы сели за стол, и – о, чудо! – нас стала обслуживать Лоретта. Скоро я заметила, по тому, как к ней обращались, как грубо относились к ней, что отныне бедняжка была не более, чем жертвенным агнцем, участь которого решена. Чем больше возрастало оживление за столом, тем хуже ей приходилось: каждое её движение или слово вознаграждалось пинком, щипком или пощечиной, а малейшая нерадивость или непослушание наказывались ещё строже. Я не буду, дорогой читатель, утомлять тебя всеми мерзкими подробностями, сопровождавшими эту разнузданную вакханалию, достаточно сказать, что по своей крайней извращенности они превосходили все самое худшее из того, что я когда-либо видела в среде самых закоренелых распутников.

В комнате было очень тепло, женщины были обнажены, мужчины отличались такой же небрежностью в одежде, то есть отсутствием оной, и вся компания предавалась самым непристойным и грязным утехам, которые диктовал нам полупьяный бред вкупе с обжорством. Телем и Дюкроз яростно оспаривали друг у друга мой зад, истекая похотью и готовые извергнуться тут же от бесплодных усилий; я лежала под их барахтавшимися телами, спокойно ожидая исхода схватки, когда Вольмар, совсем уже пьяная и в своем опьянении более прекрасная, чем сама Венера, схватила оба члена и принялась сдаивать их в чашу для пунша, потому что, как она объяснила, ей захотелось выпить спермы.

– Отличная мысль, – одобрила настоятельница, которая находилась почти в таком же трансе, как и все остальные, ибо вино лилось рекой. – Но я выпью, только если сюда помочится Жюльетта.

Я исполнила просьбу, и чаша пошла по кругу; все распутницы отпили из неё, то же самое с удовольствием сделали мужчины, и когда ритуал подходил к концу, экстравагантная аббатиса, не зная, что ещё придумать такого интересного, чтобы пробудить желания, которые она, несмотря на всю свою порочность, исчерпала до дна, объявила, что хочет отправиться в подвал, где покоятся останки умерших в монастыре женщин, найти гроб одной из тех, кого недавно уничтожила её ревнивая ярость, и совершить на теле покойной своей жертвы несколько оргазмов во имя торжества порока. Мысль эта была подхвачена с бурным восторгом; мы поднялись, спустились вниз и поставили свечи вокруг гроба юной монашки, которую Дельбена отравила три месяца назад после того, как некоторое время боготворила её. Эта женщина – настоящее исчадие ада – улеглась на гроб, раздвинула ноги, раскрывая свою обнажённую промежность, и приказала святым отцам подходить по очереди. Первым в состязание вступил Дюкроз. Мы были только зрителями, и наши обязанности во время этой жуткой сцены заключались в том, чтобы ласкать её, целовать и облизывать ей тело и клитор. Обезумевшая Дельбена изнемогала и барахталась в волнах своей страсти, когда послышался внезапный шум, затем пронзительный визг, и все свечи сразу погасли.

– Боже мой, что это! – закричала храбрая наставница, одна из всех нас сохранившая мужество и хладнокровие посреди общей суеты и испуга. – Жюльетта! Флавия! Вольмар!

А мы онемели от страха, мы окаменели, и никто не откликнулся; и если бы аббатиса не рассказала нам наутро о том, что случилось, я, потерявшая в тот момент сознание, так бы и не узнала причину этой суматохи. А причиной была лесная сова, поселившаяся в подземельях монастыря: испуганная светом, к которому не привыкли её глаза, она взлетела, и резкий порыв воздуха от её крыльев загасил свечи. Придя в сознание, я увидела, что лежу в своей постели, и Дельбена, которая навестила меня, как только узнала, что мне стало лучше, рассказала, как она успокоила обоих мужчин, которые были почти так же напуганы, как и мы, и с их помощью перетащила женщин в кельи.

– В сверхъестественные явления я не верю, – заявила Дельбена. – Следствия без причины не бывает, и первым делом, несмотря на свое изумление, я незамедлительно стала искать причину. И скоро её обнаружила. Потом снова зажгла свечи и вместе с нашими рыцарями привела все в порядок.

– А где Лоретта, мадам?

– Лоретта? Она осталась в подвале, дорогая.

– Что? Значит, вы…

– Еще нет. Этим мы займемся в следующий раз, как только соберемся снова. Она выдержала вчерашнее испытание гораздо успешнее, чем можно было предполагать.

– Ах, Дельбена, вы в самом деле развратное, жуткое создание…

– Будет, будет тебе. Это не совсем так. Просто у меня очень требовательные вкусы, и ничто другое так меня не возбуждает.

А раз я убеждена, что мои желания – самые послушные исполнители воли Природы, я покорно следую за ними и не испытываю при этом ни страха, ни угрызений совести, ни сожалений. Но с тобой все в порядке, Жюльетта. Поднимайся, милая моя, пойдем отобедаем в моей комнате и заодно побеседуем.

Когда мы закончили трапезу, Дельбена пригласила меня сесть рядом с ней.

– Тебя удивляет, что я бываю так спокойна, совершая самые жуткие преступления? Ну что ж, не скрою, мне хочется, чтобы ты была так же хладнокровна, как и я, и мне кажется, скоро так оно и будет. Вчера я заметила, что тебя поразила, даже ошарашила невозмутимость, с какой я творила все эти ужасы, и, насколько помнится, ты даже упрекнула меня в отсутствии жалости к бедняжке Лоретте, которая была жертвой нашего разгула.

Ты должна отбросить прочь свои сомнения, Жюльетта: Природа все устроила, обо всем позаботилась, она отвечает за все, что ты видишь вокруг. Разве она дала равные силы, одинаковую красоту и грацию всем сотворенным ею созданиям? Разумеется, нет. Поскольку ей угодно, чтобы каждая отдельно взятая вещь, каждое отдельное существо имели свою собственную форму и свои особенности, она хочет, чтобы и судьбы людей были разные. Невезучие существа, которые угождают нам в когти или возбуждают нашу похоть, имеют свое определенное место в общем порядке Природы точно так же, как звезды на небосводе, как солнце, дающее нам свет; поэтому зло совершает тот, кто вмешивается в этот мудрый порядок – ведь никому не взбредет в голову совать свой нос в космические дела.

– Но, – осмелилась заметить я, – разве вам понравилось бы, окажись вы в их положении и не найдя ни в ком сочувствия?

– Мне? Я бы страдала без всяких жалоб, – таков был стоический ответ, достойный мыслителя, – и никого бы не молила о помощи.

И если я избранница Природы, если мне не приходится бояться нищеты, разве не грозят мне, как и всем остальным, лихорадка и чума, война и голод, и бедствия внезапной революции, и все прочие бичи человечества. Поверь мне, Жюльетта, и крепко запомни, что когда я обрекаю других на страдания, когда с улыбкой созерцаю их, это лишь потому, что я научилась страдать сама, страдать в одиночестве. Сопротивляться глупо и бессмысленно, поэтому надо отдаться промыслу Природы, иными словами – своей судьбе. Природа не призывает нас к милосердию, она предлагает нам развить в себе силы, чтобы противостоять испытаниям, которые она в изобилии припасла для нас. Сочувствие же не только не закаляет нашу душу, не только не готовит её к испытаниям – оно её обезоруживает, размягчает, напрочь лишает мужества, которого не окажется в нужный момент, когда придется столкнуться с бедами. Тот, кто научился спокойно воспринимать боль других, сумеет также спокойно смотреть в лицо своим собственным несчастьям, и гораздо важнее научиться страдать самому, нежели бесполезно проливать слезы по поводу чужих страданий. Да, Жюльетта, чем закаленнее человек, тем меньше он болеет и тем ближе к истинной независимости; в жизни нас подстерегают только две вещи: зло, выпадающее на долю других, и зло, которое выпадает нам; стойко принимай первое, и второе меньше поразит тебя, и ничто не сможет нарушить твой покой.

– Тогда, – заметила я, – неизбежным следствием этого равнодушия будет всеобщее зло.

– Ну и что? В принципе думать надо не о зле и не о его противоположности – добродетели, а о том, что делает нас счастливыми, и коль скоро я увижу, что единственная для меня возможность быть счастливой заключается в том, чтобы предаваться самым ужасным порокам, я без колебаний в тот же миг совершу любое, самое немыслимое преступление, потому что, как я уже тебе говорила, Природа диктует мне наслаждаться любой ценой. Если Природа сотворила мою самую интимную сущность таким образом, что только несчастье моих близких может разжечь во мне вожделение, это потому, что она хочет моего участия в милом её сердцу разрушении, ведь она стремится к разрушению – в этом её цель, и цель столь же важная, как и все другие – если она сделала меня порочной, значит, ей потребна порочность и нужны такие люди, как я, чтобы служить ей.

– Подобные аргументы могут завести далеко…

– И надо следовать за ними, – тут же парировала Дельбена. – Попробуй показать мне ту грань, за которой они могут стать опасными. Скажем, ты досыта насладилась, утолила свои желания, так чего ещё тебе нужно?

– Можно ли наслаждаться за счет других?

– Меньше всего в этом мире меня интересуют другие; я ни капельки не верю в эти братские узы, о которых без конца долдонят глупцы, я внимательно изучила их и отвергла раз и навсегда.

– Как! Вы сомневаетесь в этом первейшем законе Природы?

– Послушай, Жюльетта… Воистину, этой девочке недостает воспитания и наставления…

Наш разговор был на этом прерван: лакей, посланный моей матерью, пришел сообщить госпоже настоятельнице об отчаянном положении дел в нашем доме и о тяжелой болезни моего отца. Мать просила нас с сестрой срочно возвращаться.

– Боже мой! – воскликнула мадам Дельбена. – Я совсем забыла о твоей девственности, которую надо восстановить. Одну минуту, мой ангел, вот возьми экстракт мирта и натирайся им утром и перед сном. На десятый день ты будешь снова непорочной, будто только что вышла из материнского чрева.

Потом она послала за Жюстиной и поручила нас обеих заботам служанки, а на прощанье просила нас навещать её, как только будет возможность. Мы расцеловались с настоятельницей и покинули монастырь.

Отец умер, и вам известно, в какие несчастья ввергла нас его кончина: через месяц умерла мать, и мы оказались в беспросветной нужде и одиночестве. Жюстина, ничего не знавшая о моей тайной связи с аббатисой, также не подозревала о том, что я навестила монастырь через несколько дней после нашего разорения. Оказанный мне прием показал то последнее, чего я ещё не знала в характере этой необычной женщины, поэтому, друзья мои, я расскажу о нашей встрече. В тот день Дельбена была груба со мной. Она начала с того, что отказалась открыть ворота и согласилась на минутную беседу через разделявшую нас решетку.

Когда, удивленная столь холодным приемом, я напомнила ей о наших прежних совместных забавах, Дельбена сказала так:

– Дитя моё, все кончается и остается в прошлом, как только люди перестают жить под одной крышей. Поэтому мой тебе совет: забудь обо всем. Со своей стороны хочу уверить тебя, что не помню ни единого факта и случая, на которые ты намекаешь. Что же до нищеты, которая тебе грозит, вспомни судьбу Эвфрозины: она даже не стала дожидаться, пока её заставит нужда, а по собственной воле ударилась в распутство. У тебя выбора нет, так что следуй её примеру. Больше ничего тебе не остается. Хочу добавить только одно: сделав выбор, не пеняй на меня, ибо, в конце концов, эта роль может быть не для тебя, может не принести скорого успеха, тебе могут понадобиться деньги и помощь, а я не смогу дать ни того, ни другого.

С этими словами Дельбена круто повернулась и исчезла, оставив меня в недоуменном отчаянии, которое, конечно, было бы не таким глубоким, будь я большим философом, а так меня одолевали тягостные мрачные мысли…

Я ушла, твердо решив последовать совету этого развратного создания, какими бы опасностями это мне ни грозило. К счастью, я вспомнила имя и адрес женщины, о которой как-то раз упоминала Эвфрозина в те времена, когда, увы, я и не думала что придется просить у неё помощи, и через час стояла перед её дверью.

Мадам Дювержье тепло и радушно встретила меня. Её опытный взгляд обманули чудесные результаты, к которым привели снадобья настоятельницы, и Дювержье пришла к выводу, что таким же образом можно обманывать и многих других. За два или три дня до того, как устроиться в этом доме, я простилась с сестрой, чтобы начать жизнь, совершенно отличную от той, что выбрала она.

После многочисленных невзгод моё существование зависело теперь от моей новой хозяйки; я целиком доверилась ей и приняла все её условия; однако ещё до того, как я осталась одна и смогла поразмыслить обо всем случившемся, мои мысли вновь вернулись к предательству мадам Дельбены и к её неблагодарности. «Увы, – сказала я; обращаясь к самой себе, – почему её сердце не откликнулось на моё несчастье? Жюльетта нищая и Жюльетта богатая – разве это два разных человека? Откуда эта странная прихоть, заставляющая нас любить роскошь и бежать от нищеты?» Мне ещё предстояло понять, что бедность всегда вызывает неприязнь и брезгливость у богатства, а в то время мне было невдомек, как сильно благополучие страшится нищеты, как избегает её; мне предстояло узнать, что именно боязнь избавить ближнего от страданий порождает отвращение к ним. Еще я удивлялась, как получилось, что эта развратная женщина, эта преступница, как это может быть, что она не боится огласки со стороны тех, с кем она так жестоко обходилась? Это было ещё одним признаком моей наивности: я ещё ничего не знала о наглости и дерзости, которые отличают порок, когда он основан на богатстве и знатном происхождении. Мадам Дельбена была матерью-настоятельницей одного из самых престижных монастырей Иль де Франса, её ежегодная рента составляла шестьдесят тысяч ливров [Ливр – старая денежная единица, равнялась 1 фунту серебром, делилась на 20 су, позже была заменена франком.], она имела самых влиятельных друзей при дворе, и никого так не уважали в столице, как мадам Дельбену – как же ей было не презирать бедную девушку вроде меня, сироту, без единого су в кармане, которая, вздумай она пожаловаться, услышит в ответ смех, если её вообще соизволят выслушать, или, что вероятнее всего, её назовут клеветницей, и неосторожная жалобщица, решавшая защитить свои права, может надолго лишиться свободы.

Я была уже настолько испорчена, что этот вопиющий пример несправедливости, даже при всем том, что пострадала от неё я сама, пожалуй, скорее мне пришелся по нраву, нежели подтолкнул к другой, праведной жизни. «Ну и ладно, – подумала я. – Мне тоже надо добиться богатства; богатая, я буду такой же наглой и безнаказанной, как эта женщина; я буду иметь такие же права и такие же удовольствия. Надо сторониться добродетельности, это верная погибель, потому что порок побеждает всегда и всюду; надо любой ценой избежать бедности, так как это предмет всеобщего презрения…» Но не имея ничего, как могла я избежать несчастий? Разумеется, преступными делами. Преступления? Ну и что тут такого? Наставления мадам Дельбены уже разъели, как ржавчина, моё сердце и отравили мой мозг; теперь я ни в чем не видела зла, я была убеждена, что преступление так же исправно служит целям Природы, как добронравие и благочестие, поэтому я решила вступить и этот развращенный мир, где успех – единственный признак торжества, и пусть не мешают мне никакие препятствия, никакие сомнения, ибо нищета – удел тех, кто колеблется. Если общество состоит исключительно из дураков и мошенников, будем в числе последних: в тридцать раз приятнее для самолюбия надувать других, чем оказаться в дураках.

Утешившись и вдохновившись такими мыслями, которые, быть может, шокируют вас в пятнадцатилетней девочке, но которые, однако, благодаря полученному мною воспитанию, не покажутся вам невероятными, я стала покорно дожидаться, что принесет мне Провидение, твердо решив использовать любую возможность улучшить свое положение, чего бы это ни стоило мне самой и всем остальным.

По правде говоря, мне предстояло суровое обучение, и первые, порой болезненные шаги должны были довершить разложение моей нравственности, но чтобы не оскорблять ваши чувства, дорогие читатели, я воздержусь от описания подробностей, потому что я совершала поступки, которые наверняка превосходят по своей чудовищной порочности все, чем вы занимаетесь каждодневно.

– Признаться, мадам, я никак не могу до конца поверить в это, – вмешался маркиз. – Зная все, на что вы способны, я заявляю, что просто ошарашен тем, что вы, пусть даже на один миг, позволили себе так растеряться. Ваши поступки и ваше поведение…

– Простите меня, – сказала графиня де Лорсанж, – но это всего лишь результат испорченности, которую обнаруживают оба пола…

– Хорошо, продолжайте, мадам, продолжайте.

– …потому что Дювержье в равной степени умела угождать прихотям и мужчин и женщин.

– Надеюсь, – заметил маркиз, – вы не собираетесь лишить нас подробностей, которые, как бы ни были они эксцентричны и причудливы, ещё больше развлекут нас? Мы знакомы практически со всеми экстравагантностями, присущими нашему полу, и вы доставите нам удовольствие, поведав о тех, которым предаются женщины.

– Ну хорошо, будь по-вашему, – согласилась графиня. – Я постараюсь описать только самые необычные оргии и, чтобы не впадать в однообразие, пропущу те, что кажутся мне чересчур банальными.

– Чудесно, – заявил маркиз, демонстрируя собравшимся свой уже набухший от вожделения орган, – только не забывайте, как действуют на нас подобные рассказы. Взгляните, до чего довело меня даже ваше предисловие.

– Хорошо, мой друг, – сказала очаровательная графиня, – разве я не вся в вашем распоряжении? И я получу двойное удовольствие от своих мучительных воспоминаний. А раз самоутверждение так много значит для женщины, позвольте предположить, что если речи мои служат причиной такого повышения температуры, то и моя скромная персона также имеет к этому какое-то отношение.

– Вы совершенно правы, и я готов доказать вам это сию же минуту, – сказал маркиз. Он и в самом деле был возбужден до крайности и увел Жюльетту в соседнюю комнату, где они оставались достаточно долго, чтобы вдоволь вкусить все самые сладкие радости необузданного порока.

– Со своей стороны, – сказал шевалье, оставшийся после их ухода наедине с Жюстиной, – я должен признать, что пока ещё не готов сбросить балласт. Но неважно, поди сюда, дитя моё, стань на колени и пососи меня; только будь добра сначала показать мне твой задик, потому что твои передние прелести интересуют меня меньше. Вот так, очень хорошо, – добавил он, разглядывая Жюстину, которая была достаточно обучена такого рода вещам и умела, хотя и не без неудовольствия и раскаяния, возбудить мужчин. – Да, да, очень хорошо, милочка.

И шевалье, чувствуя себя на седьмом небе от неописуемого удовольствия, был уже близок к тому, чтобы отдаться изысканно-сладостным ощущениям вызванного таким путем оргазма, когда вернувшийся вместе с Жюльеттой маркиз начал умолять её вновь разматывать нить своих воспоминаний, и его приятелю пришлось подавить в себе стремительно приближавшийся пароксизм страсти.

Когда присутствующие успокоились, и все внимание вновь обратилось на мадам де Лорсанж, она продолжила свою историю и рассказала следующее.

В доме мадам Дювержье жили шестеро женщин, но одним мановением руки она могла вызвать на подмогу ещё сотни три; два подтянутых лакея почти двухметрового роста с гигантскими, как у Геркулеса, членами и два юных грума [Молодой слуга.], четырнадцати и пятнадцати лет, оба неземной красоты, были всегда к услугам развратников, которые любили смешение полов или предпочитали античные гомосексуальные забавы женскому обществу. На тот случай, если этого ограниченного мужского контингента окажется недостаточно, Дювержье могла усилить его за счет резерва из более чем восьмидесяти человек, которые жили вне заведения и которые, в любой час дня и ночи, были готовы предоставить себя в полное распоряжение клиентов.

Дом мадам Дювержье был хитроумно устроенным и уютным местом. Он располагался во внутреннем дворе, был окружен садом и имел два выхода с каждой стороны, так что свидания проходили в условиях абсолютной секретности, которую не могла бы обеспечить никакая иная планировка. Внутри дома обстановка отличалась изысканностью, будуары навевали сладострастие, повар был мастером своего дела, вина были высшего качества, а девочки очаровательны. Естественно, пользование этими выдающимися преимуществами было сопряжено с расходами. Ничто в Париже не стоило так дорого, как ночной раут в этом восхитительном месте: Дювержье никогда не требовала меньше десяти луидоров за самое элементарное рандеву «тет-а-тет». Не имея никаких моральных и религиозных принципов, пользуясь неизменным и могучим покровительством полиции, первая сводница самых высокопоставленных лиц королевства, мадам Дювержье, которая ничего и никого не боялась в этом мире, была законодательницей мод в своей области: она делала невероятные открытия, специализировалась на таких вещах, на которые до сих пор никто из её профессии не осмеливался и которые заставили бы содрогнуться саму Природу, не говоря уже о человечестве.

В течение шести недель подряд эта ловкая мошенница сумела продать мою девственность более, чем пятидесяти покупателям, и каждый вечер, используя помаду, во многом напоминавшую мазь мадам Дельбены, она тщательно стирала следы разрушений, причиненных мне безжалостной и безудержной страстью тех, в чьи руки отдавала меня её жадность. А поскольку у всех, без исключения, любителей первых роз была тяжелая рука и бычий темперамент под стать соответствующей величины члену, я избавлю вас от многих тягостных подробностей и расскажу лишь о герцоге де Стерне, чья эксцентричная мания даже мне показалась необычной.

Требовательная похоть этого либертена откликалась лишь на самые нищенские одежды, и я пришла к нему, одетая как бездомная уличная девчонка. Пройдя многочисленные роскошные апартаменты, я оказалась в увешанной зеркалами комнате, где меня ожидал герцог вместе со своим камердинером, высоким юношей лет восемнадцати с красивым и удивительно интересным лицом. Я вошла в роль, которую мне предстояло сыграть, и удачно ответила на все вопросы этой грязной скотины. Я стояла перед ним, а он восседал на диване и поглаживал член своего лакея. Потом герцог заговорил со мной.

– Правда ли, что ты находишься в самом плачевном положении и что пришла сюда с единственной целью и надеждой заработать кое-что, чтобы хоть как-то свести концы с концами?

– Да, господин, как правда и то, что уже три дня ни я, ни моя матушка ничего не ели.

– Ого! Это ещё лучше! – сказал герцог и положил руку своего прислужника на свои чресла. – Это очень важно. Я безмерно рад, что твои дела обстоят именно так. Значит, тебя продает твоя мать?

– Увы, да.

– Великолепно! Гм… а у тебя есть сестры?

– Одна, мой господин.

– Как же получилось, что она не пришла с тобой?

– Она ушла из дома, её выгнала нищета, и мы не знаем, что с ней стало,

– Ах, ты, лопни мои глаза! Её же надо отыскать! Как ты думаешь, где она может быть? Кстати, сколько ей лет?

– Тринадцать.

– Тринадцать! Потрясающе, потрясающе! Какого же черта, зная мои вкусы – а они, клянусь Богом, должны их знать! – какого же дьявола они скрывают от меня такое чудное создание?

– Но никто не знает, где она, мой господин.

– Тринадцать лет! Потрясающе! Ну ладно, я её разыщу. В любом случае я найду её. А ну-ка, Любен, сними с неё одежду и приступим к проверке.

Пока выполнялся его приказ, герцог, продолжая дело, начатое его ганимедом, [Молодой наперсник, помощник.] с довольным видом яростно трепал темный дряблый орган, настолько крохотный, что его почти не было видно. Когда я обнажилась, Любен осмотрел меня с величайшим вниманием, – потом доложил хозяину, что все в самом отменном состоянии.

– Покажи другую сторону, – приказал герцог. И Любен, положив меня на кушетку, раздвинул мне ноги; не знаю, действительно ли он убедился в отсутствии признаков предыдущего вторжения или удовлетворился искусным камуфляжем, но, как бы то ни было, Любен уверил герцога, что и в этой части тела нет никаких подозрительных повреждений.

– А с другой стороны? – пробормотал Стерн, раздвигая мои ягодицы и пальцем ощупывая задний проход.

– Нет, господин мой, ничего подозрительного.

– Хорошо, – удовлетворился распутный аристократ, приподнимая меня и усаживая себе на колени, – но видишь ли, дитя моё, я не способен сделать это дело самостоятельно. Пощупай эту штуку. Мягкая, да? Как тряпка, не правда ли? Будь ты самой что ни на есть настоящей Венерой, ты не смогла бы сделать его тверже. А теперь полюбуйся этим великолепным орудием, – продолжал он, заставив меня взять в руки внушительный член своего камердинера. – Этот не сравнимый ни с чем орган лишит тебя невинности гораздо лучше, чем мой. Ты не против? Тогда прими позу, а я буду тебе помогать. Хоть я и не в силах сам сделать что-нибудь путное, я обожаю наблюдать, как это делают другие.

– Ах, господин мой! – сказала я, испугавшись необычайных размеров маячившего передо мной члена. – Это чудовище разорвет меня на куски, я не смогу его выдержать!

Я попыталась вырваться, скрыться куда-нибудь, но герцог де Стерн и слышать не хотел об этом.

– Давай не балуйся, никаких кошек-мышек! В маленьких девочках я люблю послушание, те же, у кого его недостает, теряют моё доброе расположение… Подойди ближе. Но сначала я хочу, чтобы ты поцеловала зад моему Любеку.

И, повернув его ко мне, добавил:

– Красивый зад, не так ли? Тогда целуй!

Я повиновалась.

– А как насчет того, чтобы поцеловать этот источник наслаждений, который торчит с другой стороны? Ну-ка, поцелуй эту штуку!

Я опять повиновалась.

– А теперь приготовься, ложись сюда…

Он крепко обхватил меня руками; его слуга встрепенулся и принялся за дело с такой силой и ловкостью, что за три мощных качка вонзил свой массивный орган до самого дна моего чрева. Ужасный вопль вырвался из моей глотки; герцог, заломив мне руки и не переставая массировать мой задний проход, жадно внимал моим вздохам и крикам. Мускулистый Любен, полностью овладев мною, больше не нуждался в помощи хозяина, поэтому теперь герцог прошел за спину моего партнера и пристроился к нему сзади. Напор, с каким хозяин атаковал холопскую задницу, только увеличивал силу толчков, обрушивающихся на меня; я едва не скончалась под тяжестью двух тел и под напором совместных атак, и только оргазм Любека спас мне жизнь.

– Чёрт возьми! – заорал герцог, который не успел дойти до кульминации. – Сегодня ты что-то поспешил, Любен, что это с тобой? Отчего, сношаясь во влагалище, ты всякий раз теряешь рассудок?

Это обстоятельство расстроило план наступления герцога, он вытащил свой маленький разъяренный орган, который, казалось, только и искал какой-нибудь алтарь, чтобы излить на нем свой гнев.

– Ко мне, малышка! – скомандовал он, вкладывая свой инструмент в мои руки. – Ты, Любен, ложись лицом вниз на этот диван. Ну а ты, маленькая глупая гусыня, – обратился он ко мне, – засунь эту сердитую штуку в норку, откуда она выскочила, потом зайди сзади и облегчи мою задачу: вставь два или три пальца мне в зад.

Все желания распутника были удовлетворены, процедура закончилась, и этот необыкновенный человек заплатил тридцать луидоров за пользование теми частями моего тела, в непорочности коих у него не возникло никаких сомнений.

Когда я вернулась домой, Фатима, моя новая подруга шестнадцати лет от роду и красивая как божий день, с которой я успела подружиться, расхохоталась, услышав рассказ о моём приключении. С ней произошло то же самое с той только разницей, что ей повезло больше, чем мне: она получила пятьдесят луидоров, оказавшихся в кошельке, который она стащила с камина.

– Как? – удивилась я. – Ты позволяешь себе подобные вещи?

– Регулярно или, вернее, всякий раз, когда удается, моя милая, – отвечала Фатима, – и без малейших колебаний и сомнений, поверь мне. Эти негодяи очень богаты, и кому, как не нам, принадлежат их деньги? Почему же мы должны быть так глупы и не брать то, что можно взять? Неужели ты все ещё блуждаешь в потемках невежества и считаешь, что в воровстве есть что-то плохое?

– Я уверена, что воровать – очень дурно.

– Что за чушь! – покачала головой Фатима. – Она тем более неуместна при нашей профессии. Мне будет нетрудно переубедить тебя. Завтра я обедаю со своим любовником и попрошу мадам Дювержье отпустить тебя со мной, тогда ты услышишь, как рассуждает на этот счет Дорваль.

– Ах ты, стерва! – воскликнула я в притворном ужасе. – Ты хочешь убить во мне то малое, что осталось; впрочем, если на то пошло, меня очень притягивают такие вещи… Короче, я согласна. И не волнуйся: ты найдешь во мне хорошую ученицу. А Дювержье меня отпустит?

– Ты тоже не беспокойся, – ответила Фатима. – – Предоставь это мне.

На следующий день, рано утром, за нами заехал экипаж, и мы направились в сторону Ла-Вилетт. Дом, возле которого мы остановились, стоял уединенно, но казался очень респектабельным. Нас встретил слуга и, проводив в богато украшенную комнату, вышел отпустить наш экипаж. Только тогда Фатима начала прояснять ситуацию.

– Ты знаешь, где мы находимся? – улыбнулась она.

– Не имею никакого понятия.

– В доме очень-очень необыкновенного человека, – сказала моя подруга. – Я солгала, когда сказала, что он мой любовник. Я часто бывала здесь, но только по делам. Обо всем этом, о том, как я зарабатываю, Дювержье ничего не знает: все, что я здесь получаю, – моё. Однако работа не лишена риска…

– Что ты хочешь сказать? – забеспокоилась я. – Ты возбудила моё… моё любопытство.

– Мы в доме одного из самых удачливых воров во всем Париже; этот господин живет воровством, которое приносит ему самые сладкие удовольствия. Он все объяснит сам, и его философия пойдет тебе только на пользу; он даже обратит тебя в свою веру. Дорваль абсолютно безразличен к женщинам до тех пор, пока не сделано дело, и только после этого он возвращается к жизни, только тогда вспыхивают все его страсти; женщины привлекают его, когда совершают кражу, и даже их ласки он старается украсть. Это по-настоящему захватывающая игра, впрочем, ты увидишь сама. Если тебе покажется, что мы ничего не получили за свою работу, имей в виду, что мне уже заплатили заранее. Вот десять луидоров, они твои. Свою долю я оставила себе.

– А Дювержье?

– Но я же тебе сказала: она здесь не при чем. Да, я обманываю нашу любимую матушку, но разве я не права?

– Может быть, права, – согласилась я. – То, что мы заработаем здесь, принадлежит нам, и не стоит делиться с ней добычей, сама мысль об этом, видит Бог, уже поднимает мне настроение. Но продолжай, по крайней мере, объясни мне главное. Кого мы должны обобрать и каким образом?

– Слушай внимательно. Шпионы, а они у хозяина повсюду в Париже, сообщают ему о прибытии иностранцев и простаков, которые приезжают к нам сотнями; он с ними знакомится, устраивает для них обеды с женщинами нашего типа, которые воруют у них кошельки, пока удовлетворяют их желания, вся добыча идет ему, и независимо от того, сколько украдено, женщины получают четвертую часть, это не считая того, что им платят клиенты.

– Но ведь это опасно, – заметила я. – Как он ухитряется избегать ареста?

– Его бы давно арестовали, если бы он не принял меры, чтобы избавить себя от всяких неудобств и случайностей. Будь уверена: никакая опасность нам не грозит.

– Это его дом?

– И не единственный: у него их штук тридцать. Сейчас мы в одном из них, где он останавливается раз в шесть месяцев, возможно, раз в год. Сыграй получше свою роль; на обед придут два или три иностранца, после обеда мы уйдем развлекать этих господ в отдельные комнаты. Смотри не зевай – не упусти свой кошелек, а я тебе обещаю, что своего не прозеваю. Дорваль будет наблюдать за нами тайком. Когда дело будет сделано, идиотов усыпят порошком, подсыпанным в бокалы, а остаток ночи мы проведем с хозяином, который сразу после нашего ухода исчезнет тоже; уедет куда-нибудь ещё и повторит тот же фокус с другими женщинами. А наши богатенькие чурбаны, когда проснутся наутро, будут только счастливы, что легко отделались и сохранили свою шкуру.

– Если тебе заплатили заранее, – спросила я, – почему бы нам не сбежать, чтобы не участвовать в этом деле?

– Это было бы большой ошибкой: он легко расправится с нами, а если мы все сделаем в лучшем виде, будет приглашать нас почти каждый месяц. Кроме того, если послушаться твоего совета, мы лишимся того, что можем заработать, обобрав этих кретинов.

– Ты права. И если бы не твой первый аргумент, я бы, наверное, предпочла украсть без него и не отдавать три четверти добычи.

– Хотя я придерживаюсь прежнего своего мнения, мне очень нравится ход твоих рассуждений, – с одобрением заметила Фатима, – это говорит о том, что у тебя есть все, что нужно, чтобы добиться успеха в нашей профессии.

Не успели мы закончить разговор, как вошел Дорваль. Это был сорокалетний мужчина очень приятной наружности, и весь его облик и манеры производили впечатление умного и любезного господина; помимо всего прочего у него был несомненный дар очаровывать окружающих, очень важный для его профессии.

– Фатима, – обратился он к моей подруге, ласково улыбнувшись мне, – я думаю, ты объяснила этому юному прелестному существу суть нашей предстоящей комбинации? Тогда мне остается только добавить, что сегодня мы будем принимать двоих пожилых немцев. Они недавно в Париже и горят желанием встретиться с привлекательными девочками. Один носит на себе бриллиантов на двадцать тысяч крон, я предоставляю его тебе, Фатима. Другой, по-моему, собирается купить поместье в здешних краях. Я уверил его, что могу подыскать для него что-нибудь не очень дорогое, если он согласен заплатить наличными, поэтому при нем должно быть тысяч сорок франков чистоганом или в кредитных билетах. Он будет твой, Жюльетта. Покажи свои способности, и я обещаю тебе свое сотрудничество в будущем, причем очень часто.

– Извините, сударь, – сказала я, – но неужели такие ужасные дела возбуждают вашу чувственность?

– Милая девочка, – начал Дорваль, – я вижу, что ты ничего в этем не смыслишь: я имею в виду ту встряску, которую дает нервной системе ощущение преступления. Ты хочешь понять эти сладострастные мгновения – я объясню их тебе в свое время, а пока у нас есть другие дела. Давайте пройдем в ту комнату, наши немцы скоро будут здесь, и, пожалуйста, употребите все свое искусство обольщения, удовлетворите их как следует – это все, о чем я вас прошу, от этого будет зависеть ваша оплата.

Гости прибыли. Шеффнер, предназначенный мне, был настоящий барон сорока пяти лет, по-настоящему уродливый, по-настоящему мерзкий тип и по-настоящему глупый, каким и бывает, насколько я знаю, настоящий немец, если исключить знаменитого Гесснера. Гусь, которого должна была обчистить моя подруга, звался Конрад; он и вправду был усыпан бриллиантами; его вид, фигура, лицо и возраст делали его почти полной копией своего соотечественника, а его непроходимая безмозглость, не менее впечатляющая, чем у Шеффнера, гарантировала Фатиме успех не менее легкий и не менее полный, чем, судя по всему, тот, что ожидал меня.

Разговор, поначалу общий и довольно нудный, постепенно оживился и стал почти интимным. Фатима была не только прелестна – она была искусной собеседницей и скоро одурманила и ошеломила бедного Конрада, а мой стыдливо невинный вид покорил Шеффнера. Пришло время обедать. Дорваль следил за тем, чтобы рюмки гостей не пустовали, он то и дело подливал им самые крепкие и изысканные вина, и в самом разгаре десерта оба наших тевтонца стали высказывать признаки самого крайнего возбуждения и желания побеседовать с нами наедине.

Дорваль, желая проследить за каждой из нас, захотел, чтобы мы уединялись с клиентом по очереди; он объявил, что в доме только один будуар, как мог, успокоил Конрада, разгоряченного до предела, и дал мне знак увести Шеффнера и заняться им. Бедняга немец, казалось, никогда не насытится моими ласками. В будуаре было жарко, мы быстро разделись, и я положила его вещи подле себя с правой стороны. В то время как барон наслаждался мною, пока, чтобы отвлечь его, я страстно прижимала его голову к своей груди, думая больше о своей добыче, нежели о его ощущениях, я незаметно, один за другим, вывернула его карманы. Судя по тощему кошельку, который попался мне под руку и который, как мне вначале показалось, заключал в себе все бывшие при нем деньги, я подумала, что сокровища находятся в бумажнике, ловко вытащила его из правого кармана пальто и сунула под матрац, на котором мы кувыркались.

Дождавшись апогея, потеряв всякий интерес ко всему остальному и почувствовав отвращение к противной потной туше, которая лежала на мне, я позвонила; пришла служанка, помогла немцу прийти в себя и подала ему рюмку ликера с подмешанным зельем; он залпом проглотил напиток, и она проводила его в спальню, где он моментально погрузился в такой глубокий сон, что мощный храп слышался ещё несколько часов.

Через минуту после его ухода вошел Дорваль

– Ты просто чудо, мой ангел! – восхитился он, обнимая меня,– Чудо и прелесть! Я видел все. Ах, как умело ты его обработала! Поверь мне, я в восторге от подобных представлений. Посмотри сюда,– продолжал он, показывая мне свой член, твердый как железный прут.– Я дошел до этого состояния благодаря твоему искусству.

С этими словами он повалил меня на кровать, и я узнала, в чем заключалась отличительная особенность этого распутника: его возбуждала сперма, извергнутая перед этим в моё влагалище. Он высасывал её с таким удовольствием, так приятно водил горячим нежным языком по моим нижним губкам, погружая его все глубже и глубже, одним словом, все, что он делал, было настолько восхитительно, что я сама испытала оргазм, заполнив ему рот своим нектаром. Вероятнее всего, это случилось главным образом благодаря необычному, только что совершённому мною поступку и характеру человека, который заставил меня совершить его, и в меньшей мере благодаря полученному физическому удовольствию; больше всего меня восхитило то, с каким непринужденным очарованием Фатима и Дорваль соблазнили меня на столь приятное предприятие.

Облизав досуха моё лоно, Дорваль не исторг из себя ни капли. Я отдала ему кошелек и бумажник, он взял их, даже не посмотрев внутрь, и я уступила свое место Фатиме. Дорваль увел меня с собой и, пока прильнув к потайному глазку, наблюдал за тем, как моя подруга добивается того же результата, развратник заставлял меня ласкать его и отвечал мне горячими ласками. При этом он то и дело глубоко погружал язык мне в рот, едва не доставая гортани, и истаивал от блаженства. О, как волшебна эта острая смесь преступления и похоти! Как велика её власть над нашими чувствами! Умелые действия Фатимы, наконец, выдавили из Дорваля оргазм: как сумасшедший, он бросился на меня, вонзил свою шпагу до самого эфеса и залил моё чрево недвусмысленными доказательствами своего экстаза.

После этого неистовый наш хозяин вернулся к моей подруге. Я через смотровое отверстие увидела всю сцену до мельчайших подробностей: точно так же, как это происходило со мной, он уткнулся лицом между бедер Фатимы и со смаком осушил её влагалище от плоти Конрада, потом забрал трофеи, и, оставив обоих немцев наслаждаться сном, мы удалились в маленький уютный кабинет, где Дорваль, сбросил вторую порцию семени в вагину Фатимы, облизывая в то же время мою промежность, и изложил нам сущность своих оригинальных пристрастий, которую я привожу слово в слово.

– Милые мои девочки, только одним-единственным отличались люди друг от друга, когда давным-давно человечество переживало свое детство – я имею в виду грубую физическую силу. Природа выделила всем своим чадам достаточно жизненного пространства, и только физическая сила, распределенная очень неравномерно, определяла способ, каким они должны делить этот мир. Стало быть, вначале было воровство, именно воровство, повторяю, было основой основ, исходным моментом, потому что несправедливый раздел породил обиду, которую сильный причинил слабому, и эта несправедливость, или лучше сказать, кража, была предусмотрена Природой, таким образом, Природа дала человеку право воровать. С другой стороны, слабые мстят за себя, используя при этом свою ловкость и сообразительность, чтобы вернуть то, что было взято у них силой, и здесь появляется обман – родной брат воровства и сын Природы. Если бы воровство было противно Природе, она бы всех наделила равными физическими и умственными способностями; поскольку все люди сотворены равноправными, Природа должна была позаботиться о том, чтобы каждому досталась равная доля в этом мире, и не допустила бы обогащения одного за счет другого. Будь так, воровство было бы невозможным. Но когда из рук своей созидательницы человек получает такие условия для жизни, которые с самого начала предполагают имущественное неравенство и, следовательно, воровство, только невежды продолжают упорствовать, считая, что Природа не хочет, чтобы люди воровали. Напротив, она недвусмысленно говорит, что воровство её главное установление, что она положила его в основу всех животных инстинктов. Только благодаря бесконечному воровству выживают животные, только постоянное посягательство на чужое обеспечивает их существование. Как и когда пришло в голову человеку, который, в конце концов, тоже есть животное, что надо считать преступлением какое-то свойство, заложенное Природой в душу животных?

Когда были приняты первые законы, когда слабый согласился уступить часть своей независимости, чтобы сохранить остальное, главной заботой для него стало, конечно, сохранение своего имущества, поэтому для того, чтобы мирно наслаждаться тем немногим, что у него осталось, основной целью придуманных им законов он сделал защиту своего добра. Сильный принял эти законы, хотя заранее знал, что не станет им подчиняться. Было установлено, что каждый человек имеет право безраздельно владеть наследственным имуществом, и тот, кто посягал на это право, подвергался наказанию. Но в этом не было ничего естественного, ничего, продиктованного Природой или внушенного ею; это была бессовестная выдумка людей, разделенных с тех пор на два класса: те, кто отдает четверть своего каравая, чтобы получить возможность без помех съесть и переварить оставшуюся часть, и те, кто охотно принимает эту четверть и, зная, что можно в любой момент забрать остальное, соглашается со строгим порядком, но не для того, чтобы охранить свой класс от посягательств другого, а для того, чтобы слабые не грабили друг друга и чтобы было сподручнее грабить их. Итак, воровство, освященное Природой, не исчезло с лица земли, перешло в другие формы, когда его узаконили юридически. Судейские чиновники воруют, когда берут взятки за то, что должны делать бесплатно. Священник ворует, взимая плату за посредничество между Богом и человеком. Торговец ворует, продавая свой мешок картошки по цене в три раза выше того, что на самом деле стоит эта картошка. Сиятельные особы воруют, облагая своих подданных произвольными церковными десятинами, пошлинами, штрафами и налогами. Все эти виды грабежа были разрешены и освящены от имени высшего права, и что же мы видим в результате? Мы видим, как люди на законных основаниях выступают против чего бы вы думали? – против самого естественного права всех, то есть против элементарного права каждого человека, который, если у него нет денег, забирает их у того, кого считает богаче себя. Этого человека называют преступником, и никто даже не вспомнит, что единственные виновники его преступления – самые первые на земле грабители, о которых никто не скажет дурного слова, – только они несут ответственность за то, что тот человек был вынужден взять оружие и силой восстановить справедливость, попранную первым узурпатором. Тогда, если приведенные примеры можно назвать узурпацией, которая привела к нищете слабых созданий, вынужденное воровство последних правильнее будет считать не преступлением, а скорее следствием, неизбежно вытекающим из причины; и коль скоро вы согласны с причиной, какое вы имеете право карать следствие? Значит, наказывая воров, вы поступаете несправедливо. Скажем, вы толкнули локтем слугу, у которого в руках драгоценная ваза, ваза падает и разбивается, получается, что вы не можете наказать его за неловкость, потому что ваш гнев должен быть направлен на причину, то есть на самого себя. Когда доведенный до отчаяния крестьянин, обреченный на бродяжничество непомерными налогами, которыми вы же его и обложили, бросает свой плуг, берет в руки пистолет и идет на большую дорогу грабить вас, вы можете наказать его – это ваше право, но в таком случае вы совершаете вопиющее беззаконие, ибо он не виноват, он – такая же жертва, как тот слуга: не подтолкни вы его, и он не разбил бы вазы, а раз вы его толкнули, нечего пенять на следствие. Таким образом, грабя вас, бедняга не совершает никакого преступления – он просто хочет вернуть хотя бы часть того, что вы и вам подобные раньше у него отобрали. Он не делает ничего такого, что можно назвать неестественным, – он пытается восстановить равновесие, которое, как в царстве нравственности и морали, так и в физическом царстве, является высшим законом Природы; поэтому для крестьянина естественно стать головорезом, и в этом его собственная справедливость. Но я хочу доказать совсем не это, впрочем, никаких доказательств здесь не требуется, и не нужны никакие аргументы, чтобы продемонстрировать следующий факт: слабый человек делает не больше и не меньше того, что он должен делать, то есть хочет вернуть вещь, когда-то по праву принадлежавшую ему. Я же хочу убедить вас в том, что сильный человек также не совершает преступления и не поступает несправедливо, когда стремится ограбить слабого. Мне хочется убедить вас именно в этом, потому что в данном случае речь идет обо мне, и я занимаюсь этим каждый день. Так вот, доказать сие довольно просто: воровство, совершаемое представителем сильного класса, гораздо естественнее с точки зрения Природы и её законов, чем воровство слабого, так как Природа не предусмотрела насилия слабого над сильным; такое насилие может иметь место в рамках морали, но уж никак не в физическом смысле, поскольку, чтобы иметь возможность сделать кому бы , то ни было физическое насилие, слабый должен обладать физической силой, которой у него просто-напросто нет; иными словами, он должен обладать тем, что ему не дано, короче, в некотором смысле он должен плюнуть в лицо Природе. Законы нашей мудрой праматери гласят, что сила давит слабость, иначе на кой чёрт нужна эта сила? Сильному, в отличие от слабого, нет необходимости маскироваться – он всегда поступает сообразно своему характеру, а характер свой он получил от Природы, и во всех его делах и поступках она отображается как в зеркале: угнетение, насилие, жестокость, тирания, несправедливость – все это проявления характера, вложенного в человека той запретной силой, что дала ему жизнь на этой земле. Стало быть, все это суть простые, непосредственные и потому чистые эманации его сущности, такие же чистые, как та рука, что запечатлела в нем именно эти свойства, а не другие, следовательно, осуществляя свои права подавлять и угнетать слабого, раздевать и разорять его, он делает самое естественное дело на земле. Если бы наша общая прародительница хотела равенства, о котором мечтают слабаки, если бы она хотела справедливого раздела собственности, почему же тогда она поделила людей на два класса: сильных и слабых? Разве, сортируя людей подобным образом, она не предельно ясно выразила свои намерения, не показала, что различия между физическими способностями соответствуют различиям в имущественном смысле? Ведь согласно её замыслу лев получает целую долю, а мышь не получает ничего, это необходимо для достижения равновесия, которое и есть единственный фундамент всей системы. Чтобы это равновесие имело место в жизни, в естественной природной среде, люди не должны вмешиваться в него; равновесие в Природе мешает людям, по их разумению оно противоречит великому закону жизни, а в глазах Природы является фундаментом, на котором покоится жизнь; причина такого разногласия в следующем: состояние, которое мы принимаем за нарушение мирового порядка, поскольку оно порождает зло, напротив, восстанавливает порядок в универсальной системе. Скажем, сильный теряет все, что имел, и все согласны, что это непорядок. Слабый реагирует на свою обездоленность и грабит сильного – здесь весы уравновешиваются благодаря преступлениям, необходимым для Природы. Поэтому не стоит останавливаться перед тем, чтобы насиловать слабого, и не нам решать, как называется наш поступок – преступлением или благим делом, характеристику ему дает реакция слабого. Обдирая бедняков, лишая наследства сирот и вдов, мы просто законным образом реализуем права, данные нам Природой. Может, кто-то назовет это преступлением? Ха, ха! Единственное преступление заключается в том, чтобы не пользоваться данными человеку правами: нищий, брошенный судьбой нам на растерзание, – такая же пища для хищников, которым Природа покровительствует. Если сильный вносит разлад в общую схему, когда грабит тех, кто лежит у его ног, то этот лежащий восстанавливает порядок тем, что начинает воровать у других: таким образом, и сильный и слабый, оба служат Природе.

Если проследить родословную права собственности, мы непременно придем к узурпации. Однако воровство карается только потому, что оно посягает на право собственности, но само по себе это право имеет своим источником также воровство. Стало быть, закон наказывает вора за ограбление других воров, наказывает слабого за попытку вернуть то, что было у него украдено, наказывает сильного за желание либо создать, либо увеличить свое богатство, пользуясь талантами и прерогативами, полученными от Природы. Какая бесконечная серия бессмысленных глупостей! До тех пор, пока не будет законодательно установлен титул собственности – а такого никогда не произойдет, – будет очень затруднительно доказать, что воровство -гпреступление, ибо вызванная воровством потеря тут же оборачивается возвратом, а раз Природе безразлично, что происходит как на той, так и на другой стороне, никому не дано никакого законного права утверждать, что благоволение к одной стороне в ущерб другой – это нарушение её законов.

И слабая сторона совершенно права, когда для возвращения отобранного идет войной на сильную сторону и, если все складывается удачно, вынуждает узурпатора бросить добычу; слабый не прав в одном: он обманывает Природу, потому что она создала его рабом и нищим, а он отвергает и рабство и нищету – в этом его вина; сильный прав в любом случае, так как остается верен своему призванию и действует только в строгом с ним соответствии, другими словами, грабит слабого и получает при этом удовольствие. А теперь заглянем в мысли каждого из них. Прежде чем напасть на сильного, слабый человек, какими бы соображениями он ни оправдывал свое решение, будет сомневаться и колебаться, его сомнение происходит из того факта, -что он собирается преступить законы Природы, принимая на себя не присущую ему функцию. Сильный же, напротив, когда он грабит слабого, когда – скажем так – начинает активно пользоваться данными ему правами, реализуя их в полной мере, пожинает плоды удовольствия пропорционально затраченным усилиям. Чем более жестоко отнесется он к беспомощному слабому человеку, тем больше сладострастия испытает; собственная несправедливость – вот чем он наслаждается, слезы несчастной жертвы ему дороже любого бальзама, потому что только так он реализует дар, который в него вложила Природа; использование этого дара – настоящая потребность, а её удовлетворение – острое удовольствие. Более того, удовольствие, которое испытывает удачливый человек, сравнивая свою долю с участью несчастного, это по-настоящему восхитительное ощущение бывает полным лишь тогда, когда жертва доходит до полного отчаяния. Чем сильнее он топчет свою и без того изнуренную несчастьями добычу, тем рельефнее становится контраст и тем приятнее сравнение, следовательно, тем больше он добавляет хвороста в костер своей страсти. Таким образом, из мучений слабого несчастного человека он извлекает два исключительно сладостных удовольствия: увеличение своего материального состояния и моральное наслаждение от сравнения, причем степень этого наслаждения напрямую зависит от страданий, которые он причиняет несчастному. Так пусть он грабит его, сжигает, пытает, несет ему гибель; пусть ничего не оставляет угнетенному кроме возможности дышать, чтобы продлить тому жизнь, которая нужна угнетателю для сравнения; словом, пусть он делает, что хочет, ведь он не делает ничего противоестественного или не одобренного Природой; все его поступки, даже самые невероятные, – это естественный выход активных жизненных сил, подаренных ему: чем больше и чаще он использует свои способности, тем больше получает удовольствия; чем лучше он использует их, тем лучше служит Природе.

Теперь позвольте мне, милые девочки, – после короткой паузы продолжал Дорваль, – привести несколько примеров в поддержку моей гипотезы, я думаю, при вашей воспитанности, вы их поймете и оцените.

Воровство пользуется таким большим уважением в Абиссинии, что главарь воровской шайки получает лицензию и право спокойно воровать.

Оно поощряется среди коряков, у которых такое поведение – единственный способ заслужить почет и уважение.

В племени токухичи девушка не может выйти замуж, не показав своей ловкости в этой профессии.

У мингрелов воровство – признак мастерства и мужества, и мужчины открыто хвастают своими выдающимися подвигами в этой сфере.

Наши путешественники видели, что оно процветает на Таити.

В Сицилии разбойник – уважаемая профессия, что-то вроде призвания.

В эпоху феодализма Франция была одним огромным логовом воров, с той поры изменились только формы, а остальное осталось прежним. Только теперь воруют не крупные вассалы – они сами стали объектом грабежа, так как, судя по их правам, аристократы превратились в рабов короля, который поставил их на колени [Равенство, провозглашенное Революцией, – это просто месть слабого сильному; сегодня мы видим то же самое, что было в прошлом, только в перевернутом виде – всему свое время. Завтра будет крутой поворот, потому что в Природе нет ничего стабильного, это касается и правительств, которые управляют нами и постоянно доказывают свою изменчивость и эфемерность. (Прим. автора)].

Знаменитый пират сэр Эдвин Камерон долгое время блокировал Кромвеля в гавани.

Досточтимый Мак-Грегор создал целую науку грабежа: он рассылал своих людей по округе собирать с крестьян налоги и выдавать им расписки от имени землевладельца.

Короче, можете не напрягать свои мозги, девочки: любой способ отобрать что-нибудь у ближнего абсолютно законен. Ловкость, хитрость, сила – существует множество самых разных средств для достижения благородной цели; задача слабого – добиваться более справедливого распределения всего, чем можно владеть; задача сильного – получить, скопить, увеличить свое состояние любым способом, любым путем. Если закон Природы требует какого-то переворота или сдвига, неужели ей есть дело до тех, кто погибнет при этом? Все человеческие попытки – результат приложения природных законов, и это должно успокоить совесть человека, развеять его сомнения и колебания перед любым поступком; это должно вдохновить его на любой поступок, какой придет ему в голову. Ничто не бывает случайным, все в этом мире диктуется необходимостью, поэтому необходимость оправдывает абсолютно все, и всякая вещь, демонстрирующая свою необходимость, постыдной считаться не должна.

Сын того самого Камерона усовершенствовал воровство: приказы главаря слепо выполнялись его людьми, все награбленное шло в общий котел, а затем добыча делилась с неукоснительной справедливостью.

В старые времена подвиги разбойников и грабителей воспевали в легендах, почитали их за геройство, а самые искусные в этом деле пользовались большим уважением.

Два знаменитых разбойника покровительствовали претенденту на английский трон, внуку Иакова II, и грабили и воровали, чтобы ему помочь.

Когда иллиноец [Иллинойцы, племена, жившие по берегам рек Иллинойс и Миссисипи в Америке.] совершает кражу, он, по заведенной традиции, отдает судье половину добычи, тот оправдывает его, и ни один судья не видит в этом ничего дурного.

Есть страны, где воровство наказывается, как говорят «Lex talionis» [По закону «равного возмездия», т. е. по принципу «око за око, зуб за зуб» (лат. выражение).] [По закону «равного возмездия», т. е. по принципу «око за око, зуб за зуб» (лат. выражение).] пойманного вора тоже грабят, потом отпускают. Возможно, такой закон покажется вам чересчур мягким. Ну что ж, есть и более суровые и жестокие, и я докажу вам их несправедливость. Но прежде чем продолжить нашу лекцию, я ненадолго остановлюсь на этом законе возмездия.

Предположим, что Петр оскорбляет и третирует Павла, затем в суде, где царствует принцип «око за око», Петра заставляют страдать от тех же обид, которые он нанес Павлу. Но это же вопиющая несправедливость, потому что когда Петр наносил эти оскорбления, у него были свои мотивы, которые согласно всем законам естественной справедливости снижают, если можно так сказать, степень его вины, а вот когда, в качестве наказания, вы третируете его точно так же, как он третировал Павла, у вас нет мотива, который вдохновлял обидчика, хотя, на первый взгляд, наказание адекватно проступку. Таким образом, я показал вам крайнюю несправедливость закона, который так возносят глупцы [Законом возмездия мы обязаны лености и глупости законодателей. Ведь насколько проще промычать «глаз за глаз», чем умно и справедливо определить степень вины и назначить наказание. Это требует больших умственных способностей, и за исключением трёх-четырех случаев я не знаю во Франции ни одного представителя судебной власти за последние восемнадцать веков, который обладал бы хоть зачатками здравого смысла. (Прим. автора)].

Было время, когда одним из прав немецких баронов считалось право грабить на большой дороге. Это право вытекало из самых древних установлений в обществе, когда свободный человек или бродяга зарабатывал себе на пропитание на манер лесных зверей и птиц: доставал пищу из любого попавшегося под руку источника; в те далекие времена человек был дитя и ученик Природы, сегодня он – раб нелепых предрассудков, отвратительных законов и религиозных глупостей. «Все ценности в этом мире, – вопит слабый, – были равномерно распределены среди всех людей». Очень хорошо. Но, сотворив слабых и сильных, Природа достаточно ясно показала, что она предназначала эти ценности только сильным и что слабые лишены возможности пользоваться ими, за исключением жалких крох со стола, за которым сидят сильные и капризные деспоты. Природа призвала последних обогащаться за счет слабых, которые, в отместку, могут воровать у богатых, так что она разговаривает с людьми тем же языком, каким советует вольным птицам воровать зерно с полей, волку – пожирать ягнят, пауку – плести свою паутину и ловить мух. Все, все в этом мире – воровство, нескончаемая и яростная борьба за выживание; стремление отобрать что-нибудь у других – основная и самая законная страсть, которую посеяла в нашем сердце Природа. Таковы главные законы поведения, которые навечно вошли в нашу плоть и кровь; воровство – первейший инстинкт живых существ и, без сомнения, самый приятный.

Воровство уважали лакедемоняне. Его узаконил Ликург; по мнению великого законодателя, оно делало спартанцев ловкими, быстрыми, сильными и смелыми; на Филиппинах до сих пор почитают воров и разбойников.

Германцы считали его упражнением, весьма полезным для юношества, и устраивали состязания, над которыми смеялись римляне; египтяне включали его в программу своих школ; всякий американец – ловкий вор; оно широко распространено в Африке; без предубеждения относятся к нему по ту сторону Альп.

Каждую ночь Нерон выходил из своего дворца и отправлялся на улицу грабить, а утром все награбленное им у своих подданных продавали на рыночной площади, и деньги шли в императорскую казну.

Президент Рие, сын Самюэля Бернара и отец Беленвилье, грабил в силу своих наклонностей и для собственного обогащения: на мосту Пон-Неф он поджидал с пистолетом в руке ночных прохожих и выворачивал их карманы. Однажды ему понравились часы друга своего отца, тогда, как гласит молва, он дождался, когда тот вышел из дома Самюэля после ужина, и ограбил его; ограбленный тут же вернулся к отцу разбойника, пожаловался и назвал преступника; вначале Самюэль возмутился и сказал, что это невозможно, поклялся, что сын его спит в своей кровати, но, войдя в спальню, они нашли кровать пустой. Немного позже Рие вернулся домой, старики набросились на него с обвинениями, он сознался не только в этом, но и во многих других ограблениях, обещал исправиться и сдержал слово: Рие стал очень высокопоставленным, судейским чиновником [Такая же слабость была у отца Генриха IV. (Прим. автора)].

Воровство и разврат – братья-близнецы: воровство дает необходимую встряску нервной системе, отсюда вспыхивает пламя, разжигающее сладострастие. Тот, кто подобно мне, безо всякой нужды соединяет это с распутством, знаком с тем тайным удовольствием, какое можно испытать, разве что жульничая за игорным столом или в других азартных играх. Отъявленный шулер граф де X. во время игры доходил до невероятного возбуждения; однажды я видел, как он ободрал одного юношу на сотню луидоров – мне кажется, граф сильно возжелал этого молодого человека и просто не мог испытать эрекцию без воровства. Они сели играть в вист, граф смошенничал, член его поднялся,, потом он занялся с партнером содомией, но, насколько я помню, деньги ему не вернул.

Из тех же самых соображений и с аналогичной целью Аргафон воровал все, что попадется под руку; он организовал публичный дом, где очаровательные женщины обкрадывали клиентов, и это зрелище доводило его до экстаза.

А кто сравнится в воровстве с нашими финансистами? Я вам приведу пример из прошлого века.

В ту пору во всем королевстве насчитывалось девятьсот миллионов наличных денег; к концу царствования Людовика XIV жители платили в виде налогов 750 тысяч в год, и из этой суммы только 250 тысяч доходило до королевской казны, то есть полмиллиона оседало в карманах жуликов. И неужели вы думаете, что этих по большому счету выдающихся воров мучала совесть?

– Хорошо, – заметила я, – меня, конечно, впечатляет ваш список и восхищают ваши аргументы, но, признаться, я никак не могу понять, по какой причине такой богатый человек, как вы, получает удовольствие от воровства.

– Потому что сам процесс сильнейшим образом действует на нервную систему, я уже говорил об этом, и об этом свидетельствует моя недавняя эрекция, – отвечал Дорваль. – Это чрезвычайно возбуждает меня, хотя я очень богат, но независимо от моего богатства я устроен как и любой другой человек. К этому могу добавить, что я имею не более того, что мне необходимо, а иметь необходимое не означает быть богатым. Воровство позволяет мне получать больше, наполнить чашу до краев. Однако повторяю; мы счастливы совсем не удовлетворением своих элементарных потребностей – счастье в том, чтобы иметь возможность и власть утолить наши маленькие, но ненасытные прихоти, которые безграничны. Нельзя назвать счастливым того, кто имеет лишь самое необходимое, – он попросту бедняк.

Приближалась ночь, мы снова понадобились Дорвалю, который предвкушал новый сладострастный спектакль, и предстоящее предприятие требовало полного сосредоточения.

– Бросьте этих германцев в карету, – приказал Дорваль одному из своих наймитов, человеку, знавшему, что делать в таких случаях, – и увезите подальше отсюда. Они не проснутся, так что разденьте их и положите голыми где-нибудь на улице. Пусть Бог сам позаботится о своих неразумных чадах.

– Господин! – вскричала я. – К чему такая изощренная жестокость?

– Ты так считаешь? Но это не совсем так. Они удовлетворили мои желания, другого я от них и не требовал, так что теперь прикажешь мне с ними делать? Поэтому отдадим их на волю провидения, в конце концов, все в его власти. Если Природа заинтересована в этой парочке, будьте уверены – они не погибнут, а если нет… – и Дорваль, улыбаясь, развел руками.

– Но ведь это вы обрекаете их на гибель.

– Я? Я только действую заодно с Природой: я довожу дело до определенной черты, где останавливаюсь, а дальше её всемогущая рука делает остальное. Им ещё повезло, что с ними не поступили хуже, хотя, впрочем, может быть, следовало…

Приказ Дорваля был выполнен незамедлительно: спящих глубоким сном бедняг-немцев отнесли в карету и увезли. Как мы узнали позже, с ними случилось следующее: их сбросили в глухой аллее возле бульвара, а на следующее утро в полиции, когда стало ясно, что ни один не может толком объяснить происшедшее, их отпустили.

Когда немцев увезли, Дорваль дал нам ровно четвертую часть того, что было у них взято, затем вышел из комнаты. Фатима предупредила меня, что нас ожидает ещё один неприятный и довольно опасный эпизод, она не знала в точности, в чем он будет заключаться, но была уверена, что ничего страшного с нами не случится. Едва она успела шепотом сообщить мне это, как на пороге появилась женщина и приказала нам следовать за ней; мы повиновались, и, поднявшись по нескольким лестницам и пройдя по длинным коридорам в самой верхней части дома, она втолкнула нас в темную комнату, где до прихода Дорваля мы ничего не видели вокруг себя.

Вскоре пришел Дорваль. Его сопровождали два огромных усатых типа очень мрачного вида, они держали в руках свечи, которые вырывали из темноты необычную обстановку комнаты. В тот момент, когда за ними на засов закрылась дверь, мой взгляд упал на сооружение, похожее на эшафот, в дальнем углу комнаты. На нем стояли две виселицы, под ними лежало оборудование, необходимое для повешения.

Дорваль заговорил грубым голосом:

– Итак, негодницы, сейчас вы будете наказаны за свои преступления. Это произойдет здесь. – Он уселся в большое кресло и велел своим прислужникам снять с нас все до последней тряпки. – Да, да, и чулки и туфли тоже. Все.

Снятую одежду бросили в кучу к его ногам. Он переворошил её и взял все деньги, какие нашел в наших карманах, потом, скатав одежду в сверток, выбросил её в окно.

Лицо его было бесстрастным, голос флегматичным. Как будто про себя, но не спуская с нас глаз, он проворчал:

– Это тряпьё больше им не понадобится. Приготовьте для них по савану, а гробы у меня уже есть.

Откуда-то из-за эшафота один из помощников Дорваля действительно вытащил два гроба и поставил их рядышком.

– Дело в том, – начал Дорваль, – что сегодня в этом самом месте, а именно – в моём доме, вы двое самым наглым образом украли у двух добропорядочных людей драгоценности и золото, это достоверный факт, и тем не менее, я вас спрашиваю: «Вы признаете себя виновными в этом преступлении?»

– Мы виновны, мой господин, – покорно отвечала Фатима. Я не смогла вымолвить ни слова. Его речь была так ужасна и неожиданна, что я начала думать, что теряю рассудок.

– Раз вы признались в своем преступлении, – заключил Дорваль, – дальнейшие формальности ни к чему, однако я должен получить полное признание. Итак, Жюльетта, – продолжал предатель, обращаясь ко мне, – ты признаешь свою вину в их смерти, признаешь, что нынче ночью бесчеловечно, без одежды, выбросила их на улицу?

– Господин! – едва не задохнулась я от возмущения и обиды. – Вы же сами…

Потом, опомнившись, сказала:

– Да. Мы обе виновны в этом преступлении.

– Отлично. Осталось огласить приговор. Вы выслушаете его, стоя на коленях. На колени! А теперь подойдите ближе.

Мы опустились на колени и приблизились к нему. Только теперь я заметила, какой эффект производила на распутника эта жуткая сцена. Чтобы дать свободу тому отростку, который, разбухая и увеличиваясь, уже не вмещался в тесном пространстве, он расстегнул штаны; вы видели, как выпрямляется согнутый и прижатый к земле молодой побег, когда с него снимают тяжесть? Вот так же стремительно и упруго его член взметнулся вверх и, дрогнув, застыл в этом положении.

Дорваль принялся ритмично растирать его и приговаривать:

– Вас повесят, вы обе умрете по-настоящему, обе умрете! Две шлюхи, Роза Фатима и Клодин Жюльетта, приговариваются к смерти за то, что самым вероломным, самым бессовестным образом обокрали, ограбили, а затем выбросили на улицу, с явным намерением убить, двоих несчастных, которые были гостями в доме господина Дорваля; справедливость требует, чтобы приговор был приведен в исполнение немедленно.

Мы поднялись и по сигналу одного из клевретов – сначала я, затем Фатима – подошли к нему. Он был в неописуемом экстазе. Мы стали ласкать его орган, а в это время Дорваль хрипло ругался и возбуждался все сильнее: его руки беспорядочно бегали по нашим обнажённым телам, изо рта вперемежку со слюной вылетали бессвязные богохульства и угрозы.

– О, как я жесток, – бормотал он, – что предаю такую сладкую плоть навозным червям. Но отсрочки быть не может, приговор произнесен и будет исполнен сейчас же; эти шелковистые бутоны у вас между ног, такие зовущие сегодня, завтра будут прибежищем червей… Ах, чёрт меня побери со всеми потрохами, какое это блаженство…

Потом подручные взяли Фатиму в свои сильные руки, а я продолжала ласкать Дорваля. Бедную девушку мгновенно связали, накинули на шею петлю, но все было устроено таким образом, что жертва, зависнув в воздухе на короткое мгновение, упала на пол, где был подстелен матрац. Следом за ней наступила моя очередь; меня трясло как в лихорадке, слезы слепили мои глаза.. Из того, что они проделали с Фатимой, я видела не все, но достаточно, чтобы перепугаться до смерти, остальное ускользнуло от моего взгляда, и только испытав то же самое, я поняла, как мало опасности заключалось в этом необычном ритуале. Когда оба головореза приблизились ко мне, преодолевая ужас, я бросилась в ноги Дорвалю. Мое сопротивление возбудило его ещё сильнее, и он укусил меня в бок с таким остервенением, что следы его зубов были видны ещё два месяца. Меня потащили к виселице, и несколько секунд спустя я лежала без движения рядом с Фатимой. Дорваль наклонился над нами.

– Гром и молния на мою задницу! Так вы хотите сказать, что эти сучки ещё живы?

– Просим прощения, господин, – убежденно заявил один, – но все в порядке: они уже не дышат.

В этот момент жуткая страсть Дорваля достигла предела – он упал на Фатиму, которая даже не дрогнула, всадил в неё дрожащий от бешенства член, но после нескольких яростных толчков подскочил, как на пружине, и бросился на меня; я также постаралась не шевельнуться, притворяясь мёртвой; изрыгая проклятия, он вонзил свою шпагу до самого эфеса в моё влагалище, и его оргазм сопровождался симптомами, которые больше напоминали ярость, чем наслаждение.

Может быть, ему стало всё-таки стыдно или он почувствовал омерзение от своего поступка, – я не знаю, – но больше Дорваля мы не видели. Что касается его слуг, они исчезли в тот момент, когда хозяин забрался на эшафот, чтобы ввергнуть нас в кошмар своего безумия. Снова появилась женщина, которая привела нас сюда, развязала нас, подала освежающие напитки и сказала, что тяжелые испытания позади, но дала совет держать язык за зубами, когда мы вернемся домой.

– Мне приказано доставить вас голыми туда, откуда вы приехали, – продолжала она. – Вы можете пожаловаться, если хотите, мадам Дювержье, но это ничего вам не даст. А теперь уже поздно, вы должны добраться до дома к рассвету.

Рассердившись, я хотела поговорить с Дорвалем, но мне было сказано, что это невозможно, хотя наш странный хозяин наверняка наблюдал за нами из соседней комнаты. Женщина повторила, что мы должны торопиться; экипаж ждал нас, мы сели и менее чем через час входили в дом нашей хозяйки.

Мадам Дювержье была ещё в постели. Зайдя в свою комнату, каждая из нас нашла десять луидоров и совершенно новую одежду, гораздо роскошнее той, что мы потеряли.

– Мы ничего ей не скажем, согласна? Ведь нам заплатили и вернули одежду, которая ещё лучше, чем прежняя, – сказала Фатима. – А Дювержье совсем необязательно знать о наших делах Я же говорила тебе, Жюльетта, что это делается за её спиной, и пусть так оно и остается. Раз мы не обязаны делиться с ней, не стоит и упоминать об этом. – Фатима пристально посмотрела на меня. – Знаешь, дорогая, ты совсем задешево получила очень хороший урок; успокойся: сделка была удачной. То, чему ты научилась у Дорваля, поможет тебе каждый раз получать в три-четыре раза больше, чем теперь.

– Даже и не знаю, смогу ли я ещё раз пойти на такой риск, – призналась я.

– Ты будешь круглой идиоткой, если упустишь такой случай, – с жаром сказала Фатима. – Запомни хорошенько советы Дорваля. Равенство, милочка моя, равенство – вот мой путеводный принцип, и там, где о равенстве не позаботились судьба или случай, мы должны добиться его сами при помощи своей ловкости.

Через несколько дней у меня произошел разговор с мадам Дювержье. Внимательно осмотрев меня, она начала так:

– Мне кажется, с твоей девственностью в естественном, так сказать, месте покончено, а теперь, Жюльетта, ты должна научиться совокупляться с обратной стороны, тогда тебя ждет ещё больший успех, чем до сих пор, пока мы брали пошлину только за проезд через твою переднюю аллейку. Состояние наших дел таково, что нам придется подумать об этом. Я надеюсь, что не услышу от тебя глупых возражений; в прошлом у нас в заведении были идиотки, которые всерьез полагали, что стыдно и неестественно отдаваться мужчинам подобным образом, так вот – они не заслужили уважения в моём доме и значительно подорвали мою коммерцию. Хотя ты совсем неопытна в таких делах, надеюсь, в голове у тебя нет детских предрассудков, о которых ты когда-нибудь будешь вспоминать со стыдом, поэтому прошу тебя выслушать внимательно все, что я тебе скажу.

Я должна сообщить тебе, дитя моё, что в любом случае дело сводится к одному: женщина – она всюду, со всех сторон, женщина, и ей все равно – во всяком случае не хуже, – подставляет ли она свой зад или предлагает влагалище; она имеет полное право взять член в рот или ласкать его рукой; если её сжатые вместе ляжки доставляют удовольствие одному мужчине, почему другому не могут понравиться её подмышки? Кругом одно и то же, мой ангел, главное – заработать деньги, а каким образом – это не имеет значения.

Еще встречаются люди – по большей части неизлечимые идиоты, а остальные – клоуны, которые осмеливаются утверждать, что содомия есть преступление против человечества, так как отрицательно влияет на рождаемость. Это абсолютно не так: на земле всегда хватит народу, несмотря на содомию. Однако давай на секунду допустим, что население начинает убывать, тогда винить в этом надо только Природу, потому что именно от неё люди, склонные к подобной страсти, получили не только вкус и наклонность к сношению в задний проход, но и своеобразную или, скажем, ненормальную конституцию, которая не позволяет им получать чувственное удовольствие обычным способом, каким доставляют их женщинам. Ведь не Природа лишает нас способности предоставить мужчинам необычные наслаждения, а наши так называемые законы воспроизводства рода. Природа же дала многим мужчинам такие, извращенные в глазах болванов, желания и предусмотрела в женщине сообразную им конституцию, выходит, содомия ничуть ей не противйа, но напротив – служит частью её замысла. Запреты и ограничения придуманы людьми, а Природа ничего не запрещает, тем более что кровно заинтересована в том, чтобы ограничить рост населения, который ей неугоден. Эта гипотеза со всей очевидностью подтверждается тем фактом, что она ограничила время, в течение которого женщина может зачать. Разве она поступила бы подобным образом, если бы так был ей нужен постоянный прирост? Пойдем дальше: почему она установила одни границы, но не установила других? Она установила предел женской плодовитости, а в мужчину её мудрость вдохнула необычные страсти или отвращение к некоторым вещам, однако и эти неординарные желания требуют утоления. Чтобы не ходить далеко в поисках объяснения, ограничусь только одним, которое можно ощутить, пощупать, если угодно: я имею в виду чувственность. Так вот, не вдаваясь в дальнейшие рассуждения, скажу, что именно через посредство чувственности Природа обращает к нам свой призыв. Будь уверена, Жюльетта, – продолжала Дювержье, кажется, не сознавая, что её юная собеседница уже имела кое-какой опыт в этих делах, – г– что неизмеримо приятнее иметь сношение в задний проход, чем в любое другое отверстие; чувственные женщины, хоть раз испробовавшие это, либо забывают напрочь об обычном совокуплении, либо не желают и слышать о нем. Спроси сама, и ты услышишь один и тот же ответ. Следовательно, дитя моё, ты должна попробовать сама – ради своего кошелька и своего, удовольствия – и убедиться, что мужчины охотно и гораздо больше платят за удовлетворение этой своей прихоти, чем за примитивное шаркание животом о живот. Сегодня мой доход составляет тридцать тысяч в год, и, скажу честно, на три четверти я обязана этому самым потаенным отверстиям нашего тела, которые я с успехом сдавала внаем самой широкой публике. Влагалище почти ничего не приносит в наше время, дорогая моя, оно уже не в моде, мужчины устали от него, да что там говорить – ты просто не сможешь никому продать свою куночку, и я бы бросила коммерцию завтра же, если бы не нашлось женщин, которые с удовольствием готовы подставить любому желающему свой зад.

Завтра утром, радость моя, – резюмировала откровенная дама, – ты со своей, так сказать, мужской девственностью отправишься к достопочтенному архиепископу Лиона, который платит мне пятьдесят луидоров за штуку. Не вздумай оказать сопротивление хрупким и своенравным желаниям добрейшего прелата, иначе они испарятся бесследно при малейшем намеке на упрямство с твоей стороны. Учти, что вовсе не твои чары, а только беспрекословное послушание будет залогом твоего успеха, а если старый сквалыга не найдет в тебе покорную рабыню, ты добьешься от него не больше, чем от мраморной статуи.

Получив подробные наставления относительно роли, которую мне предстояло сыграть, наутро, в девять часов, я была в аббатстве Сен-Виктуар, где, бывая проездом в Париже, останавливался святой муж. Он ожидал меня в постели.

Когда я вошла, он повернулся к очень красивой женщине лет тридцати, которая, как я догадалась, служила кем-то вроде распорядителя при сладострастных шалостях монсеньора.

– Мадам Лакруа, будьте добры подвести эту девочку поближе. – Потом некоторое время пристально меня рассматривал. – М-да, совсем неплохо, даже весьма неплохо. Сколько тебе лет, мой маленький херувим?

– Пятнадцать с половиной, монсеньор.

– Ну что ж, тогда вы можете раздеть её, мадам Лакруа. Прошу вас быть внимательной и принять все обычные меры предосторожности.

Только когда на мне из одежды ничего не осталось, я поняла смысл этих предосторожностей. Благочестивый поклонник Содома, больше всего опасавшийся, как бы женские прелести, те, что ниже живота, не испортили картины, которую он старательно предвкушал, требовал, чтобы эти притягательные места были полностью скрыты от его взора, чтобы не было даже намека на их наличие. И действительно, мадам Лакруа настолько тщательно запеленала меня, что не осталось никаких признаков моих чресл. После этого услужливая дама подвела меня к кровати монсеньора.

– Попку, мадам, попку, – произнес он, – умоляю вас, только попку. Погодите-ка: вы сделали все как надо?

– Все в порядке, монсеньор, и ваше преосвященство убедится, что перед ним именно тот предмет, какой он желает видеть, что в его полном распоряжении будет самая очаровательная девственная попочка, какую ему приходилось обнимать.

– Да, да, клянусь честью, – бормотал монсеньор, – она довольно мило слеплена. А теперь отойдите в сторону: я хочу немного поиграть с ней. Лакруа наклонила меня немного вперед, так, чтобы уважаемый архиепископ мог вдоволь лобызать мои ягодицы, и он, блаженно пыхтя, с четверть часа терся и тыкался в них своим лицом. Можете не сомневаться, что самая распространенная ласка, которой предаются мужчины-подобного вкуса и которая заключается в том, что язык глубоко-глубоко проникает в задний проход, была главным моментом в обычной программе архиепископа, а в какой-то момент проявилось его, в высшей степени необъяснимое, отвращение к близлежащему отверстию, когда мои нижние губки обнажились – совсем чуть-чуть, – и его язык по чистой случайности скользнул между ними. Он молниеносно отпрянул, оттолкнул меня с выражением такого сильного негодования и презрения, что, будь я его постоянной любовницей, меня бы вышвырнули за двадцать лиг от его преосвященства. Когда была завершена предварительная процедура, Лакруа разделась, и монсеньор поднялся с постели.

– Дитя, – сказал он, укладывая меня в положение, требуемое для его удовольствия, – надеюсь, ты получила совет, как себя вести. Покорность и послушание – вот два качества, которые мы ценим превыше всего.

Глядя ему прямо в глаза с чистосердечным и кротким выражением, я заверила монсеньора, что ему не придется приказывать дважды.

– Очень хорошо, будем надеяться. Ибо малейшее неповиновение огорчит меня безмерно, а если учесть, с каким трудом я настраиваюсь, ты поймешь, каково будет моё отчаяние, если ты будешь недостаточно усердна и сведешь все наши усилия на нет. Мне больше нечего добавить. Мадам Лакруа, смажьте как следует проход и постарайтесь направить мой член в нужное место. Как только у нас это получится, мы попробуем продержаться некоторое время и оттянуть кульминацию, которая вознаградит нас за все эти дьявольски утомительные хлопоты.

Любезная мадам Лакруа, казалось, была готова свернуть горы – настолько она сосредоточилась. Однако архиепископ был ещё не совсем готов, и прошло несколько минут, прежде чем моё безоговорочное смирение, а также умелые действия Лакруа, наконец, увенчались успехом.

– Вот, кажется, все в порядке, – сказал святой отец. – Честное слово, я давно не ощущал в себе столько сил, воистину, это непорочная и девственная попочка, будь я проклят, если это не так. А теперь, Лакруа, ступайте на свое место, ибо все говорит о том, что семя моё вот-вот прольется в этот благословенный сосуд.

Это был сигнал. Мадам Лакруа позвонила, и тут же появилась вторая женщина, лица которой я даже не успела заметить. Она быстро закатила рукава, взяла в руку связку розог и начала обрабатывать святейший зад, в это время Лакруа, одним прыжком оседлав меня, наклонилась вперед и подставила свои роскошные ягодицы бесстыдному содомиту, который прильнул к ним лицом. Очень скоро, доведенный до предела столь причудливым сочетанием возбуждающих элементов, он впрыснул в моё чрево обильную порцию нектара, а его судорожные рывки в эти мгновения совпадали с хлесткими ударами, терзавшими его зад.

Все было кончено. Выжатый, как губка, монсеньор снова забрался в свою постель. Ему подали утренний шоколад, распорядительница оделась и приказала мне следовать за второй женщиной, которая своей сильной жилистой рукой указала мне на дверь, сунула в ладонь пятьдесят луидоров для Дювержье и в два раза больше для меня, посадила меня в экипаж и велела кучеру доставить домой.

На следующий день моим клиентом оказался пятидесятилетний старик, очень бледный и с очень мрачным взглядом. Вид его не предвещал ничего хорошего.

Прежде чем отвести меня в его апартаменты, Дювержье строго предупредила, что этому человеку нельзя ни в чем отказывать. «Это один из лучших моих клиентов, и если ты его разочаруешь, мои дела окончательно будут подорваны».

Человек этот тоже занимался содомией. После обычной подготовки он перевернул меня на живот, разложил на кровати и приготовился приступить к делу. Его руки крепко вцепились мне в ягодицы и растянули их в разные стороны. Он уже пришел в экстаз при виде маленькой сладкой норки, и вдруг мне показалось очень странным, что он как будто прячется от моего взгляда или старается скрыть свой член. Неожиданно, будто обожженная нехорошим предчувствием, я резко обернулась, и что бы вы думали, я увидела? Великий Боже! Моим глазам предстало нечто, сплошь покрытое гнойничками… Синеватые сочащиеся язвочки – жуткие, отвратительные красноречивые признаки венерической болезни, которая пожирала это мерзкое тело.

– Вы с ума сошли! – закричала я. – Взгляните на себя! Вы хоть знаете, что это такое? Вы же меня погубите!

– Что?! – процедил негодяй сквозь плотно сжатые зубы, стараясь снова перевернуть меня на живот. – Это ещё что такое? Ты смеешь возражать! Можешь пожаловаться хозяйке, и она объяснит тебе, как надо себя вести. Ты думаешь, я платил бы такую цену за женщин, если бы не получал удовольствие, заражая их? Большего наслаждения мне не надо. Я бы давно излечился, если бы это не было так приятно.

– Ах, господин мой, уверяю вас, мне ничего об этом не сказали.

С этими-словами я вырвалась, стрелой вылетела из комнаты, нашла Дювержье и, можете себе представить, с каким гневом набросилась на неё. Услышав наш разговор, на пороге появился клиент и обменялся быстрым взглядом с хозяйкой.

– Успокойся, Жюльетта!

– Ну уж нет, будь я проклята, если успокоюсь, мадам! – в ярости заявила я. – Я не слепая и видела, что этот господин…

– Будет тебе, ты ошиблась. Ты же умная девушка, Жюльетта, возвращайся к нему.

– Ни за что. Я знаю, чем это кончится. Подумать только! Вы хотите принести меня в жертву!

– Милая Жюльетта…

– Ваша милая Жюльетта советует вам найти кого-нибудь другого для такого дела. И не теряйте времени: этот господин ждет.

Дювержье вздохнула и пожала плечами.

– Сударь, – начала она.

Но он, грубо выругавшись, пригрозил уничтожить меня и не пожелал слушать ни о какой замене; только после долгих и жарких споров он уступил и согласился заразить кого-нибудь другого. В конце концов дело было улажено, появилась новая девушка, а я выскользнула за дверь. Меня заменила новенькая лет тринадцати или около того; ей завязали глаза, и процедура прошла успешно. Через неделю её отправили в больницу. Извещенный об этом, гнусный развратник заявился туда полюбоваться на её страдания и ещё раз получить высшее удовольствие. Дювержье рассказала мне, что с тех пор, как она его узнала, у него не было никаких других желаний.

Еще дюжина мужчин с похожими вкусами – правда, все они были в добром здравии – прошли через мои руки и моё тело в течение последующего месяца, и мне показалось, что это был один и тот же человек, только разнообразивший свои прихоти. Затем наступил день, когда меня доставили в дом человека, тоже содомита, чьё распутство отличалось некоторыми особенностями, о которых я просто не имею права умолчать. Они покажутся вам ещё занимательнее, когда скажу, что одним из этих клиентов был наш дорогой Нуарсей, который через несколько дней вернется к нам – как раз к тому времени, как я закончу свой рассказ. Кстати, он с удовольствием послушал бы об этих приключениях, хотя все их знает наизусть.

Постоянно влекомый в запредельные дали разврата, достойного этого обаятельного человека, которого все вы знаете и с которым я как-нибудь познакомлю вас поближе, Нуарсей любил, чтобы жена его присутствовала при его оргиях и участвовала в них. Должна заметить, что Нуарсей, когда мы встретились в первый раз, посчитал меня девственницей, и вообще он имел дело только с нетронутыми девушками, по крайней мере, что касается задней части тела.

Мадам де Нуарсей была очень грациозная и приятная женщина не старше двадцати лет. Её отдали замуж в очень нежном возрасте, а если учесть, что мужу её в ту пору было около сорока и что распутство его не знало границ, можете себе представить, что должно было пережить это трогательное создание с самого первого дня, как стало рабой этого развратника.

Когда я вошла в будуар, супруги уже были там. Спустя минуту Нуарсей позвонил, и через другую дверь появились двое юношей семнадцати и девятнадцати лет. Оба они были почти голые.

– Милая моя девочка, мне намекнули, что ты обладаешь самым великолепным задом в мире, – начал Нуарсей, обратившись ко мне, когда вся компания была в сборе. – Мадам, – посмотрел он на жену, – окажите мне такую любезность: разденьте это сокровище.

– Простите, господин де Нуарсей, – ответила бедняжка, покраснев и смутившись, – но вы предлагаете мне такие вещи…

– Я предлагаю самые элементарные вещи, мадам, но весьма странно ваше поведение, как будто вы к ним не привыкли, хотя делаете это уже давно. Вы меня просто удивляете. Разве у жены нет своих обязанностей? И разве я не предоставляю вам самых широких возможностей выполнять их? Все это очень странно, и мне кажется, вам пора рационально подходить к этому вопросу.

– Я ни за что не соглашусь!

– Тем хуже для вас. Если человек стоит перед неизбежностью, в сто раз лучше согласиться, причем добровольно, чем подвергаться каждодневной пытке. Но это ваше личное дело. А теперь, мадам, разденьте это дитя.

Испытывая симпатию к бедной женщине, чтобы избавить её от бесполезного сопротивления, чреватого неизбежной карой, я уже начала раздеваться сама, когда Нуарсей, нахмурившись, жестом остановил меня и, угрожающе подняв руку, не оставил жене ничего другого, как повиноваться. Пока она делала свое дело, Нуарсей обеими руками возбуждал своих помощников, которые в свою очередь осыпали его страстными ласками: один массировал ему член, другой щекотал задний проход. Когда меня раздели, Нуарсей приказал приблизить к нему мой зад. Жена придерживала мои ягодицы, чтобы он мог целовать их, и он целовал их с невероятной жадностью; потом он велел раздеть своих мальчиков – их раздела мадам де Нуарсей и, свернув валявшуюся на полу одежду, разделась сама. Таким образом, обнажённый Нуарсей оказался в центре группы, составившейся из двух соблазнительных женщин и парочки смазливых юношей. И он, не обращая внимания на члены и влагалища, окружавшие его, начал свою необычную мессу сладострастия: объектом его страстных неумеренных ласк стали мужские и женские ягодицы, и я сомневаюсь, что есть на свете задницы, которые кто-нибудь целовал с таким пылом. Распутник заставлял нас принимать самые разные позы, то укладывая юношу на женское тело, то – наоборот, чтобы создать возбуждающий и роскошный контраст. Наконец, достаточно распалившись, он приказал жене положить меня лицом вниз на кушетку будуара и направить его орган в моё чрево, но прежде заставил её подготовить языком мой задний проход. Как вам известно, Нуарсей имеет член восемнадцать сантиметров в обхвате и длиной около двадцати пяти, поэтому не без мучительных – в прямом смысле – трудов я смогла принять его, однако благодаря его несокрушимому желанию и умелой помощи его жены он вошел в меня по самую мошонку. Тем временем члены его наперсников поочередно погружались в его собственный анус. Затем, положив жену рядом со мной в той же позе, в какой была я, он дал знак юношам подвергнуть её тем же сладострастным упражнениям, которыми занимался со мной. Один из членов оставался без дела, и Нуарсей схватил его и ввел в нежное отверстие своего юного помощника. Был недолгий момент, когда мадам де Нуарсей пыталась сопротивляться, но своей сильной рукой жестокий супруг быстро призвал её к порядку.

Чудесно, – так прокомментировал он завершение первой стадии. – Чего ещё мне желать? Мой зад в деле, я занят задом девственницы, и кто-то сношает в зад мою жену. Клянусь честью, лучше и быть не может.

– Ах, сударь, – простонала в приступе стыдливости его жена, – значит, вы наслаждаетесь моим безысходным отчаянием?

– Вы правы, мадам, и притом даже очень. Вы знаете, что я откровенен в таких вещах, поэтому поверите, что мой экстаз был бы намного меньше, если бы вы хоть чуточку разделяли его.

– Бессовестный негодяй!

– Чёрт побери мою душу, вы правы: бессовестный, безбожный, беспринципный, безнравственный и, добавлю, ужасный негодяй! И не скрываю этого. Продолжай, продолжай, моя сладкоголосая, напевай мне свои оскорбления; если бы кто знал, как приятны женские стенания, они, словно по волшебству, делают мой член несгибаемым и приближают оргазм. Жюльетта, теперь приготовься ты: сожмись немного, я кончаю…

В этот момент, насилуя меня, сам будучи объектом насилия и наблюдая, как насилуют его жену, этот удивительный человек поразил меня, будто ударом молнии, в самые недра моего чрева. Оргазм был всеобщим, и сплетенный клубок участников забился в конвульсиях. Однако Нуарсей, неутомимый Нуарсей, вечный тиран своей жены, Нуарсей, который, чтобы заново воспламенить себя, уже почувствовал в себе потребность в новых мерзостях, этот бесподобный Нуарсей произнес:

– Мадам готова к следующему номеру программы?

– Неужели есть какая-то высшая необходимость без конца повторять эту гнусность?

– Вот именно, мадам, самая высшая необходимость. Этого требует моё самочувствие.

И бесстыдный Нуарсей, положив жену на кушетку, подозвал меня и заставил сесть на неё и вылить в её раскрытый рот всю плоть, которую перед этим влил мне в задний проход. Не смея возразить, я вытолкнула из себя всю находившуюся во мне жидкость и, признаться, не без трепетной и порочной радости смотрела вниз на то, как жестоко порок унижает добродетель. Несчастная женщина, выпучив глаза, судорожно глотала сперму, и если бы она уронила хоть одну каплю, мне кажется, супруг задушил бы её.

Полюбовавшись на это надругательство, жестокий Нуарсей совершил немало других. Мадам де Нуарсей перевернули на живот, и три члена по очереди принялись терзать её зад. Невозможно представить, в каком быстром темпе действовали трое содомитов – первый бросался на приступ, пробивал брешь, отступал, тут же его сменял второй, в следующую минуту третий, и все время, пока длилась осада, Нуарсей яростно тискал моё тело. После этого, не спуская сузившихся глаз с изрядно потрепанных ягодиц супруги, он совершил акт содомии с каждым из юных своих помощников. Пока он совокуплялся с одним, мы с другим усердно мяли и месили роскошные полусферы его жены, и как только распутнику удавалось кончить, он мгновенно извлекал свой орган и опорожнял его в рот несчастной супруги.

Между тем атмосфера безумной оргии сгущалась почти осязаемо: Нуарсей пообещал два луидора тому из нас троих, кто будет сильнее терзать и унижать нашу жертву, правила игры допускали удары кулаком, пинки, укусы, пощечины, щипки – лучше сказать, что правил не существовало вовсе. Негодяй, подбадривая нас, мастурбировал в одиночестве и наблюдал за турниром. Мы испробовали все мыслимые и немыслимые способы причинять страдания человеческому телу и только вошли во вкус, как мадам де Нуарсей потеряла сознание. Тогда мы окружили дрожащего от вожделения хозяина и принялись тереть его почти дымящийся член об истерзанное замученное тело неподвижной женщины. Вслед за этим Нуарсей передал меня своим неутомимым юным слугам: теперь один из них должен был содомировать меня, а второму я должна была сосать член, и вот, оказавшись между ними, я в какие-то мгновения чувствовала, как их шпаги, отталкивая друг друга, обе входят в моё влагалище или одновременно проникают – одна в анус, а вторая – в вагину.

Оргия была в самом разгаре, когда – я помню это отлично – Нуарсей, спохватившись, что одно из моих отверстий оказалось незанятым, втолкнул свой член мне в рот и влил в него последний обильный заряд в то время, как моё влагалище и задний проход заполнили плоды сладострастия юных педерастов; все четверо кончили в один момент, и клянусь Богом, никогда до той минуты я не растворялась в столь восхитительных волнах наслаждения.

Мое рвение и предрасположенность к пороку поразили Нуарсея, и он предложил мне остаться отужинать вместе с обоими пажами. Ужин был обставлен с изысканной роскошью, за столом прислуживала только мадам де Нуарсей, совершенно раздетая, которой муж обещал устроить сцену, более ужасную, чем предыдущая, если она будет недостаточно усердна в своих обязанностях служанки.

Разумеется, Нуарсей – необыкновенный человек. Вы согласитесь, что там, где приходится подводить рациональный фундамент под иррациональные поступки, человек – обычный человек – находит мало аргументов. Мне пришла в голову мысль упрекнуть хозяина за его отношение к своей жене, и я начала так:

– Это поразительная, редкая несправедливость, какой вы подвергаете вашу бедную супругу…

– Редкая? – прервал он меня. – Я так не думаю. Но что касается несправедливости, ты совершенно права. Все, с чем ей приходится иметь дело, чертовски несправедливо, но лишь с её точки зрения. С моей же, уверяю тебя, нет ничего справедливее, и доказательством служит тот факт, что ничто так не возбуждает меня, как издевательства, которым я её подвергаю. Всякая страсть, Жюльетта, имеет две стороны: если смотреть со стороны жертвы, которой приходится терпеть, страсть кажется несправедливой, между тем как для того, кто её мучает, – это самая справедливая вещь на свете. Когда говорят страсти, как бы жестоко ни звучали их слова для того, кому суждено страдать, они говорят голосом самой Природы; ни от кого иного, кроме Природы, мы не получили эти страсти, ничто, кроме Природы, не вдохновляет нас на них; да, они заставляют нас творить ужасные вещи, но эти ужасы необходимы, и через них законы Природы, чьи мотивы могут от нас ускользать, но чьи механизмы легко доступны внимательному взгляду, обнажают свое порочное содержание, которое, по меньшей мере, равно их содержанию добродетельному. Тем, кто лишен врожденной склонности к добродетели, не остается ничего иного, как слепо повиноваться властной деснице и при этом знать, что это рука Природы и что именно их она выбрала для того, чтобы творить зло и сохранять таким образом мировую гармонию.

– Однако, – спросила я сидевшего передо мной распутника с черным сердцем, – когда ваше опьянение проходит, разве вы не ощущаете слабые и, быть может, смутные порывы добродетели, которые, послушайся вы их, непременно привели бы вас на путь добра?

– Да, – процедил Нуарсей, – я действительно чувствую в себе подобные позывы. Буря страстей клокочет, потом утихает, и в наступившей тишине возникает такое ощущение. Да, это довольно странное чувство. Однако я с ним справляюсь.

Я помолчала, размышляя. Может быть, и вправду во мне столкнулись добродетель и порок? А если это добродетель, должна ли я послушаться её? Чтобы решить этот вопрос и решить его окончательно, я попыталась привести свой разум в состояние самого полного доступного ему покоя с тем, чтобы непредвзято рассудить борющиеся стороны, потом спросила себя: что есть добродетель? Если я увижу, что она имеет какое-то реальное существование, я буду её анализировать, а если порочная жизнь мне покажется предпочтительнее, я приму её, и мой выбор будет чистой случайностью. Размышляя так, я пришла к мысли, что под именем добродетели восхваляют самые разные виды или способы бытия, посредством которых человек, отбросив в сторону свои собственные удовольствия и интересы, отдает себя в первую очередь всеобщему благу, из чего вытекает следующее: чтобы быть добродетельной, я должна отказаться от самой себя и от своего счастья и думать исключительно о счастье других – и все это во имя людей, которые наверняка не стали бы делать того же ради меня; но даже если бы они и сделали это, разве поступок их будет достаточным основанием, чтобы уподобляться им, если я чувствую, что все моё существо восстает против этого? Допустим, повторяю, допустим, – что добродетелью называют то, что полезно обществу, тогда, сужая это понятие до чьих-нибудь собственных интересов, мы увидим, что индивидуальная добродетель зачастую прямо противоположна общественной, так как интересы отдельной личности почти всегда противостоят общественным; таким образом, в нашу дискуссию вторгается отрицательный момент, и добродетель, будучи чисто произвольным понятием, перестает иметь положительный аспект. Возвращаясь к истокам конфликта, я чувствовала, что добродетели недостает реального существования, и однажды с удивительной ясностью поняла, что не порыв к добродетели заговорил во мне, а тот слабый голосок, который то и дело прорезывается на краткое время, и голос этот принадлежит воспитанию и предрассудкам. Покончив с этим вопросом, я «принялась сравнивать удовольствия, доставляемые пороком и добродетелью. Я начала с добродетели: я взвешивала, обмеривала, ощупывала её со всех сторон – вдумчиво, тщательно, критически. Как же она глупа и пресна показалась мне, насколько безвкусна и мелочна! Она оставляла меня холодной, безразличной, наводила скуку. При внимательном рассмотрении я увидела, что все удовольствия достаются тому, кому недалекие люди служат своей добродетелью, а. взамен, в виде вознаграждения, получают лишь нечто, весьма отдаленно напоминающее благодарность. И я подумала: неужели это и есть удовольствие? Какая огромная разница между этим хилым чувством, от которого ничто не шевельнется в сердце, и мощным ощущением порока, от которого трепещут нервы, пробуждается тело и за спиной вырастают крылья! Стоит только подумать о самом мелком преступлении, и – пожалуйста! – божественный животворящий сок начинает бродить по моим жилам, я вся горю, меня бьет озноб, мысль эта приводит меня в экстаз, восхитительные манящие миражи возникают в этом мире, который я собираюсь покорить при помощи зла; в моём мозгу рождаются невероятные картины, и я пьянею от них; во мне зарождается новая жизнь, новая душа вырастает в моём теле; новая душа поет от восторга, и если бы теперь мне оставалось жить лишь несколько минут, я прожила бы их в этом сладостном ожидании.

– Знаете, сударь, – обратилась я к своему необыкновенному собеседнику, чьи речи, не скрою, чрезвычайно меня взбудоражили, и я решила возразить затем только, чтобы ещё раз послушать их. – Мне кажется, отказать добродетели в существовании – значит, слишком поспешно отвернуться от неё и, возможно, подвергнуться опасности сбиться с пути, если не обращать внимания на принципы, на эти путеводные вехи, которые должны неуклонно вести нас к добронравию.

– Ну что ж, – ответил Нуарсей, – давай порассуждаем вместе. Твои замечания говорят о том, что ты стремишься понять меня, и мне очень приятно беседовать с людьми такого рода.

Во всех обстоятельствах нашей жизни, – продолжал он, – по крайней мере во всех, где мы имеем свободу выбора, мы испытываем два порыва или, если угодно, два искушения: одно зовет нас к тому, что люди назвали добром, то есть призывает быть добродетельными, второе склоняет к тому, что называют злом, то есть к пороку. Теперь обратимся к этому конфликту: нам надо понять, почему у нас появляются два противоположных мнения и почему мы колеблемся. Никаких сомнений не было бы, заявляют законопослушные граждане, если бы не наши страсти: страсти сдерживают порыв к добродетели, которую – и они признают это – Природа посеяла в наших сердцах, другими словами, укротите свои страсти, и сомнения отпадут сами по себе. Но откуда они взяли, эти, считающие себя непогрешимыми люди, что страсти суть следствия искушения пороком и что добродетель всегда вытекает из искушения добром? Какими неопровержимыми доказательствами подтверждают они эту мысль? Для того, чтобы познать истину, чтобы понять, какому из двух противоречивых чувств отдать предпочтение, надо спросить свое сердце, и ты можешь быть уверена: из двух голосов тот, что я услышу первым, и будет самым властным, и я пойду за ним и приму его как естественный зов Природы, тогда как другой голос будет лишь искажать её замысел. Должен заметить, что я рассматриваю при этом не отдельные народы, ибо национальные обычаи привели к деградации самого понятия добродетели, – нет, я рассматриваю все человечество в целом. Я изучил сердца людей, прежде всего дикарей, затем цивилизованных существ, и из этой мудрой книги понял, чему отдать предпочтение – пороку или добродетели и какой из двух призывов сильнее. В самом начале исследований я подверг анализу явное противоречие между своим интересом и интересом всеобщим и увидел, что если человек собственному благу предпочитает общественное и, следовательно, хочет быть добродетельным, он обрекает себя на несчастливейшую жизнь, но если, напротив, человек ценит выше личный интерес, он будет счастлив при условии, конечно, что законы общества оставят его в покое. Однако общественные законы не имеют ничего общего с Природой, они чужды ей, значит, в нашем исследовании на них не стоит обращать никакого внимания; тогда, исключив из анализа эти законы, мы неизбежно придем к выводу, что человек счастливее в пороке, нежели в добродетели, следовательно, мы докажем, что истинным будет более сильный порыв, то есть порыв, ведущий к счастью, который и есть зов Природы, а противоположный порыв, ведущий к несчастьям, должен быть с той же долей очевидности неестественным. Таким образом, мы видим, что добродетель, как человеческое чувство, ни в коей мере не является стихийной или санкционированной свыше, скорее всего, это жертва, на которую человек соглашается по необходимости жить в обществе – дьявольски великая жертва, которую он приносит, получая взамен жалкие крохи счастья, в какой-то степени компенсирующие его лишения. Поэтому человек должен иметь право выбора: либо зов порока, который явно и недвусмысленно исходит от Природы, но который в рамках человеческих законов, быть может, и не дает ему безмятежного счастья, возможно, вообще даст ему намного меньше, чем он предполагает; либо призрачный путь добродетели – ложный путь, который, вынуждая его отказываться от некоторых вещей, возможно, в чём-то вознаграждает его за жестокость, проявленную по отношению к самому себе, когда в своем сердце он уничтожает первый порыв. В моих глазах ценность добродетельного чувства падает ещё ниже, когда я вспоминаю, что это не первый и не естественный порыв, что, по своему определению, он является низменным и пошлым чувством, отдающим коммерцией: я что-то даю тебе и взамен рассчитываю получить что-нибудь от тебя. Следовательно, порок – это наше врожденное чувство и всегда самое сильное, идущее от Природы, это ключ к её промыслу, между тем как самая высшая из добродетелей при внимательном рассмотрении оказывается законченным эгоизмом и, стало быть, пороком. Более того, я утверждаю, что все порочно в человеке, только порок – сущность его природы и его конституции. Порочен человек, когда превыше чужих интересов ставит свой собственный, не менее порочен он, когда погружается на самое дно добродетели, поскольку эта добродетель, эта жертва и отказ от своих страстей – не что иное в нем, как уступка своему тщеславию или, скорее, желание выторговать для себя глоток счастья, наспех сваренного зелья, вместо того ядреного опьяняющего напитка, который пьют, шагая по дороге преступлений. Однако волей-неволей, несмотря ни на что, человек вечно ищет счастья, никогда он не думает ни о чем другом, и абсурдно предполагать, что может существовать такая вещь как бескорыстная добродетель, чья цель – творить добро без всякого мотива, такая добродетель иллюзорна. Можешь быть уверена, что человек проповедует добродетель только с тайными эгоистичными намерениями и ждет за это награды или хотя бы благодарности, которая сделает другого человека его должником. Я и слышать не желаю лепета о добродетелях, заложенных в наши души как часть нашего темперамента или характера: некоторые происходят от самобичевания, другие – результат расчета, ибо тот, в ком они находят свое выражение, не имеет иного достоинства, кроме того, что отдает свое сердце наиболее дорогому для него чувству. Внимательно присмотрись к своим желаниям, и ты увидишь, что за ними всегда стоит себялюбие. Порочный человек стремится к той же цели, но менее скрытно, так сказать, с большим бесстыдством, и за это, конечно же, заслуживает большего уважения; он достигнет своей цели другим путем и гораздо вернее, чем его ущербный соперник, если не помешает закон, но последний гнусен, потому что постоянно вторгается на территорию вероятного человеческого счастья во имя сохранения счастья всеобщего и при этом отбирает намного больше, чем предлагает. Отсюда можно сделать вывод, что раз добродетель в человеке всего лишь его вторичный и побочный порыв, а самое властное его желание – добиться собственного счастья за счет своего ближнего, человеческие желания, которые противоречат и идут наперекор страстям, ничем не лучше откровенного стремления купить то же счастье подешевле, то есть с минимальными жертвами и без риска быть вздернутым на виселице, следовательно, хваленая добродетель оказывается на деле слепым и рабским подчинением законам, которые, меняясь в зависимости от климата, активно отрицают всякое разумное и объективное существование этой самой добродетели, потому что она заслуживает лишь абсолютного презрения и исключительной ненависти, и самое разумное – ни за что, ни при каких обстоятельствах, не следовать этому хваленому сверх всякой меры образу жизни, ибо он обусловлен местными установлениями, суевериями и нездоровым темпераментом, это презренный и коварный путь для жалких людишек, который ввергнет тебя в ужасные неминуемые несчастья, тем более, что\ как только человек ступит на эту стезю, у него уже не будет никакой возможности сойти с неё. Вот что такое добродетельная жизнь! Только больной или умалишенный способен на подобную глупость – добровольно влезать в эту могилу для дистрофиков.

Я знаю, какие аргументы иногда выдвигают в защиту добродетели. Они бывают настолько прекрасны, что даже порочные люди обманываются их внешней привлекательностью и верят им. Но ты, Жюльетта, не вздумай попасться на эту удочку софистики. Если порочный человек и уважает добродетель, так потому лишь, что она служит ему, оказывается для него полезной. Только авторитет законов вносит разлад в идеальные отношения между злом и добром, потому как добродетель никогда не прибегает к физическому насилию. Добродетельный человек никогда не противится страстям преступника, и лишь очень порочный человек может противостоять им, так как у преступника и у грешника одни и те же интересы, сталкивающиеся между собой, в то время как, . имея дело с добродетельной личностью, злодей такого соперничества не ощущает. Вполне возможно, что они не придут к согласию, что касается принципов, однако их несогласие носит мирный характер; напротив того, страсти порочного человека требуют безусловного повиновения окружающих и на меньшее не согласны, всегда и всюду Ьни вступают в противоречие со страстями своего двойника, и между ними идет нескончаемая война. Уважение, которое оказывает добродетели злодей, опять-таки вызвано настоящим эгоизмом, ибо чужая добродетель дает ему возможность наслаждаться мирно и спокойно, что очень важно для нас, поклонников либертинажа. Мне могут возразить, что поклонники добродетели черпают в ней неизъяснимое удовольствие, однако я сомневаюсь в этом: сумасшествие в любом виде не может привести ни к чему путному; я отрицаю не сам принцип удовольствия – просто я считаю, что добродетель доставляет удовольствие не только порочное, как я уже говорил, но и совсем мизерное, и если у меня есть выбор между двумя ощущениями, почему я должен выбрать наименьшее?

Сущность удовольствия заключается в насилии. Человек слабых страстей никогда не будет так же счастлив, как тот, в ком они бурлят. Теперь ты видишь, какая большая разница между двумя удовольствиями – добродетелью и пороком. Возьмем человека, утверждающего, что он очень счастлив при мысли о том, что завещал миллион своему наследнику, но можешь ли ты, положа руку на сердце, сказать, что испытанное им счастье хоть в чём-то сравнимо с тем удовольствием, которое познал наследник, промотавший этот миллион, умертвив своего благодетеля? Независимо от того, насколько сильна идея счастья в нашем сознании, она воспламеняет наше воображение только через реальность, и как бы не наслаждался добронравный человек своими добрыми делами, его воображаемое счастье никогда не даст его настоящему «я» таких острых ощущений, какие он мог бы получить от многократно повторяющихся физических наслаждений, проматывая миллион своей жертвы. И ни ограбление, ни убийство ближнего не омрачат его счастье, ведь грабители и убийцы обладают ясным умом и глубокой философией, и их удовольствиям могут помешать разве что угрызения совести, но человек, мыслящий философски, сильный в своих принципах, окончательно поборовший досадные и губительные пережитки прошлого и ни перед чем не останавливающийся, – такой человек будет наслаждаться незамутненным счастьем, и разница между двумя нашими персонажами состоит в следующем: постоянно, всю свою жизнь, первый будет терзаться отчаянным вопросом: «Неужели это и есть все удовольствие, что дал мне этот миллион?» А второму ни разу не придет в голову спросить себя: «И зачем только я это сделал?» Таким образом, добродетельный поступок -может привести к сожалению и раскаянию, между тем как порочный человек избавлен от них. Короче говоря, добродетель питается призрачным и надуманным счастьем, ибо нет на свете иного счастья, кроме личного, а добродетель лишена всяких чувств. Скажи, разве из добродетели проистекает наше положение, слава, почет, богатство? Разве не видишь ты каждый день, как процветает порок и как добро томится в цепях? И уж совсем нелепо ожидать, что добродетель будет вознаграждена в другом мире! Тогда чего ради молиться фальшивому деспотичному, себялюбивому и постоянно злому божеству – я повторяю, злому, потому что знаю, о чем говорю, которое ничего не дает тем, кто ему служит, и которое лишь обещает невозможное или сомнительное вознаграждение в далеком-далеком будущем? Кроме того, не следует забывать об опасности, подстерегающей нас, когда мы стремимся к добродетели в преклонном возрасте, когда человек бессознательно ищет одиночества, потому что уж лучше быть порочным по отношению к другим, чем добрым к самому себе. «Настолько велико различие между тем, как мы живем, и тем, как должны жить, что человек, с презрением отворачивающийся от реальной жизни и вздыхающий о жизни идеальной, – говорил Макиавелли, – ищет скорее погибели, нежели спасения, следовательно, тот, кто проповедует абсолютное добро среди тьмы злодеев, неминуемо должен погибнуть. Встретив добродетельного негодяя и обнаружив в нем это качество, не обманитесь: оказавшись на краю пропасти, он, движимый гордыней и отчаянием, будет неуемно восхвалять добродетель, и весь секрет в том, что это служит ему последним утешением».

Во время этих мудрых речей мадам де Нуарсей и оба ганимеда заснули. Нуарсей мельком взглянул в их сторону.

– Ограниченные создания, – презрительно заметил он, – машины для наслаждения, очень удобные для наших целей, но, по правде говоря, их трогательная бесчувственность меня удручает. – Потом его взгляд в задумчивости остановился на мне. – А ты с твоим тонким умом прекрасно понимаешь меня и даже предвосхищаешь мои мысли, в общем, я в восторге от твоего общества. Кроме того, – добавил он, прищурившись, – ты не можешь скрыть, что влюблена в зло.

Я вздрогнула.

– Да, сударь, да. Вы совершенно правы. Зло ослепляет меня, оно…

– Ты далеко пойдешь, дитя моё. Я тебя люблю, поэтому мне хочется узнать о тебе больше.

– Мне лестно слышать это, сударь, и я даже осмелюсь сказать, что заслуживаю этих комплиментов – настолько чувства мои совпадают с вашими… Я получила недолгое воспитание, а потом в монастыре меня просветила одна подруга. Увы, сударь, я не простого происхождения, и оно должно было защитить меня от унижения, в каком я оказалась теперь в силу прискорбных обстоятельств.

И я рассказала ему свою историю.

– Жюльетта, – покачал он головой, выслушав её с величайшим вниманием, – я очень огорчен всем тем, что услышал.

– Почему?

– Почему? Да потому что я знал твоего отца. Я и есть причина его банкротства: я разорил его. Был момент, когда от меня зависело все его состояние, и у меня был выбор: удвоить богатство твоего отца или совсем обобрать его; посоветовавшись со своими принципами, я обнаружил, что на самом деле у меня выбора нет, и мне пришлось предпочесть свое собственное благополучие. Он умер в нищете, а я имею доход триста тысяч луидоров в год. После всего, что ты мне рассказала, я по идее должен возместить тебе урон, поскольку ты пострадала из-за моих преступлений, но такой жест попахивает добродетелью. Видишь, как я боюсь даже этого слова и никогда не позволил бы себе ничего подобного. Но больше боюсь того, что те давние события воздвигли между нами непреодолимую стену; я искренне сожалею об этом, но больше всего огорчен тем, что нашему приятному знакомству приходит конец.

– Ужасный вы человек! – вскричала я. – Хоть я и жертва ваших пороков, но без ума от них… Я обожаю ваши принципы…

– Я все тебе объясню, Жюльетта, – начал он. – Твой отец и твоя мать…

– Продолжайте, прошу вас.

– Их существование представляло для меня угрозу. Чтобы предотвратить вероломство с их стороны, мне пришлось пожертвовать ими. И они друг за другом тихо сошли в могилу. Все дело в особенностях яда… Как-то раз они обедали в моём доме…

Я не смогла сдержать дрожь – я содрогнулась до глубины души, но продолжала смотреть на Нуарсея флегматичным равнодушным взглядом порочного существа, в тот момент я ещё не осознала, что одновременно с этим взглядом Природа за один миг испепелила моё сердце и обратила его в камень.

– Чудовище, – повторила я хриплым голосом и потом, медленно произнося каждое слово, добавила: – Твое ремесло ужасно, и я люблю тебя.

– Меня, убийцу твоих родителей?

– Какое мне до этого дело? Я смотрю на мир не глазами, а чувствами, и ни одно из них ни разу не затронули те люди, от которых навсегда избавило меня ваше злодейство. Услышав вашу исповедь, я возбудилась, я вся горю… Ах, кажется, я сейчас сойду с ума…

– Прелестное создание, – улыбнулся Нуарсей, – твоя наивность, твоя чистая душа, все в тебе противоречит моим принципам, но я отступлю от них и удержу тебя, Жюльетта. Я не , хочу расставаться с тобой. Ты не вернешься к Дювержье, я и слышать об этом не желаю.

– Но, – сударь, ваша жена…

– Она будет твоей рабыней, ты будешь царить в моём доме, все будут подчиняться твоим приказаниям, тебе останется лить отдавать их и ждать исполнения. Это правда, что злодейство имеет огромную власть надо мной: все, что носит на себе печать зла, дорого мне. Природа сделала меня таким – презирая добродетель, я все ниже и ниже, даже помимо своей воли, склоняюсь перед злодейством и бесстыдством. Ах, Жюльетта, Жюльетта, подойди сюда, я готов: покажи свой прекрасный зад… Дай мне твою жопу, шлюха, я хочу трахать её… хочу испустить дух от блаженства, от того, что жертвой моей похоти будет плод моей алчности.

Я приблизилась, и неожиданно во мне вспыхнула непонятная сладостная ярость.

– Да, Нуарсей, трахай меня, трахай! Ты – скотина, и я с восторгом отдаюсь убийце своих родителей. Давай, пронзи мою задницу, прочисти моё влагалище, выжми из него все соки, потому что слез нет в моих глазах. Моя сперма – вот то единственное, что я могу пролить на отвратительный прах своей семьи, которую ты уничтожил.

Мы быстро разбудили наших помощников. Нуарсей занимался со мной содомией, то же самое проделывал с ним его слуга. Жена его легла на меня сверху, обратив к нему свои ягодицы, он кусал и жевал их, он их грыз и терзал, он осыпал их звонкими ударами и делал все это с таким остервенением, что тело несчастной женщины истекло кровью прежде, чем Нуарсей сбросил свое семя.

Как только я обосновалась в его городском доме, Нуарсей выразил свое неудовольствие по поводу моих выходов на улицу и даже не позволил мне забрать вещи, которые я оставила у Дювержье; на следующее утро он представил меня челяди как свою ну, и с того дня я вступила в управление домашними делами.

Однако я улучила момент и ненадолго забежала к своей бывшей хозяйке – хотя особого желания видеть её у меня не было, я не имела намерения окончательно порвать с ней.

– Милая Жюльетта, – обрадовалась Дювержье, увидев меня. – Как хорошо, что ты пришла. Заходи, заходи, мне так много надо рассказать тебе.

Мы закрылись в её комнате; она горячо расцеловала меня и поздравила с тем, что мне удалось завоевать благосклонность такого богатого и знатного человека, как Нуарсей.

– А теперь, – сказала она, – выслушай меня, моя милая.

Я не знаю, как ты оцениваешь свое новое положение, но мне кажется, будет большой ошибкой, если ты в новом качестве содержанки собираешься хранить верность человеку, который меняет каждый год семь или восемь сотен женщин. Но как бы ни был богат мужчина, как бы хорошо к нам не относился, мы ничем ему не обязаны – абсолютно ничем, потому что он делает это ради себя самого, даже если осыплет нас всеми сокровищами Индии. Скажем, он ради нас швыряет золото налево и направо, но почему? Либо из-за своего тщеславия и желания единолично пользоваться нами, либо из-за ревности, которая заставляет его тратить деньги, чтобы никто не посягал на предмет его страсти. Но скажи, Жюльетта, разве щедрость мужчины достаточная причина, чтобы потакать всем его безумствам? Допустим, что ему не понравится, если он увидит нас в объятиях другого, но следует ли из этого, что мы не можем себе позволить такого удовольствия? Пойдем дальше: даже если ты до безумия любишь мужчину, с которым живешь, даже если станешь его женой или самой желанной возлюбленной, будет полнейшим абсурдом добровольно приковать себя к его постели. Можно в хвост и в гриву совокупляться каждый день и обходиться при этом без сердечных привязанностей. Самая простая вещь в мире – любить до потери сознания одного мужчину и до остервенения сношаться с другими: ведь не сердце же ты им отдаешь, а только тело. Самый невероятный, самый изощренный и не имеющий никакого отношения к любви разврат нисколько тебя не скомпрометирует. Мы ничем не оскорбляем мужчину, когда отдаемся другому. Согласись, что самое серьезное, о чем может идти речь в данном случае, – это моральная травма, и что мешает тебе принять необходимые меры, чтобы он не обнаружил твою неверность, чтобы у него не было оснований для подозрений? В самом деле, женщина безупречного поведения, которая случайно дала повод подозревать её, неважно, будь то её собственная неосторожность или клевета, да будь она сама святость, – такая женщина окажется во сто крат виновнее в глазах любящего её мужчины, чем та, что направо и налево отдает свое тело и трахается до полусмерти с рассвета до заката, но достаточно умна, чтобы не привлекать внимания к своим делам. Но и это ещё не все. Я утверждаю, что женщина, которая, неважно, по каким причинам, дорожит своим любовником, даже боготворит его, может отдать другому не только свое тело, но и свое сердце; любя одного, с таким же успехом она может любить и другого, с кем ей довелось лечь в постель; по-моему, ветреность и непостоянство сильнее всего возбуждают страсти. Есть два способа любить мужчину: умственный и физический. Женщина может делать из своего мужа идола, а физически и на краткое время полюбить молодого бычка, обхаживающего её; она может выделывать с ним в постели самые невероятные курбеты и в то же время ничем не оскорблять свои умственные чувства к своему кумиру, представительницы нашего пола, которые думают иначе, – просто идиотки и курицы, топающие прямиком к гибели. Как можно требовать, чтобы пылкая, темпераментная женщина удовлетворялась ласками только одного мужчины? Это же немыслимо, это плевок в лицо Природе, которая находится в вечном конфликте с нашими узаконенными понятиями о верности и постоянстве. А теперь ответь мне, если сможешь, как смотрит здравомыслящий мужчина на эти вещи, которые явно противоречат Природе. Смешно и глупо ведет себя тот, кто боится, что его женщина отдастся другому, кто не позволяет своей возлюбленной или жене даже пообедать с другим. Такое поведение не только нелепо – оно деспотично: по какому праву человек, не способный сам удовлетворить женщину в полной мере, требует, чтобы она страдала от этого и не искала утешения любым доступным ей способом? Это чистейшей воды эгоизм, неслыханная жестокость, чудовищная неблагодарность, и любая женщина ежесекундно обнаруживает такие качества в человеке, который клянется ей в вечной любви; уже одного этого достаточно, чтобы вознаградить себя за ужасную долю, которую уготовил ей её тюремщик. Но если женщину привязывает к мужчине только материальный интерес, у неё ещё больше оснований не обуздывать ни своих наклонностей, ни своих желаний; она ничем не обязана деспоту, разве тем только, что тот оплачивает её услуги, но и здесь она сдает ему свое тело внаем, временно, а когда женщина выполнила свою часть обязательств, она свободна и остальное время вольна делать то, что ей захочется; чтобы отдохнуть от коммерции, она имеет право наслаждаться так, как подскажет ей сердце. В самом деле, почему бы и нет, если единственное её обязательство перед своим содержателем имеет физический характер? Любовник или муж должны понять, что они не вправе рассчитывать на её сердечные чувства, которых купить нельзя, и господа эти достаточно умны, чтобы относиться к ней как к объекту сделки. Поэтому, если женщину содержат двое, как это случается сплошь и рядом, и она полностью удовлетворяет желания обоих, они не могут требовать от неё большего. Следовательно, мужчина ждет от женщины не добронравия, а его видимости. Когда верная жена дает повод заподозрить её в измене, она пропала. А если она совокупляется с целой армией, но никто об этом не знает, – это совсем другое дело! В этом случае она – добропорядочная дама [Осторожные, богобоязненные или просто робкие женщины, ни днем, ни ночью не забывайте эта советы, ибо автор адресует их вам. (Прим. автора)]. Примеров тому более чем достаточно, Жюльетта, и ты очень кстати пришла ко мне, потому что сегодня удобный случай просветить тебя. В соседней комнате находятся пятнадцать женщин, которым предстоят веселые развлечения нынче вечером. Посмотри на них внимательно – у каждой своя судьба. Я совершаю большую неосторожность, рассказывая о них, но надеюсь на тебя и делаю это лишь для твоего блага.

С этими словами Дювержье отодвинула незаметную шторку, и моим глазам предстала большая комната, где пятнадцать женщин, очаровательных на вид и по-разному одетых, молча ожидали инструкций хозяйки.

– Пойдем справа налево, – сказала Дювержье, – начнем с этой роскошной блондинки, которая сидит возле камина. Это герцогиня де Сен-Фаль, чья репутация безупречна, но дело в том, что несмотря на её красоту – согласись, она прекрасна – герцог её терпеть не может. Хотя ты видишь её здесь, о ней никто не скажет ни единого плохого слова, её семья очень дорожит фамильной честью и постоянно держит её в поле зрения, так что если о её поведении узнают за пределами этого дома, за её жизнь я не дам ни су.

– Однако, – заметила я, – эти женщины сильно рискуют, показываясь друг другу. Разве нельзя устраивать встречи в другой обстановке? Чей-нибудь длинный язычок, маленькая подлость и…

– Во-первых, – прервала меня матрона, – они не знакомы друг с другом, но если когда-нибудь им придется встретиться в другом месте, что они могут рассказать друг о дружке, если любое слово тут же обернется против обвинительницы? Все они озабочены одним и тем же, поэтому связаны круговым молчанием, так что никакой опасности здесь нет. Я занимаюсь делами этих дам, или им подобных, много лет, и никогда не слышала о случаях предательства, да они и сами не боятся этого. Разве у них такой уж скованный вид?

Вон та высокая дама, что сидит рядом с герцогиней – ей около двадцати лет, и у неё вид непорочной девственницы, – без ума от своего супруга и тем не менее, обладая пылким темпераментом, она мне платит за то, что я свожу её с юношами. Ты, наверное, не поверишь, но она, несмотря на молодость, такая бешеная, что я никак не могу отыскать такой член, который удовлетворил бы её.

Взгляни на того другого ангела слева. Её отец – член парламента; она тоже не глупа и приходит сюда тайком в сопровождении гувернантки. По-моему, ей нет и четырнадцати, поэтому я включаю её только в общие возбуждающие сцены, где половое сношение исключено. Уверяю тебя, у меня есть несколько клиентов, каждый из которых готов выложить пятьсот луидоров за её девственную плеву, но я пока не решаюсь. Она сейчас ожидает одного господина, который кончает, когда трется лицом о её седалище; он обещает мне целую тысячу за право вставить в её ножны свою шпагу, и я потихоньку готовлю её к этому.

А той девочке только тринадцать лет: маленькая мещаночка, которую я просто купила. Она собирается замуж и с восторгом думает об этом, но у неё была примерно такая же судьба, как у тебя. Вчера мы с Нуарсеем заключили договор о купле-продаже её девственности, разумеется, в содомитском смысле, завтра он опробует свое приобретение. А сегодня придет молодой епископ, он заплатил за то, что немного потреплет её в том же заднем месте, но, видишь ли, его штучка настолько мала, что твой любовник-геркулес даже не заметит этого.

Теперь посмотри внимательно на ту женщину. Я думаю, ей лет двадцать шесть. Она живет с человеком, который безраздельно доверяет ей и ни в чем ей не отказывает, они проделывают в постели невероятные вещи, но это не мешает маленькой шалунье случаться с каждым встречным мужчиной: она любит мужчин, всех мужчин подряд, и доводит их до того, что они едва не испускают дух. Когда-то раньше её любовник позволил ей слишком многое, и кроме себя самого ему некого попрекать её за разврат, в котором она купается, – она просто извлекла уроки из примеров, которые он однажды привел ей в назидание,и теперь, тайком от него, она распутничает среди бела дня под моей крышей.

Миленькая брюнетка рядом с ней – это жена пожилого господина, который женился на ней по страстной любви; она очень его уважает, и мало найдется женщин, которые могли бы похвастать столь великолепной репутацией в смысле добропорядочности. А здесь вознаграждается её терпение: она ждет парочку молодых людей, с которыми натешится, а потом вернется к любящему мужу. По утрам она посвящает себя разгулу, а после обеда утоляет сердечное томление супруга.

Рядом с ней сидит исключительная скромница. Обрати внимание на её костюм. Эта тварь делит свое время между чтением молитв, посещением мессы и борделями. У неё есть муж, он обожает её, но не в силах её исправить. Это упрямая и злобная женщина, она держит свой дом в руках и считает, что за её притворство муж должен прощать ей все остальное. Бедняга-муж сделал её богатой, а она в знак благодарности сделала его самым несчастным из людей. У меня с ней тоже много хлопот, потому что она любит распутничать только со священниками. Возраст, внешность и манеры не имеют для неё никакого значения – эта стерва блаженствует, когда член, находящийся в её влагалище, принадлежит служителю Бога.

Позади неё сидит строгая дама, которая получает две сотни луидоров в месяц, и она все спускает здесь, а будь у неё вдвое больше, она, наверное, вообще не выходила бы из моего дома. Она – моя бывшая воспитанница. Наш старый архиепископ побился бы об заклад всем своим имуществом, что она непорочнее Богоматери^ которая, кстати, очень почитается в его епархии и вносит свою лепту в эти самые две сотни: деньги предназначаются Деве Марии, затем идут к прелату, потом к его наложнице и, наконец, ко мне. Вот так, Жюльетта, делаются дела в этом глупом мире – человек плывет по течению или борется с ним.

Теперь перейдем вот к той девушке; она из среднего класса, ей девятнадцать лет, и скажи, встречала ли ты более милое создание? Её любовник сделал для неё все возможное и невозможное: он вытащил её из нищеты, заплатил её долги и окружил её роскошью; если бы ей вздумалось захотеть звезду, он бы из кожи вылез, чтобы достать её с неба; у этой молодой сучки не было ни одного часа, когда бы она не занималась развратом. Однако привлекает её не сам процесс, а его результат. Она делает все, что от неё потребуют, соглашается на любую экстравагантность, лишь бы ей платили за это, а цена её высока. Злодей, с которым я её сведу сегодня, оставит её прикованной к постели на шесть недель, и она знает об этом, но она заработает свои десять тысяч франков, а на остальное ей наплевать.

– А что её любовник?

– Ну, она придумает какой-нибудь предлог. Скажем, что поскользнулась и упала или что на неё наехала карета. С такими мозгами, как у неё, она сумеет одурачить его преосвященство.

Вот эта кокетка, – продолжала Дювержье, указывая на девочку лет двенадцати, – совершенно необычный случай: её продает собственная мать, потому что они в большой нужде. Будь уверена, что они обе могли бы найти работу, им даже предлагали неплохое место, но они отказались: их привлекает только распутство. И снова первый залп в эту детскую попку сделает твой Нуарсей.

А теперь взгляни на торжество супружеской любви. В целом свете нет жены, которая так любила бы своего мужа, как эта женщина, – заявила Дювержье, кивнув на прелестное создание лет двадцати восьми, настоящую Афродиту. – Да, она обожает его, она даже его ревнует, но не может сдержать в себе своих страстей; она переодевается в весталку и каждую неделю оказывается в одной постели с дюжиной мужчин.

Мне кажется, следующий случай не менее замечателен: положение этой дамы поистине завидное, а заниматься проституцией её заставляет муж. Заметь, он страстно влюблен в неё, и этим все объясняется: он присутствует при её распутстве, он готов сводничать и подличать, лишь бы иметь возможность заниматься содомией с её партнером.

Эту симпатичную и очень состоятельную девушку приводит сюда отец с той же целью, но никому не позволяет сношать её по-настоящему: с ней можно делать все, что угодно, лишь бы не покушаться на её девственность ни спереди, ни сзади. Он также участвует в процедуре, и я жду его с минуты на минуту, потому что человек, который будет развлекаться с его дочерью, уже здесь. Ты получила бы огромное удовольствие, наблюдая за этой сценой, жаль, что у тебя нет времени. Тебе бы наверняка нашлась интересная роль.

– А как это будет происходить?

– Это бывает так: отец захочет отстегать розгами человека, якобы претендующего на девственность дочери, тот, конечно, протестует против порки, отец начинает его уговаривать, тот отказывается, потом, потеряв терпение, хватает трость и устраивает старику хорошую взбучку и в самом её разгаре спускает свое семя на ягодицы девочки. Ну, а папаша ползает на карачках и жадно слизывает жидкость, потом впивается зубами в задницу своего обидчика и кончает сам.

– Какая-то мудреная страсть, – покачала я головой. – А какую бы роль могла играть во всем этом я?

– За те удары, которые он получит, отец отыграется на тебе. Ты отделаешься незначительными царапинами, парочкой синяков и получишь сто луидоров.

– Продолжайте, мадам, продолжайте. Вы ведь знаете, что сегодня у меня нет времени.

– Хорошо, у нас осталось двое. Посмотри на ту красивую даму. Она имеет годовой доход более пятидесяти тысяч и отличную репутацию; у неё страсть к женщинам – видишь, как плотоядно поглядывает она на остальных. Любит она и содомитов и вдобавок очень любит своего супруга. Но при этом прекрасно сознает, что умственная и физическая любовь – это две разные вещи. Она самозабвенно отдается своему мужу, а сюда приходит удовлетворять другие свои прихоти – вполне разумный образ жизни.

Наконец, последняя наша дама не замужем. У неё большие претензии, она – одна из наших самых известных скромниц; если хоть один мужчина на людях осмелится признаться ей в любви, я уверена, что она закатит ему пощечину, а здесь, в моём уютном гнездышке, она платит бешеные деньги за то, что ей прочищают трубы по пятьдесят раз на месяц.

Ну и как, Жюльетта, нужны ли ещё примеры? Или достаточно этих, чтобы ты решилась?

– Я думаю, вы меня убедили, мадам, – ответила я. – Впредь я буду заниматься этим делом ради своего удовольствия и ради денег тоже и не побрезгую ничем из того, что вы мне предложите, но с одним условием: претендент на мои ласки должен выложить, как минимум, пятьдесят луидоров.

– Пятьдесят? Хорошо, дорогая, ты получишь свои пятьдесят монет за один сеанс, можешь не беспокоиться! – воскликнула Дювержье, преисполненная радостью. – Мне нужно было только твоё согласие. А деньги? С ними не будет никаких проблем. Только будь умницей, будь послушной, нежной, никогда не говори «нет», и я осыплю тебя деньгами.

Между тем время шло, и, обеспокоенная тем, что Нуарсея может насторожить моё долгое отсутствие, я поспешила домой, хотя самым искренним образом была огорчена, что не смогу понаблюдать за этими красотками в деле и тем более участвовать в нем вместе с ними.

Мадам де Нуарсей не без неудовольствия приняла соперницу, поселившуюся в её доме. Грубый и повелительный тон, каким её супруг наказал ей безусловно повиноваться мне, вовсе не заставил её примириться с моим присутствием: не проходило и дня, чтобы она не проливала горьких слез печали и зависти, потому что меня обустроили намного лучше, чем её, лучше обслуживали, вкуснее кормили, роскошнее одевали, в моём распоряжении была карета, между тем как ей лишь иногда позволялось пользоваться каретой мужа; и неудивительно, что эта женщина меня возненавидела. Однако несмотря на её ко мне отношение я пребывала в совершённой безопасности, прекрасно зная, что за мной стоит мощный интеллект и авторитет хозяина.

Вряд ли стоит подчеркивать, что не любовь двигала Нуарсеем. Он ценил моё общество потому, что в его глазах я была поводом и средством совершать преступления; мог ли он, со своим дьявольским воображением, иметь какую-то иную причину держать меня при себе? Разгул этого негодяя был организован с размахом. Каждый день – и ничто не могло нарушить этот ритуал – Дювержье поставляла ему по одной девственнице, чей возраст, согласно его строжайшему требованию, не должен был превышать пятнадцати лет и быть не менее десяти. За каждую из них он платил сотню монет, и в соглашении, помимо всего прочего, оговаривалось, что если Нуарсей увидит – и докажет это, – что товар не совсем свежий, Дювержье выплачивает ему двадцать пять луидоров в виде неустойки за нарушение контракта. Несмотря на все эти предосторожности мой собственный пример доказывает, до какой степени он мог обманываться, и я предполагаю, что такое случалось нередко. Этот распутник занимался своим любимым делом, как правило, во второй половине дня; кроме него присутствовали четверо: два молодых педераста, мадам де Нуарсей и я, и каждый день его чувствительная и несчастная жена была жертвой тех пикантных и необычных упражнений, о которых я уже рассказывала. Затем помощников выгоняли, и мы с хозяином ужинали вдвоем; обыкновенно он -напивался до беспамятства и заканчивал тем, что засыпал у меня на руках.

Я должна сознаться, друзья мои, что мне уже давно не терпелось проверить теории Дорваля на практике; от нетерпения у меня чесались руки: мне во что бы то ни стало требовалось украсть. Однако надо было все обдумать как следует: в своих способностях я не сомневалась, но нужен был объект, на котором я могла бы испытать их. Здесь, в доме Нуарсея, для этого были чрезвычайно благоприятные условия: его доверие ко мне было настолько же полным, насколько велико было его состояние и безумны его прихоти. И я могла в любой день и в любую минуту прибрать к рукам десять-двенадцать луидоров так, что он бы и не заметил их пропажи. Но в силу какой-то игры воображения, какого-то странного расчета, благодаря ощущению, которое я и сама не смогла бы объяснить, у меня не было желания причинить зло человеку, который был так же испорчен, как и я. Может быть, все дело в так называемой воровской «этике или взаимном уважении, которое имеет место среди воров, – не знаю, но во мне это сидело крепко. Была и другая причина – и весьма важная: да, я хотела украсть, но так, чтобы моей жертве стало от этого очень плохо, вот какая мысль бродила у меня в голове. Ну а какое преступление должна была я совершить, чтобы по-настоящему сделать Нуарсею больно? Я и без этого считала своей всю его собственность, какой же смысл воровать у самой себя? Поэтому ограбить Нуарсея значило бы повторно присвоить свое собственное богатство, а в этом нет ни малейшего намека на настоящее воровство. Одним словом, будь Нуарсей обычным добропорядочным человеком, я бы обобрала его до нитки, но он был исчадием порока, и я его уважала за это. Вы ещё услышите, как я была ему неверна, и, быть может, удивитесь, почему глубокое уважение к этому человеку не мешало мне удовлетворять свою похоть на стороне, но распутство – это всё-таки совершенно особая область, недоступная пониманию ограниченных умов, и между моими принципами и неверностью нет ни тени противоречия. Я любила Нуарсея за его либертинаж и за его ум, но я ни в коей мере не была пленницей его личности и не считала себя настолько к нему привязанной, чтобы хранить ему верность. Я была молода и честолюбива и смотрела далеко вперед: чем больше я узнавала мужчин, тем выше были мои шансы найти лучшего, чем Нуарсей. И даже если мне не повезет в этом, сотрудничать с Дювержье было все равно выгодно, и я не могла терять деньги во имя идиотского рыцарского чувства к Нуарсею, в котором, ни внутри, ни снаружи, ничего рыцарского не было и в помине. Взвесив все соображения, я, как вы легко догадаетесь, приняла предложение, которое получила от Дювержье через несколько дней после той встречи.

Праздник сладострастия должен был происходить в доме одного миллионера, который не отказывал себе ни в каких радостях жизни и расплачивался звонкой монетой с послушными созданиями, приносимыми в жертву его чудовищным прихотям. Однако, как бы обширны ни были познания человека в вопросах распутства, оно постоянно приберегает для нас сюрпризы, и невозможно предсказать, до какой степени может опуститься человек, который подчиняется лишь чудовищным порывам, подстегиваемый безграничной порочностью.

В дом этого Креза меня сопровождали шестеро самых талантливых воспитанниц мадам Дювержье, но поскольку из всей компании я была самым лакомым кусочком, все его внимание сосредоточилось на мне, а мои подруги должны были исполнять обязанности жриц на ритуальной церемонии.

Мы добрались до места, и нас сразу ввели в комнату со стенами, обитыми коричневым атласом – без сомнения, цвет и материал обивки выгодно подчеркивали белизну тел наложниц, которые служили здесь своему султану; сопровождающая нас женщина приказала нам раздеться. Она набросила на меня полупрозрачный черно-серебристый халат, и этот костюм ещё больше выделил меня из всех прочих; в таком одеянии мне было ведено лечь на диван, остальные стали подле, покорно ожидая распоряжений, и из этих приготовлений я поняла, что буду исполнять в оргии главную роль.

Вошел Мондор. Это был семидесятилетний коротышка, толстый, с пронзительным маслянистым взглядом. Он оглядел моих подруг, бросив каждой короткий комплимент, потом приблизился ко мне и сказал несколько одобрительных слов, уместных разве что в устах работорговца.

– Очень хорошо, – обратился он к своей помощнице, – если юные дамы готовы, я полагаю, мы можем начинать.

Сладострастный спектакль состоял из трёх действий: сперва, пока я губами, языком и зубами старалась пробудить от глубокого сна активность Мондора, мои партнерши, разбившись на пары, принимали самые соблазнительные лесбийские позы, которые созерцал Мондор; ни одна из них не была похожа на другую, и все девушки находились в постоянном движении. Постепенно три пары слились в один клубок, и шестеро лесбиянок, которые специально репетировали несколько дней, составили самую оригинальную и самую сладострастную группу, какую только можно себе представить. Прошло уже полчаса наших усилий, а я только теперь начала обнаруживать слабые признаки пробуждения нашего старца.

– Ангел мой, – сказал он, – мне кажется, эти шлюхи поддали ветра в мои паруса. Теперь поднимайся и покажи мне свои прелести, а чтобы я смог пронзить твою благородную заднюю норку, дай мне прежде расцеловать её, а после мы без промедления приступим к заключительному акту.

Однако, подгоняемый своим оптимизмом, Мондор забыл принять во внимание Природу. Таким образом, неудачей закончились несколько попыток, которые он предпринял, хотя они подсказали мне, чего он желал добиться.

– Ну. что ж, – наконец вздохнул он, – ничего не получается. Придется начать все сызнова.

Мы всемером окружили его. Каждой из нас дуэнья протянула связку упругих розог, и, сменяя друг друга, мы отхлестали дряблую морщинистую задницу бедняги Мондора, который, пока его обхаживала одна девушка, ласкал чресла остальных шестерых. Мы отделали его до крови, и снова никаких намеков на успех.

– О, Боже, – проворчал в сердцах старый пес. – Очевидно, придется принимать какие-то кардинальные меры.

Истекая потом и кровью, престарелый сластолюбец обвел присутствующих отчаянным и не на шутку перепуганным взглядом.

В этот момент заботливая дуэнья, смазывая одеколоном потрепанные ягодицы хозяина, сказала:

– Знаете, девушки, боюсь, что остается только одно средство вернуть к жизни его превосходительство.

– А что можно ещё сделать? – поинтересовалась я. – Честное слово, мадам, мы испробовали все средства, чтобы разбудить его превосходительство.

– И все же надо попробовать ещё одно, – ответила она. – Я положу его на эту кушетку, а ты, милая Жюльетта, станешь перед ним на колени и вложишь холодный инструмент хозяина в свой розовый ротик. Только ты сможешь вернуть его к жизни – я уверена в этом. А остальные должны подходить по очереди и делать три вещи: сначала хорошенько шлепнуть его превосходительство по щеке, потом плюнуть в лицо и под конец пукнуть ему в рот; как только все шестеро проделают это, я думаю, случится чудо – его превосходительство воскреснет.

Все было сделано так, как она велела, и, клянусь вам, я сама была поражена эффективностью таких необычных средств: по мере лечения у меня во рту набухал и наливался силой комок плоти, которым вскоре я едва не подавилась. Затем все произошло очень быстро: пощечины, плевки, смачные утробные звуки – все слилось в один великолепно оркестрованный хор, обрушившийся дождем на нашего пациента; непривычно и забавно было слышать звучавшую в воздухе музыку – симфонию извергающегося вулкана: басы и тенора, звенящие звуки пощечин и щелчки плевков. Наконец, дремавший до сих пор орган лениво приподнялся и, как я уже говорила, разбух неимоверно; я уж подумала, что он взорвется у меня в гортани, когда, с необыкновенной легкостью отпрянув от меня, Мондор дал знак дуэнье, которая все уже подготовила для финала – опера должна была завершиться между моих ягодиц. Дуэнья поставила меня в позу, какую требует содомия, Мондор с помощью своей ассистентки мгновенно погрузился в тайну тайн, где и получил величайшее наслаждение. Но погодите – полной картины происходившего у меня не получится, если я опущу мерзопакостный эпизод, который увенчал экстаз Мондора. Пока распутник трудился над моим задом, происходило следующее:

1) его наперсница, вооружившись гигантским искусственным членом, делала с ним то же самое, что и он со мной;

2) одна, из девушек, забравшись под меня, ласкала моё влагалище: сосала и лизала его, вдувала внутрь воздух и сладострастно причмокивала губами;

3) две пары упругих изящных ягодиц были установлены таким образом, чтобы я также могла ласкать и массировать их;

4) наконец, две оставшихся девушки – одна, усевшись на меня верхом и выгнув таз, а вторая, сидя на спине первой, – одновременно испражнялись, причем первая умудрялась выдавать порцию экскрементов в рот его превосходительству, а другая – на его чело.

Все участницы, по очереди, проделали все, о чем я упоминала: все испражнялись, даже дуэнья, все ласкали мои чресла, все поработали искусственным членом, сажая Мондора на кол, а он, переполненный возбуждением, в конце концов, впрыснул хилые плоды своей похоти в самые глубины моего ануса.

– Ну это уже слишком, мадам! Что за сказки вы нам рассказываете! – воскликнул шевалье, прерывая Жюльетту. – Вы хотите сказать, что дуэнья тоже испражнялась?

– И даже с удовольствием, сударь, – ответила рассказчица с обидой в голосе и с неодобрением во взгляде. – Мне что-то непонятно, как с таким богатым воображением, как ваше, уважаемый шевалье, вы находите такое поведение необычным: чем больше изношен женский зад, чем больше морщинист, тем лучше подходит он для подобной процедуры, ведь приправа всегда придает блюду остроту, делает его букет богаче и запах сильнее и волнительнее… Вообще я могу добавить, что глубоко заблуждается тот, кто чурается выделений, исходящих из самых недр нашего пищеварительного тракта: в них нет ничего нездорового, ничего такого, что может, в конечном счете, быть неприятным… Отвращение к экскрементам – это непременный признак плебейства, и вы должны признать это. Мне ли напоминать вам, что существует такое понятие, как знаток фекалий, гурман экскрементов? Нет ничего легче, чем приобрести привычку к смакованию испражнений, и если испробовать разные, вы поймете, что у каждого свой особенный вкус и аромат, но все они нежны и приятны и вкусом напоминают оливки. Всегда, во всех обстоятельствах, надо давать свободу своему воображению, но испражнения, вышедшие из дряблых, много повидавших задниц, – это, доложу я вам, пища богов, это праздник, венчающий акт либертинажа…

– Что я охотно испытаю, мадам, клянусь вам, – заявил шевалье, доставая свой член, который при этой, только что проклюнувшейся мысли, едва не звенел от возбуждения.

– Когда вам будет угодно, – с достоинством отвечала Жюльетта. – Я готова предложить вам продегустировать свой продукт. Одну минутку… вот так… если вы желаете, если ваше горло предвкушает наслаждение, я к вашим услугам: мой сфинктер уже подергивается…

Шевалье, поймав Жюльетгу на слове, увлёк её в соседний кабинет, откуда они возвратились минут через тридцать, которых, по всей вероятности, было достаточно, чтобы ознакомить шевалье с наивысшими аспектами патрицианской страсти, а маркиз посвятил эти полчаса интимному знакомству с много повидавшими ягодицами несчастной Жюстины.

Открылась дверь, и сияющий шевалье закричал с порога:

– И в самом деле, это восхитительно!

– Вы попробовали? – уставился на него маркиз.

– Это был пир, и боюсь, я не насытился. Внутри у неё ничего не осталось, клянусь моим дворянством!

– Я просто поражен, шевалье, но мне также странно слышать, что вы только теперь познакомились с этим способом. Сегодня вряд ли можно встретить восемнадцати-двадцатилетнего юнца, который бы не наслаждался экскрементами проституток. Но продолжайте, Жюльетта: меня просто поражает, насколько умело вы возбуждаете наши страсти своими интересными рассказами, а потом успокаиваете их с таким умением и искусством.

– Итак, Мондор отпустил других женщин, затащил меня в укромный уголок и сказал: «Ты божественное создание, но есть ещё одна услуга, которую ты можешь мне оказать и от которой я ожидаю неописуемые удовольствия. Я хочу, чтобы ты последовала примеру своих подруг – короче, чтобы ты испражнилась и выложила вот сюда, мне в рот, небесную пищу, которую – молю о том Бога! – ты приберегла для меня, и вместе с ней тот сочный нектар, ту плоть, которую я только что влил тебе в попку.

Я поклонилась и с достоинством ответила, что моё желание полностью совпадает с его собственным.

– Так ты сможешь? – обрадовался он.

– Обязательно, – заверила я его.

– Неужели правда? Ах, прелестное, прекрасное дитя, – забормотал он, – значит, в твоих силах выполнить мою просьбу? Великий Боже, это будет самый мощный оргазм в моей жизни!

Когда мы удалились в маленькую комнату, мой взгляд сразу упал на объемистый сверток, содержащий, как я предположила, нечто, весьма необходимое для того, чтобы поправить мои денежные дела. И в тот же момент меня охватило неодолимое желание украсть, но как? Я была совсем голая. Куда я спрячу сверток? Он был не длинный, но довольно толстый – с человеческую руку толщиной.

– Ваше превосходительство, – попросила я, – вы можете позвать кого-нибудь нам в помощь?

– Нет, – ответил он, – в моих правилах наслаждаться этим завершающим удовольствием в одиночестве, мои ощущения настолько сладостны, настолько велико моё желание…

– Тем не менее, – надменно прервала я его, – это не может быть сделано без посторонней помощи.

– Почему, дорогая?

– Никак нельзя, сударь.

– Ну ладно, если так, сходи и посмотри, нет ли поблизости кого-нибудь из женщин. Если они ещё не ушли, тащи сюда самую молодую: её зад укрепит мой дух, и у меня будет двойной праздник.

Однако я и не подумала двинуться с места и заявила:

– Сударь, я не знаю ваш дом, кроме того, я не расположена выходить в таком виде.

– В каком виде? Ах да! Тогда я позвоню…

– Ни в коем случае нельзя звонить, вы же не хотите, чтобы я показалась в такой позе перед вашими слугами?

– Но моя помощница где-то здесь, рядом. Я позову её.

– Нет, она провожает домой девушек.

– Проклятье! – выругался он. – Я не вынесу так долго.

Но все же Мондор вышел и скрылся в соседней комнате, откуда мы пришли, таким образом, старый болван оставил меня одну посреди своих сокровищ. Я не раздумывала: в доме Нуарсея меня останавливали достаточно веские причины, а здесь, у Мондора, я могла, наконец, утолить сжигавшую меня страсть – могла совершить воровство. Я воспользовалась возможностью и почти в тот самый момент, когда спина хозяина скрылась за дверью, схватила сверток, быстро скрутила свои волосы в большой пышный шиньон и спрятала туда добычу. Тут же меня позвал Мондор: девушки были на месте, поэтому я приглашалась в гостиную. Дело в том, что он пожелал разыграть последнюю сцену в тех же декорациях, в которых разыгрывались предыдущие. Мы получили необходимые указания и приступили к делу: самая юная из девушек сосала член клиента, и он вливал свою сперму ей в рот одновременно с тем, как в его открытую пасть я выдавливала из себя остатки пищи, от чего он приходил в неописуемое возбуждение. Все окончилось удачно, никаких замечаний не было, я оделась и привела себя в порядок, нас ожидали две кареты, и Мондор, более чем довольный, попрощался с нами, щедро одарив каждую.

Вернувшись в дом Нуарсея и уединившись в своей комнате, прежде чем развернуть сверток, я подумала: «Великий Боже, неужели Небеса благосклонно взирали на то, что я сделала!»

В свертке я нашла шестьдесят тысяч франков в кредитных билетах на предъявителя, уже подписанных и не требующих никакого подтверждения.

Когда я прятала свою добычу, меня неприятно поразило какое-то странное совпадение: я обнаружила, что пока я грабила Мондора, меня самое ограбили – секретер был взломан, и в выдвижном ящике отсутствовали пять или шесть луидоров, которые я там хранила. Узнав об этом, Нуарсей заверил меня, что это могла сделать только Год. Это была очень хорошенькая девушка двадцати лет, которую приставили ко мне в услужение с первого дня моего пребывания в доме. Нуарсей часто привлекал её в качестве третьей участницы наших оргий и однажды, для развлечения, которое может понять лишь либертен, сделал так, что она забеременела от одного из пажей-гомосексуалистов. В ту пору она была на шестом месяце.

– Год! Неужели вы думаете, что она способна на это?

– Я уверен, Жюльетта. Разве ты не заметила, как она нервничает? И как отводит свои глаза?

После этих слов, не думая больше ни о чем, кроме своего порочного эгоизма, напрочь забыв о том, что я решила никогда не делать ничего плохого тому, кто был моим наперсником в распутстве, я со слезами на глазах принялась умолять Нуарсея арестовать преступницу.

– Я охотно сделаю так, как ты скажешь, – отвечал Нуарсей спокойным, лишенным всякого выражения голосом, который я бы наверняка истолковала правильно, если бы не моё возмущение, – однако в этом случае ты не получишь никакого удовольствия от её наказания. Она на сносях, и суд будет отсрочен, а пока тянется вся эта волынка, плутовка сумеет вывернуться: согласись, что она очень привлекательна.

– О Господи! Что же делать? Я в отчаянии!

– Смею заметить, что это естественно, любовь моя, – спокойно заметил Нуарсей, – это все твои амбиции и желание увидеть её повешенной, но пройдет добрых три месяца, прежде чем она попадет на виселицу. Но если ты, Жюльетта, хочешь насладиться спектаклем, который – поверь мне – способна оценить только высокоорганизованная натура, такое удовольствие можно организовать за пятнадцать-двадцать минут. Поэтому советую тебе продлить страдания бедняжки: скажем, заставить её страдать до конца своих дней. Это очень просто. Я заточу её в Бисетр [Знаменитая тюрьма в Париже XVIII века.]. Сколько ей лет? Двадцать? Ну вот, она полвека будет гнить в этой тюрьме.

– Ах, друг мой, какой чудный план!

– Только прошу тебя подождать до завтра, а я тем временем обдумаю все необходимые детали, чтобы усилить наслаждение.

Я расцеловала Нуарсея; он вызвал свою карету и через два часа вернулся с предписанием, нужным для осуществления нашего замысла.

– Она твоя, – сказал коварный предатель, – и теперь можно развлечься. Надо убедительно разыграть спектакль.

Позже, когда мы пообедали и вошли в его кабинет, он пригласил бедную девушку.

– Дорогая моя Год, – -сказал он ласково, – ты знаешь моё к тебе отношение, пришла пора доказать его на деле: я выдам тебя замуж за того юношу, который оставил в твоем чреве залог своей нежной любви, а двести луидоров в год будут залогом вашего супружеского счастья.

– Месье, как это благородно с вашей стороны!

– Не надо, дитя моё, благодарность смущает меня. Ты ничем мне не обязана, в этом ты можешь быть абсолютно уверена; то, что ты принимаешь за доброту и благородство, – всего лишь чистейший эгоизм, и я сам получаю от него удовольствие. С этого момента тебе нечего волноваться – я предпринял все необходимое. Конечно, жить ты будешь не по-королевски, но в хлебе нуждаться не будешь.

Совершенно не поняв скрытого смысла этих слов, Год прильнула к руке своего благодетеля и залила её слезами радости.

– А теперь, Год, – продолжал мой любовник, – я прошу тебя в последний раз принять участие в наших играх; меня не очень волнуют беременные женщины, поэтому позволь мне насладиться твоим телом сзади, а Жюльетта в это время подставит мне свою попку.

Мы приняли соответствующие позы, и Нуарсей пришел в такое возбуждение, в каком я никогда его не видела.

– Злодейские мысли очень воспламеняют вас, не так ли? – шепнула я ему.

– Безмерно, – тихо ответил он. – Но что могли бы эти мысли, если бы она на самом деле обокрала тебя?

– Я не понимаю, дорогой.

– Дело в том, Жюльетта, что если преступление и было, не Год виновна в нем. Эта девка не более виновна в краже, чем ты сама, потому что деньги взял я.

С этими словами он вставил свой клинок по самую рукоятку в её заднее отверстие. Признаюсь вам, что сама мысль о таком бесспорном торжестве порока трижды заставила меня содрогнуться от оргазма. Я схватила руку любовника и прижала её к своему влагалищу: густой липкий нектар залил ему пальцы, и он убедился, как сильно подействовала на меня его подлость. В следующий момент кончил и он, и мощная струя, сопровождаемая чудовищными богохульными ругательствами, увенчала его экстаз. Но не успел он вытащить свое оружие, как в дверь осторожно постучали, и вошедший слуга доложил, что полицейский коннетабль просит у хозяина позволения выполнить порученный ему долг.

– Очень хорошо, пусть офицер немного подождёт, – сказал Нуарсей. – Я передам ему преступника. – Слуга удалился, и Нуарсей вежливо обратился к Год: – Одевайся скорее, дорогая. Приехал твой супруг, он увезет тебя в маленький загородный домик, который я специально оборудовал, где ты будешь жить до конца своих дней.

Дрожа от радости, девушка оделась, и Нуарсей вывел её из комнаты. О, небо! Как она ужаснулась, когда перед ней предстал одетый в черное человек с эскортом полицейских, когда на неё накинули цепи, как на преступницу, когда, в довершение всего, она услышала – и это, по всей вероятности, больше всего потрясло её, – как прислуга, заранее предупрежденная, закудахтала:

– Это она, сержант, не упустите её, это она взломала секретер нашей госпожи и тем самым бросила подозрение на всех остальных…

– Я?! Взломала секретер мадемуазель! – изумилась Год, и ноги её подкосились. – Господь свидетель, что я не способна на это! Коннетабль замешкался и вопросительно взглянул на Нуарсея.

– Чего вы ждете, сударь? Справедливость должна восторжествовать, так что выполняйте свой долг.

Бедняжку увезли и бросили в один из самых страшных и нездоровых казематов тюрьмы Бисетр, где, сразу по прибытии, несчастная в качестве последнего козыря пыталась покончить с собой. Однако её спасли и отходили; это означало, что долгие-долгие годы она будет сокрушаться и проклинать себя за неизвестную ей самой оплошность, которая заключалась в том, что она пробудила мощные злодейские желания в её хозяине, и Нуарсей, по крайней мере раз в год, приходит наслаждаться её слезами, рекомендуя тюремщикам ещё туже затянуть её цепи.

– А теперь скажи мне, – начал Нуарсей, как только Год увели, и он вернул мне вдвое больше того, что взял из моего секретера, – разве это не в сто раз лучше, чем если бы мы отдали её в руки правосудия, которое могло оказаться милосердным?

Тогда мы не смогли бы держать в руках её судьбу, – улыбнулся он, – а так она в наших руках.

– Ах, Нуарсей, вы – страшный человек… Как здорово вы придумали!

– Да, – признал мой любовник. – Я знал, что внизу ждет коннетабль, и поверь, мне так сладко было в недрах нашей жертвы, которую через минуту предстояло сдать полиции:

– Какой вы страшный и порочный человек… Но почему и я тоже вкусила сумасшедшее удовольствие от того, что совершили вы?

– Да потому что я совершил подлость, – ответил Нуарсей. – Не существует такой подлости, которая не доставляла бы удовольствия. Злодейство – двигатель похоти; настоящего вожделения без этого не бывает; именно таким образом страсти служат для уничтожения человечности и… человечества.

– Если это так, они, очевидно, не имеют ничего общего с Природой -гвсе это скучные сентиментальные чувства, о которых постоянно болтают моралисты. Иначе, как может быть, что в иные моменты Природа настолько непостоянна, что одной рукой отменяет то, что устанавливает другой?

– Ах, Жюльетта, когда ты лучше узнаешь её, ты увидишь, что эта, в высшей степени мудрая, исключительно щедрая и благородная Природа запрещает нам помогать другим, если только это не продиктовано выгодой или страхом. Страхом – потому что мы боимся, как бы беды, от которых мы, по своей слабости, избавляем других, не обрушились на нас самих. И выгодой – ибо мы помогаем другим в надежде, что получим что-то от них взамен, или с целью польстить своему самолюбию. Но как только в нас рождается более властная страсть, чем благородство, все остальные исчезают, и вот тогда эгоизм требует свои священные права, и наши губы кривятся в презрительной насмешке над чужими страданиями. Ведь они касаются нас только в той мере, в какой мы сами можем оказаться их жертвой, следовательно, жалость – пища страха, и мы должны всеми доступными средствами лишить его пищи.

– Ну, хорошо, – не сдавалась я, – вы доказали, что добродетелей не существует; теперь объясните мне, пожалуйста, что такое преступление; ведь если, с одной стороны, вы топчете то, что меня учили уважать, а с другой – смеетесь над тем, чего я должна бояться, значит, вы непременно приведете меня к горизонту, к которому стремится моё сердце и за которым не останавливаются ни перед чем.

– Тогда усаживайся удобнее, Жюльетта, потому что эта тема требует серьезного обсуждения, и если хочешь понять меня, слушай внимательно.

Что такое преступление? Этим словом называют любое формальное нарушение, будь то невольное или преднамеренное, того порядка в человеческом обществе, который известен под именем «закон». Следовательно, это всего лишь случайное и бессмысленное слово, поскольку все законы относительны и зависят от обычаев и правил поведения, а те, в свою очередь, определяются временем и местом обитания. Они могут быть абсолютно разными на расстоянии нескольких сот миль, то есть если я совершу преступление, а затем сяду на корабль или в почтовую карету и совершу то же самое в другом месте, тогда в воскресенье утром в Париже меня приговорят к смертной казни, а в следующую субботу я стану героем дня в другой стране, где-нибудь на границе с Азией или на Африканском побережье. Столкнувшись с этим вопиющим абсурдом, философ начинает рассуждать следующим образом:

1) Сами по себе поступки являются нейтральными, то есть по сути своей ни хорошими, ни дурными, и если человек так квалифицирует их, значит, он судит о них только с точки зрения выработанных им самим законов или формы правления, при которой ему выпадает жить. Но с точки зрения Природы любой наш поступок не лучше и не хуже, чем всякий другой.

2) Если где-то в глубинах нашей души поднимается голос протеста против поступков, воспринимаемых нами как порочные, – это лишь плод нашего воспитания и наших предрассудков, и для человека, который родился и сформировался в другом климате, этот голос будет звучать на незнакомом ему языке.

3) Если, сменив страну, мы все равно слышим в себе такие сомнения, это ни в коем случае не свидетельствует о их обоснованности – это просто один из отпечатков прежнего воспитания, которые стираются с большим трудом.

4) В конечном счете, угрызения совести или чувство вины – это одно и то же, то есть это опять-таки результат прежнего воспитания, который может нейтрализовать только привычка и опыт и с которым надо решительно бороться.

В самом деле, прежде чем решить, преступно или нет какое-то деяние, следует» определить, какой вред оно наносит Природе, ведь с рациональной точки зрения квалифицировать как преступление можно лишь то, что входит в противоречие с её законами. Так как Природа – это нечто постоянное, любое преступление должно считаться таковым повсеместно: в той или иной форме все расы и народы должны взирать на него с одинаковым ужасом, и вызываемое им отвращение должно быть таким же универсальным в человеке, как и желание удовлетворить свои элементарные потребности, но, как мы знаем, таковых поступков просто не существует, и часто то, что представляется нам самым чудовищным и отвратительным, в другом месте является краеугольным камнем нравственности и морали.

Таким образом, преступление не есть нечто объективное: на самом деле не существует ни преступлений, ни каких-то иных способов оскорбить Природу в её нескончаемом промысле. Она вечно и бесконечно выше нас, и с той недосягаемой высоты, откуда она управляет всеобщим порядком, не имеют никакой ценности ни наши мысли, ни наши дела. Нет такого поступка, каким бы ужасным, каким бы жестоким и постыдным он ни выглядел в наших глазах, которого мы не можем совершить, когда чувствуем в себе эту потребность; более того, нет поступка, которого мы не имеем права совершить, ибо на него вдохновляет нас сама Природа. Наши повседневные привычки, наши религиозные воззрения, манеры и обычаи могут и должны обманывать нас, а голос Природы никогда не собьет нас с пути истинного, потому как именно на сочетании абсолютно равноправных частей, которые мы называем «зло» и «добро» основаны все наши действия и законы; разрушение – это почва, на которой ежесекундно возрождается и торжествует Природа, на которой живет за счет преступления, одним словом – она существует за счет вечного умирания. Исключительно добродетельная вселенная не могла бы просуществовать ни одной минуты; мудрая рука Природы вносит порядок в хаос и в то же время снова порождает хаос – таков глубокий смысл равновесия, которое удерживает звезды на своих орбитах, которое дает им опору в бездонном океане пустоты и движет ими. Природа немыслима без зла – это материал, из которого она творит добро, существование её покоится на преступлении, и все бы рухнуло в один миг, если бы мир наш был населен одними добродетелями. А теперь, Жюльетта, я хочу спросить тебя: если зло необходимо для сокровенных замыслов Природы, если без него она беспомощна и бессильна, разве тот, кто творит зло, не полезен для Природы? Как же можно сомневаться в том, что, создавая порочного человека, она преследовала свои цели? Почему мы не хотим признать, что люди – это те же дикие звери, разделяющиеся по видам и породам, постоянно враждующие друг с другом и живущие за счет друг друга, и что некоторые хиреют и вымирают согласно её замыслам и законам? Кто осмелится отрицать, что поступок Нерона, когда он отравил Агриппину, был одним из проявлений тех самых естественных законов, так же как другим их проявлением служит волк, пожирающий ягнёнка? Кто усомнится в том, что распоряжения Мариуса или Суллы – это не что иное, как та же чума или голод, которые Природа порой насылает на целые страны и континенты? Разумеется, она не заставляет все человечество совершать одно и то же злодейство, но каждому человеку даётся талант и предрасположенность к тому или иному преступлению – именно таким образом она обеспечивает всеобщую гармонию: из совокупности всех дурных поступков, из V массы всех чудовищных или незаконных разрушительных действий она творит хаос, упадок, умирание с тем, чтобы восстановить порядок, породить новую жизнь и дать толчок к развитию следующих поколений. Зачем она дала людям яды, если бы не желала, чтобы ими пользовались? Зачем породила она Тиберия, или Гелиогобала, или Андроника, или Ирода, или Вацлава [Вацлав IX, король Богемии, в 1378 г. стал германским императором, жестокий распутник], или прочих великих злодеев и героев – что в сущности одно и то же, – которые изводили ужас на весь мир, в самом деле – зачем, если разрушения, которые они творили, не отвечают её задачам и не способствуют её целям? Зачем она посылает вместе с такими негодяями и в помощь им чуму, войны, ураганы и, наконец, смерть, если ей не угодно разрушение, если преступление противно её замыслу? И если уничтожение необходимо, почему тот, кто чувствует себя рожденным для этого, должен противиться своим наклонностям, пренебрегать своими обязанностями? Так не признать ли нам прямо и честно, что если в этом мире и существует такая штука как зло, то оно заключается в том, что мы уходим от судьбы, которую уготовила нам Природа? Далее, придется признать, что она благоволит к одним из нас больше, к другим меньше и что, хотя все мы одинаково созданы ею, у неё есть любимые избранные дети. А если все мы равны и отличаемся только своей силой и ловкостью, если Природе все равно кого сотворить – императора или трубочиста, тогда разные виды деятельности: великие завоевания или черная работа – это просто необходимая случайность, обусловленная первоначальным толчком, и то и другое равно необходимо, так как каждый из нас должен выполнять свое предназначение. Затем, если мы видим, что Природа разделила людей по физическим качествам, сделав одних сильными, других – слабыми, значит, поступая подобным образом, она рассчитывала, что сильный будет совершать преступления, которые ей необходимы, то есть мы опять приходим к тому, что сущность волка в пожирании ягненка, а сущность мыши в том, чтобы её сожрала кошка.

Поэтому совершенно логично поступали кельты, наши далекие предки, полагая, что самое высшее и святое из человеческих прав – право силы, неотъемлемое право, данное Природой; они считали, что, даруя некоторым из нас больше способностей, Природа только подтверждает тот факт, что дает нам, сильным, право подавлять слабых. Значит, эти люди, от которых мы ведем свое происхождение, нисколько не ошибались, когда утверждали не только святость этого самого права, но передавая его нам, предполагали, что оно будет использоваться. Чтобы соответствовать своему призванию, сильные волей-неволей должны эксплуатировать слабых, а от последних требуется ещё ниже склоняться перед неизбежностью и оставить всякие попытки отстоять свои интересы, потому что им это не под силу. Со времен кельтов многое изменилось в физическом смысле, но не в смысле умственном. Богатые заключают в себе все могущество нашего мира: они скупили все права, следовательно, могут ими пользоваться и наслаждаться. Имея в виду это наслаждение, они максимально расширяют возможности удовлетворять свои прихоти, добиваясь подчинения и терпения окружающих, людей второго сорта; они могут и должны поступать так, а не иначе, ничем не оскорбляя Природу, так как используют права, дарованные им либо в материальном плане, либо в силу общепринятых условностей. Повторяю ещё раз: если бы Природа хотела удержать нас от преступлений, она лишила бы нас возможности совершать их. Но она предоставила их в наше распоряжение с самого начала – предоставила с умыслом – и относится к нашим злодеяниям как к чему-то необходимому, независимо от того, большие они или малые. Для Природы все равно, отобрал ли я кошелек у соседа, изнасиловал ли его жену, сына или дочь – в её глазах все это шалости, которые в любом случае ей полезны; однако ей необходимо, чтобы я уничтожил сына, жену или дочь соседа, если она вкладывает в моё сердце именно такое желание. Вот почему желания совершать большие преступления всегда намного сильнее, чем склонность к малым, и удовольствие от их масштабности всегда в тысячу раз слаще. Разве она создала бы такую градацию удовольствий, получаемых от преступлений, если бы не была в них заинтересована? Ведь самим фактом постепенного нарастания нашего наслаждения по мере того, как мы совершаем все более чудовищные поступки, она толкает нас все дальше и дальше. А возьми этот невыразимый словами трепет предвкушения, который мы испытываем, когда готовим какое-нибудь преступление, вспомни то пьянящее чувство, которое нас охватывает, когда мы его совершаем, или тот тайный восторг, который долго ещё тлеет в нашей душе после того, как преступление совершено. Разве все это не доказывает, что таким образом Природа хитро и коварно соблазняет нас, потому что наши дела служат её целям? А если награда за них возрастает пропорционально нашим злодействам, так это потому лишь, что истребление, которое обычно считается самым чудовищным преступлением, – это как раз то, что ей милее всего [Любезный Ламетри, ученейший Гельвеции, рассудительный и проницательный Монтескье! Почему вы, глубоко осознавшие эту истину, не облекли её в мудрые слова в своих бессмертных произведениях? О, века невежества и тирании, какую плохую услугу оказали вы человечеству и в каком рабстве держали вы величайшие умы мира! Давайте же поговорим, наконец, серьезно, поскольку сегодня мы свободны и поскольку обязаны сказать людям правду, так наберемся же мужества сказать её до конца. (Прим. автора)].

Независимо от того, вызвано преступление мстительностью, честолюбием или похотью, мы увидим, если хорошенько покопаемся в себе, что удовольствие, о котором идет речь, вернее, степень этого удовольствия, определяется тем, насколько серьезен наш поступок, а уж когда в результате него кто-то погибает, наслаждение наше вообще не имеет границ, потому что это более всего по душе нашей праматери.

– О, Нуарсей! – восторженно воскликнула я. – Конечно, то, что мы сделали, очень мне понравилось, но моё удовольствие было бы в десять раз сильнее, если бы я увидела, как её вешают…

– Продолжай, Жюльетта, продолжай до конца: если бы ты сама её повесила – ведь это ты хотела сказать?

– Клянусь Богом, да! Даже от одной этой мысли я готова испытать оргазм.

– А от того, что ты знаешь о её невиновности, ты испытала бы двойное удовольствие. Будь она виновна, наш поступок послужил бы правосудию, и мы не смогли бы насладиться всем тем, что есть в пороке. Разве Природа дала бы нам страсти, если бы их следствия не были ей угодны, не совпадали с её законами и не отвечали её задачам? И человек настолько хорошо усвоил эту истину, что также принялся сочинять законы, цель которых – сдержать свое неодолимое стремление к преступлению и, следовательно, ко всеобщему разрушению. Однако человек при этом поступил несправедливо, поскольку законы его репрессивны и отбирают несравненно больше, чем дают, и в награду за предлагаемую худосочную безопасность они лишают его того, что, в сущности, только и стоит иметь.

Но эти законы, придуманные простыми смертными, даже не заслуживают внимания философа и не дано им сдержать поступки, которые диктует ему Природа; единственное, что они способны сделать с человеческим разумом, – это похитрее скрывать свои дела и всегда быть настороже. Законы надо использовать для наших собственных целей – в качестве щита, но никогда в качестве тормоза.

– Но послушайте, друг мой, – прервала я, – если бы так поступали все, не было бы никакого смысла скрываться.

– И очень хорошо, – прозвучал ответ. – В таком случае мы вернулись бы к первобытному состоянию, в каком сотворила нас Природа, и ничего страшного не произошло бы. Слабый подумал бы о том, как избежать столкновения с сильным и не вступать с ним в открытую борьбу. По крайней мере, так он будет знать, чего ему бояться, и не будет от этого более несчастным, ибо и теперь ему приходится вести войну, но для своей защиты он не может использовать даже тот ничтожный арсенал, которым вооружила его Природа. Стоит только вернуться к первоначальному состоянию, и никакого государства не понадобится и не будут нужны никакие законы. Но мы от этого далеки [Вы согласитесь, что у нас законов в избытке, их непрестанно создает человек, дабы обеспечить свое счастье, но нет ни одного среди них, который не лишал бы его части своего благополучия. Для чего служат эта законы? Для того, чтобы не лишать мошенников их выгоды, чтобы порабощать глупцов – вот, в нескольких словах, сущность нашей человеческой цивилизации. (Прим. автора)].

Один из самых опасных наших предрассудков питается иллюзией связей, которые, как мы наивно полагаем, существуют между нами и другими людьми. Это абсурдные узы, ибо мы сами придумали нелепое братство и освятили его от имени религии. Теперь я хочу сделать несколько замечаний относительно этого так называемого братства, так как мой опыт показал мне, что это призрачное понятие гораздо сильнее подавляет человеческие страсти, чем можно себе представить, а учитывая разрушительное влияние, которое оно оказывает на разум, я остановлюсь на нем подробнее.

Все живые существа рождаются в одиночестве, с самого рождения– они не нуждаются друг в друге: не связывайся с другими, оставь их в покое, в их естественном первобытном состоянии, не пытайся приобщать их к цивилизации, и ты найдешь свой собственный путь, свой хлеб, свой кров без помощи ближнего своего. Сильный проживет самостоятельно – только слабому нужна помощь. Природа создала слабых с тем, чтобы мы сделали их своими рабами, она дала их нам в дар, в жертву, и их участь – тому доказательство; следовательно, сильный человек может использовать слабого по своему усмотрению, и здесь возникает вопрос: может ли он помогать слабому в некоторых случаях? Отвечу сразу: нет. Потому что, помогая слабому, он действует вопреки желанию Природы. Если он наслаждается этими низшими существами, если пользуется ими для удовлетворения своих прихотей, если угнетает, тиранит и оскорбляет их, развлекается с ними как с игрушками, выжимает из них все соки или, наконец, уничтожает их – вот тогда он поступает как союзник Природы. Но если – повторяю ещё раз – он, напротив того, помогает угнетенному, поднимает униженного до своего уровня, делает его равным себе, разделяя с ним свою власть или свое богатство, тогда он бесспорно нарушает естественный ход вещей и искажает естественный закон, при этом жалость становится не добродетелью, а сущим пороком, ибо речь идет о вмешательстве в неравенство, предписанное Природой, без которого она существовать не может. Древние философы, которые рассматривают такое поведение как душевный перекос, как одну из тех болезней, от которых надо излечиться как можно скорее, были правы, так как результаты жалости диаметрально противоположны тем, что следуют из законов Природы, чей фундамент зиждется на различии, дискриминации, неравенстве [Аристотель в своей «Поэтике» утверждает, что задача поэта состоит в том, чтобы излечить нас от страха и жалости, которые философ считает источником всех болезней, всех человеческих страданий; к этому можно добавить, что это есть также источник всех наших пороков. (Прим. автора)]. О таких фантастических братских узах могут мечтать лишь слабые люди, и совершенно невероятно, чтобы такое могло прийти в голову сильным и ни в чем не нуждающимся, чтобы подчинить слабого своей воле, они уже имеют все необходимое – свою силу, так зачем нужны им эти связи? Все это выдумка ничтожных людишек, основанная на аргументах, таких же неубедительных, как, например, слова ягненка, обращенные к волку: «Ты не можешь съесть меня, потому что у меня тоже четыре лапы».

Мотив слабых людей, которые так превозносят человеческое братство, предельно ясен: установить общественный договор, основанный на так называемых братских связях. Однако любой договор приобретает какую-то силу только при согласии обеих договаривающихся сторон, а в данном случае мы имеем одностороннее решение. Что может быть естественнее, чем свободный, сильный человек, который никогда не принимал и никогда не примет такой договор! И какого дьявола воображали себе те пигмеи, когда сочиняли сладенькую сказку о всеобщем братстве! Неужели они рассчитывали, что это им поможет? Дающий человек должен что-нибудь получить взамен – таков закон Природы, но подумай сама, что можно получить от слабого, обездоленного, бедного человека? Какой реальностью может обладать договор, если одна из сторон, ради высших своих интересов, заранее объявляет его обманом или шуткой? Ибо, если принять его всерьез и согласиться с ним, сильный должен отдавать много и ничего не получать, вот почему он никогда не пойдет на подобную глупость; а раз это глупость и нечто мёртворожденное, такое соглашение даже не заслуживает нашего внимания, и мы, без колебаний, должны отвергнуть то, что предлагают нам эти ничтожества и что означает для нас сплошные потери.

Религия этого коварного и ничтожного Христа – слабого, больного, всеми преследуемого, желающего перехитрить сиюминутных тиранов и обманом заставить их признать его учение о братстве, чтобы оттянуть свою казнь – так вот, именно христианство освятило смехотворные братские узы. В ту эпоху христианство было слабой стороной, оно представляло интересы слабых людей и должно было вещать на их языке, и в том нет ничего удивительного. Но я не понимаю, как человек, не будучи слабым и христианином, добровольно принимает на себя подобные ограничения, запутывается в этом мифическом клубке связей, которые, ничего не предлагая, лишают его самого главного; следовательно, можно с уверенностью сказать, что среди людей не только никогда не было братства, но и быть не могло, так как это противоречит Природе, у которой и в мыслях не было сделать людей равными – напротив, она сделала все, чтобы разделить их. Мы должны осознать, что на самом деле идею о братстве предложили нам слабые и узаконили её, когда в их руки перешли жреческие функции; однако мыслящий человек не имеет права оказаться в этой ловушке.

– Выходит, люди не могут быть братьями? – живо прервала я его. – Значит, нет никаких связей между мной и другими людьми? Но тогда наши отношения заключаются только в том, что я должна взять от них как можно больше и отдать как можно меньше?

– Именно так, – удовлетворённо кивнул Нуарсей. – Ведь то, что ты отдаешь, для тебя потеряно навсегда, и наоборот. Могу добавить, что я долго искал в своем сердце образ поведения, соответствующий неписаному кодексу Природы, и, в конце концов, нашел его: никого не любить, никому не помогать, никого не считать братом и служить исключительно своим страстям. На том я стою и буду стоять всегда. Кодекс этот гласит: когда деньги, благополучие или сама жизнь этих, якобы, моих братьев необходимы для моего счастья или моего существования, я забираю их силой, если я силён, или хитростью, если я силён недостаточно; но если мне приходится платить за это, я стараюсь платить как можно меньше. Повторяю: ближний ничего для меня не значит, между нами нет никаких позитивных отношений, а если и существует какая-то связь, она заключается в том, чтобы коварством получить от него то, что я не могу отобрать силой, но если можно обойтись одной силой, притворство мне ни к чему, ибо оно для меня унизительно, и я прибегаю к нему только в крайнем случае.

Еще раз послушай меня, Жюльетта: будь глуха к воплям горя и нищеты. Если хлеб несчастного пропитан его слезами, если рабский труд дает ему самую малость, чтобы только свести концы с концами и не дать семье умереть от истощения, если налоги, которые он должен платить, забирают львиную долю из того, что он заработал, если его раздетые, разутые, неграмотные дети вынуждены бродить в поисках хоть какой-то пищи, за которую надо сражаться с дикими зверями, если в груди его жены, истощенной от непосильных трудов, иссушённой постоянной нищетой, нет молока для их первенца, чтобы он вырос крепким и не попал в пасть волку, если, сгорбившись от груза лет, болезней и горестей, он ничего не видит впереди, кроме смертного приговора, к которому неудержимо несет его рок, и если за всю свою жизнь он ни разу не видел ни одной звезды, которая ярко и безмятежно сияла бы над его опущенной головой, – тем хуже для него. И чёрт возьми! – в этом нет ничего необычного, ничего неестественного, ничего такого, что не соответствовало бы порядку и закону нашей великой праматери, которая руководит нами, и если ты кого-то считаешь несчастным, так это лишь потому, что сравниваешь его долю со своей, а в сущности он таковым себя не считает. Если же у него появляется чувство обездоленности, он глубоко ошибается, потому что также на какой-то момент сравнивает свою участь с твоей, но как только заползет в свою нору и окажется в компании себе подобных, его нытью придет конец. Неужели ему жилось хоть чуточку лучше при феодальных порядках, когда с ним обращались как со скотом, приручали и били как домашнее животное, продавали как навоз, в котором он всю жизнь копался? Вместо того, чтобы горевать о его страданиях, облегчать их и даже взваливать его ношу на свой горб из смешного чувства сострадания, не лучше ли взглянуть на беднягу как на предмет, который Природа замыслила для нашего удовольствия, для того, чтобы мы использовали его как нам вздумается. И не надо вытирать ему слезы и сопли, дорогая моя! Ты должна удвоить его страдания, если тебе это нравится, если это забавляет тебя, и зарубить себе на носу, что есть человеческие существа, которых Природа бросает под косу наших страстей, так что тебе дано собирать добрый урожай, Жюльетта, ибо щедра праматерь наша! Уподобись пауку, плети свою паутину и пожирай без всякой жалости все, что её мудрая рука посылает в твои сети.

– Милый мой, милый! – простонала я, сжав Нуарсея в объятиях. – Сколь многим я обязана вам, человеку, который развеял миазмы невежества, затуманившие мою голову в детстве. Ваши мудрые уроки – то же самое для моей души, что живительная влага для иссушенного солнцем растения. О, свет моих очей! Отныне я буду видеть и воспринимать этот мир только вашими глазами и вашим умом, однако, раздавив мой страх перед опасностью, вы разожгли во мне пылкое желание окунуться в злодейство. Будете ли вы моим проводником в этом восхитительном путешествии? Будете ли освещать лампой философии мой путь? Или покинете меня, бросите на произвол судьбы? Тогда, ступив на столь опасную тропу и вооружившись мудрыми принципами, которые я, благодаря вам, научилась ценить, поверив этим рискованным максимам, оказавшись одна в прекрасной стране роз, я буду срывать только тернии без вашей защиты и вашего совета. Как же я…

– Жюльетта, – остановил меня Нуарсей, – эти слова свидетельствуют о твоей слабости и обнаруживают твою чувствительность. Поверь мне, дитя моё, ты должна быть сильной и твердой, раз решилась выбрать порок. Ты никогда не будешь жертвой моих страстей, но я не могу обещать тебе вечное покровительство: надо научиться жить самостоятельно и полагаться на свои собственные средства, если ты собираешься пойти этой дорогой; надо, без посторонней помощи, найти в себе силы избежать ловушек, щедро разбросанных на пути, надо заранее предвидеть их и знать, что делать в случае неудачи и как встретить лицом к лицу самую страшную катастрофу, если она неминуема; но не бойся, Жюльетта, тебя не ждет ничего хуже виселицы; и в сущности это не так уж и страшно. Все мы должны когда-нибудь умереть, так какая разница, случится это на эшафоте или в постели? Скажу тебе откровенно, Жюльетта, смертная казнь – секундное дело – пугает меня бесконечно меньше, нежели смерть, которую почему-то называют тихой и мирной, но которая сопровождается неприятными обстоятельствами. Говорят, позорно умереть на виселице. По-моему – нисколько, но даже если бы это было так, я бы поставил позор на последнее место среди прочих сопутствующих факторов. Поэтому, милая моя, успокойся и лети дальше на своих собственных крыльях. Это всегда надежнее.

– Отныне, Нуарсей, я уже не смогу, чем бы это мне ни грозило, отказаться от ваших принципов. На земле нет ни одного человека, ради которого я смогла бы сойти с избранного пути.

– Я верю тебе, но давай продолжим наш разговор относительно того, что преступлений не существует. Я хочу привести несколько примеров в поддержку моего тезиса, так как это самый надежный способ убедить тебя. Давай посмотрим, как обстоят дела в нашем мире и что называют люди преступлением, а что добродетелью.

У нас считается немыслимым соблазнить сестру жены, а дикари в бухте Гудзона делают это каждый день, если предоставляется возможность. Кстати, Иаков был женат на сестрах: Рахили и Лии.

Нам не приходит в голову совокупляться со своими детьми, даже если под рукой нет никого другого, а вот в Персии такие амурные приключения в порядке вещей, то же самое происходит на трёх четвертях азиатского континента. Лот спал с двумя своими дочерьми и обеим сделал ребёнка.

Мы считаем самым позорным делом продавать своих жён, а в Тартарии, в Лапландии и Америке это – знак гостеприимства: там почитается за честь уложить свою жену в постель гостя; иллирийцы собирают жён в кучу для разврата и, наблюдая за происходящим, заставляют их сношаться с любым, кто им понравится.

Мы полагаем крайним бесстыдством обнажаться на виду у других, но почти все южные народы преспокойно расхаживают без одежд; в таком же виде отмечали праздники в честь Приапа [Сын Бахуса и Венеры (мифол.).] и Бахуса. Ликург особым законом постановил, чтобы девушки приходили в общественные театры голыми. Голые женщины прислуживали за столом тосканцам и римлянам. В Индии есть страна, где всеми уважаемые женщины никогда не ходят одетыми – одежду носят только куртизанки, чтобы сильнее возбуждать похоть у мужчин.

Наши генералы запрещают грабить захваченный город, а греческие военачальники давали такое право своим солдатам в знак признания их мужества. После захвата Карбин [Населенный пункт на Корсике.] итальянскими войсками победители собрали всех мальчиков, девственниц и молодых женщин, которых нашли в городе, на рыночной площади, сорвали с них одежды, и каждый солдат мог делать с ними, что хотел – насиловать или убивать.

Аборигены Кавказа живут как дикие звери и совокупляются с кем попало. Женщины островов Горн [Острова Горн к югу от Чили.] отдаются мужчинам среди бела дня на ступенях храмов, выстроенных в честь их богов.

Скифы и тартары уважали мужчин, которые по причине распутства истощались и делались импотентами ещё в ранней юности.

Гораций описывает бриттов, нынешних англичан, как самых развратных людей на земле; этот народ, говорит поэт, не обладает врожденной стыдливостью, они живут все вместе беспорядочной половой жизнью: братья, отцы, матери, дети – все отдаются удовлетворению природных инстинктов, и плод принадлежит тому, кто лишил мать девственности. К тому же они едят человеческое мясо [Из всех съедобных вещей оно, пожалуй, больше всего способствует увеличению силы и количества семени. Нет ничего абсурднее, чем наша привередливость на сей счел стоит только его попробовать, и человек будет с отвращением отворачиваться от любой другой пищи. (По этому поводу см. книгу Поу «Исследования и очерки об индейцах, египтянах, американцах..») (Прим. автора)].

Таитяне удовлетворяют свои желания публично, сама мысль о том, чтобы делать это тайком, заставляет их краснеть от стыда. Однажды перед ними европейцы продемонстрировали свои религиозные церемонии – этот нелепый спектакль, который называется мессой. Те, в свою очередь, попросили дозволения показать свои ритуалы и показали! Десяток взрослых, двадцатипятилетних мужчин изнасиловали на глазах цивилизаторов маленькую девочку. Видишь, какая разница!

Люди всегда боготворили распутство, воздвигали храмы Приапу. Афродиту издревле считают богиней плодородия и деторождения, а позже обожание перешло на её голую задницу, и символ размножения становится божеством самых чудовищных злодейств, совершаемых против рода человеческого. Видишь ли, человек все время умнеет и, набирается опыта, он неуклонно идет путем прогресса и приходит к пороку. Подобный культ, уходя своими корнями в сумерки язычества, оживает в Индии, и культовый фаллос – что-то вроде фигурки мужского члена, который носят на шее азиатские девушки, – является обязательным украшением в храмах Приапа.

Путешественник, приезжающий в Пегу, покупает себе женщину на время своего пребывания в стране и делает с ней все, что пожелает. В конце концов, скопив денег, она возвращается в свою семью, и у неё, как правило, не бывает недостатка в поклонниках, желающих жениться на ней.

Само бесстыдство часто бывает публичным: посмотри на Францию, где долгое время мужские половые органы изображались на одежде и в моде были гульфики самых ярких расцветок.

Почти у всех северных народов распространена традиционная торговля сестрами и дочерьми – обычай, который кажется мне удивительно разумным, и тот, кто его практикует, всегда рассчитывает что-то получить взамен за свое сводничество или, по крайней мере, понаблюдать за происходящим; кстати, на это зрелище стоит полюбоваться. Существует и другое, чрезвычайно острое ощущение, связанное с проституцией такого рода, когда некоторые мужчины заставляют своих жён отдаваться другим мужчинам, как к примеру, делаю я сам. При этом наш поступок объясняется следующим фактом: мы получаем мощный стимул, становясь жертвами всеобщего злословия, и чем больший позор мы на себя принимаем, тем сильнее получаемое от этого удовольствие. Нам нравится унижать, пачкать, мучить предмет нашего наслаждения, который мы бросаем на потеху другому, и мы наслаждаемся тем, что тот, другой, также купается в грязи и мерзости и, в конце концов, становится таким же, как мы. Мы с восторгом тащим наших жён и дочерей в публичный дом, заставляем их просить милостыню на улицах, наблюдаем за ними во время полового акта.

– Простите меня, сударь, но я поняла так, что у вас есть дочь.

– Была, – коротко ответил Нуарсей.

– От нынешней жены?

– Нет, от самой первой, а сегодняшняя – это моя восьмая, Жюльетта.

– Но как вы смогли стать отцом с такими принципами и вкусами?

– Я уже многократный отец, дорогая. И нечему тут удивляться. Иногда, если добропорядочность сулит нам удовольствие, приходится преодолевать отвращение к добрым делам.

– Мне кажется, я вас понимаю, сударь.

– Как и все остальное, это очень просто. Однако мы отвлеклись. Прежде чем продвигаться дальше, я хотел бы составить о тебе определенное мнение, хотя ты должна понять, как мало я вообще ценю любое мнение.

Я в восхищении уставилась на него.

– Вы уникальная личность! Вы просто прелесть! Моя любовь к вам тем сильнее, чем больше ваше презрение к вульгарным предрассудкам, чем порочнее вы в моих восхищенных глазах, тем глубже моё уважение к вам. Ваше изысканное воображение бередит мою душу, и единственная моя мечта – быть похожей на вас.

– Боже ты мой, – пробормотал Нуарсей, впиваясь языком мне в рот. – Я никогда не встречал более похожего на меня создания, и я обожал бы тебя, если бы в моей власти было полюбить женщину… Ты хочешь пойти моим путем, Жюльетта? Отлично, только прежде я должен предостеречь тебя. Если все, что есть в моём сердце, вынести на свет, человечество содрогнется от ужаса, и никто не осмелится даже взглянуть на меня. Бесстыдство и зло, разврат и чудовищные преступления – я довел их до самой крайней степени, и если когда-нибудь я раскаюсь, так потому только – клянусь тебе! – что так мало сделал: намного меньше, чем мог бы.

Нуарсей был в состоянии живейшего возбуждения, которое красноречиво свидетельствовало о том, что упоминание о своих злодействах подогревало его почти так же, как и их свершение. Я откинула полу его просторного халата и, взяв в руку его твердый как сталь член, принялась щекотать, поглаживать, нежно потискивать его, пока из розоватого отверстия не брызнула плоть.

– Какие сказочные преступления заставил меня совершить этот шалун! – простонал он, изнемогая от восторга. – Какие чудовищные вещи я творил, чтобы жарко и обильно изливал он свои соки. На этом свете нет ничего, чем бы я охотно не пожертвовал ради его блага; этот инструмент – мой бог, пусть он будет и твоим также, Жюльетта! Балуй и боготвори этого деспота, оказывай ему высшие почести – он достоин своей славы, этот ненасытный тиран. Я поставил бы все человечество на колени перед этим органом, я хотел бы видеть его ужасным сверхъестественным существом, которое предает мучительной смерти любую живую душу, недостаточно низко склоняющуюся перед ним… Будь я королем, Жюльетта, будь я властителем мира, больше всего я желал бы ходить по земле с верными и беспощадными телохранителями, чтобы они убивали на месте всякого, кто мне не понравится… Я обходил бы гордой поступью свои владения, шагал бы по ковру из трупов и был бы счастлив; я прошел бы через долины, полные смерти, через моря крови и всюду, где ни ступит моя нога, бросал бы свое семя.

У меня кружилась голова от опьянения; я пала ниц перед этим величайшим распутником и со слезами восхищения прильнула к источнику стольких злодейств, само воспоминание о которых возносило к небесам душу того, кто их совершил. Я обхватила губами дивный предмет и сосала его в течение пятнадцати сладостных минут…

– Погоди, погоди, нас слишком мало, – сказал, наконец, Нуарсей, которого совсем не прельщали одиночные утехи. – Этот орган будет твоей погибелью, если ты осмелишься принять на себя весь его гнев, ибо, устремившись в одну точку, мои страсти будут подобны лучам палящего солнца, которые собирает в фокус увеличительное стекло, и они испепелят все на своем, пути.

На губах его выступила пена, его сильные руки впились в мои ягодицы.

Как раз в этот момент возвратился один из тех, кто сопровождал бедняжку Год, и доложил, что её заключили в Бисетр и что некоторое время спустя она разродилась мёртвым ребёнком.

– Превосходно, – просиял Нуарсей, бросив слуге два луидора, и с улыбкой шепнул мне: – Надо щедро платить гонцу, приносящему добрые вести. Два золотых – разве это много за удовольствие, которое мы получили? А теперь взгляни, Жюльетта, взгляни, какой величественный вид принял мой член.

И без промедления вызвав свою жену и юного щеголя, который посеял в почву только что уничтоженный в тюрьме зародыш новой жизни, Нуарсей рассказал ему, что произошло, потом вонзил свой беспощадный клинок в задний проход юноши. В это время мадам де Нуарсей, опустившись на колени, ласкала губами орган ганимеда, а сам педераст лобзал мои ягодицы. Войдя в раж, Нуарсей вцепился в груди жены снизу, да так сильно, что едва не вырвал их с корнем, а мгновение спустя раздался дикий вопль, за которым последовал бурный выброс спермы.

– Скажи, Жюльетта, – сказал он, приказав юноше слить в ладонь все, что он влил в его чрево, и размазать эту благодатную пасту по всему лицу своей жены. – Скажи, не прекрасна ли моя плоть? Ты видела что-нибудь чище и прозрачнее? Разве не прав был я, когда заставил тебя боготворить бога, чья субстанция столь совершённа? Разве может тот, кого глупцы называют первопричиной, обладать таким активным, таким благородным нектаром? Это же небесные слезы! Ну да ладно, пусть они убираются, – устало махнул он рукой. – Гони их обоих, а мы продолжим прерванный разговор.

Сегодня либертинаж у нас преследуется, – продолжал мой господин, когда мы остались одни, – а от Плутарха мы знаем, что самниты среди бела дня и в соответствии с официальными предписаниями занимались всеобщим беспорядочным развратом на площади, которая называлась «Сады». Далее историк говорит, что в том блаженном месте в одном жарком клубке сливались и исчезали различия между полами и растворялись кровные узы: мужчины наслаждались женами друзей, дочери блаженствовали в объятиях матерей, сыновья служили сосудом для родительского семени, а братья занимались содомией с единоутробными сестрами.

Мы высоко ценим первые плоды юной девы, а жители Филиппин не придают им ровно никакого значения. На этих островах есть специальные служители, которым хорошо платят за то, что они лишают девственности невест накануне брачной ночи.

Супружеская неверность была официально разрешена в Спарте.

Мы плохо относимся к проституткам, но уважение, которым пользовались лидийские женщины, зависело от количества их любовников. Их приданое составлял заработок от проституции, и другого они не имели.

Женщины Кипра в поисках богатых клиентов околачивались в портах и за деньги открыто отдавались любому иностранцу, прибывающему в страну.

Падение нравов жизненно необходимо для государства; римляне понимали это и в эпоху республики открывали публичные дома с мальчиками и девочками и сооружали театры, где танцевали обнажённые женщины.

Вавилонянки проституировали один раз в году в храме Венеры; армянские девственницы были обязаны отдаваться жрецам Танаис, которые вначале содомировали их, и только, если те выдерживали ритуальный натиск, им оказывали честь лишить их невинности спереди, причем любого неосторожного жеста, малейшего сопротивления или жалобы было достаточно, чтобы лишить их чести дальнейшего совокупления и, следовательно, возможности выйти замуж.

Аборигены Гоа заставляют своих дочерей предаваться самому безудержному распутству: их отдают во власть идола, вооруженного железным членом невероятных размеров, и силой усаживают их на этот ужасающий искусственный орган, который прежде разогревают до соответствующей температуры, только после этого бедная девочка может искать себе супруга, и мужчины отвергают тех, кто не прошел через эту церемонию.

Ты, наверное, слышала о каймитах, это еретическая секта, существовавшая во втором веке, так вот, они считали, что в рай можно попасть только через разврат, и верили, что любой акт бесстыдства ниспослан ангелом-хранителем; они боготворили этих посланников, поэтому предавались немыслимому разврату.

Оуэн, древний король Англии, специальным указом постановил, что в его королевстве ни одна девушка не может выйти замуж, если он сам предварительно не сорвет плод её невинности. Во всей Шотландии и в некоторых областях Франции крупные бароны с удовольствием пользовались этой привилегией.

Женщины не меньше, чем мужчины, совершают жестокости во время распутства. Вспомни знаменитых жён из Инкан Атабалиба [Древний город государства инков.], которые по собственной воле отдавались в Перу испанцам, а потом помогали им пытать и убивать своих мужей.

Содомия распространена по всему миру; нет ни одного племени, ни одной расы, которые были бы незнакомы с этой практикой; во всей истории не найдешь ни одного великого человека, кто бы ею не занимался. Не меньше распространен и сафизм [Лесбиянство, от имени Сафо, легендарной поэтессы, жившей на острове Лесбос.]. Эта страсть, как и первая, вполне естественна и заложена в ваш пол Природой. В самом раннем возрасте, в период расцвета чистоты и непорочности, пока девочка не попала под чужое влияние, эта страсть пускает глубокие корни в её сердце. Таким образом, лесбийские наклонности, унаследованные от Природы, несут на себе печать законности.

Скотоложство также популярно повсюду. Ксенофон пишет, что во время знаменитого отступления десяти тысяч греков они использовали исключительно коз. Этот обычай очень распространен в Италии даже сегодня, причем козёл во всех отношениях считается предпочтительнее самки: его анальное отверстие уже и теплее, и это животное, очень похотливое по натуре своей, не нуждается в стимулировании, оно начинает дрожать сразу, как только почувствует, что человек, который с ним совокупляется, близок к оргазму. Я знаю, о чем говорю, Жюльетта, потому что сам это испытал.

Сладостные ощущения дает куропатка, но ей надо перерезать горло в момент кульминации; если удачно выбрать время, сокращения чрева птицы доставляют огромное наслаждение [В некоторых парижских публичных домах практикуют содомию с птицами или «ависодомию». Девушка держит между бедер шею птицы, выставив наружу её попку, и перерезает птичье горло в момент оргазма. Возможно, позже мы опишем случай такого фантастического способа. (Прим. автора)].

Сибариты занимались содомией с собаками; египетские женщины отдавались крокодилам; женщины Америки любят совокупляться с обезьянами. По последним данным, для этой же цели кое-где использовались статуи: все слышали о паже Людовика XV, которого застали, когда он спускал семя на прекрасные ягодицы мраморной Афродиты. Был один грек, который, придя в Дельфы к оракулу, обнаружил в храме две мраморные статуи духов и всю ночь отдавал весь жар своего вожделения той, что понравилась ему больше. На рассвете, уходя, он возложил на голову статуи лавровый венок в знак благодарности за полученное удовольствие.

Не только жители Сиама считают самоубийство оправданным, они даже верят, что это лучшее жертвоприношение души и что таким образом открывается путь к счастью в следующем мире.

В Пегу женщину после родов на несколько дней укладывали на тлеющие угли, это якобы должно было очистить её.

На Карибах детей покупают ещё в утробе матери, специальным клеймом помечают лоно только что рожденной девочки, позже, в возрасте семи-восьми лет, лишают её невинности и нередко после этого убивают её.

На полуострове Никарагуа отец имеет право продавать своих детей с целью их убийства. Когда никарагуанцы освящают свое зерно, они сбрасывают на него свою сперму и танцуют вокруг этого двойного плода, данного им Природой.

Каждому узнику, обреченному на смерть, в Бразилии предоставляют женщину; смертник наслаждается ею, потом она же, которую он иногда делает беременной, участвует в казни, разрубая его тело на куски, а затем усаживается за обед, приготовленный из его мяса.

У древних перуанцев, то есть самых ранних скифских поселенцев, которые были первыми жителями Америки, ещё до того, как их захватили инки, существовал обычай приносить свое потомство в жертву богам.

Люди, живущие на берегах Рио Реал, обрезание женщин (распространенный ритуал у некоторых народов) заменяли довольно любопытным ритуалом. Когда девушка достигала зрелости, в её влагалище вставляли прутья, облепленные большими муравьями, насекомые больно жалили нежную плоть и приносили ей ужасные страдания, прутья периодически заменяли, чтобы продлить пытку, которая никогда не заканчивалась до истечения трёх месяцев, но могла длиться и гораздо дольше.

Святой Жером сообщает, что во время своих странствий по стране галлов он видел, как шотландцы с превеликим удовольствием едят ягодицы молодых пастухов и груди юных дев. Лично я склонен верить первому, нежели второму, и вместе со всеми антропофагами [Люди, питающиеся человеческим мясом, людоеды.] считаю, что женское мясо, так же как и мясо самок животных, всегда хуже на вкус, чем мясо самцов.

Мингрелы и грузины известны тем, что по праву считаются самыми красивыми расами на земле и одновременно самыми предрасположенными к разного рода излишествам и злодействам, как будто Природа задумала это специально, чтобы показать, что порок ей совсем не противен, что она раздает самые лучшие свои дары тем, кто более других подвержен ему. У этого жизнерадостного народа инцест [Половая кровосмесительная связь.], насилие, детоубийство, проституция, адюльтер, убийство, воровство, содомия, лесбиянство, скотоложство, поджоги, отравления, грабежи – все эти и многие другие, подобные им поступки считаются подвигами, которыми должно гордиться. Они собираются вместе только для того, чтобы поболтать о своих славных делах, и излюбленной темой у них бывают воспоминания о прошлом и будущие намерения. Таким образом, они поощряют друг друга на свершение новых подвигов злодейства.

На севере Тартарии есть племена, которые каждый день меняют богов, и очередным богом должен быть предмет, первым попавший на глаза человеку после его пробуждения. Если вдруг таковым оказывалось дерьмо, тогда оно становилось идолом на данный день. Кстати, мы также поклоняемся этому веществу: разве нельзя назвать куском дерьма ту идиотскую облатку, которую обожают католики? Тартарское божество – это экскремент в готовом виде, а католическое будет им через несколько часов, и я не вижу никакой разницы между ними.

В провинции Матомба детей обоих полов, когда им исполняется двенадцать, загоняют в темную зловонную хижину, и там происходит инициация: жрецы подвергают их всевозможным издевательствам, какие только приходят им в голову, а выйдя оттуда, дети не имеют права никому рассказывать о том, что с ними делали, и тем более жаловаться.

Когда девушка на Цейлоне хочет выйти замуж, первыми мужчинами в её жизни становятся её братья, а не муж.

Мы полагаем, что жалость – это чувство, которое обязательно приведет нас к добру, а вот на Камчатке с большим основанием считают её вредной, и в народе этого полуострова недопустимо спасать человека от гибели, к которой ведет его судьба. Если эти здравомыслящие люди видят тонущего человека, они спокойно проходят мимо и даже не останавливаются, потому что спасать его никому не приходит в голову.

Христианские олухи твердят, что надо прощать врагов своих, а в Бразилии считается делом доблести убить и съесть врага.

В Гайане, когда у девушки наступает первая менструация, её связывают и оставляют голой на съедение мухам, при этом она часто погибает, а зрители с радостью взирают на это зрелище.

Снова вернусь к Бразилии: накануне свадьбы ягодицы невесты украшают, если можно так сказать, многочисленными глубокими порезами и ранами; это делается с целью уменьшить до некоторой степени отвращение мужа к обычному совокуплению, потому что благодаря бешеному темпераменту и жаркому климату мужчины той страны гораздо охотнее предаются содомии [Есть люди со своеобразным мышлением, которых очень сильно возбуждает истерзанная задница, и они сожалеют только о том, что сами не приложили к этому руку. (Прим. автора)].

Эти немногие примеры, которые я привел, достаточно красноречиво показывают, чем на самом деле являются добродетели, о коих так настойчиво твердят наши европейские законники и теологи, и что представляют собой эти гнусные братские узы, превозносимые христианством. Теперь решай сама, существует ли в человеческом сердце что-либо подобное. Разве был бы мыслим такой букет пороков, если бы добродетель имела место?

Я не устану повторять: человеческие чувства грязны, необузданы и злы; кроме того, они исключительно, слабы и никогда им не одержать победы над страстями, которые им противостоят, никогда не справиться им с элементарными потребностями; возьми, например, осажденный город, за стенами которого голодные люди пожирают друг друга. Что такое человечность? Это просто сентиментальная выдумка, не имеющая ничего общего с Природой. Ваша человечность – это плод страха, дебильности и глупого предрассудка. Можно ли наплевать на тот факт, что именно Природе обязаны мы нашими страстями и нашими нуждами? Или на то, что в поисках своего выражения эти страсти и нужды вступают в абсолютное противоречие с человеческими добродетелями? Следовательно, добродетели чужды Природе, это не более, чем вульгарные плоды нашего эгоизма, который запрещает нам вступать в конфликт с окружающими нас людьми, чтобы лучше и ловчее использовать их для нашего собственного удовольствия. Но человек, не боящийся преследований, не станет подчиняться навязанному долгу, который выполняют лишь трясущиеся трусы. Нет, и ещё раз нет, Жюльетта, не существует такого понятия как искренняя жалость и вообще нет такого чувства в нашем сердце. В те редкие моменты, когда начнут одолевать тебя судороги сочувствия к ближнему, остановись и прислушайся к своему сердцу, и тогда из самых потаенных его глубин ты услышишь тихий голос: «Ты проливаешь слезы при виде горя своего несчастного соседа, но слезы эти – свидетели твоей собственной никчёмности и боязни оказаться ещё несчастнее, чем тот, кого ты жалеешь». Так кому принадлежит этот голос, как не страху? А что порождает страх, если не себялюбие?

Посему вырви с корнем это мелкое чувство, как только оно проклюнется, иначе оно наполнит тебя скорбью и печалью, потому что всегда рождается из сравнения, невыгодного для тебя.

Подумай над моими словами, милое дитя, и когда твоя очаровательная головка осознает всю никчемность и даже преступность бескорыстных братских связей между твоим «я» и прочими смертными, ты сможешь гордо заявить вслед за философом:

Почему должна я колебаться, когда самое неподдельное, самое ощутимое удовольствие доставит мне поступок, который будет причиной страданий моего ближнего? В самом деле, почему, если заранее известно, что, совершая его, я делаю плохо другому человеку, а отказываясь от него, обязательно сделаю плохо себе? Лишая соседа жены, наследства, детей, я, конечно, поступаю с ним несправедливо, но лишая себя вещей, от которых получу высшее наслаждение, я поступаю точно так же по отношению к себе; и если придется выбирать из этих двух несправедливостей, разве буду я врагом себе и не предпочту свое удовольствие и свой интерес? Только сочувствие к другому может помешать мне поступать таким образом, но если уступка этому чувству может иметь для меня ужасные последствия – лишить меня радостей, которых я так жажду, – я должна собрать все свои силы и излечиться от этого опасного, этого разрушительного предрассудка, не дать ему проникнуть в мою душу. Как только я в этом преуспею – а в том, что преуспею, я уверена, если постепенно приучу себя к чужим страданиям, – тогда я буду повиноваться лишь своим страстям, не буду страшиться угрызений совести, ибо угрызения – всего лишь плод сочувствия, которое я навсегда изгнала из своей души; поэтому буду следовать своему призванию и своим наклонностям, буду ставить собственное благополучие превыше всех чужих несчастий, которые уже не трогают меня. В конце концов, я знаю самое главное: брать от жизни все, что только возможно, пусть даже расплачиваясь за все это чужими страданиями, так как любить других больше, чем себя – значит нарушить первейший закон Природы и посягнуть на здравый смысл.

Мало того: семейные узы ничем не лучше всех прочих, потому что и те и другие – чистейшей воды фикция. Неправда, что ты чем-нибудь обязана существу, из которого однажды вылупилась; ещё большая неправда, что ты должна иметь какие-то чувства к тому существу, которое выйдет из твоего тела; абсурдно думать, будто тебя что-то связывает с твоими братьями, сестрами, племянниками и племянницами. На каком разумном фундаменте могут покоиться обязательства единокровия, для чего и для кого стараемся мы в поте лица своего во время совокупления? Для самих себя или для кого-то другого? Ответ очевиден! Чем обязаны мы своему отцу, постороннему в сущности человеку, случайно, ради своей забавы, зачавшему нас? А какой долг может быть у нас перед своим сыном? Неужели потому лишь, что когда-то в пылу страсти мы сбросили семя в чьё-то чрево? Итак, к черту все эти родственные узы, эти кандалы на наших ногах!

– Вы уже не раз говорили мне это, Нуарсей, но всё-таки никак не хотите рассказать…

– Послушай, Жюльетта, – вежливо прервал он меня, – подобные признания ты можешь услышать единственно в награду за свое примерное поведение. Придет время, и я охотно открою тебе моё сердце – когда почувствую, что ты действительно готова узнать эту тайну. Но прежде ты должна пройти испытания.

Тут пришел его камердинер, объявивший, что в гостиной ждет министр, близкий друг Нуарсея, и мы расстались.

Я не теряла времени и нашла очень выгодное применение тем шестидесяти тысячам франков, которые украла у Мондора. Я была абсолютно уверена, что Нуарсей одобрил бы мой поступок, однако же остереглась рассказать ему об этом, потому что мой любовник стал бы опасаться, как бы предметом моей страсти не сделалась его собственность. Осторожность заставила меня придержать язычок, и я погрузилась в размышления о том, как увеличить тем же способом свои доходы. Случай представился очень скоро – в виде ещё одного званого вечера, организованного мадам Дювержье.

В этот раз нам предстояло посетить дом одного субъекта, чьей манией – столь же жестокой, сколько сладострастной – была порка девушек. Нас было четверо: возле ворот Святого Антуана ко мне присоединились три обольстительных создания; там же ожидала карета, которая быстро доставила нас в Сен-Мор, где располагался роскошный замок герцога Даннемар. Моими спутницами были редкой красоты девушки, чья юность и свежесть радовали взор; самой старшей было меньше восемнадцати, её звали Минетт, она была просто неотразима, и я с трудом удержалась от искушения; второй было шестнадцать, а третьей – четырнадцать лет. От женщины, которая сопровождала нас в Сен-Мор и которая, надо отдать ей должное, оказалась очень проницательной в выборе моих спутниц, я узнала, что была единственной куртизанкой в этой компании. Моя молодость и мои манеры показали герцогу, что со мной можно не церемониться и не утруждать себя галантностью. Трое других были белошвейки, не имевшие никакого опыта в делах, какие нам предстояли: это были приличные девушки, воспитанные в строгости и добронравии и соблазнившиеся только большими деньгами, которые предложил герцог, да ещё уверениями в том, что, ограничившись поркой, он не посягнет на их девичью честь. Каждой из нас обещали по пятьдесят луидоров, и вам решать, честно или. нет заработали мы эти деньги.

Нас провели в великолепные апартаменты, велели раздеться и ждать дальнейших указаний герцога.

Я воспользовалась паузой и хорошенько рассмотрела наивную грацию моих юных спутниц и их нежные, ещё не совсем зрелые формы. Глазам моим предстали гибкие, похожие на тростинки, фигуры, безупречная кожа, груди, при виде которых у меня потекли слюнки, аппетитные сверх всякой меры бедра, а восхитительные ягодицы – розоватые и таинственно-округлые – были выше всяческих похвал. Не мешкая, я осыпала всех троих, и особенно Минетт, самыми горячими поцелуями, которые они вернули с такой трогательной невинностью, что я скоро испытала судорожный оргазм в их объятиях. Минут тридцать в ожидании момента, когда его светлость пожелает заняться нами, мы шалили и проказничали и, пожалуй, даже разошлись не на шутку, удовлетворяя свои желания; потом вошел высокий лакей, на котором из одежды почти ничего не было, и приказал нам приготовиться, добавив, что первой предстанет перед хозяином самая старшая. Таким образом, я оказалась третьей. Когда наступила моя очередь, я вошла в святилище утех этого современного Сарданапала, и то, что со мной происходило и что я собираюсь описать, думаю, ничем не отличалось от того, что испытали мои подруги.

Герцог принял меня в круглом, увешанном зеркалами кабинете; в центре стояла колонна из порфира высотой метра три, у её подножия возвышался невысокий постамент. Меня поставили на него, и лакей привязал мои ноги к бронзовым кольцам, вделанным в помост, на котором я стояла, потом растянул мне руки веревками вверх и немного в стороны. Тогда приблизился герцог, который до того момента, прилегши на софу, сосредоточенно растирал свой член. Он был голый ниже пояса, на плечах его была накинута коротенькая туника из коричневой парчи с закатанными выше локтей рукавами; в левой руке он держал связку розог, тонких и гибких, связанных черной лентой. У сорокалетнего герцога было очень мрачное и свирепое лицо, и я поняла, что характер его был под стать его внешнему виду.

– Любен, – позвал он лакея, – эта выглядит получше остальных: кругленькая жопка, упругая кожа… И очень интересное лицо. Жаль, что ей и страдать придется больше.

С этими словами злодей сунул свой нос в ложбинку между моими ягодицами, сначала довольно похрюкал, потом облобызал и, наконец, укусил их. Я испустила пронзительный крик от боли и неожиданности.

– О Боже! Да она к тому же очень чувствительна! Это плохо. А ведь мы ещё и не начинали.

В этот момент я почувствовала, как его ногти, больше напоминавшие когти, глубоко впились в мои бока, и он начал царапать, терзать, рвать мою кожу. Чем больше я стонала и кричала, тем сильнее воспламенялся мой мучитель, потом вдруг он воткнул пальцы в моё влагалище и тут же вытащил оттуда кусок кожицы, вырванной из стенки самой сокровенной части моего тела.

– Ах, Любен, – забормотал он, поднимая свои окровавленные пальцы, – милый мой Любен, я торжествую! Это же шкурка от куночки!

Он возложил свою добычу на головку члена своего слуги, и бесстрастный до тех пор орган от одного этого прикосновения вздрогнул и, наливаясь силой, взметнулся вверх. Потом хозяин открыл дверь, скрытую зеркалами, и достал гирлянду из зеленых листьев. Я с удивлением посмотрела на эту ветвь и, только когда герцог подошел ближе, увидела, что это были тернии. С помощью прислужника он несколько раз обмотал гирлянду вокруг моего тела и завязал конец её очень причудливым и очень болезненным образом так, чтобы шипы покрывали все тело и особенно часто грудь, к которой он прижал их посильнее, однако ягодицы были избавлены от этого нестерпимо жгучего ощущения, так как были предназначены для другого и, мелко подрагивая, ждали своей участи.

– Вот теперь можно начинать, – удовлетворённо заметил Даннемар, когда все приготовления были закончены. – Я вполне серьезно прошу тебя быть терпеливой, потому что процедура может затянуться.

И вот первые десять, относительно слабых ударов ураганом обрушились на мою беззащитную плоть. Завершив первый акт, он промычал:

– Ну, а теперь с Богом! Посмотрим, на что ты способна, – и не переводя дыхания, раз двести он обжег, словно пламенем, мои ягодицы своей жестокой рукой. Пока длилась экзекуция, его лакей, стоя перед хозяином на коленях, продолжал высасывать из него ядовитый сок, который, очевидно, и делал этого зверя чудовищно жестоким. Нанося удары, герцог орал во всю мощь своих легких:

– А-а! Лесбиянка… сука, стерва, шлюха… Клянусь своими потрохами, я терпеть не могу женщин, Господь создал вас для того, чтобы терзать и бить как последнюю скотину! Ого, пошла кровь! Наконец-то… Как это прекрасно! Соси, Любен, соси, голубчик… Это восхитительно: я вижу кровь, и я счастлив.

Потом, прижавшись губами к моему истерзанному телу, он слизал струившуюся ручьями кровь и заговорил уже спокойнее:

– Но ты же видишь, Любен, что я ещё не готов и должен продолжать до тех пор, пока плоть моя не отвердеет, а когда она отвердеет, я буду пороть эту шлюху, пока не кончу. Вот такой у нас план. Но наша сучка молода, и она выдержит.

Ужасная церемония возобновилась, но с некоторыми изменениями: Любен перестал ласкать хозяина и, взявши в руки хлыст из воловьей кожи, атаковал герцога, который, не оставляя меня в покое, получил множество ударов, не менее сильных, чем те, что обрушивались на меня. Я была вся в крови, она густо стекала по моим бедрам и растекалась темно-красной лужицей у меня под ногами, заливая помост; пронзенная множеством колючек, исхлестанная прутьями, я уже не знала, в какой части моего тела боль была сильнее. Наконец, палач, утомившись от истязаний и изнемогая от вожделения, опустился на кушетку и приказал развязать меня. В полубессознательном состоянии, пошатываясь, я приблизилась к нему.

– Теперь ласкай меня, – сказал он и бросился целовать следы своей жестокости. – Хотя подожди: ласкай лучше Любека, мне даже приятнее видеть, как кончает он, чем делать это самому.

Но предупреждаю: хоть ты и очаровательна, однако вряд ли сможешь довести его до этого.

Любен немедленно приступил к делу. Гирлянда все ещё терзала меня, вызывая жгучую боль, и негодяй все сильнее прижимал её к моему телу по мере того, как я его возбуждала; он расположился таким образом, чтобы его семя, выжатое моей умелой рукой, было сброшено на лицо хозяина, который тем временем, не переставая вонзать шипы в мою кожу и щипать мои ягодицы, преспокойно удовлетворял сам себя. Наступила кульминация: сперма лакея забрызгала лицо герцога, но его собственная все ещё оставалась у него в чреслах, припасенная для последней, ещё более сладострастной сцены, которую я опишу в подробностях.

– Убирайся отсюда, – приказал он мне сразу после того, как Любен выпустил пар. – Мне надо развлечься с самой молоденькой, а потом я опять позову тебя.

В соседней комнате я нашла двух других девушек, которые прошли экзекуцию прежде меня, но – Боже ты мой! – в каком они находились состоянии! Они выглядели ещё плачевнее, чем я: достаточно было взглянуть на их тела – прелестные, юные, нежные, – чтобы содрогнуться от ужаса. Бедняжки тихо плакали, горько сожалея, что согласились на такое предложение, а я ощущала нечто, похожее на гордость за свою стойкость и выдержку, и думала только о материальном вознаграждении за пережитые мучения. Оглядевшись, я увидела незаметную, неплотно прикрытую дверь спальни герцога и тихонько, крадучись, проскользнула туда. В глаза мне сразу бросились три вещи: пухлый, очевидно начиненный золотом кошелек, великолепный бриллиант и очень изящные часики. Я быстро открыла окно и увидела внизу напротив невысокое строение, примыкавшее к стене рядом с воротами, через которые мы приехали сюда. С быстротой молнии я сдернула с ноги чулок, завернула в него все три предмета и бросила сверток в кусты, растущие в углу между стеной и пристройкой. Он приземлился в самую гущу листьев и скрылся из виду. После этого я вернулась к подругам. Как раз в этот момент за нами пришел Любен, чтобы достойно увенчать церемонию жертвоприношения, верховный жрец требовал к себе все четыре жертвы сразу. Самая юная из нас уже прошла через муки, и её ягодицы выглядели ничуть не лучше, чем у нас, а все её тело, с головы до ног, сочилось кровью. Постамент был убран, Любен заставил всех четверых лечь на пол в середине комнаты; он быстро и умело разложил нас вплотную друг к другу, так что восемь наших круглых, хотя и изрядно истерзанных холмиков, надо полагать, представляли собой волнующее зрелище.

Подошел герцог, и Любен начал ласкать ему член левой рукой, а правой поливать горячее масло на наши ягодицы. К нашему счастью, оргазм хозяина наступил быстро.

– Жги их, испепеляй, поджаривай их! – кричал его светлость, сбрасывая свою сперму, которая смешивалась с раскаленной жидкостью, превращающей наши тела в копченый окорок. – Жги этих похотливых самок, я кончаю!

Из этой мясорубки мы вышли в таком удручающем состоянии, что его лучше всего описал бы хирург, который в поте лица трудился десять дней, чтобы стереть печать, оставленную герцогом на наших телах. К счастью, на мои ягодицы попало всего лишь несколько капель кипящего масла, так что я доставила лекарю гораздо меньше хлопот, чем остальные из нашего квартета, а самую юную мучители отделали так, будто она побывала в ванне с кипящей смолой.

Несмотря на раны, которые вызывали невыносимую боль, я сохранила самообладание и, когда мы вышли из дома, улучила момент, нырнула в кусты, схватила сверток и незаметно сунула его под юбки; таким образом, страдания мои оказались вознаграждены, и я могла поздравить себя с успехом. Встретившись с Дювержье, я сурово попеняла ей за то, что она подвергла меня столь опасному испытанию; какое право имела она поступать так, гневно спросила я, если знала, что я больше не собираюсь жертвовать собой ради её блага. Вернувшись домой, я сразу легла в постель и приказала передать Нуарсею, что нездорова и хочу, чтобы несколько дней меня не тревожили. Он ни капельки не был влюблен в меня, как, впрочем, ни в кого другого, ещё меньше он был расположен тратить время на то, чтобы утешать и выхаживать больную, и, лишний раз подтверждая свое великолепное философское безразличие, Нуарсей так ни разу и не подошел к моей постели; зато его жена, более мягкая по натуре и более дипломатичная, дважды навестила меня, правда, воздержавшись от слез утешения. На десятый день я почувствовала себя совсем хорошо и выглядела лучше, чем прежде. В тот день я проверила свою добычу – в кошельке было триста луидоров, бриллиант стоил минимум пятьдесят тысяч франков, а часы – тысячу. Теперь, вместе с прежними накоплениями, я была обладательницей приличного состояния, которое могло приносить мне двенадцать тысяч в год, и я решила, что с таким приданым пора действовать самостоятельно, а не оставаться игрушкой в чужих жадных руках.

Прошел год. За это время я кое-что предприняла самостоятельно, и весь доход от своих амурных приключений полностью оставила себе. К сожалению, однако, ни одно из них не дало мне возможности проявить свои способности к воровству, а в остальном я по-прежнему оставалась верной ученицей Нуарсея, мишенью его похотливости и заклятым врагом его жены. Хотя наши отношения отличались взаимным безразличием, Нуарсей, никого никогда не любивший, питал глубокое уважение к моему уму и продолжал оказывать мне лестные знаки внимания; все мои желания исполнялись незамедлительно, и, кроме того, мне выделили на карманные расходы двадцать четыре тысячи франков в год, к этому надо прибавить двенадцать тысяч ливров ежегодной ренты, и вы согласитесь, что дела мои шли совсем недурно. Мужчины меня интересовали мало, и интимнейшие свои желания я удовлетворяла с двумя очаровательными женщинами, с которыми часто встречалась и предавалась самым изысканным и экстравагантным наслаждениям.

Однажды одна из моих наперсниц, которая особенно мне нравилась, сказала, что некий молодой человек, её кровный родственник, оказался в большой беде и что мне достаточно замолвить слово перед своим любовником, и тот, благодаря своей близкой дружбе с министром, может одним махом решить это дело. Она добавила, что если я соглашусь, несчастный юноша сам придет ко мне и все расскажет. Что-то дрогнуло в моём сердце, возможно, это было желание сделать хоть кого-то счастливым – фатальное желание, за которое Природа, не бросившая в моё сердце ни одного семени добродетели, должна была покарать меня на месте, – и я согласилась. Вскоре юноша пришел, и – о, Боже! – каково было моё изумление, когда я увидела перед собой Любена. Я с трудом скрыла свое беспокойство, а он уверил меня в том, что бросил службу у герцога, рассказал какую-то дикую и в высшей степени запутанную историю, и я обещала сделать для него все, что смогу. Предатель ушел, очень довольный, как он сказал, тем, что наконец-то, после долгих поисков, нашел меня. Несколько дней о нем ничего не было слышно, и все это время я ощущала какое-то смутное волнение и даже растущее недоверие к протеже моей альковной подруги, которая, как позже оказалось, заманила меня в ловушку, хотя я так и не узнала, намеренно она это сделала или нет. В таком состоянии я пребывала, когда однажды вечером на пути домой из театра «Комеди Итальен» мою карету остановили шестеро мужчин, направили на сопровождающих слуг пистолеты, заставили меня выйти и втолкнули в стоявший в стороне фиакр, крикнув кучеру: «В „Опиталь“!» [Приют Сальпетриер, где содержались нищие и умалишенные, а также женщины легкого поведения.]

«О, Господи, – подумала я, – неужели это конец?»

Однако, собрав все свое мужество, обратилась к похитителям:

– Вы не ошиблись, господа?

– Прошу прощения, мадемуазель, если мы ошиблись, – ответил один из негодяев, в ком я тотчас признала самого Любека. – Дело в том, что мы, по всей вероятности, действительно ошиблись, и даже очень, потому что вас надо везти прямиком на виселицу, но до официального расследования вас поместят в «Опиталь», потому что из уважения к господину де Нуарсею полиция не хочет сразу воздать вам по заслугам, однако мы надеемся, что отсрочка будет недолгой.

– Ну что ж, – с угрозой ответила я, – посмотрим. Но берегитесь, мой юный друг, берегитесь, как бы тем, кто самонадеянно посмел напасть на меня сегодня, завтра не пришлось горько раскаиваться в своей наглости.

Меня бросили в маленькую грязную камеру, где я провела в полном одиночестве тридцать шесть часов, слыша за стеной только шаги тюремщиков.

Возможно, вам будет интересно знать, друзья мои, о чем я думала во время заточения. Буду с вами откровенна и опишу свои мысли как можно подробнее и точнее.

Во-первых, и в несчастье я сохранила то же хладнокровие, которым отличалась в счастливые дни; во-вторых, я не чувствовала никакого раскаяния – только холодную злость на самое себя за то, что поддалась минутной слабости и тут же оказалась в дерьме; в-третьих, я чувствовала решимость, глубокую решимость никогда впредь не допускать добродетель в свое сердце. Быть может, я была немного опечалена тем, что полоса удач так внезапно – но, конечно, временно! – прервалась, однако в моём сердце не было ни капли сожаления, ни грамма раскаяния, ни тени намерения начать жизнь с чистого листа, если только удастся выбраться отсюда, и ни малейшего желания обратиться к религии на случай, если придется умереть. Вот что я чувствовала в эти два кошмарных дня, говорю вам истинную правду. Признаюсь, однако, что беспокойство за свою жизнь и свободу всё-таки оставалось, хотя разве в далеком прошлом, когда поведение моё было безупречно, я была свободнее? Итак, было беспокойство, но теперь это уже старая история! Теперь же я бесповоротно выбрала зло и отвергаю все эти мелочные волнения и предпочитаю отдаваться пороку, нежели быть тихой, глупой и забитой телкой, напичканной невинностью, которую я так презираю. Преступления! Эти жалящие змеи доставляют мне радость, их острые зубки вливают в меня яд, который вызывает во мне божественнейшее безумие, и я растворяюсь в нем без остатка, дрожа как в лихорадке от исступления; таким душам, как моя, нужна постоянная встряска у них стойкий иммунитет к добродетели, более того – они питают к ней отвращение, которое невозможно передать словами; поэтому тем, кто хочет жить по-настоящему, настоящими мощными чувствами, необходим подобный сводящий с ума напиток… Ах, эти чудные мгновения разврата – без них жизнь для меня немыслима! Дайте только волю, дайте возможность творить зло, и вы увидите, с каким вдохновением я буду это делать!

Вот такие мысли переполняли мой мозг, и кто лучше вас поймет мою исповедь, милые друзья?

– Нуарсей! – радостно вскричала я, увидев входящего в камеру своего любовника. – Какой добрый ветер занес вас сюда? Неужели после всего, что я сделала, вы ещё интересуетесь мной?

Он внимательно посмотрел на меня, потом, когда нас оставили наедине, заговорил:

– Мне не в чем упрекнуть тебя, Жюльетта, у нас с тобой одинаковый образ жизни, и это устраняет всякие недомолвки и исключает упреки. Ты всегда была свободна, и любовь не играет никакой роли в наших отношениях. Единственным связующим звеном было доверие. Каково бы ни было сходство между нашими взглядами, ты сочла нужным отказать мне в этом доверии. В конце концов, здесь нет ничего предосудительного, ничего неприемлемого. Но неестественно и недопустимо то, что ты будешь наказана за какую-то мелочь, за которую тебя арестовали. Знаешь, дитя моё, я восхищен твоим умом, и тебе это известно давно, так вот: пока прихоти и замыслы твоего интеллекта совпадают с моими, я всегда буду принимать их и активно помогать тебе в их реализации. Поэтому не думай, будто я собираюсь освободить тебя из сочувствия или жалости: ты меня знаешь достаточно, чтобы понять, что я не подвержен ни одной из этих слабостей. Я поступаю так только в силу своего эгоизма, я клянусь, тебе, что если бы мой член стал хоть на йоту тверже при мысли о том, что тебя повесят, чем при мысли о твоем освобождении, тогда, чёрт меня побери, я бы ни секунды не колебался. Но мне нравится твоё общество, и я бы его лишился, если бы тебя повесили; конечно, ты заслужила петлю, она давно плачет по тебе, и именно поэтому я тебя уважаю, и моё уважение было бы ещё большим, если бы ты заслуживала колесования… А теперь пойдем со мной – ты свободна. Только никаких благодарностей, прошу тебя – я это ненавижу.

Увидев, что, расчувствовавшись несмотря на его предупреждение, я готова рассыпаться в благодарностях, Нуарсей отступил на шаг и обратился ко мне со следующими словами:

– Раз уж ты настаиваешь, Жюльетта, – сказал он, и глаза его сверкали при этом, – ты не выйдешь отсюда до тех пор, пока я не докажу тебе крайнюю абсурдность чувств, которые, вопреки твоему разуму, готовы вползти в твоё неопытное сердце.

Он заставил меня сесть, сам опустился на стул напротив меня и стал развивать свою мысль.

– Ты также знаешь, милая моя девочка, что я не упускаю ни одной возможности закалить твоё сердце или просветить твой ум, поэтому позволь объяснить тебе, что такое благодарность.

Так вот, Жюльетта, благодарность – это слово, которым обозначают чувство, возникающее в ответ на какое-нибудь благодеяние, а теперь обратимся к мотивам человека, оказывающего нам это благодеяние. В чьих интересах он действует: в своих собственных или в наших? Если в своих, тогда ты согласишься, что ты ничем ему не обязана, если в наших, тогда власть, которую тем самым он приобретает над нами, не только не вызывает благодарности, но наверняка возбуждает нашу ревность или гнев, ибо намеренно доброе деяние всегда больше ранит нашу гордость. Но в чем состоит его цель, когда он делает нас своим должником? Скажем, намерения собаки предельно ясны. Точно так же человек, обязывающий других или отдающий из своего кармана сотню луидоров ближнему, который попал в беду, действует в сущности не ради блага бедняги, и если покопаться в его сердце, ты найдешь в нем только тщеславие и собственную выгоду в обоих случаях: во-первых, давая деньги бедному, он получает моральное удовольствие, которое превосходит удовольствие от того, что деньги эти останутся при нем, а во-вторых, его благородный поступок заслужит ему хорошую репутацию, короче, в любом случае я не вижу здесь ничего иного, кроме явного и гнусного своекорыстия и себялюбия. Попробуй объяснить мне, чем я обязан человеку, который заботится лишь о своих интересах. Давай, пошевели мозгами и докажи, что этот так называемый благодетель думает исключительно о том, кого он делает таким образом своим должником, что никому он не хвастает о своем поступке, что не извлекает никакого удовольствия от своего подарка, а напротив – ему было даже неловко давать эти деньги, – одним словом, докажи, что его поступок совершенно бескорыстен и что в нем или за ним нет ни грамма корысти. И в ответ я скажу тебе так: во-первых, это невозможно, и потом, внимательно присмотревшись к деянию добродетеля, мы неизбежно обнаружим, что за ним стоит пусть мимолетное, пусть хорошо замаскированное, но всё-таки наслаждение, которое снижает его ценность и заставляет сомневаться в его чистоте; но даже если допустить абсолютное, ничем не запятнанное бескорыстие, тебе не обязательно рассыпаться перед ним в благодарностях, так как своим поступком или ловким жестом этот человек ставит себя в выгодное положение, а тебя – в невыгодное, и в лучшем случае покушается на твою гордость; его поступок хоть в чём-то, но оскорбляет тебя, так что ты должна быть не признательна ему, а наоборот, затаить на него обиду за такое непростительное оскорбление. Следовательно, благодетель – и неважно, как много он для тебя сделал – не приобретает никаких прав, а лишь твою незатухающую вражду; разумеется, ты получишь выгоду от его услуги, но взамен будешь ненавидеть того, кто оказал её; его существование будет тяготить тебя, и ты будешь даже краснеть, встречаясь с ним. Если ты получишь известие о его кончине, эта дата запечатлеется в твоем мозгу как праздник: ты словно освободишься от преследования, от давления, и исчезновение человека, в чьи глаза ты не могла смотреть без чувства стыда, станет для тебя предвкушением радости. А если душа твоя поистине независима, свободна и горда, ты, может быть, пойдешь ещё дальше, может, даже перестанешь чувствовать обязательства по отношению к себе самой… Я уверен, что ты сможешь, что обязательно дойдешь до убийства того, чьё существование для тебя невыносимо – в самом деле, разве у тебя есть другой выход? И ты погасишь свечу человеческой жизни с такой легкостью, будто отшвыриваешь со своей дороги камень. Это значит, что оказанная тебе услуга, вместо того, чтобы пробудить теплые чувства к благодетелю, разбудит в тебе самую неукротимую ненависть. Подумай хорошенько над моими словами, Жюльетта, и суди сама, как смешно и как опасно быть добрым по отношению к своим близким. А потом поразмысли над моим анализом чувства благодарности, дорогая, и ты увидишь, нужно ли мне от тебя подобное чувство, и поймешь, что мне ни капельки не хочется оказаться в незавидном положении человека, оказавшего тебе услугу. Повторяю: выручая тебя из этой клетки, я делаю это не ради твоих прекрасных глаз, а единственно ради своего интереса. Поэтому давай закончим этот разговор и пойдем отсюда.

Мы зашли к судебному следователю, и Нуарсей заявил:

– Ваша честь, эта молодая дама, получив свободу, не собирается скрывать имя преступника, совершившего воровство, в котором её обвинили по ошибке. Она только что призналась мне, что вам надо искать одну из трёх девиц, которые были вместе с ней в доме герцога Даннемара в Сен-Море. Скажи, Жюльетта, ты помнишь её имя?

– Да, сударь, – ответила я, сразу сообразив, куда клонит коварный Нуарсей. – Она была самой красивой, ей восемнадцать лет, и зовут её Минетт.

– Это все, что нам надо, мадемуазель, – сказал представитель закона. – Вы готовы подтвердить ваше показание под клятвой?

– Разумеется, ваша честь, – кивнула я и воздела правую руку к распятию. – Я клянусь, – мой голос звучал громко и уверенно, – перед Господом нашим Иисусом Христом, что девица по имени Минетт виновна в краже в доме господина Даннемара.

Мы вышли и сели в ожидавший нас экипаж Нуарсея.

– Вот так, моя голубка, без меня ты ни за что не разыграла бы эту маленькую комедию. Однако роль моя была скромной – я просто поставил пьесу, зная, что дальше ты сообразишь сама, и оказался прав. Сыграла ты безупречно. Поцелуй меня, мой ангел… Мне нравится сосать твой лживый язычок. Да, ты вела себя как богиня! Эту девицу повесят, а когда человек виновен, ему доставляет наслаждение не только ускользнуть от наказания, но вдвойне приятно послать вместо себя на смерть невинного.

– Я безумно люблю вас, Нуарсей, из всех мужчин на земле люблю вас одного; только вы подходите мне. Но тем не менее я вас обманула и раскаиваюсь в этом.

– Будет, будет, Жюльетта, не волнуйся, – успокоил меня Нуарсей, – ты совершила красивое преступление, поэтому сделай милость – перестань каяться. Я хочу, чтобы ты сожалела лишь о добродетельных поступках. Кстати, у тебя не было никаких причин делать это за моей спиной, – продолжал мой покровитель, когда мы ехали к его дому. – Я не буду возражать, если тебе захочется сделать мне маленькую пакость и посношаться на стороне, лишь бы это мотивировалось алчностью и похотью; по моему убеждению, порок оправдывает любая причина. Но будь осторожна с клиентами Дювержье: она поставляет товар только для отъявленных распутников, которые жестоки в своих страстях и в любой момент могут довести тебя до смерти. Если ты, без утайки, поведаешь мне все свои вкусы и наклонности, я сам буду устраивать тебе исключительно выгодные свидания, где риска будет намного меньше, зато ты сможешь воровать всласть. Ведь воровство – обычное дело, из всех человеческих грехов это самый естественный; у меня самого долгое время была такая привычка, и избавился я от неё только благодаря тому, что стал приучать к этому других, что ещё приятнее. Нет лучшего лекарства от мелких пороков, чем большие злодеяния; чем чаще мошенничаешь с добродетелью, тем скорее привыкаешь попирать её, и в конечном счете твои чувства будут откликаться только на самое необычное и грандиозное. Вообще-то должен признаться, что ты упустила шанс получить за один присест целое состояние: я не знал о твоей слабости и в прошлом году отказал нескольким своим друзьям, которые сгорали от желания развлечься с тобой и могли озолотить тебя только за то, что ты оголишь свой восхитительный зад. – Нуарсей задумчиво помолчал и заговорил о другом: – Кстати, источником всех твоих неприятностей был бедняга Любен. На него пало подозрение хозяина, и он поклялся провести собственное расследование. Но не беспокойся, любовь моя, ты отмщена: вчера Любен отправился в «Опиталь», где и проведет остаток своих дней. Ты же должна знать, что обязана своим освобождением и разрешением твоего дела любезнейшему Сен-Фону, министру и моему большому другу. Против тебя были неопровержимые факты, назавтра тебя собирались предать суду, и уже собрали двадцать два свидетеля. Но будь их даже пятьсот, наше влияние отмело бы их в сторону; влияние это огромно, Жюльетта, и между нами говоря, мы с Сен-Фоном силой одного только слова, одного жеста можем снять петлю, накинутую на шею самого матерого преступника на земле, и вместо него отправить на виселицу святого. Так делаются дела, когда на троне сидят идиоты. Придворные водят их за нос, дурачат их, а эти тупые куклы воображают, будто царствуют и правят, между тем как на деле царствуем мы – они лишь наши орудия или, лучше сказать, единственные монархи в этом королевстве – наши -страсти. Мы могли бы стереть в порошок и Даннемара – у меня для этого достанет и сил и средств, но он такой же распутник, как и мы, о чем свидетельствуют его эксцентричные проделки. Никогда не тронь тех, кто похож на тебя, – вот мой девиз, и ты тоже можешь подписаться под ним. Герцог знает, что был не прав, когда так сурово обошелся с тобой, сегодня ему за это стыдно, он и думать перестал об украденных вещах и даже будет счастлив . увидеть тебя снова. Я беседовал с ним, и он просил только об одном: чтобы кого-нибудь повесили. Это будет сделано, он будет удовлетворен, а вместе с ним и мы. Однако я не советую тебе ещё раз ходить к старику: мне известно, что он желает видеть тебя для того лишь, чтобы разжалобить твоё сердце по поводу Любена, а этого делать не следует. Когда-то этот Любен служил и у меня, он меня немилосердно трахал, стоил мне кучу денег и настолько надоел, что я не раз подумывал засадить его за решетку. Теперь он в тюрьме, и мне кажется справедливым, если он там останется навсегда. Что же касается министра, он очень хочет встретиться с тобой; это произойдет нынче вечером, когда ты отправишься к нему на ужин. Он удивительно развратный человек. Порочные ad infinitum [До бесконечности (лат.).] вкусы, наклонности, страсти, фантазии… Думаю, не стоит предупреждать тебя об абсолютной покорности – это единственное средство продемонстрировать ему твою благодарность, что ты, так некстати, собиралась испытать на мне.

– Моя душа – точная копия вашей, Нуарсей, – с достоинством отвечала я. – От меня вы больше не услышите ни одного слова благодарности: я поняла, что вы помогли мне только для вашей же пользы, и мне кажется, от этого я ещё сильнее люблю вас, поскольку вижу, что ничем вам не обязана. Что касается покорности, об этом можете не беспокоиться: располагайте мною – я ваша раба, я женщина и знаю свое место и свой удел, имя которому подчинение.

– Да– нет, ты не совсем права, – запротестовал Нуарсей. – Потому что твой талант, ум и характер ставят тебя неизмеримо выше всяческих форм рабства. К рабскому сословию я отношу замужних женщин и дешевых шлюх и исхожу при этом из законов Природы, которая хочет, чтобы подобные создания пресмыкались и лебезили перед нами, сильными мира сего, так как по её замыслу они должны составлять класс слабых особей, но когда, в исключительных случаях, благодаря талантам, интеллекту, богатству и влиянию, они попадают в класс сильных, то автоматически обретают права этого высшего класса, и им становится дозволено все: тирания, угнетение, безнаказанность и полная свобода творить любые злодеяния. Я хочу, чтобы для меня и моих друзей ты была послушной женщиной и рабыней, а для прочих – деспотом, и обещаю, что предоставлю в твоё распоряжение все возможности для этого. Ты, Жюльетта, полтора дня провела в тюрьме и заслуживаешь вознаграждения. Я знаю о твоих двенадцати тысячах годовой ренты, негодница, которую ты от меня скрыла. Но это не важно: я был в курсе твоих махинаций, и завтра же ты получишь ещё десять тысяч, а министр просил меня передать тебе вот этот документ: он гарантирует ежегодный пенсион в тысячу луидоров плюс проценты с капитала, получаемого с больниц и домов призрения – калеки получат меньше похлебки, зато у тебя будет больше безделушек; одним словом, это обычная, распространенная повсюду практика. Если не ошибаюсь, это составит двадцать пять тысяч в год, не считая твоего жалованья, которое ты будешь продолжать-получать полностью и в срок. Теперь, радость моя, ты видишь, что последствия преступления не всегда бывают неприятными: добрые намерения – я имею в виду твою помощь Любеку – привели тебя в кутузку, а кража в доме Даннемара станет причиной твоего процветания, ну так что ты теперь скажешь? Поэтому, Жюльетта, злодействуй, сколько твоей душе угодно: теперь мы знаем необычайную силу твоего воображения, мы многое от тебя ожидаем и гарантируем, что любой твой поступок останется безнаказанным.

– Неужели человеческие законы так чудовищно несправедливы, Нуарсей? В одном тюремном каземате гниет невинная Год, а злодейка Жюльетта выходит из другого, обласканная фортуной.

– Так и должно быть, таков общий порядок, сладость моя, – рассмеялся Нуарсей. – Несчастливым суждено быть игрушкой в руках богатых и удачливых, законы Природы гласят, что одни люди подчиняются другим, и слабый обязан склонить голову перед сильным. Взгляни на этот мир, на законы, управляющие им: тирания и несправедливость – вот единственные устои любого порядка, и его первопричина может питаться только злом.

– Ах, друг мой! – с восторгом сказала я. – Узаконив в моих глазах все преступления, дав мне в руки все необходимые средства для их совершения, вы наполнили мою душу блаженством, спокойствием и… исступлением, таким исступлением, которое я не в силах выразить словами. И вы ещё не хотите, чтобы я отблагодарила вас?

– – За что? Ты ничем мне не обязана. Я люблю зло и всегда буду пользоваться другими людьми, чтобы творить его. В данном случае, как и всегда, я законченный эгоист.

– Но должна же я доказать вам свои чувства за все, что вы для меня делаете…

– Тогда твори как можно больше зла и не скрывай его от меня. . – Скрывать зло от вас? Никогда! Преданность моя будет безграничной, вы будете хозяином моих мыслей и всей моей жизни, каждое моё желание будет известно вам, я буду делить с вами все свои радости… Однако, Нуарсей, я хотела бы попросить вас ещё об одном одолжении: та женщина, приятельница Любена, что предала меня, – она не на шутку меня разгневала, и я жажду мести. Эту тварь надо наказать. Вы сможете это устроить и как можно скорее?

– Дай мне её имя и адрес, и завтра же мы засадим её за решетку. Там она и останется на всю жизнь. Между тем мы подъехали к дому Нуарсея.

– А вот и наша Жюльетта, – так Нуарсей сказал своей жене, которая хранила холодный и сдержанный вид. – Она снова с нами, живая и невредимая. Это прелестное создание оказалось жертвой клеветы, она самая прекрасная девушка в мире, и я убедительно прошу вас, мадам, по-прежнему оказывать ей почтение, какого она, по ряду известных вам причин, вправе от вас ожидать. – «Великий Боже!» – подумала я, заново обосновавшись в своих роскошных апартаментах, и ещё раз мысленно обозрела блестящее положение, которое меня ожидало, и, оценив в уме богатства, коими мне предстояло владеть, ахнула от восторга.

Передо мной открывалась сказочная картина! Фортуна, Провидение, Судьба, Бог, Универсальная Идея – кто бы вы ни были, какое бы имя ни носили, – если вы таким способом наказываете человека, который посвятил себя пороку, то как можно отказаться от этого пути? Итак, решено – выбор сделан. А вы, восхитительные страсти, которые идиоты осмеливаются называть преступными, отныне вы будете моими богами, единственными моими божествами, единственными жизненными принципами и моим кодексом чести! Пока я дышу, пока бьется моё сердце, я буду идти за вами. Мои служанки приготовили мне ванну. Я провела в ней два часа, ещё два – за туалетом и, свежая, как утренняя роза, явилась на ужин к министру. И мне сказали, что я выгляжу прекраснее, чем солнце, чей свет на два дня украла у меня кучка презренных и жалких негодяев.

Книга вторая

Господин де Сен-Фон, пятидесятилетний вельможа, в высшей степени одаренный живым остроумием, интеллектом и двуличием, был по характеру чрезвычайно коварный, жестокий и бесконечно тщеславный человек. Помимо всего прочего он обладал непревзойденным искусством грабить Францию и раздавать налево и направо предписания об аресте, которые очень выгодно продавал и которыми часто пользовался сам, подчиняясь велениям своей неуемной фантазии. В ту пору более двадцати тысяч человек обоего пола и разного возраста по его воле томились в тюрьмах, которыми было нашпиговано королевство. «Среди этих двадцати тысяч душ, – однажды признался он мне с небрежной улыбкой на губах, – нет ни одного виновного». Когда мы подъезжали к его дому, Нуарсей предупредил меня, что на ужине у министра будет ещё один человек – господин Дальбер, верховный судья парижского парламента.

– Ты должна, – прибавил он, – проявить максимальное почтение к этому господину, потому что именно он решил твою судьбу не далее, как двенадцать часов тому назад, и спас тебе жизнь. Я просил Сен-Фона пригласить его сегодня, чтобы ты имела возможность отблагодарить своего избавителя.

Не считая мадам де Нуарсей и меня, сераль троих мужчин составляли ещё четыре очаровательных девушки. Все они, как того требовал Дальбер, были девственницы. Самую юную звали Аглая; это была тринадцатилетняя золотоволосая прелестница. За нею следовала Лолотта, красивая и румяная, как Флора, – в самом деле, я редко встречала такое жизнерадостное и цветущее создание; ей едва исполнилось пятнадцать. Анриегте было шестнадцать, и она сочетала в себе больше прелестей, нежели те, кого изобразил художник под именем Трех Граций. Самой старшей была семнадцатилетняя Линдана – великолепного сложения, с чудесными глазами, от взгляда которых сладко замирало сердце.

Кроме них, в распоряжении троих распутников были шестеро юношей от пятнадцати до двадцати лет; они прислуживали за столом обнажёнными, и волосы их были зачесаны на женский манер. Иными словами, каждый либертен имел четыре предмета для утоления своей похоти: двух женщин и двух мужчин. Впрочем, никого из этих бессловесных существ ещё не было, когда Нуарсей ввел меня в салон и представил Дальберу и Сен-Фону. Они поцеловали меня и, любезно поболтав со мной четверть часа, объявили в один голос, что рады иметь в своем обществе столь прелестную и приятную в беседе даму.

– Это юное существо, – торжественно произнес Нуарсей, поглаживая мою голову, – желает засвидетельствовать свое безусловное послушание и безграничную благодарность тем, кто спас ей жизнь.

– Да, было бы очень жаль, если бы она её лишилась, – заметил Дальбер. – Недаром Фемида носит на глазах повязку, и вы согласитесь со мной, что нашим судьям также не мешает прикрыть свои глаза, когда они решают судьбу столь обольстительного создания.

– Я обещал ей пожизненную и самую полную безнаказанность, – вставил Сен-Фон. – Она вольна делать все, что пожелает, ничего и никого не опасаясь. Независимо от тяжести проступка она будет находиться под моей личной защитой, и я поклялся жестоко отплатить тому, кто осмелится испортить её удовольствие или хотя бы помешать ему.

– Если позволите, я тоже дам такую же клятву, – ласково улыбнулся мне Дальбер. – Более того, завтра же она получит от королевского судьи документ, заранее отменяющий любое судебное преследование, которое может быть возбуждено против неё в нашем королевстве, потому что я никак не представляю её в роли обвиняемой. Однако, Сен-Фон, у меня ещё более смелые замыслы. До сих пор мы занимались тем, что закрывали на преступления глаза, но не кажется ли вам, что давно пора поощрять их, вдохновлять на них? Я бы хотел, чтобы вы установили вознаграждение для Жюльетты за злодеяния, которые, надеюсь, она готова совершать: что-то вроде пенсии, скажем, от двух до двадцати тысяч франков в зависимости от серьезности поступка.

– Я думаю, Жюльетта, – улыбнулся мне Нуарсей, – ты только что получила самые надежные на свете гарантии, поэтому можешь дать волю всем своим страстям с непременным условием, что мы будем о них знать. Должен признать, господа, – продолжал мой любовник, прежде чем я успела ответить, – что вы употребляете на благие дела власть, данную вам законами и монархом нашей благословенной страны.

– Да, мы делаем все, что в наших силах, – скромно отозвался Сен-Фон. – Тем более, что стараемся только для себя. Наш долг состоит в том, чтобы сохранять и преумножать благосостояние подданных короля; так разве не выполняем мы его, заботясь о самих себе и об этой неотразимой девочке?

– Позвольте мне добавить, – вставил Дальбер. – Когда мы получали свою власть, нам не было сказано, что мы обязаны заботиться о том или ином конкретном человеке – нам просто поручили содействовать общему счастью. Но сделать всех людей одинаково счастливыми никак невозможно, поэтому мы полагаем, что честно выполняем свой долг уже тем, что помогаем некоторым избранным.

– Однако, – продолжал Нуарсей эту тему с единственной целью дать своим друзьям возможность блеснуть остроумием, – укрывая от правосудия виновного и наказывая невинного, вы приносите обществу скорее зло, нежели добро.

– Абсолютно не согласен с вами, – возразил Сен-Фон. – Напротив, зло делает счастливыми гораздо больше людей, чем добро, следовательно, я намного лучше служу общественному благу, защищая порочного человека, нежели вознаграждая добродетельного.

– Фу! Подобные аргументы уместны разве что в устах подлецов и негодяев…

– Дорогой мой, – вмешался Дальбер, – ведь это ваши собственные аргументы, и вам не к лицу оспаривать их.

– Сдаюсь, сдаюсь – улыбнулся Нуарсей, разводя руками. – Ну а теперь, после столь веселой беседы, можно и заняться делом. Вы не хотели бы немного развлечься с Жюльеттой, пока не подойдут остальные?

– Нет, – ответил Дальбер. – Я не сторонник уединенных утех. В подобных делах мне совершенно необходимы помощники, так что я уж лучше потерплю и дождусь, пока соберется вся компания.

– Что до меня, – откликнулся Сен-Фон, – я с удовольствием приму предложение Нуарсея. Пойдемте со мной, Жюльетта, мы скоро вернемся.

Он завел меня в будуар, закрыл дверь и попросил раздеться. Пока я снимала с себя одежду, он принялся рассуждать:

– Я слышал, что вы очень податливы и послушны. У меня несколько странные желания – не отрицаю этого, – но вы же умница. Я оказал вам неоценимую услугу, я могу сделать ещё больше: вы порочны и мстительны, и это очень хорошо. – Он протянул мне шесть lettres de cachet [Королевский указ о заточении без суда и следствия.], в которые оставалось лишь вписать имена людей, которых я пожелаю отправить за решетку на любой неопределённый срок. – Считайте, что это ваши игрушки, и можете с ними позабавиться; а вот этот бриллиант стоимостью около тысячи луидоров будет платой за удовольствие, которое вы мне доставили сегодняшним с вами знакомством. Что? Нет, нет, дорогая, оставьте его себе – он ваш, к тому же он ничего мне не стоил. Деньги на покупку этой вещицы взяты из государственной казны, а не из моего кармана.

– О, Господи, ваша щедрость смущает меня…

– Она будет ещё больше. Я хотел бы видеть вас в своем доме. Мне нужна женщина, которая ни перед чем не остановится. Время от времени я даю обеды, и вы мне кажетесь идеальным человеком, который сумеет управляться с ядом.

– Боже мой, вы хотите кого-то отравить?

– Иногда другого выхода, не остается. Видите ли, под ногами у нас мешается так много народу… Ага, вы хотите спросить насчет совести? Ну, разумеется, об этом и речи быть не может. Это всего лишь вопрос техники. Надеюсь, вы ничего не имеете против яда?

– Ничего, – ответила я. – В принципе ничего. Могу поклясться, что меня не испугает ни одно мыслимое преступление, что все, которые я до сих пор совершала, доставляли мне невероятные наслаждения. Правда, я никогда не пользовалась ядом. Но если вы дадите мне такую возможность…

– О, божественная, – пробормотал Сен-Фон. – Подойди, поцелуй меня, Жюльетта. Значит, ты согласна? Отлично. Я ещё раз даю тебе слово чести: действуй и не опасайся никакого наказания. Делай все, что тебе покажется выгодным и приятным, и ничего не бойся: как только меч закона будет занесен над тобой, я отведу его в сторону, и так будет всегда – обещаю тебе. Но ты должна доказать, что годишься для того, что я имею в виду. Вот взгляни, – и он подал мне маленькую коробочку, – сегодня за ужином я посажу рядом с тобой одну презренную тварь, которую приготовил для испытания; постарайся ей понравиться, будь с ней ласкова: притворство – вот лучшая маска преступления, поэтому сыграй свою роль так, чтобы она ни о чем не догадалась, а за десертом подсыпешь этот порошок в её бокал. Действие яда будет быстрым, и я узнаю, та ли ты женщина, какая мне нужна. Если все пройдет удачно, благодарность моя будет безграничной.

– Я к вашим услугам, – с жаром откликнулась я. – Приказывайте, сударь, приказывайте, и вы увидите, на что я способна.

– Восхитительно… восхитительно… Однако нам пора развлечься, мадемуазель. Видите, в каком состоянии находится мой орган благодаря вашему распутству, о котором я много наслышан. Погодите, не спешите, прежде всего я желаю, чтобы вы раз и навсегда усвоили одно: от вас требуется послушание, послушание во всем и всегда, и не послушание даже, а рабское поклонение. Я желаю, чтобы вы это знали: я очень гордый человек, Жюльетта. Ни при каких обстоятельствах я не буду обращаться к вам фамильярно, и вы не должны говорить со мной на «вы». Обращайтесь ко мне «мой господин» или «повелитель», говорите со мной в третьем лице, в моём присутствии всегда принимайте почтительный вид. Я знатен не только высоким положением, которое занимаю, но и своим происхождением; богатство моё несметно, и меня уважают даже больше, чем короля, а в моём положении нельзя не быть тщеславным; иногда всемогущий муж, ослепленный мишурой популярности, позволяет толпе слишком близко приближаться к себе и в результате теряет свое лицо, свой престиж, унижает себя, опускается до уровня черни. Как природа создала в небе звезды, так на земле – знатных людей, звезды же светят миру и никогда не снисходят до него. Моя гордость настолько велика, что слуги стоят передо мной только на коленях, я предпочитаю разговаривать через переводчика с этим презренным стадом, именуемым народ, и глубоко презираю всех, кто не равен мне.

– В таком случае, – заметила я, – мой господин должен презирать большую часть человечества, поскольку на свете очень мало людей, кто мог бы считать себя ровней ему.

– Бесконечно мало, мадемуазель, вы правы, вот поэтому я презираю всех смертных за исключением двух моих друзей, которые находятся сегодня здесь, и ещё нескольких человек – ко всем прочим ненависть моя безгранична.

– Однако, господин мой, – осмелилась я возразить деспоту, – разве либертинаж не заставляет вас то и дело сходить со своего пьедестала, на котором, насколько я понимаю, вы хотели бы оставаться вечно?

– Здесь нет никакого противоречия, – объяснил Сен-Фон. – Дело в том, что для людей моего сорта унижение, иногда неизбежное в распутстве, служит лишь хворостом, который мы подбрасываем в костер нашего тщеславия [Данный парадокс легко объясним: когда человек позволяет себе вещи, которые никому и в голову не придут, это делает его единственным в своем роде и подогревает его тщеславие. (Прим. автора)].

К этому моменту я совсем уже разделась, и надменный развратник встрепенулся и забормотал:

– Ах, Жюльетта, я никогда не встречал такого великолепного зада. Мне говорили, что он прекрасен, но, клянусь честью, это зрелище превосходит все мои ожидания. Наклонитесь, дорогая, я вставлю туда свой язык… Боже мой! – вдруг закричал он в отчаянии. – Он же чист до безобразия! Разве Нуарсей не говорил вам, в каком состоянии я предпочитаю женские задницы?

– Нет, мой господин, Нуарсей ничего не говорил об этом.

– Они должны быть грязные и загаженные. Я люблю, когда они в дерьме, а ваша ложбинка отполирована и чиста как только что выпавший снег. Ну что ж, придется сделать, по-другому; посмотрите на мой зад, Жюльетта – вот таким же должен быть и ваш; видите, сколько на нем всякой пакости. Становитесь на колени, мадемуазель, и целуйте его – я оказываю вам честь, о которой мечтает вся нация, да что там нация – весь мир жаждет этого: сколько людей с превеликой радостью поменялись бы с вами местами! Сами боги, спустись они с небес на землю, стали бы оспаривать эту честь. Сосите и лижите все, что перед вами, дитя моё, и поглубже, поглубже вонзайте свой язычок! Пользуйтесь случаем – обратной дороги у вас нет.

Вы легко можете представить себе моё отвращение, но я переборола его – не время и не место было проявлять щепетильность. И я покорно делала все, чего хотел от меня этот распутник: он заставил меня отполировать языком свои яйца, несколько раз со смаком пустил мне в рот утробные газы, испражнился на мою грудь, плевал и мочился на лицо, больно щипал соски, бил меня руками и ногами, даже успел совершить короткий энергичный акт содомии, потом, дойдя до крайней степени возбуждения, кончил мне в рот, и я проглотила все его соки до последней капли, потому что он строго за этим проследил. Одним словом, я беспрекословно выдержала все испытания, и он остался доволен. О, восхитительные, божественные носители богатства и власти! Ваши желания сокрушают человеческую добродетель и человеческую волю, сметая все на своем пути; люди склоняются перед вами, готовые исполнить любой ваш приказ, и мечтают лишь о том, чтобы пасть вам в ноги и облобызать их. Извержение Сен-Фона было великолепным – мощным и бурным, оно сопровождалось громогласными и причудливыми ругательствами. Сперма его пролилась в изрядном количестве, она была горячей, густой, приятно щекочущей гортань; Сен-Фон пришел в неописуемый экстаз и забился в конвульсиях. Я хорошо разглядела его, пока он отдыхал. У него было очень красивое мужественное лицо, нежная кожа, обольстительный зад, яички размером с куриные и мускулистый член сантиметров пятнадцать в окружности и более двадцати в длину, увенчанный головкой величиной с небольшой кулачок, которая была намного толще стержня. Это был высокий мужчина, идеального сложения, с прямым римским носом, длинными ресницами, томными карими глазами, ровными белыми зубами и сладким опьяняющим дыханием. Сделав свое дело, он поинтересовался, понравилась ли мне его сперма.

– Чистейший мед, мой повелитель, чистейший мед. Я ни разу не пробовала ничего подобного.

– Время от времени я буду оказывать вам такую честь, – важно произнес он, – кроме того, вы вкусите мои экскременты, когда мы познакомимся ближе. А теперь, Жюльетта, становитесь на колени, целуйте мне ноги и благодарите за все благодеяния, которыми сегодня я вас осыпал.

Я повиновалась. Сен-Фон поднял меня с колен, поцеловал и сказал, что совершенно очарован мною. При помощи биде и ароматизирующих составов я смыла с себя смрадную грязь, которой, по-моему, была покрыта по самую макушку. Мы вышли из будуара, и когда проходили через апартаменты, отделявшие его от салона, Сен-Фон напомнил мне о коробочке, которая была у меня в руке.

– Неужели злодейские мысли все ещё бродят у вас в голове даже теперь, когда ваш пыл иссяк? – рассмеялась я.

– Выходит, вы восприняли моё предложение как нечто, сказанное сгоряча, в момент возбуждения, о чем можно через минуту забыть?

– Я так и считала.

– Значит, вы ошибались, ибо я предложил вам одну из тех необходимых вещей, сама мысль о которых возбуждает наши страсти, а страсти надо удовлетворять в любом случае.

– А ваши друзья посвящены в это?

– Вы ещё сомневаетесь?

– Но ведь может случиться скандал.

– Никакого. Мы к этому давно привыкли. Если бы кусты роз в саду Нуарсея могли говорить и рассказать, какому удобрению они обязаны своим великолепием… Ах, Жюльетта, милая Жюльетта, такие люди, как мы, полагают, что жизнь человеческая ничего – абсолютно ничего – не стоит.

– Тогда будьте спокойны, повелитель. Я дала слово и сдержу его.

Мы присоединились к остальным; они ждали нас, и все женщины были уже в сборе. Не успели мы появиться, как Дальбер выразил желание уединиться в будуаре с мадам де Нуарсей, Анриеггой, Линданой и двумя юношами, и я составила полное представление о его вкусах несколько позже, когда увидела его в деле. После ухода Дальбера и его свиты началась вакханалия: обе девушки, Лолотта и Аглая, теми же способами, что перед этим употребила я, заново разожгли похоть Сен-Фона; наблюдая на ними, Нуарсей предоставил свой зад в распоряжение юного прислужника-содомита и целовал при этом мои ягодицы. Когда первые страсти улеглись, Сен-Фон отвёл своего друга в сторонку и о чём-то пошептался с ним. Они вернулись в сильном возбуждении, ився компания перешла к столу. Вскоре к нам присоединились остальные.

Представьте, друзья, моё изумление, когда к столу с изысканной учтивостью подвели мадам де Нуарсей и усадили рядом со мной. Я наклонилась к Сен-Фону, который сидел слева от меня, и прошептала:

– Повелитель, неужели эту женщину вы предназначили в жертву?

– Вы не ошиблись, – ответил министр, – и должны повиноваться своему господину, иначе потеряете моё доверие и, осмелюсь добавить, моё уважение.

Трапеза была столь же приятна, насколько приправлена сладострастием: из одежд на женщинах было самое минимальное, и цепкие пальцы развратников вволю наслаждались прелестями, которые покорно подставляли им юные грации: один тискал не успевшую расцвести грудь, другой щипал белые, как алебастр, ягодицы, только к нашим влагалищам не прикоснулся ни один из них, так как эти предметы редко вызывают интерес у мужчин такого сорта, твердо убежденных в том, что для того, чтобы познать Природу, надо соблазнить её, а чтобы её соблазнить, часто приходится преступать её законы; и эти либертены часто совершают свои молитвы у алтарей, к которым Природа запрещает приближаться. Когда тончайшие вина старой выдержки и изысканные блюда подогрели наше воображение, Сен-Фон поднял из-за стола мадам де Нуарсей; в предвкушении злодейского преступления, которое созрело в голове коварного негодяя, его орган обрел небывалую твердость, он увлёк несчастную жертву на кушетку в дальнем конце комнаты, где усадил на свой кол и приказал мне испражняться ей в рот; левой рукой он массировал член одному юноше, правой – другому, а третий в это время совокуплялся с мадам де Нуарсей. Четвертый, опустившись на колени над моим лицом, вставил свой орган мне в рот, пятый же наглухо закупорил задний проход министра.

– Ах ты, дьявольщина! – проговорил восхищенный Нуарсей. – Какое зрелище! Нет ничего слаще, чем видеть, как насилуют твою жену. А вас, дорогой Сен-Фон, прошу не жалеть её.

Потом, подтянув ягодицы Аглаи к своему лицу, он умудрился губами выдавить из неё кусочек свежего продукта, не переставая содомировать Линдану, а шестой юноша проник в его анальное отверстие. Сен-Фон располагался в центре, Нуарсей справа, а по левую сторону композицию завершал Дальбер, который совокуплялся с Анриеттой, уткнувшись лицом в ягодицы того, кто совокуплялся с министром, и обеими руками ухватившись за чьи-то, лежавшие под боком тела.

Однако беден наш язык, чтобы описать эту сцену высшего, неземного сладострастия. Только искусный гравировальщик мог, пожалуй, изобразить её в точности, но вряд ли успел бы схватить все эти меняющиеся, как в калейдоскопе, позы и положения, потому что вожделение переполняло исполнителей, и спектакль быстро закончился. (Искусство, лишенное движения, не способно передать картину, где душой всего является движение и действие, поэтому задача гравировальщика была бы в высшей степени трудной и неблагодарной.)

– Завтра, – сказал министр, когда мы возвратились к столу, – я должен подготовить и отправить указ, касающийся заточения без суда и следствия одного человека, который обвиняется в необычном проступке. Он либертен, вроде вас, Нуарсей, и обожает смотреть, как его жену пользуют другие. Но вы, я знаю, очень удивитесь, когда я скажу, что супруга его имела глупость пожаловаться на такое обращение, о каком многие другие женщины просто мечтают. В дело вмешались их семьи, и меня попросили заточить мужа в тюрьму.

– Слишком строгое наказание, – проворчал Нуарсей.

– А по-моему, очень даже мягкое, – заметил Дальбер. – Есть страны, где за подобное карают смертью.

– Подумать только! – засмеялся Нуарсей. – Это так похоже на вас, представителей закона: вам доставляет удовольствие ваша собственная кровожадность. Эшафот Фемиды – это для вас будуар; ваш член твердеет, когда вы выносите смертный приговор, а когда он приводится в исполнение, вы испытываете оргазм.

– Вы правы, иногда такое случается, – признался Дальбер, – но разве плохо, когда долг совмещается с удовольствием?

– Согласен, – вставил Сен-Фон. – На вашей стороне здравый смысл, однако давайте вернемся к этому несчастному, и вы со мной согласитесь, что сегодня поразительно много женщин, которые ведут себя очень глупо.

– Это верно и очень прискорбно, – сказал Нуарсей. – Сплошь и рядом встречаются женщины, которые воображают, что их долг по отношению к мужу начинается и заканчивается заботой об их собственной чести, и которые, кичась своей притворной добродетелью как сказочным сокровищем, ждут от мужей вознаграждения, как будто добродетель может заменить мужьям удовольствия. Прикрываясь глупыми одеждами честного имени и оседлав деревянную лошадку добропорядочности, шлюхи этой породы требуют безграничного и безусловного к себе уважения и посему считают, что могут позволить себе поступать как последние идиотки и что им заранее прощается любая глупость. Мне даже думать об этом противно, и я тысячу раз предпочел бы супругу, которая, будь она отъявленной сукой, маскирует свои пороки за полнейшей покорностью и подчинением всем капризам мужа. Поэтому совокупляйтесь так, чтобы кружились ваши хорошенькие головки от счастья, и знайте, что нам от вас нужно только одно: чтобы вы предугадывали все наши желания и удовлетворяли их со всем пылом своей души; делайте все, чтобы угодить нам, будьте ненасытными оборотнями, забавляйтесь и с мужчинами и с женщинами, будьте покорны как дети, когда супругу вздумается с наслаждением отхлестать вас, и тогда можете быть уверены в том, что он по достоинству оценит ваше поведение и не захочет ничего иного. Я знаю, что только так можно справиться с ужасным брачным обетом – этими самыми чудовищными узами, которые придумало человечество для своего собственного дискомфорта и упадка.

– По-моему, Нуарсей, вам недостает галантности, – с упреком заметил Сен-Фон, который в это время усердно тискал груди жены своего друга. – В конце концов, здесь ваша супруга.

Нуарсей сделал презрительную гримасу.

– Да, да, конечно. Но такое положение скоро в корне изменится.

– А в чем дело? – воскликнул коварный Дальбер, бросая на бедную женщину притворно удивленный взгляд.

– Нам предстоит разлука.

– Предстоит разлука! О, это ужасно, – сказал Сен-Фон, возбуждаясь все больше и все сильнее лаская одного из юных помощников правой рукой, а левой продолжал выкручивать очаровательные соски мадам де Нуарсей. – Вы хотите сказать, что собираетесь разорвать узы, такие сладостные узы вашего брака?

– Мне кажется, он слишком затянулся.

– Ну что ж, очень хорошо, – откликнулся Сен-Фон, не переставая массировать пенис юноши и продолжая терзать женскую грудь, – если вы действительно хотите расстаться со своей женой, я заберу её себе: мне всегда нравилась её нежность и человечность… А ну, поцелуи меня, сука!

Она плакала и стонала от боли, которой четверть часа подвергал её Сен-Фон, а распутник, прежде чем продолжить свою мысль, тщательно облизал и выпил её градом катившиеся слезы.

– Чёрт меня побери, Нуарсей! Как можно оставить такую милую женщину, – при этом он укусил её, – такую чувственную женщину, – и он ущипнул её, – это же равносильно убийству, друг мой.

– Кстати, – вмешался Дальбер, – я тоже считаю, что Нуарсей задумал форменное убийство.

– Фу, как это мерзко! – вскричал Сен-Фон. Потом вытащил мадам де Нуарсей из-за стола и, вложив ей в руку свой член, как клешнями, обхватил её ягодицы. – Но делать нечего, друзья мои, я, пожалуй, ещё раз побалуюсь с её задницей, чтобы она забыла о своих неприятностях.

– Хорошая мысль, – добавил Дальбер, взяв женщину за плечи и глядя ей в глаза. – А я тем временем приласкаю её влагалище.

– А что мне прикажете делать? – спросил Нуарсей.

– Размышлять, – коротко ответил министр. – Вы будете держать свечу и размышлять о превратностях судьбы.

– Нет, я сделаю по-другому, – сказал жестокий муж, – вы только не закрывайте лицо моей любимой жены: я хочу видеть её слезы и наслаждаться этим символом печали, пока буду прочищать задний проход прелестной малышке Аглае. Пусть юноши по очереди займутся моей задницей, а я, кроме того, буду вырывать волоски с пушистых бутончиков Анриетты и Лолотты. Ну, а двое других наших рыцарей пусть сношаются с Линданой и Жюльеттой: один – во влагалище, другой – в попку.

Все было сделано так, как сказал наш хозяин, и оргия была очень страстной и очень продолжительной. Наконец, все трое либертенов разрядили свои мушкеты, а госпожа Нуарсей вышла из их объятий сильно потрепанная и истерзанная: например, Дальбер умудрился откусить немалый кусок от одной из её грудей. Следуя их примеру и изнемогая под бурным натиском двух молодых педерастов, я также испытала неистовый оргазм и, раскрасневшаяся, с растрепанными волосами, огляделась по сторонам-с -победным видом. При этом я заметила, что Сен-Фон наблюдает за мной восхищенными глазами.

– Вы только взгляните, как она прекрасна в этом состоянии! – воскликнул он. – Как красит её злодейство! – И он осыпал все моё тело, вплоть до самых укромных уголков, неистовыми поцелуями.

К столу мы не вернулись и продолжали возлияния, не вставая с места, прямо на ковре. Это всегда очень приятно, и опьянение при этом наступает намного скорее. Алкоголь подействовал почти сразу, и женщины начали трепетать, подогреваемые, помимо всего прочего, обжигающими взглядами мужчин. Я , обратила внимание, что распутники как-то незаметно перешли в обращении с нами на угрожающий и развязный тон. Однако мне сразу бросились в глаза два обстоятельства: во-первых, собиравшаяся гроза должна была обойти меня стороной, во-вторых, она должна была испепелить мадам де Нуарсей. И опасения мои рассеялись.

Пройдя почти все круги ада – из рук Сен-Фона в руки своего супруга, а от него в лапы Дальбера, – несчастная женщина находилась уже в крайне плачевном состоянии: её груди, руки, бедра, ягодицы – словом, вся её живая плоть являла собой потрясающую картину, созданную жестокой фантазией палачей. А когда Сен-Фон, потрясая восставшим и побагровевшим членом, нанес ей двенадцать сильнейших ударов по плечам и спине, затем шесть таких же сильных пощечин, голова её поникла окончательно; но это была только прелюдия, потому что в следующий момент он поставил её в середину комнаты, где в пол были вделаны два кольца; к ним привязали её ноги, руки подняли над головой и привязали к свисавшим с потолка веревкам. Между ног, на высокий узкий табурет, поставили дюжину свечей таким образом, что их пламя почти касалось её влагалища и анального отверстия, отчего скоро начали потрескивать и скручиваться волоски на лобке, и начала, прямо на глазах, краснеть нежная кожа; все её тело стало извиваться и дергаться, а на красивом побледневшем лице изобразилось необыкновенное выражение, в котором, как мне показалось, была какая-то сладострастная смесь боли и ужаса. Сен-Фон держал в руке свечу и, вплотную приблизившись к мадам де Нуарсей, с жадным вниманием наблюдал за её муками, вложив свой пенис в рот Линданы и заставив Лолотту щекотать языком анус. Один из юношей содомировал Нуарсея, который, вцепившись руками в ягодицы Анриетты, то и дело повторял жене, что она будет поджариваться до тех пор, пока не испустит дух. А Дальбер, занятый тем, что трудился над задницей другого юноши и целовал услужливо подставленные прелести Аглаи, давал Нуарсею советы, как увеличить страдания несчастной женщины, с которой тот несколько лет был связан священными узами брака. Моей обязанностью было оказывать разного рода услуги участникам этой дикой сцены и следить за свечами. В какой-то момент мне показалось, что их пламя слишком слабое и короткое и что жертва наша страдает не в достаточной мере, тогда я подняла подсвечники ещё выше, и нечеловеческие вопли мадам де Нуарсей заслужили мне горячее одобрение мучителей. Сен-Фон, который, казалось, уже потерял рассудок, поднес свечу к самому лицу жертвы, подержал несколько мгновений, затем спалил ей ресницы и выжег один глаз. Дальбер схватил другую свечу и поджарил, один за другим, её соски, а муж поджег роскошные волосы на голове.

Все больше вдохновляясь этим волнующим зрелищем, я подбадривала актеров и на ходу придумывала новые, ещё более изощренные издевательства. По моему совету, хозяйку облили коньяком, и в тот же миг она превратилась в трепещущий и стенающий факел; когда голубоватое пламя стихло, её неподвижное и все ещё стройное тело с головы до ног представляло собой один сплошной ожог. Моя идея имела небывалый успех, и восторг всей компании был неописуем. Подогретый этим последним злодейством, Сен-Фон вырвал свой член изо рта Линданы и, крикнув Лолотте, чтобы та продолжала свою ласку, с размаху вонзил его в мой анус.

– Что теперь будем с ней делать? – жарко шептал мне в ухо Сен-Фон, все глубже погружаясь в моё чрево. – Думай, Жюльетта, думай: ты ведь у нас умница, и все, что ни предложишь, будет восхитительно.

– Есть ещё тысяча пыток на свете, – ответила я, – одна пикантнее другой. – Я уже собиралась кое-что предложить, когда к нам подошел Нуарсей и сказал Сен-Фону, что, может быть, лучше сейчас же заставить её проглотить приготовленный порошок, иначе она умрет от изнеможения, и мы не сможем в полной мере насладиться эффектом яда. Они посоветовались с Дальбером, и тот восторженно поддержал Нуарсея. Женщину развязали и подвели ко мне.

– Бедняжка, – произнесла я, бросая порошок в бокал с «Аликанте» [Сорт изысканного итальянского вина.], – выпейте вина, и вам станет легче. Это улучшит вам настроение и снимет боль.

Обреченная женщина безропотно проглотила роковую смесь. Нуарсей извлек свою шпагу из моей норки и подскочил к жертве, сгорая от желания усладить свой взор её конвульсивными гримасами.

– Сейчас ты умрешь, – прошипел он, пристально глядя в её глаза, – надеюсь, ты смирилась с этим?

– Мне кажется, – заметил Дальбер, – мадам достаточно умна, чтобы понять, что когда жена потеряла любовь и уважение своего супруга, когда она надоела ему и вызывает у него только отвращение, самый простой для неё выход – с достоинством выйти из игры.

– О, да! Да! – еле слышно простонала несчастная. – Я прошу только одного: убейте меня, ради Господа Бога убейте скорее!

– Смерть, которой ты жаждешь, грязная сволочь, уже в твоих потрохах, – сказал Нуарсей, наслаждаясь страданиями жены и ласками одного из молодых педерастов. – Жюльетта сделала свое дело. Она настолько привязана к тебе, что никогда не простила бы нам, если бы мы лишили её удовольствия оказать тебе последнюю милость.

В этот момент совершенно ослепленный от бешеной похоти, потеряв всякое чувство реальности, Сен-Фон набросился на Дальбера, который, нагнувшись, с готовностью встретил содомитский натиск своего друга, в свою очередь оседлал юного пажа, который принял перед ним ту же самую позу; мгновение спустя я опустилась на колени, и мой, обратившийся в содомита, язык проник в анальное отверстие министра.

Не прошло и минуты, как Нуарсей, не спускавший глаз со своей жены, увидел, что её конвульсии приближаются к концу, и решил, что настало время по-настоящему насладиться ими.

Он положил её на ковер в середине комнаты, и мы образовали вокруг нашей жертвы тесный круг. Роли поменялись. Теперь Сен-Фон овладел мною и обеими руками удовлетворял двоих юношей; Анриетта сосала Дальбера, то же самое Дальбер делал с членом третьего пажа и одновременно правой рукой ласкал ещё одного, а левой – немилосердно месил ягодицы Линданы; пенис Нуарсея находился в прямой кишке Аглаи, чей-то другой вошел в его собственный зад, он сосал ещё один и тремя сложенными вместе пальцами содомировал Лолотту; наконец, шестой наш помощник наслаждался её влагалищем. Агония началась, она была ужасна, и невозможно описать словами действие этого яда; настолько сильны были припадки бедной мадам Нуарсей, что она то сворачивалась в клубок, то мелко-мелко содрогалась всем телом, как будто пораженная электрическим ударом, то застывала как парализованная. Губы её пузырились белой пеной, её стоны перешли в глухой жуткий вой, которого никто в доме, кроме нас, не мог слышать, потому что были приняты все необходимые меры предосторожности.

– Восхитительно, восхитительно, – бормотал Сен-Фон, добросовестно обрабатывая мой зад. – Я бы, кажется, отдал все на свете, чтобы трахнуть её в таком состоянии.

– Нет ничего проще, – откликнулся Нуарсей, – попытайтесь, а мы придержим её.

Наши исполнительные помощники навалились на бедняжку, заставили утихомириться, придали ей соответствующее положение, с обеих сторон раздвинули ягодицы, и Сен-Фон погрузил между ними свой член.

– Гром и молния! – завопил он. – Я кончаю. – И он кончил. Его тут же сменил Дальбер, за ним – Нуарсей; но когда его полуживая жена, каким-то нечеловеческим чутьем, почувствовала своего палача, она бешено забилась, словно в припадке, и разбросала всех, кто держал её, потом, как обезумевший, смертельно раненный зверь, вцепилась ему в лицо. Нуарсей испуганно отшатнулся назад, а мы ещё теснее сгрудились вокруг неё.

– Не трогайте её, не трогайте! – закричал Сен-Фон, возвращая свой инструмент в мой зад. – Давайте полюбуемся на агонию загнанного зверя.

Тем временем Нуарсей пришел в себя и пожелал отомстить за оскорбление: он уже занес руку для новых, ещё более страшных пыток, но Сен-Фон остановил его и сказал, что это только помешает и лишит нас удовольствия наблюдать за действием яда. Неожиданно в голову мне пришла новая мысль.

– Господа, – предложила я, – наблюдать – это мало, мне кажется, скоро ей понадобится исповедник.

– Пускай убирается к черту, и тот сам исповедует эту шлюху, – заворчал Нуарсей, несколько успокоенный, потому что его уже обсасывала Лолотта. – Пусть убирается ко всем чертям! Если когда-нибудь я и хотел, чтобы существовал ад, так только затем, чтобы её душа прямиком направилась туда и чтобы я мог, пока жив, наслаждаться при мысли о её мучениях.

И эти неосторожные слова, как нам показалось, ускорили конец агонии. Мадам де Нуарсей простилась со своей душой, и трое наших распутников разрядились почти одновременно, сливая ужасные проклятья в один жуткий хор.

– Вот и все, – сказал Сен-Фон, разминая свой член и выдавливая из него последние капли спермы. – То, что мы совершили, наверняка будет одним из наших самых прекрасных деяний. Одним словом, я бесконечно доволен. Я давно мечтал избавить мир от этой глупой курицы, пожалуй, она надоела мне не меньше, чем собственному супругу.

– Это факт, – вставил Дальбер, – ведь вы, конечно, сношались с ней не реже, чем он.

– Даже ещё чаще, – добавил мой любовник.

– Во всяком случае, – обратился Сен-Фон к Нуарсею, – я намереваюсь заключить соглашение: вы принесли в жертву свою жену, и теперь у вас будет другая, ибо я отдаю вам свою дочь. Кстати, мне очень понравился сегодняшний яд: он дает отличные результаты, и жаль, что мы не можем быть свидетелями смерти всех тех, кого уничтожаем подобным образом. Увы, нельзя быть одновременно в разных местах. Но, как я уже сказал, моя дочь будет вашей, дорогой друг, и слава небесам за то, что они посылают мне такого любезного зятя, и за то, что женщина, которая дала мне этот яд, не обманула меня.

Здесь Нуарсей наклонился к Сен-Фону и что-то прошептал ему на ухо, как мне показалось, это был вопрос. Тот кивнул в знак согласия. Затем повернулся ко мне.

– Жюльетга, – сказал он, – приходите завтра ко мне, и мы подробно обсудим то, о чем я сегодня говорил вам. Поскольку Нуарсей снова женится, ваше присутствие в его доме вряд ли понадобится, и я предлагаю вам переехать ко мне. Я надеюсь, что моя прочная репутация перейдет и на вас, а деньги и удобства, которыми я собираюсь осчастливить вас, будут более чем достаточной компенсацией за потерю, которую вы при этом понесете. Вы мне нравитесь необычайно: у вас блестящее воображение, неподражаемое хладнокровие в злодействе, великолепный зад и, по моему мнению, вы жестоки и распутны, следовательно, обладаете всеми достоинствами, которые я уважаю.

– Мой повелитель, – ответила я, – с нижайшей благодарностью я принимаю ваше предложение, но должна сказать, потому что не хочу скрывать это, что я влюблена в Нуарсея, и мне не доставляет радости мысль о том, чтобы потерять его.

– Вы не потеряете меня, дитя моё, мы часто будем видеться. – так ответил мне ближайший друг Сен-Фона и будущий его зять, – лучшие часы нашей жизни мы будем проводить вместе.

– Пусть будет так, – сказала я, – в таком случае у меня нет причин для отказа.

Молодым педерастам и проституткам дали ясно понять, какие последствия будет иметь малейшая несдержанность и неосторожность с их стороны, и, все ещё находясь под большим впечатлением от случившегося, они поклялись забыть об этом; останки мадам де Нуарсей закопали в саду, и мы распростились друг с другом.

Непредвиденным обстоятельством оказалась задержка с женитьбой Нуарсея, а также с исполнением плана министра: когда я на следующий день, с утра, пришла к нему, его не было дома.

Король, который необычайно жаловал Сен-Фона и всецело доверял ему, в то же утро призвал его к себе и поручил секретную миссию; Сен-Фон незамедлительно выехал из города, а по возвращении ему была пожалована «голубая лента» и годовая рента в сто тысяч луидоров.

Воистину, подумала я, узнав об этих милостях, судьба вознаграждает злодея; насколько глуп тот, кто, будучи вдохновлен подобными примерами, не бросается с головой в омут преступлений, не имеющих ни границ, ни пределов.

В письмах, которые получил Нуарсей от министра в его отсутствие, мне предписывалось найти новое жилище и благодарить его. Поэтому, как только я вступила в управление необходимым капиталом, я сняла роскошный особняк на улице Фобур-Сен-Оноре, купила четыре лошади, две прелестные кареты, наняла трёх лакеев, статных и очень смазливых, нашла повара, двух судомоек, дворецкого, секретаря, горничных, парикмахера, двух швейцаров и пару кучеров; кроме того, приобрела целую кучу красивой мебели, и в тот день, когда министр вернулся в Париж, я переехала в новый дом. Мне только что исполнилось семнадцать, и судя по взглядам, которые обращали на меня мужчины, я могла считать себя одной из прекраснейших женщин в столице; фигурой я напоминала богиню любви, а искусство косметики подчеркивало мою естественную красоту. Содержание моих гардеробов стоило более ста тысяч франков, сотню тысяч стоили драгоценности и алмазы, которые я носила. Всюду, где я ни появлялась, передо мной широко распахивались все двери, а в тот день слуги министра особенно низко кланялись мне. Он был один и ожидал меня. Я начала с того, что заговорила о знаках королевского расположения, которыми его осыпали, и поздравления мои были самыми искренними; я захотела поцеловать ему руку, он подал её, напомнив, что для этого я должна опуститься на колени; хорошо знакомая с его непомерным тщеславием и жестокостью, я подчинилась и сделала так, как он хотел: куртизанки, как и придворные, приобретают право попирать всех прочих благодаря самой низкой лести и приниженности.

– Мадам, – начал он, – вы видите меня в час моей славы, король оказал мне величайшую милость и, смею думать, воздал мне по заслугам; положение моё никогда не было таким прочным, а состояние таким огромным. Я позволю и вам вкусить малую толику великодушия Его Величества потому лишь, что мы с вами вместе совершили кое-какие славные дела, и я надеюсь, что могу положиться на вас. Прежде чем мы перейдем к деталям, взгляните на эти два ключа, мадам. Первый открывает подвал, где хранится золото, которое будет вашим, если вы будете верно служить мне; другой – от Бастилии, где есть свободная камера, которая также будет вашей на всю жизнь, если вы – не приведи Господи! – окажетесь болтливой или непослушной.

Перед лицом такого выбора – пожизненное заключение или блестящее будущее – я, естественно, ни секунды не колебалась. И сказала, что отныне буду ему покорной рабыней и что он должен отбросить все сомнения насчет моей верности.

– У вас будут две главные обязанности, мадам: присядьте и выслушайте меня внимательно. – – Без всякой задней мысли я засобиралась опуститься в кресло, когда Сен-Фон молча указал мне на простой стул с прямой спинкой, потом жестом остановил поток моих бессвязных извинений и продолжая так: – Пост, который я занимаю и на котором намереваюсь оставаться очень долго, поскольку он мне нравится, обязывает меня искать все новые и новые жертвы; в этой шкатулке различные яды, и вы будете пользоваться ими согласно полученным от меня инструкциям. Для тех, кто осмелится открыто и активно противоречить моим планам, вы должны выбрать самые жестокие и мучительные – вот, глядите: они так и помечены; самые быстродействующие предназначены для тех, кто просто не нравится мне самим фактом своего существования и на кого я не хочу терять времени; а вот эти, на которых написано «замедленное действие», – для тех, кого мне придется отправить в другой мир не спеша: либо по политическим причинам, либо с тем, чтобы не бросить на себя и тени подозрения. В каждом отдельном случае мы будем поступать по-разному: отравление будет иметь место либо здесь, в Париже, в вашем или в моём доме, либо в провинции, а возможно даже за границей.

Теперь перейдем ко второй вашей обязанности, которая, по всей вероятности, приятнее первой и в то же время намного выгоднее. Поскольку у меня очень богатое воображение, обычные повседневные удовольствия больше ничего для меня не значат. Природа одарила меня огненным темпераментом, исключительно жестокими наклонностями, поэтому речь идет о том, чтобы регулярно удовлетворять их, и я буду делать это в вашем особняке или в доме Нуарсея, или у кого-нибудь из моих немногих друзей дважды в неделю, и на каждом рауте непременно и обязательно должно быть минимум три жертвы. Итого в год, если мы исключим время на путешествия – иногда вы тоже будете сопровождать меня, – получится, если не ошибаюсь, приблизительно две сотни шлюх, и доставлять их будет только вашей заботой; однако эти жертвы должны удовлетворять определенным требованиям. Во-первых, Жюльетта, с самой уродливой из всех следует обращаться с таким же почтением, каким пользуетесь вы сами; каждая должна быть не моложе девяти и– не старше шестнадцати лет; каждая должна быть девственницей, из хорошей семьи, желательно с титулом, и уж во всяком случае богатой.

– И вы хотите сказать, мой господин и повелитель, что уничтожите столько невинных?

– Конечно, сударыня. Убийство – самое сладострастное из моих удовольствий, моя любовь к кровавым ритуалам безгранична, самая большая моя страсть – проливать кровь, и чтобы удовлетворить её, я не церемонюсь и плачу любую цену. Таков мой главнейший принцип.

Я видела, что Сен-Фон ждет моего ответа, и сказала:

– Знаете, мой господин, то, что вы узнали обо мне и о моём характере, мне кажется, служит достаточным доказательством, что я вас не разочарую; гарантия тому – мой собственный интерес и мои вкусы. Природа вложила в меня те же самые страсти, которыми одарила вас, мы с вами мыслим одинаково, и тот, кто разделяет ваши взгляды, обязательно будет служить вам намного лучше, нежели тот, кто повинуется вам из желания польстить, а не ради себя самого: дружеские связи и общие интересы – вот, по-моему, идеальные узы, которые связывают мужчину и женщину, тем более, такую как я.

– Что до дружеских связей, Жюльетта, лучше о них и не вспоминать, – очень резко проговорил министр. – Я считаю это чувство таким же пустым, таким же призрачным, как и любовь. Фальшиво все, что исходит из сердца, со своей стороны я верю лишь в ощущения, верю только в плотские привычки… в поиск самовыражения, в возвеличение своего «эго», в свой собственный интерес. Собственный интерес – это единственное из возможных человеческих отношений, в которое я верю больше всего, поэтому-то соглашение, которое я собираюсь с вами заключить, должно быть для вас исключительно выгодным. Вкусы формируются уже после, как оболочка на костяке эгоистического интереса, – все это так, но вкусы – это фикция: с годами они меняются, иногда случается, что человек перестает следовать им, но никогда он не оставит свой интерес. Ну, а теперь давайте подытожим ваше скромное состояние, мадам. Нуарсей обеспечил вам годовую ренту в десять тысяч ливров, ещё три тысячи вы получили от меня и двенадцать у вас было, значит, это будет двадцать пять, и вот вам ещё двадцать пять. Так что мы имеем? Пятьдесят? Пятьдесят.

Министр не без удовольствия смотрел, как я простерлась перед ним ниц, и когда я выразила ему самую нижайшую благодарность, он велел мне сесть и внимательно выслушать его.

– Я, так же как и вы, Жюльетта, отлично понимаю, что с такими скудными средствами нечего и думать о том, чтобы оплатить два приличных ужина в неделю, тем более – нечего мечтать о том, чтобы содержать дом, который я приказал вам снять; следовательно, я дам вам миллион на расходы, только имейте в виду, что эти ужины должны быть не сравнимы ни с чем по роскоши; там должны подаваться самые изысканные блюда, редчайшие вина, экзотические фрукты и дичь, и вся эта роскошь должна дополняться громадным количеством: даже если ужин будет рассчитан на нас двоих, пятьдесят блюд – это, конечно же, будет слишком мало. За жертв вы будете получать поштучно, по двадцать тысяч, и это не так уж и много, учитывая требования, которым они должны удовлетворять. Прибавьте к этому ещё тридцать тысяч франков премии за каждую высокопоставленную особу, которую вы уничтожите собственноручно, а их будет, если считать грубо, человек пятьдесят каждый год, то есть данная статья принесет вам полторы тысячи, к которым я добавлю двадцать тысяч ежемесячно на жалованье прислуге. Если я не ошибся в подсчетах, мадам, всего получается в год шесть миллионов семьсот девяносто тысяч, прибросим ещё двести десять тысяч на карманные расходы и прочие забавы и безделушки и округлим до семи миллионов, из которых вы можете оставить себе пятьдесят тысяч в соответствии с нашим договором. Что вы на это скажете, Жюльетта?

Подавив в себе небывалое и радостное волнение, а более всего – обуявшую меня алчность, я некоторое время молчала, покусывая губы и делая вид глубокого раздумья, потом осмелилась и обратила внимание министра на некоторые факты, а именно: обязанности, которые он на меня возлагает, столь же обременительны, сколь велики деньги, которыми я буду располагать, и мне бы очень хотелось, чтобы он никогда и ни в чем не имел разочарования; но мне кажется вполне возможным и даже вероятным, что огромные расходы, которые у меня будут, намного превысят имеющиеся в моём распоряжении средства и что, помимо всего прочего…

– Можете не продолжать, – прервал меня министр, – я прекрасно понял ваши иносказания, и вы убедили меня, что постоянно имеете в виду свой собственный интерес. А это как раз то, что мне надо, Жюльетта, ибо теперь я знаю, что служба ваша будет безупречна. Ни о чем не беспокойтесь, мадам, у вас будет десять миллионов в год, ведь нам не пристало скаредничать. Безнадежным дураком я считаю того государственного мужа, кто не пользуется казной государства для своих удовольствий: какое нам дело до того, что чернь голодает, что народ раздет и разут, если тем самым мы утоляем наши страсти? Моя же страсть требует безудержных расходов, и если бы я знал, что в жилах людей течет золото, я бы им всем, не задумываясь, выпустил кровь [По этим признакам можно узнать таких чудовищ, которые на каждом шагу встречались при старом режиме и даже олицетворяли его. Автор обещал не приукрасить их, а изобразить правдиво, и он сдержит свое слово. (Прим. автора)].

– Вы удивительный человек, – восхищенно проговорила я, – и ваша философия будоражит моё сердце. В минуту казни вы обнаружили во мне себялюбие, и, поверьте, что именно им питаются мои вкусы и что моё рвение на вашей службе будет в тысячу раз больше обязано любовью моей к подобным удовольствиям, нежели любой другой причиной.

– Я видел вас в деле, – заметил Сен-Фон, – и весьма доволен вашим поведением. Вы утолили мои страсти, а сердце человеческое не может породить ничего сладостнее, чем страсти. Человек, который может сказать: «Во мне нет предрассудков, я преодолел их все; моё влияние делает законным любой мой поступок, потому что у меня есть все средства для совершения любого преступления», – так вот, Жюльетта, такой человек – счастливейший из смертных. Вспомните, мадам, об индульгенциях, которые обещал вам в прошлый раз Дальбер. Вот бумаги, я получил их сегодня утром; это я затребовал их от королевского судьи, а не Дальбер, чья забывчивость вполне естественна при его положении.

От такого обилия свалившегося на меня неожиданного счастья, от открывшихся передо мной перспектив, я была настолько ошеломлена, что не могла вымолвить ни слова. Сен-Фон вывел меня из транса, притянув к себе.

– Не пора ли нам начинать, Жюльетта? Он поцеловал меня, обнял за талию и без лишних церемоний вставил палец в мой задний проход.

– Повелитель, мне понадобится по крайней мере три недели, чтобы все подготовить.

– Ну что ж, три так три. Сегодня первое число, Жюльетта. В семь часов двадцать второго я ужинаю в твоей резиденции.

– Есть ещё кое-что, мой господин. Вы соизволили сообщить мне о своих вкусах, и я хотела бы сказать вам о моих. Вам уже известно моё пристрастие к преступлениям, на которые я готова ради вас и вместе с вами; этот документ позволяет мне воровать для собственного удовольствия, но я прошу вас дать мне средства и права расправиться с любым врагом.

– Пойдемте со мной, – кивнул мне Сен-Фон. Мы зашли в кабинет одного, очевидно, очень важного чиновника, и министр заявил ему:

– Сударь, посмотрите внимательно на эту молодую даму, запомните её. Я вам приказываю подписывать и выдавать ей, по первому её требованию, столько «lettres de cachet», сколько ей понадобится и когда понадобится, и указать в них то место заключения, которое она захочет.

– Вот теперь у вас есть все средства, – сказал мне министр, когда мы вернулись. – Теперь покажите, на что вы способны. Жгите, топчите, режьте – вся Франция у ваших ног; какое бы преступление вы ни совершили, как бы чудовищно оно ни было, не бойтесь ничего – я дал слово, что безнаказанность вам гарантирована, и моего слова вполне достаточно. Более того, как я уже говорил вам, вас ждут тридцать тысяч франков за каждое преступление, которое вы совершите по собственной инициативе и в своих собственных интересах.

Друзья мои, я не в силах описать, какую бурю чувств вызвали во мне его обещания и потрясающие перспективы.

Впрочем, в этом нет ничего невероятного, подумала я. Природа одарила меня беспредельным воображением, а теперь я была достаточно богата, чтобы удовлетворить любую свою прихоть, -любой каприз, и достаточно могущественна, чтобы избежать возмездия. Нет для человеческой души наслаждения выше, чем знать, что ты всесильна и поэтому свободна, не с чем сравнить вожделение ума и плоти, которое вызывает это ощущение.

– Итак, мадам, давайте заключим договор, – несколько торжественным тоном продолжал министр. – Для начала вот вам маленький подарок, сущая безделица. – С этими словами он протянул мне шкатулку, в которой я увидела пять тысяч луидоров и драгоценности и украшения на сумму вдвое большую. – Возьмите его и помните о коробочке с ядами.

Потом он завел меня в потайную комнату, обставленную тяжелой, роскошной и необычайной мебелью.

– Переступив порог этого дома и все время, пока вы здесь находитесь, вы будете обычной проституткой, а за его стенами вы будете одной из самых знатных дам королевства.

– Везде и всюду, мой повелитель, я буду только вашей рабой, вашей вечной поклонницей и душой всех, самых восхитительных ваших наслаждений.

Я разделась. Дрожа от радости, что наконец-то нашел верную сообщницу, Сен-Фон творил в тот вечер ужасные вещи. Я уже рассказывала вам о некоторых его причудах, а теперь узнала о многих других. Отныне, выходя из его дома, я чувствовала себя властительницей мира, а в его присутствии была унижена до крайности; там, где дело касалось похоти, он, без сомнения, был самым мерзким человеком, какого можно себе представить, и самым деспотичным, самым жестоким. Он заставлял меня оказывать высшие почести своему члену и своему заду; он испражнялся, и я должна была боготворить даже его экскременты. Кроме того, у него была весьма любопытная мания: он осквернял те самые вещи, которые символизировали все то, на чем была основана его гордыня; он требовал, чтобы я испражнялась на высшие символы почета, он вытирал мне зад своей «голубой лентой». Однажды я высказала свое удивление по поводу такого поведения.

– Вы должны понять, Жюльетта, что все эти тряпки и ленты, предназначенные для того, чтобы ослеплять идиотов, не могут вызывать почтения у философа.

– Однако минуту назад вы заставляли меня целовать их.

– Все верно, но в той же степени, в какой я горжусь этими безделушками, мне доставляет удовольствие пачкать и осквернять их. И вот эта-то причуда понятна лишь либертенам моего масштаба.

Между тем орган Сен-Фона вырос до невероятных размеров, и я кончила в его объятиях, так как для меня, с моим воображением, вопрос о том, вызывает или не вызывает отвращение та или иная вещь, никогда не возникал, и единственное, что меня заботит, – это безудержность и чрезмерность. Тут внутренний голос подсказал мне, что Сен-Фон сгорает от желания, чтобы я съела его дерьмо; я попросила позволения на это, тут же получила его, и он был в экстазе; потом он жадно высасывал все, что было у меня в потрохах, и отрывался только затем, чтобы как можно глубже проникнуть языком в мой анус. Когда он показал мне портрет своей дочери, удивительного и очаровательного создания, которому едва исполнилось четырнадцать, я попросила его как-нибудь привести её к нам на обед.

– Её здесь нет, – ответил он, – иначе вы давно бы увидели её в нашем обществе.

– Мне кажется, прежде чем отправить её к Нуарсею, вы насладились ею?

– Вы совершенно правы, – улыбнулся он. – Со мной приключился бы удар, если бы я позволил кому-нибудь сорвать первые и такие сладкие плоды.

– Значит, вы её разлюбили?

– Разлюбил? Я никого и никогда не любил, Жюльетта, и вообще мы, распутники, не страдаем этой болезнью. Когда-то это дитя вызывало у меня хорошую эрекцию, но теперь уже не возбуждает меня. Мне надоело забавляться с ней, и я отдаю её Нуарсею, которого она весьма и весьма воспламеняет. Так что речь идет об элементарном обмене.

– А что будет, когда она надоест Нуарсею?

– Ну что ж, тебе известна судьба его жён. По всей вероятности, я сам буду участвовать в этой церемонии, как участвовал во всех прочих, это очень стимулирует, и мне нравятся такие вещи.

При этом его член разбух ещё больше.

– Повелитель мой, – заметила я, – мне кажется, будь я на вашем месте, я бы не удержалась и иногда злоупотребляла своим положением.

– Вы имеете в виду моменты возбуждения?

– Да.

– Такое иногда случается.

– О, господин! – воскликнула я и добавила: – Давайте замучаем какую-нибудь невинную душу. У меня начинает кружиться голова от такого желания.

Говоря это, я все сильнее ласкала его, щекоча пальцем его задний проход.

– Одну минуту. – И он достал из кармана лист бумаги и развернул его. – Мне осталось только вписать сюда имя, и завтра же умрет одно прелестное создание. Сейчас она находится в тюрьме: я написал указ об аресте по просьбе её семейства. Единственная на неё жалоба заключается в том, что мужчинам она предпочитает женщин. Я видел её: она действительно очаровательна. Однажды я и сам развлекался с ней целый день и с тех пор опасаюсь, как бы она не разболтала, что я только об одном и мечтаю – избавиться от неё.

– Тогда, повелитель мой, она обязательно развяжет свой язык, как только ей представится такая возможность, и опасения ваши вполне обоснованны. Поэтому, пока эта девушка жива, вы будете в постоянной опасности. Я умоляю вас разделаться с ней, потому что от этого зависит ваше спокойствие; подпишите скорее эту бумагу, – я взяла у него документ и приложила его к своим ягодицам, – там на столе есть перо и чернила.

Когда-Сен-Фон написал имя, я сказала:

– А теперь мне хочется самой отнести это в тюрьму.

– Как вам будет угодно, – кивнул он. – Но прежде я должен кончить, Жюльетта. Кульминация близится, и других стимулов мне не нужно. – Он позвонил, добавив: – Не беспокойтесь, это всего лишь ритуал. – В следующий момент на пороге появился красивый юноша.

– Прошу вас опуститься на колени, мадам, и этот молодой человек три раза ударит по вашей спине тростью; не бойтесь, следы исчезнут через несколько дней. Затем он будет держать вас, пока я буду заниматься с вами содомией.

Юноша сбросил свои панталоны и поспешно подставил свой зад министру, который с удовольствием начал облизывать его.

Тем временем я встала на колени, юноша взял трость и нанес мне три хорошеньких удара, следы которых оставались на моих плечах целых два дня. Сен-Фон с жадным любопытством наблюдал за экзекуцией, потом подошел ближе и внимательно осмотрел багровые полосы на коже, проворчал что-то насчет недостаточного усердия и приказал юноше крепко держать меня. Затем министр долго обрабатывал мой зад и целовал при этом чресла своего лакея.

– Ах, лопни мои глаза! – закричал он, освобождаясь от семени. – Ах, чёрт меня побери, мы заклеймили эту стерву!

Вскоре таинственный наш помощник исчез. И только намного позже случилось одно событие, о котором я расскажу в свое время и которое'пролило свет на личность этого молодого человека.

Когда мы вышли из будуара, Сен-Фон снова принял задумчивый вид.

– Возьмите шкатулки с собой, мадам, – произнес он, – и запомните, что наша операция начнется ровно через три недели. Либертинаж, злодейство и молчание, Жюльетта, – и ваше благополучие обеспечено. А пока будьте здоровы и прощайте.

Первым делом я ознакомилась со смертным приговором, который мне предстояло доставить к месту исполнения. Великий Боже! Каково было моё изумление, когда я обнаружила написанное черным по белому предписание главному смотрителю монастырской тюрьмы тайно отравить кого бы думали? Сент-Эльм, ту самую обворожительную новенькую послушницу, которую я так обожала во время своего пребывания в Пантемоне. Другая на моём месте, возможно, порвала бы в клочья смертоносный лист бумаги, но не таков мой характер. Я слишком далеко зашла в своей жажде злодейства, чтобы колебаться, да я ни на секунду и не усомнилась в том, что сделаю этот шаг, и вскоре приехала в Сент Пелажи, где вот уже три месяца томилась за решеткой юная Сент-Эльм. Я передала приказ в руки старшего надзирателя и попросила разрешения повидать узницу. Поговорив с ней, я узнала, что министр обещал устроить её освобождение в обмен на её благосклонность и что она делала для него все, что только может сделать женщина, чтобы ублажить мужчину. Порочный негодяй не упустил ничего из своего обычного репертуара жуткой похоти и использовал все части её тела: и рот, и зад, и влагалище… Злодей буквально втоптал её в грязь, и в качестве награды за это чудовищное с ней обращение она не получила ничего, кроме слабой надежды на скорое освобождение.

– У меня с собой документ, который положит конец твоим страданиям, – сказала я, целуя её.

Сент-Эльм рассыпалась в благодарностях и с лихвой возвратила мне мои ласки. Впервые в жизни я почувствовала, как акт предательства обильно увлажнил мою куночку… На другой день она умерла.

Воистину, подумалось мне, когда я узнала результат своего злодейского поступка, в этом состоит моё предназначение. Я рождена для великих дел. И лишний раз убедилась в этом.

Я с жаром окунулась в подготовку спектакля, в котором должен был участвовать Сен-Фон через три недели, и организовала свой первый званый ужин точно в назначенный срок.

Я отыскала и наняла шесть обольстительных помощниц, включая троих юных монахинь, привезенных из святой обители в местечке Мо, двенадцати, тринадцати и четырнадцати лет от роду с божественным лицом и телом.

В тот первый вечер министр появился в сопровождении мужчины лет шестидесяти. Сразу по прибытии он на несколько минут уединился со мной, осмотрел мои плечи и, кажется, остался недоволен, не обнаружив следов экзекуции, проведенной во время нашей последней встречи. Он почти не притронулся ко мне, однако порекомендовал проявить глубочайшее почтение и беспрекословную покорность к своему спутнику, так как тот был одним из знатнейших придворных и принцем по крови. Последний вошел в комнату, как только оттуда вышел Сен-Фон. Предупрежденная моим повелителем, я повернулась и обнажила свой зад сразу, как только он закрыл за собой дверь. Он приблизился с лорнетом в руке.

– А ну-ка пукни, – приказал он, – или я укушу тебя.

От неожиданности я не смогла удовлетворить его желание и мгновенно почувствовала резкую боль в левой ягодице. Его зубы оставили глубокие вмятины в моём теле. Потом он подошел ко мне спереди, и моим глазам предстало суровое неприятное лицо.

– Засунь язык мне в рот. Я повиновалась, и он добавил:

– Срыгни или я снова укушу тебя.

Поняв, что не смогу этого сделать, я быстро отпрянула от него. Старый пакостник пришел в ярость, схватил связку лежащих наготове розог и минут пятнадцать порол меня; потом остановился и снова заглянул мне в лицо.

– Ты же видишь, что даже обычные процедуры, которые мне очень нравятся, не дают результата, и эта штука у меня между ног так и не проснулась. Спит мёртвым сном. Чтобы поднять её, мне придется изрядно помучить тебя.

– В том нет необходимости, принц, – ответила я, – поскольку скоро вы получите в свое распоряжение три восхитительных создания, с которыми можете делать все, что пожелаете.

– Угу, но и ты очень привлекательна, особенно твоя задница… – он раздвинул мне ягодицы. – Она очень-очень мне нравится, и мне бы хотелось забраться туда.

С этими словами он снял свою одежду и аккуратно положил сверху оправленный в бриллианты брегет, золотую табакерку, кошелек, разбухший от денег (там оказалось двести луидоров), и два великолепных перстня.

– Давай попробуем ещё раз. Займись моим задом: сильнее щипай и кусай его и одновременно ласкай рукой мой член. – Великолепно! – вскричал он минуту спустя, ощутив прилив сил в чреслах. – А теперь ложись на диван, а я поколю твою попку вот этой шпилькой.

Я легла лицом вниз.

– Лежи спокойно, – приказал принц, но когда я испустила громкий вопль и едва не лишилась чувств при втором уколе, он смешался и, испугавшись, что своим чрезмерным усердием нанесет оскорбление министру, выскользнул из комнаты, надеясь, что его уход успокоит меня. Я поспешно схватила его вещи, вбежала в соседнюю комнату, спрятала их и вскоре возвратилась к Сен-Фону, который удивленно спросил меня:

– Что-нибудь случилось?

– Ничего, – спокойно ответила я, – но я поспешила забрать вещи его высочества и нечаянно захлопнула дверь своего будуара, ключ остался внутри, а вы же знаете эти английские замки… Впрочем, не волнуйтесь: камзол и панталоны принца здесь, и если он не против, мы отложим нашу беседу.

Я вытащила обоих гостей в сад, где все уже было приготовлено для приема; принц забыл о своих вещах, надел костюм, который я ему подала, и думал теперь только об удовольствиях, ожидающих его.

В тот вечер погода была безупречна; мы расположились в беседке из роз, окруженной кустами сирени; на столе стояло множество свечей; мы сидели на трёх тронах, будто парящих в искусственных облаках, откуда исходил аромат тончайших духов; в середине стола высилась гора из ярких цветов, среди которых стояли чашки и тарелки из яшмы и фарфора и лежали золотые приборы. Едва мы заняли свои места, как раскрылся потолок беседки и сверху спустилось огненное облако; на нем восседали три фурии, и их змеи спиралями обвивали три жертвы, которые должны были увенчать наше празднество. Фурии сошли со своей воздушной колесницы, каждая подвела на цепочке свою жертву ближе к столу в ожидании. Программа обеда не была предусмотрена заранее, а разворачивалась по желанию гостей: стоило лишь захотеть чего-то, и фурии мгновенно подавали нужное блюдо. Было приготовлено более восьмидесяти самых разных блюд, каждое подавалось на отдельном подносе; было десять сортов вин, которые текли рекой.

– Надеюсь, ваша светлость доволен моей распорядительницей?

– Я в восторге, – ответил старик, и я видела, что голова его шла кругом от обилия еды и питья, а язык уже начинал заплетаться. – В самом деле, Сен-Фон, я завидую вам, что у вас есть такая дивная Дюльетта: я никогда не встречал более роскошного зада.

– Я тоже, – кивнул министр, – но, по-моему, пора оставить эту тему и заняться телесами наших фурий, которые, если не ошибаюсь, тоже великолепно сложены.

При этих его словах все три богини – три самые прекрасные девушки, каких смогли раздобыть мои люди, обшарившие весь Париж, – немедленно обнажили свою заднюю часть, подставив её в распоряжение гостей, которые долго целовали, облизывали и вгрызались в юные тела с огромным удовольствием и насладились вволю.

– Дорогой мой Сен-Фон, – предложил принц, – а что если эти фурии устроят нам самим порку?

– Розовыми ветками, – добавил Сен-Фон. Наши гости спустили штаны, и обе задницы были жестоко выпороты гирляндами цветов и прутьями, изображавшими змей.

– Очень возбуждающее средство, – заметил Сен-Фон, снова усаживаясь за стол, и показал нам свой торчащий, как башня, инструмент. – А вы, мой принц, возбудились хоть немного?

– Еще нет, – ответил несчастный старец удрученным голосом. – Мне нужны более мощные средства; как только начинается разгул, меня опьяняют жестокости, беспрерывно следующие одна за другой. Я люблю, когда всех окружающих насилуют и терзают ради моего удовольствия, и я сам люблю терзать их…

– Так вы бесчеловечны, мой принц?

– Я ненавижу людей.

– Не сомневаюсь в этом, – продолжал Сен-Фон, – потому что в любое время дня и ночи меня также воспламеняет неодолимое желание или же во мне зреет черная мысль нанести вред людям, ибо нет на свете созданий, более отвратительных. Когда человек силён, он очень опасен, и ни один тигр в джунглях не сравнится с ним в жестокости. А если он слаб, тщедушен, несчастен? Тогда он просто-напросто низок, ничтожен и отвратителен – и внутри и снаружи! Сколько раз я краснел от стыда за то, что родился среди подобных существ. Утешает меня только то, что Природа дала им меньше, чем мне, и что она каждодневно уничтожает их, поэтому я желаю иметь как можно больше средств и возможностей способствовать их уничтожению. Я бы, будь моя воля, стер их всех с лица земли.

– Однако при всем своем превосходстве, – вмешалась я, – вы ведь также принадлежите к роду человеческому. Хотя нет! Когда человек мало похож на остальных, на все стадо, когда он повелевает им, он не может быть той же породы.

– Знаете, – сказал Сен-Фон, – она совершенно права. Мы являемся богами, и нам должно воздаваться то же, что и им: разве не мы диктуем законы и высказываем желания, которые выполняются без промедления? Разве не очевидно, что среди людей, вернее, над людьми, есть порода, которая намного выше всех прочих, та, которую древние поэты называли божествами?

– Что до меня, я не Геркулес, совсем не Геркулес, – заявил принц, – я скорее хотел бы быть Плутоном, ибо мне больше всего нравится подвергать смертным жутким мукам в аду.

– А я хотел бы уподобиться ящику Пандоры, из которого обильно сыплются болезни, косящие людей налево и направо.

В этот момент послышались стоны, их испускали три прикованных цепями жертвы, которых начали мучать фурии.

– Развяжите их, – приказал Сен-Фон, – и давайте сюда.

Их развязали и подвели к моим гостям; ни одно существо женского рода не могло бы соперничать с ними в красоте и грации, и я воздержусь описывать то, что делали с ними два негодяя.

– Жюльетта, – промолвил возбужденный министр, – вы самое очаровательное и способное создание, у вас все признаки гениальности, и вы заслуживаете награды… Щите к нам и будем вместе топтать эти цветы; пойдемте в сад и предадимся тому, что диктует нам наше воображение. У вас здесь есть укромные места?

– Сколько угодно, весь сад будет сценой для ваших безумств.

– Превосходно. А дорожки не освещены?

– Нет, повелитель, темнота вдохновляет на преступления, и вы будете наслаждаться самыми ужасными. Пойдемте, принц, в эти мрачные лабиринты и примем вызов нашего злодейского воображения.

Мы все – оба распутника, я и трое жертвенных агнцев – вышли из беседки. Войдя в темную аллею с изгородью, Сен-Фон воскликнул, что он не двинется дальше, пока не совершит совокупления, и, схватив самую младшую из девочек, злодей лишил её .девственности и спереди и сзади прежде чем присоединиться к нам минут десять спустя. Во время его отсутствия я пыталась возбудить старого принца, но без успеха. Казалось, никакая сила не может поднять его орган.

– Так вы не собираетесь совокупляться? – крикнул из кустов Сен-Фон, тиская вторую девочку.

– Нет, нет, продолжайте дефлорацию, – ответил старый аристократ. – Я ограничусь их страданиями. Как только вы пропустите их через себя, передавайте одну за другой мне.

Он ухватил своими клешнями первую девочку и принялся терзать её самым немилосердным образом, а я в это время усиленно сосала его. Между тем Сен-Фон покончил с невинностью второй и в том же состоянии, что и первую, передал её в руки принца, потом взялся за четырнадцатилетнюю.

– Вы представить себе не можете, как мне нравится сно-шаться в темноте, – с чувством сказал министр. – Ночные тени – лучшие союзники для преступления, к тому же ночь во многом облегчает его.

Сен-Фон, который до сих пор все ещё не испытал оргазма, теперь разрядился в зад старшей девочки, потом они с принцем обсудили дальнейшие действия. Было решено, что Сен-Фон оставит себе ту, которая только что выдавила из него семя, а двух других отдаст принцу, и этот злодей, вооружившись всем необходимым для пыток, воодушевляясь все сильнее, увел своих закованных в цепи жертв. Я сопровождала моего любовника и старшую девочку, которой предстояло умереть от его руки. Когда мы отошли на приличное расстояние, я рассказала ему о краже; «мы оба от души посмеялись, и он заверил меня, что по своему обыкновению, прежде чем явиться на наш званый вечер, принц посетил публичный дом с тем, чтобы соответствующим образом настроиться, и что нет ничего легче, чем убедить его в краже драгоценностей и денег в том самом месте.

– Я думала, что он ваш друг.

– У меня нет друзей, – ответил министр, – мне выгодны отношения с этим человеком, пока он находится в фаворе у короля, но как только ситуация переменится, и он попадет в немилость, я первым отшвырну его в сторону. Он разгадал мои мысли, дал мне понять, что относится ко мне точно так же, и предложил сотрудничать. Я согласился, и на этом держится наша с ним связь. А в чем дело, Жюльетта, вам не понравился этот человек?

– Я нашла его невыносимым.

– Честное благородное слово, если бы не политические соображения, я бы с удовольствием отдал его на вашу милость. Тем не менее мы, наверное, сумеем устроить его падение. Вы настолько полюбились мне, дорогая, что нет ничего на свете, чего бы я не сделал для вас.

– Но вы же говорили, что имеете перед ним какие-то обязательства?

– Кое-какие есть.

– Тогда как же, в свете ваших принципов, вы терпите такое положение?

– Предоставьте это мне, Жюльетта. – Затем Сен-Фон переменил тему и снова выразил свое восхищение тем, как я подготовила нынешний вечер. – Вы женщина с безупречным вкусом и бесконечной мудрости; чем лучше я вас узнаю, тем больше убеждаюсь, что не должен расставаться с вами.

И потом впервые он обратился ко мне фамильярно, на «ты», и с торжественным видом разрешил мне, оказав тем самым великую милость, обращаться к нему точно так же.

– Я буду всю жизнь служить тебе, Сен-Фон, если таково твоё желание, – ответила я. – Мне известны твои вкусы, я буду удовлетворять их и, если ты хочешь сильнее привязать меня к себе, постарайся угождать моим желаниям.

– Поцелуи меня, небесное создание, а завтра утром тебе выдадут сто тысяч франков, так что решай сама, знаю ли я желания твоего сердца!

В этот момент к нам подошла старая женщина, просившая подаяние.

– Это ещё что такое? – удивился Сен-Фон. – Кто пустил сюда эту шваль? – Он с изумлением уставился на меня, заметил на моих губах улыбку и сразу догадался.

– Прелестно, прелестно, – тихо пробормотал он. – Ну и что же тебе надобно? – повернулся он к нищенке.

– Увы, мой господин, я прошу милостыню, – ответила она. – Может, вы соблаговолите взглянуть на мою нищету?

Она взяла министра за руку и завела в маленькую хижину, освещенную тусклой, свешивающейся с потолка коптящей лампой, где на почерневшей от сырости соломе лежали двое детишек – мальчик и девочка – не старше восьми-десяти лет, оба голенькие.

– Посмотрите на эту несчастную семью, – обратилась к нам нищенка. – Вот уже три дня у меня нет для них ни крошки хлеба. Вы очень богатый человек, так будьте же милостивы и помогите несчастным обездоленным детям. Я вас не знаю, сударь, но, может, вы знакомы с господином Сен-Фоном?

– Да, – скромно ответил министр.

– Так вот, перед вами его рук дело! Он приказал засадить моего мужа в тюрьму; он лишил нас той малости, что у нас была, и вот в таких условиях мы живем почти целый год.

Самым главным в этой сцене, друзья мои, тем, чем я вправе гордиться, была её абсолютная подлинность: я заранее, с большим трудом, разыскала этих несчастных жертв несправедливости и алчности Сен-Фона, а теперь представила их ему во плоти, чтобы снова пробудить в нем порочность.

– Ах, негодяй! – воскликнул министр, пристально глядя на жалкую женщину. – Да, я хорошо знаком с ним, клянусь Богом, и вы также с ним познакомитесь: он перед вами… Знаешь, Жюльетта, ты прекрасно устроила эту встречу, у меня просто нет слов… Ну и на что ты жалуешься? Я отправил твоего мужа в тюрьму, а он ни в чем не виновен? Это правда. Но это ещё не все: твоего мужа больше не существует. До сегодняшнего дня ты от меня скрывалась, а теперь отправишься вслед за ним.

– Что мы вам сделали, господин?

– То, что жили со мной по соседству и имели маленькое поместье,' которое не захотели продать мне. Но теперь оно моё: я вас разорил и завладел им. И вот ты просишь у меня милостыню. Неужели ты считаешь, что я огорчусь, если ты сдохнешь с голоду?

– Но ради этих бедных детей…

– Во Франции таких слишком много – около десяти миллионов, и прополоть сад божий – значит оказать обществу большую услугу, – он, прищурившись, посмотрел на детей, пнул ногой сначала одного, потом другого. – Впрочем, не такой уж плохой материал. Зачем ему пропадать зря?

При этом член его отвердел невероятно от всего увиденного; содомит нагнулся, схватил за плечи мальчика и с ходу овладел им; следующей стала девочка, и с ней было проделано то же самое. Потом он возбужденно закричал:

– А ты, старая стерва, покажи-ка мне свой сморщенный зад, я хочу увидеть твои дряхлые ягодицы, чтобы кончить!

Старая женщина зарыдала ещё сильнее и стала отбиваться, так что мне пришлось помочь Сен-Фону. Осыпав жалкое тело грязной бранью и ударами, распутник вонзил в него свой инструмент, и все время, пока насиловал мать, он яростно пинал ногами её отпрысков, буквально втаптывая их в грязную солому, а в момент кульминации одновременно с семенем разрядил свой пистолет в её голову. И мы удалились из этого прибежища несчастий, волоча за собой четырнадцатилетнюю девочку, чьи ягодицы только что жадно целовал Сен-Фон во время всей этой процедуры.

– Итак, сударь, – сказала я, когда мы шли дальше, – с этого момента поместье этой семьи полностью принадлежит вам, и вы можете делать с ним, что хотите. Эта жалкая женщина обивала пороги адвокатов и чиновников, её мольбы были уже услышаны, и затевалось крупное дело; по правде говоря, у вас могли быть серьезные неприятности, то есть вам грозила опасность с её стороны. Поэтому я разыскала её, приютила здесь и подкармливала, и вот теперь вы от неё избавились.

Сен-Фон пришел в неописуемый в'осторг и дрожащим от возбуждения голосом повторял:

– Ах, как это сладостно – творить зло! Какие сладострастные чувства оно вызывает! Ты не можешь представить себе, Жюльетта, как дрожат, будто наэлектризованные, все фибры моей души от этого поступка, который я совершил с твоей помощью,.. Ангел мой, небесное создание, моё единственное божество, скажи мне: чем могу я отблагодарить тебя?

– Я знаю, что вам нравятся люди, жаждущие денег, поэтому я прошу вас увеличить обещанную сумму.

– Кажется, речь шла о ста тысячах?

– Да.

– Ты получишь в два раза больше, милая Жюльетта. Но постой, что там ещё такое? – И министр застыл на месте при виде двух мужчин в масках и с пистолетами в руках, которые неожиданно выросли перед нами. – Эй, господа! Что вам угодно?

– Сейчас увидишь, – процедил один из них и быстро и ловко привязал Сен-Фона к дереву. Другой так же ловко спустил с него панталоны.

– Что вы собираетесь делать?

– Преподать тебе урок, – ответил первый, взмахнув сплетенной из ремней плетью и с оттягом опустив её на министерскую задницу. – Проучить тебя за то, что ты сделал с этими бедными людьми.

После трёх или четырех сотен ударов, которые привели главным образом к тому, что истощенный орган Сен-Фона вновь взметнулся вверх, второй нападавший усилил экстаз моего любовника, введя в его анус гигантский член; совершив бурный акт, он тоже взял плеть и ещё раз отодрал министра, который в это время правой рукой лихорадочно трепал ягодицы девочки, а левой – мои. Наконец, Сен-Фона отвязали, нападавшие растворились в темноте, а мы втроем снова вышли на ночную лужайку.

– Ах, Жюльетта, должен ещё и ещё раз признаться тебе, что ты восхитительна… Кстати, знаешь, этот последний эпизод не на шутку напугал меня; но зато ты испытываешь ни с чем не сравнимое удовольствие, когда вначале на тебя обрушивается страх, а затем растворяешься в волне сладострастия: жалким человечишкам никогда не понять такие контрасты и резкие переходы ощущений.

– Выходит, страх благотворно действует на вас?

– Удивительно благотворно, моя милая. Возможно, я самый большой трус на земле, в чем и сознаюсь без тени стыда. Бояться – это своего рода искусство, это целая наука – искусство и наука самосохранения, это исключительно важно для человека, следовательно, верх глупости и тупости в том, чтобы считать честью бравирование опасностью. Напротив, я полагаю за честь страх перед лицом опасности.

– Но если страх так сильно воздействует на ваши чувства, как же он должен восприниматься жертвами ваших страстей!

– Именно, девочка моя, в том-то и заключается моё самое глубокое, наслаждение, – подхватил мою мысль министр. – Суть наслаждения в том, чтобы заставить жертву страдать от тех же самых вещей, которые угрожают твоему существованию… Но где мы находимся? Твой сад, Жюльетта, просто необъятен…

– Мы пришли к ямам, приготовленным для жертв.

– Ага, – Сен-Фон остановился и повел носом. – Должно быть, принц уже совершил жертвоприношение: мне кажется, я чую мёртвечину.

– Давайте посмотрим, кто это… – предложила я. – По-моему, это самая младшая из сестер, и она ещё жива. Наверное, наш озорник задушил её, но не совсем, и закопал живьем. Давайте приведем её в чувство, и вы развлечетесь тем, что умертвите сразу двух прелестных девочек.

Действительно, благодаря нашим стараниям бедняжка вернулась к жизни, но была не в состоянии сказать, что с ней делал принц, когда она потеряла сознание. Сестры обнялись, обливаясь слезами, и жестокий Сен-Фон сообщил им, что собирается убить их обеих. Что он и Сделал, не сходя с места. У меня в жизни было множество подобных приключений, поэтому, чтобы не наскучить вам, я не буду описывать это двойное убийство. Достаточно сказать, что злодей разрядил свой инструмент в зад младшей сестры как раз в момент её предсмертной агонии. Мы забросали канаву землей и продолжали прогулку.

– Существует бесчисленное множество разных видов убийства, которые дают возможность испытать удовольствие, но, насколько мне известно, нет ни одного, которое может сравниться с уничтожением или бесцельным убийством, – со знанием дела заявил величайший распутник. – Никакой экстаз не сравнится с тем, что дает это восхитительное злодейство; если бы такое развлечение было распространено шире, уверяю тебя, земля обезлюдела бы за десять лет. Милая Дюльетта, спектакль, который ты устроила нам, наводит меня на мысль, что ты так же, как и я, влюблена в преступление.

На что я просто и с достоинством ответила, что оно возбуждает меня ничуть не меньше, а может быть, и больше, чем его самого. В это время на опушке, за деревьями, в неверном лунном свете показался маленький монастырь.

– Это ещё что такое? – удивился Сен-Фон. – Какой-то новый сюрприз?

– По правде говоря, – ответила я, – я не знаю, куда мы попали. – И постучала в дверь. Нам открыла пожилая монашка.

– Уважаемая матушка, – начала я, – не окажете ли гостеприимство двум путникам, сбившийся с дороги?

– Входите, – сказала добрая женщина, – хотя это и женский монастырь, добродетель не чужда нашим сердцам, и мы с радостью окажем вам приют, как оказали его старому господину, который незадолго до вас просил о том же; сейчас он беседует с нашими обитательницами, они как раз готовят завтрак.

Из её слов мы заключили, что принц тоже здесь. Мы нашли его в обществе другой монахини и нескольких пансионерок в возрасте от двенадцати до шестнадцати. Еще не остыв от крови своей последней жертвы, старый развратник снова начинал вести себя непристойно.

Как только мы вошли в комнату, монашка бросилась к Сен-Фону.

– Сударь, прошу вас остановить этого неблагодарного господина. В ответ на любезный прием с нашей стороны, он только и делает, что оскорбляет нас.

– Мадам, – отвечал министр, – вряд ли мой друг отличается более высокой нравственностью, чем я, он так же, как и я, презирает добродетель и совсем не расположен вознаграждать её. А вот ваши юные пансионерки мне нравятся, поэтому либо мы сейчас же спалим ваш проклятый монастырь, либо изнасилуем всех шестерых во славу Божию.

С этими словами одной рукой схватив самую младшую, а другой отшвырнув в сторону обеих монашек, пытавшихся защитить девочку, Сен-Фон, не сходя с места, овладел ею спереди. Вряд ли стоит добавлять, что остальных пятерых постигла та же участь, за исключением того, что Сен-Фон, опасаясь, как бы не ослаб его член, игнорировал влагалища и наслаждался юной плотью через задний проход. Одна за другой они переходили из его немилосердных объятий в руки принца, и тот порол их до крови, то и дело прерывая эту церемонию, для того лишь, чтобы с жаром целовать мои ягодицы, которые, как он часто повторял, были для него дороже и милее всего на свете. Сен-Фон сумел сдержать свой пыл и не выбросил из себя ни капли семени, потом вместе с обеими монашками, одной из которых было за шестьдесят, скрылся в соседней комнате и вышел оттуда уже один полчаса спустя.

– Что вы сделали с нашими гостеприимными хозяйками? – поинтересовалась я, когда министр, в прекраснейшем расположении духа, присоединился к нам.

– Чтобы навести порядок в этом заведении, пришлось от них избавиться; я немного развлекся с ними, потому что питаю слабость к истасканным задницам. А потом увидел лестницу, ведущую в подвал, сбросил их вниз и замуровал там.

– А что будем делать с этими курочками? Надеюсь, мы не оставим их в живых? – заметил принц.

Слова его послужили толчком к забавам ещё более ужасным, о которых скажу лишь то, что они по жестокости превосходили адские муки, и скоро с обитательницами монастыря было покончено.

Оба распутника, наконец, опустошили свои семенники и, увидев, что забрезжил рассвет, пожелали вернуться в мой дом. Там нас ожидал сытный роскошный завтрак, за которым нам прислуживали три обнажённые женщины, и мы от души утолили наш не на шутку разыгравшийся аппетит. После этого принцу вздумалось провести несколько часов со мной в постели, а мой любовник удалился в сопровождении двух молодых слуг и развлекался с ними до тех пор, пока солнце не вошло в зенит.

Отчаянные усилия и сопение старого филина не представляли большой угрозы для моей скромности, и всё-таки после продолжительных и мучительных для меня упражнений ему удалось проникнуть в мою заднюю норку, впрочем, он недолго оставался там: Природа разбила вдребезги мои надежды, инструмент его согнулся, и бедняга, который так и не нашел в себе сил для оргазма, поскольку, по его словам, он уже два раза кончил нынче вечером, заснул тихо и мирно, уткнувшись своей противной физиономией в мои ягодицы.

Когда мы пробудились, Сен-Фон, не скрывая своего восхищения моими талантами, вручил мне чек на восемьсот тысяч франков, выписанный на имя королевского казначея, и вместе со своим другом покинул мой дом.

Все последующие званые вечера были похожи на самый первый, если не считать отдельных эпизодов, которые я постоянно варьировала благодаря своему неистощимому воображению.

Нуарсей присутствовал почти всегда, и за исключением принца посторонних в доме не было.

Так, в течение трёх месяцев я твердой рукой вела свой корабль по бурливому морю наслаждений, и однажды Сен-Фон предупредил меня, что на следующий день мне предстоит совершить выдающееся в своем роде преступление. Ох, уж эти ужасные последствия варварской политики! И кто же, по-вашему, стал очередной жертвой? Уверена, друзья мои, что вы ни за что не догадаетесь. Это был родной отец Сен-Фона, шестидесятишестилетний господин, образец редкого благородства; его давно беспокоил беспорядочный образ жизни сына, и он начал бояться, что тот окончательно погубит себя; он не раз крупно разговаривал с ним, предупреждал его по-доброму, даже предпринимал кое-какие шаги при дворе к вящему неудовольствию Сен-Фона, вынуждая его оставить министерский пост, справедливо полагая, что беспутному наследнику лучше сделать это по своей воле, нежели уйти со скандалом.

Сен-Фон с большим раздражением относился к вмешательству отца, помимо того, смерть старика сулила ему дополнительно три тысячи ежегодного дохода, и, естественно, колебания его длились недолго. Эти подробности сообщил мне Нуарсей и, заметив, что я не в восторге от столь грандиозного замысла, решил снять с этого преступления налет жестокости, который придавала ему моя идиотская нерешительность.

– Злодеяние, которое ты усматриваешь в убийстве человека, и второе злодеяние, которое, по-твоему, заключается в отцеубийстве, – это, милая моя, просто-напросто два бессмысленных понятия, и я постараюсь сокрушить их в твоих глазах. Впрочем, не стоит терять время на первое, потому что с твоим умом ты должна лишь презирать предрассудок, который заключается в том, что недалекие люди усматривают преступление в уничтожении живого существа. Следовательно, это обычное убийство, вполне для тебя доступное, ибо между твоей жизнью и жизнью жертвы нет никаких связей; дело здесь обстоит несколько сложнее для моего друга, и тебя, кажется, пугает само слово «отцеубийство», поэтому рассмотрим этот поступок исключительно с этой точки зрения.

Итак, разберемся, что такое отцеубийство – преступление это или нет? Разумеется, нет. Если на всем свете и существует хоть один поступок, который я считаю оправданным и законным, так это и есть именно отцеубийство. Теперь скажи мне, пожалуйста, какая связь между тобой и человеком, давшим тебе жизнь? Неужели ты собираешься убедить меня в том, что я чём-то обязан чужому в сущности мужчине только за то, что однажды ему взбрело в голову излить свою похоть во влагалище моей матери? Нет ничего более нелепого, чем подобная мысль! Более того, что, если я даже не знаком с ним, если не знаю, как он выглядит, этот пресловутый отец, мой производитель? Разве когда-нибудь голос Природы шепнул мне его имя? Да ничего подобного. Почему же он должен быть для меня ближе, нежели любой другой человек? Если это не подлежит сомнению, а для меня это непреложный факт, тогда отцеубийство ничуть не греховнее, чем обычное убийство, и лишить жизни отца нисколько не хуже, чем отнять жизнь у кого-либо другого. Если я убиваю человека, который, будучи мне неизвестен, породил меня на свет, факт его отцовства ничего не добавляет к моему раскаянию, следовательно, я могу колебаться или раскаиваться только тогда, когда узнаю, что мы родственники, хотя и в этом случае характер преступления не меняется. Я спокойно отправлю своего отца в иной мир и не буду чувствовать при этом никаких угрызений совести, если не буду знать, что он мой отец, но повторяю, и в противном случае для меня ровно ничего не изменится. Отсюда вывод: даже если я узнаю, что человек, которого я только что стер с лица земли, – мой отец, неужели душа моя наполнится раскаянием и страданием? Какая чепуха!

Продолжим дальше: я допускаю, что угрызения совести имеют место на самом деле, хотя для них и не существует никаких объективных причин. Но если ты собираешься разочаровать меня на сей счет, я повторяю тебе ещё раз: преступление, которого ты так боишься, – это вовсе и не преступление даже, а его иллюзия: ведь сама Природа ничем не намекнула мне, кто мой создатель; выходит, она вложила в меня не больше нежности к этому господину чем к любому другому, не имеющему ко мне никакого отношения, следовательно, причины для угрызений и сомнений существуют только в моей голове, а это значит, что такое чувство ничего, абсолютно ничего, не стоит, и я буду круглым идиотом, поддавшись ему. Скажи мне, разве животные боготворят своих родителей? Разве имеют они хоть малейшее представление о том, кто их сотворил? Пытаясь отыскать хоть какое-то основание для сыновней благодарности, ты можешь сказать, что мой отец обо мне заботился в детстве и отрочестве. И это будет ещё одна ошибка. Он всего-навсего подчинялся обычаям данной страны, тешил свое самолюбие, отдавался чувству, которое он, как отец, может питать к делу рук своих, но которого я не обязан испытывать к своему творцу, ибо творец этот действовал исключительно ради собственного удовольствия и не думал обо мне, когда подмял под себя мою будущую матушку и совершил с ней акт оплодотворения; стало быть, заботился он только о себе, и я не вижу тут никакого основания для столь горячей благодарности.

Пора перестать обманывать себя иллюзиями, и предрассудок – не пища для образованного ума: человеку, давшему нам жизнь, мы обязаны ничуть не более, чем самому далекому и чуждому нам существу. Природа не предусмотрела в нас абсолютно никаких чувств к родителю, более того, она и не могла наградить нас подобным чувством к нему, ибо привязанность нельзя навязать извне; большая неправда то, что мы любим своих отцов, как неправда и то, что мы вообще способны полюбить их: да, мы их боимся, но любить – это уж извините! Они всегда представляют для нас угрозу, всегда тяготят нас, само их существование создает для нас множество неудобств, и наш личный интерес, самый священный из всех законов Природы, диктует нам неодолимое желание приблизить смерть человека, от кого мы ожидаем наследство, и если посмотреть на это дело под таким углом зрения, мы должны не только ненавидеть этого человека – просто ненавидеть и ничего больше, – но вполне естественно с нашей стороны покуситься на его жизнь по той простой причине, что всему на земле приходит свой черед, и если отец мой зажился на этом свете и злоупотребляет богатством, доставшимся ему от своего предка, а я тем временем старею в томительном ожидании счастливого часа, почему бы мне спокойно и хладнокровно не помочь Природе, у которой порой не доходят до этого руки, и самому, любым доступным способом, не ускорить процесс своего вхождения в права, дарованные мне свыше, коль скоро права эти задерживаются в силу какого-то каприза судьбы или случайности? Если эгоизм – общее правило, коим человек измеряет все свои действия, тогда – и это непременно так! – гораздо меньшее зло убить отца, нежели убить другого человека, потому что наши личные причины, чтобы избавиться от того, кто произвел нас на свет, всегда намного весомее и уважительнее, чем лишить жизни человека постороннего. И вот здесь-то есть ещё один метафизический факт, о котором не стоит забывать: старость – путь к смерти; заставляя человека стареть, Природа подталкивает его к могиле, значит, тот, кто уничтожает старшего по возрасту человека, не совершает ничего дурного, кроме того, что исполняет её намерения, вот почему у многих народов убийство стариков почитается за добродетель. Бесполезные для мира, лишняя обуза для общества, пожирающие припасы, которых и без того уже мало и не хватает молодым или которые молодые вынуждены приобретать по дорогой цене по причине чрезмерного спроса, престарелые люди не имеют цели в жизни, они просто вредны, и очевидно, что самое мудрое – ликвидировать их. Стало быть, это вообще не только никакое не преступление – убийство собственного отца, напротив, это благое деяние с точки зрения того, кому оно служит; для Природы это также благо, ибо избавляет её от ненужного бремени. Этим нужно гордиться, поскольку отцеубийство проявляет силу, философский ум, самоуважение и, в конечном счете, приносит пользу обществу, избавляя его от сорняков.

Итак, Жюльетта, тебе предстоит совершить благородный поступок, то есть уничтожить врага твоего любовника, который, я уверен, служит государству на пределе своих сил и возможностей, ибо если – и не мне отрицать это – он в чём-то скуп, мелочен и даже жаден, Сен-Фон – всё-таки великий министр: он кровожаден, алчен, у него мёртвая хватка, он считает убийство необходимым для мудрого правления. Возможно, он не прав? Может быть, Сулла, Мариус, Ришелье, Мазарини – эти великие исторические личности – думали по-другому? Сомнений здесь нет и быть не может. Без кровопролития не может выжить ни один режим, и в особенности монархический: трон тирана цементируется кровью, и Сен-Фону ещё предстоит пролить море крови; она должна пролиться уже сейчас. Соверши это, Жюльетта, и ты завоюешь расположение человека, который содержит тебя, как мне кажется, в настоящей роскоши, и тем самым ты умножишь богатство того, кто делает богатой тебя. Да я просто не могу понять, как ты можешь раздумывать.

– Нуарсей, – дерзко заявила я, – кто вам сказал, что я раздумываю? Это был просто минутный порыв и ничего больше. Я ещё молода. Я ещё не оперилась, карьера моя только начинается. Порой, я оступаюсь, спотыкаюсь, но должно ли это удивлять моих наставников? Ведь они скоро увидят, что я достойна той заботы, которой они меня окружили. Пусть же Сен-Фон поспешит и пришлет мне своего родителя – тот умрет через два часа после того, как переступит порог моего дома. Однако, мой дорогой, в шкатулке, которую вручил мне ваш друг, три вида яда, так который же я должна выбрать?

– Самый жестокий, тот, что приносит больше страданий, – ответил Нуарсей. – Хорошо, что ты мне напомнила. Сен-Фон особенно подчеркивал это обстоятельство. Он желает, чтобы на пути к своей смерти, его отец получил сполна за свои интриги; он хочет, чтобы агония его была ужасной.

– Понимаю, – сказала я, – и вы можете передать ему, что все будет сделано так, как он пожелал. А теперь объясните мне план.

– План следующий: ты на правах подруги министра приглашаешь старика отобедать – пошлешь ему записку, в которой объяснишь, что хочешь помирить его с сыном, что разделяешь его взгляды на беспутное поведение министра и согласна с тем, что он должен уйти в отставку. Сен-Фон-старший придет, его вынесут из твоего дома безнадежно больным, а об остальном позаботится Сен-Фон-младший. Вот деньги, требуемые для дела: чек на сто тысяч франков из казны. Этого достаточно, Жюльетта?

– Сен-Фон слишком щедро платит за один обед. – И я вернула ему клочок бумажки. – Передайте, что я это сделаю просто так, потому что хочу ему помочь.

– А вот ещё один чек на такую же сумму, – продолжал Нуарсей. – – Твой покровитель предвидел твой отказ и, честно говоря, был бы разочарован, если бы такового не последовало. «Я хочу, чтобы она получала деньги за свои услуги и получала, сколько пожелает. – Он часто говорил мне такие слова. – До тех пор, пока ею движет эгоизм и пока я удовлетворяю её эгоизм, она будет со мной».

– Видимо, Сен-Фон хорошо меня знает, – был мой ответ. – У меня, слабость к деньгам, и я не скрываю этого ни от себя самой, ни от вас. Но я никогда не попрошу у него больше, чем необходимо. Этих шестисот тысяч франков будет вполне достаточно для нашего дела, и я хочу получить ещё столько же в день смерти старика.

– Не беспокойся, ты их получишь. Должен признать, что ты великолепно устроилась, Жюльетта. Постарайся не испортить своего положения, и если будешь вести себя умно, ты скоро станешь богатейшей женщиной в Европе, потому что я дал тебе лучшего в мире друга и покровителя.

– Уважая ваши принципы, Нуарсей, я воздержусь от благодарностей; устраивая наше знакомство, вы получили удовольствие и также извлекли из этого пользу; вам льстит, что среди ваших самых близких знакомых числится женщина, чьё общественное положение, богатство, имя уже начинают затмевать блеск придворных дам… Я бы постыдилась показаться в Опере в таком платье, в каком вчера была княгиня де Немур: никто и не взглянул на неё, все глаза были устремлены на меня.

– И ты в восторге от этого, Жюльетта?

– В безумном, дорогой мой. Хотя бы потому, что купаюсь в золоте, которое доставляет мне высшее наслаждение.

– Как обстоят твои дела с плотскими утехами?

– Великолепно, редко случаются ночи без того, чтобы лучшие в Париже утешители или утешительницы не приходили ласкать меня до потери сознания.

– А твои любимые преступления?

– Совершаются своим чередом, совершаются… Ворую при каждом удобном случае, не упускаю ни единого франка. Судя по моей алчности, можно подумать, что я постоянно голодаю.

– Про месть также не забываешь?

– На этот счет я особенно щепетильна. Вы слышали о несчастье, случившемся с принцем Р., весь город только об этом и судачит: это моя работа. Пять-шесть дам, которые в последнее время оспаривали у меня пальму первенства в обществе, сейчас отдыхают в Бастилии.

Вслед за тем мы обсудили некоторые детали, касавшиеся званых вечеров, организованных мною в честь министра.

– Должен сказать, – заметил Нуарсей, – что в последнее время ты, кажется, несколько ослабила свои усилия, и Сен-Фон обратил на это внимание. К прошлому ужину было подано менее пятидесяти блюд, а ведь тебе, конечно, известно, что только при хорошем питании можно испытать полноценный оргазм, – продолжал он, – и для нас, либертенов, качество и количество спермы -г вопрос первостепенной важности. Обжорство лучше всего сочетается с наклонностями, которыми угодно было одарить нас Природе, и опыт говорит, что член никогда не бывает таким твердым, а сердце таким жестоким, как после сытного обеда. Еще я хотел бы сказать насчет выбора девушек. Хотя все, кого ты нам предлагаешь, несомненно, очень милы, Сен-Фон чувствует, что подбирать надо более внимательно. Нет смысла говорить тебе о важности этого вопроса. Мы требуем не только хорошую породу, но, кроме того, и качественный материал как в смысле ума, так и физических достоинств.

В ответ я рассказала о том, что предприняла в последнее время: вместо шести теперь у меня были две дюжины женщин, работавших непрерывно, по очереди, и не меньшее количество помощников прочесывало в поисках новеньких все провинции. Я была душой и сердцем этого механизма, который постоянно набирал обороты.

– Прежде чем завербовать кого-нибудь, – посоветовал Нуарсей, – посмотри на них сама, даже если для этого придется проехать тридцать лье.

– Все верно, – согласилась я, – однако это не всегда так просто. Часто девушку похищают до того, как я получаю о ней полную информацию.

– Тогда надо похищать двадцать, чтобы выбрать из них пятерых.

– А что делать с остальными?

– Что хочешь, развлекайся с ними сама, продавай их своим друзьям, перекупщикам, сводницам. С такой организацией, какую ты создала, твои дела должны быть поставлены на широкую ногу и, как мне кажется, ты должна даже получить «карт бланш» [Получить право на полную свободу действий (фр.).]. Во всяком случае за это ты получаешь сотню тысяч в год.

– Это так, если бы Сен-Фон платил мне за каждый доставленный предмет. А при нынешнем состоянии дел он оплачивает только троих для каждого ужина.

– Думаю, что смогу уговорить его расплачиваться за всю партию.

– Вот тогда обслуживание будет намного лучше, А теперь, Нуарсей, – сказала я, – я хотела бы обсудить ещё кое-какие вопросы, которые касаются меня лично. Вы знаете меня, и не стоит говорить вам, что я не отказываю себе ни в чем, а мысли, которые приходят мне в голову, проказы, которые я себе позволяю, невозможно описать, – все это так, мой друг, но я хочу вашего совета. Не кажется ли вам, что в конечном счете Сен-Фон начнет ревновать меня?

– Никогда, – не задумываясь, ответил Нуарсей. – Сен-Фон – исключительно разумный человек и понимает, что ты можешь полностью выразить себя, только совершая чудовищные поступки. Сама эта мысль забавляет его; как он мне говорил только вчера, он боится, что ты окажешься в недостаточной мере шлюхой.

– О, в таком случае ему нечего опасаться: вы можете заверить господина министра, что вряд ли он найдет женщину с более выраженными вкусами к этому занятию.

– Я не раз слышал – сказал Нуарсей, – вопрос о том, что получает женщина от ревности, которую она вызывает, и всегда находил этот вопрос излишним: со своей стороны я совершенно убежден, что эта мания обусловлена исключительно личным побуждением; как это ни абсурдно, женщина ничего не выигрывает из смятения, посеянного в сердце любовника. Ревнивцем движет вовсе не любовь к женщине, а страх перед унижением, которое он может испытать из-за её неверности; чтобы доказать это, скажу, что за этой страстью кроется эгоизм, и напомню, что ни один любовник, если только он в здравом уме и искренен, не станет отрицать, что предпочел бы видеть свою любовницу скорее мёртвой, нежели неверной. Стало быть, нас беспокоит не её потеря, а её непостоянство, и следовательно, когда такое случается, мы думаем только о собственном благополучии. Отсюда вывод: вторым по глупости безумием, в какое может впасть мужчина, после влюбленности в женщину следует ревность. В отношении к женщине это чувство – низменное, поскольку свидетельствует об отсутствии уважения к ней; по отношению к самому себе оно всегда болезненное и непременно бесполезное, так как самый надежный способ пробудить в женщине желание обмануть нас – это показать ей, что мы боимся, как бы она этого не сделала. Ревность и страх перед рогами – вот две вещи, основанные целиком на наших предрассудках, мешающих наслаждаться женщиной; если бы не презренная привычка к упрямому и идиотскому желанию, когда речь идет о женщине, связывать воедино моральный и физический аспекты, мы бы давно покончили с этим предрассудком; кто-то может возразить, что нельзя спать с женщиной, не любя её. Или что нельзя любить её без того, чтобы с ней не спать. Но ради чего забивать голову ещё чём-то, когда на первое место выступает тело? По-моему, это два совершенно разных желания, две абсолютно разные потребности. Скажем, у Араминты лучшая в мире фигура, лицо её прекрасно, её большие и знойные карие глаза обещают, что она истечет спермой, как только мой член потрется о стенки её вагины или её ануса, – и вот я сношаюсь с ней и ни о чем больше не думаю. Кстати, я оказываюсь прав: кончает она как мортира. Так скажи на милость, зачем примешивать к телу этого соблазнительного создания какие-то сердечные чувства? Это лишний раз доказывает, что любовь и наслаждение – две разные и далекие друг от друга области и что не только нет никакой необходимости любить, чтобы наслаждаться, но что достаточно наслаждаться и обходиться при этом без любви. Ибо нежные романтические чувства происходят из сочетания хорошего настроения и целесообразности, но не имеют никакого отношения к красоте бюста или к волнующим линиям задницы, и я не позволю, чтобы эти телесные вещи, которые, в зависимости от тончайшей игры вкуса, возбуждают физическое влечение, таким же образом влияли на привязанность моральную. Чтобы завершить свое сравнение, добавлю следующее: возьмем Белинду, она уродлива, ей сорок два, в ней нет никакого намека на соблазнительность, ни одной возбуждающей желания черточки – одним словом, это настоящая, обделенная судьбой корова. Но Белинда умна, мудра, у неё отличный характер, в ней тысяча вещей, которые отвечают моим вкусам. У меня нет желания лечь с ней в постель, однако я без ума от бесед с ней. Разумеется, я предпочел бы для утех Араминту, но я искренне презирал бы её, когда жар моего желания спадет, потому что я нашел в ней только тело, и ни одно из её моральных качеств не затронуло моего сердца. Впрочем, все сказанное не имеет никакого отношения к нашему случаю: в снисходительности Сен-Фона к твоей неверности есть элемент либертинажа, который объяснить не так просто. Мысль о том, что ты лежишь в объятиях другого, возбуждает Сен-Фона, ведь он сам поместил тебя в такие условия; и когда он представляет себе твои утехи, когда видит их воочию, член его твердеет, и ты умножаешь его удовольствия пропорционально тому, как умножаются твои собственные; Сен-Фон будет обожать тебя тем сильнее, чем больше ты будешь заниматься тем, что вызывает ненависть болванов. Вот в этом и заключается одна из умственных аномалий, понятных только таким избранным, как мы, но от этого не менее сладостных.

– Ваши слова меня успокаивают, – сказала я. – Выходит, Сен-Фон любит мои вкусы, мой ум, мой характер и совсем меня не ревнует? Я рада слышать это, поскольку, признаться, воздержание для меня невозможно, темперамент мой требует удовлетворения, жажду мою надо утолять любой ценой; у меня горячая кровь, богатейшее пламенное воображение, в руках моих несметные богатства, так как же я могу противиться страстям, которые осаждают меня ежеминутно?

– Отдайся им, Жюльетта, отдайся, не раздумывая: тебе не сделать большего, чем ты делаешь, и меньшего ты делать не должна, но на публике я прошу тебя быть лицемерной. Помни, что в этом мире лицемерие – неизбежный порок, необходимый человеку, которому суждено властвовать над людьми, потому что общество, ждет от тебя не добродетели, а лишь повода считать тебя добродетельной. На каждые два случая, когда тебе понадобится добродетель, придется тридцать других, когда нужно будет только притвориться добродетельной, поэтому призываю всех распутниц: наденьте маску, научитесь принимать тот вид, которого от вас ожидают, в конце концов, достаточно скрывать то, что мы любим, и нет нужды притворяться относительно того, что презираем. Если бы все люди были открыто и откровенно порочны, лицемерия бы не существовало вовсе, однако люди наивно верят в то, что добродетель принесет им выгоду, и им приходится цепляться за любую соломинку, чтобы казаться добропорядочными; им приходится думать о своей репутации и как можно лучше скрывать свое дурное поведение, чтобы угодить тому смешному и давно съеденному червями идолу. Кроме того, лицемерие, приучая к хитрости и обману, дает возможность творить бесчисленные преступления: ваш бесстрастный вид внушает доверие, ваш противник утрачивает бдительность, чем меньше вы даете ему повода для подозрений, тем сильнее ваше оружие, тем легче вам нанести точный удар. Покров таинственности, под которым вы удовлетворяете свои страсти, многократно усиливает получаемое наслаждение. Цинизм никого не завлечет в ваши сети, а наглость, бесстыдство и вообще все, что именуется дурным поведением, могут доставить удовольствие только будучи безнаказанными.

Лицемерный и коварный человек, надежно защищенный четырьмя стенами своего дома и своей доброй репутацией, может смело предаваться пороку и не страшиться разоблачения. Однако всем известно, что цинизм уместен разве что под священным домашним кровом: он плохо воспринимается окружающими, отдает дурным запахом и, разрушая стену между вами и обществом, лишает вас возможности наслаждаться всем тем, что предлагает жизнь. Преступления разврата – не единственные, которые доставляют наслаждение: ты ведь понимаешь, что есть тысячи других – очень выгодных, – которые лицемерие делает для нас доступными, а цинизм недосягаемыми. Кто может сравниться по скрытности, ловкости, беспощадности с мадам Бренвилье [См. «Мемуары маркизы де Френ», «Глоссарий знаменитых людей» и другие источники. (Прим. автора)], которая была одним из столпов высшего общества в свое время? Свои яды она испытывала в благотворительных заведениях и под маской милосердия и под покровом филантропии творила самые сладострастные из своих преступлений. Лежа на смертном одре, отравленный дочерью, её наивный и любящий отец обратился к ней с такими словами: «О, любимая дочь моя, умирая, я жалею только о том, что больше не смогу сделать для тебя того, что хотел и не успел». Вместо ответа дочь подсыпала дополнительную дозу яда в чашку с питьем, которую дала умирающему.

Никогда на земле не рождалось более талантливого, более утонченного создания; она с великим искусством изображала религиозное рвение, не пропускала ни одной мессы, щедро раздавала милостыню и делала все, чтобы скрыть свои преступления. Прошло очень много времени, прежде чем все обнаружилось, и возможно, этого бы не случилось, если бы не досадная небрежность её любовника [См. «Мемуары маркизы де Френ», «Глоссарий знаменитых людей» и другие источники. (Прим. автора)].

Так пусть же эта великая женщина послужит тебе примером, дорогая, потому что лучшего я предложить не могу.

– Я знаю наизусть всю историю жизни этой выдающейся личности, – ответила я, – и давно мечтаю пойти по её стопам. Но, любезный друг мой, мне бы хотелось иметь более современную модель для подражания: я хотела бы, чтобы она была много старше и опытнее меня, чтобы меня страстно любила и имела такие же, как у меня вкусы и страсти, чтобы мы могли мастурбировать вместе и удовлетворять друг друга, чтобы она смотрела сквозь пальцы на все прочие мои безумства; пусть даже она будет в чём-то выше меня, но не пытается надо мной властвовать; пусть дает мне мудрые советы, потакает моим капризам и прихотям; наконец, пусть она будет безмерно опытна в распутстве, нерелигиозна и беспринципна, чужда добропорядочности и добродетели и обладает пылким умом и ледяным сердцем.

– У меня как раз есть то, что тебе надо, – отвечал Нуарсей, – тридцатилетняя вдовушка, очаровательная, да нет – просто красавица, с гнилым и злобным нутром – короче, обладательница всех перечисленных тобой качеств, и она окажет тебе неоценимую помощь в жизни. Она сможет заменить меня в роли твоего наставника, ведь ты понимаешь, что, поскольку мы теперь почти разлучены, я не смогу с прежним рвением оказывать тебе всяческие услуги. Женщину эту зовут мадам де Клервиль, она владеет миллионами, знает всех, кого стоит знать, и все, что только возможно познать, и я убежден, что она согласится взять тебя под свое крыло.

– Вы слишком добры ко мне, несравненный Нуарсей, но это ещё не все, мой друг: я хочу поделиться своим знанием с другими, я чувствую в себе настоятельную потребность в том, чтобы учиться, и искреннее желание учить других; я должна иметь учителя, это правда, но я хочу иметь и ученицу.

– Разумеется. Что ты скажешь насчет моей невесты?

– Что?! – Я вытаращила глаза. – Вы хотите доверить мне воспитание Александрины?

– Разве могу я отдать её в более надежные руки? Буду счастлив, если ты займешься ею. Кроме того, таково желание Сен-Фона; он хочет, чтобы она близко сошлась с тобой.

– А что служит причиной отсрочки свадьбы?

– Ты же знаешь, что я в трауре по последней жене.

– Стало быть, вы подчиняетесь условностям?

– Иногда, просто ради видимости, хотя это жутко мне не нравится.

– Еще один вопрос, дорогой Нуарсей: вы уверены, что женщина, с которой вы собираетесь меня познакомить, не станет моей соперницей?

– Ты имеешь в виду твоё положение в глазах Сен-Фона? Не беспокойся: Сен-Фон знал её ещё до того, как встретился с тобой, он и теперь развлекается с ней, но мадам де Клервиль не согласится принять на себя твои функции, а со своей стороны министр не будет воспринимать её так, как тебя.

– Я обожаю вас обоих, и ваше благородство по отношению ко мне будет сторицей вознаграждено моим усердием на службе вашим страстям. Повелевайте, приказывайте – я буду счастлива служить инструментом вашего распутства и оружием ваших злодейств.

Своего любовника я снова увидела только после того, как исполнила предназначенную мне роль. Накануне условленного дня я постаралась внушить себе твердость и непреклонность, а наутро пришел старый господин. Прежде чем мы сели за стол, я употребила все свое искусство, пытаясь изменить к лучшему его мнение о сыне, и скоро обнаружила, что примирения между ними быть не может. Поэтому я поспешно переменила курс: ведь если бы примирение состоялось, я упустила бы возможность совершить преступление, к которому была полностью готова, а также потеряла бы миллион с лишком франков, обещанных мне. Поэтому я покончила с переговорами и приступила к делу. Подсыпать порошок было детской забавой, старик рухнул без чувств, его поспешно увезли, и два дня спустя я с удовольствием узнала, что он скончался в страшных муках.

Не прошло и часа после его кончины, как его сын пришел в мой дом на очередной ужин. Из-за плохой погоды нам пришлось устроиться внутри, и единственным гостем был Нуарсей. Я подготовила троих девочек от тринадцати до пятнадцати лет неописуемой красоты, полученных от одного парижского монастыря по цене в сто тысяч франков за штуку; это было дорого, но торговаться я перестала с тех пор, как Сен-Фон обещал возместить все мои расходы.

– Эти создания, – представила я их министру, – утешат вас за потерю, которую вы только что пережили.

– Я не нуждаюсь в утешении, – ответил министр, целуя меня, – и с превеликой радостью посылал бы на смерть дюжину таких праведников ежедневно, жалею я только о том, что он мало мучался – этот презренный шут.

– Однако должна признать, – сказала я, – что мне так и не удалось убедить его.

– Ты правильно сделала, что не уговорила его: я просто содрогаюсь при мысли, что эта тварь могла продолжать свое существование. Мне даже жаль, что пришлось похоронить его, правда, я испытал удовольствие от того, что его труп обратится в навоз и послужит пищей червям.

И тут же, будто желая поскорее забыть случившееся, распутник перешел к своему излюбленному занятию, благо, что три мои служанки были под рукой. Самый придирчивый критик не обнаружил бы в них никакого изъяна: размеры, формы, происхождение, материальное положение, молодость, внешность – все было в самом лучшем виде, однако же я заметила, что ни один из моих друзей ничуть не возбудился: очевидно, пресыщенность не так-то легко перебороть; было ясно, что оба чём-то недовольны, хотя ни в чем не упрекнули меня.

– Если эти девочки вас не устраивают, – начала я, – скажите прямо, ведь я никак не могу понять, что вы хотите.

Сен-Фон, которого старательно обрабатывали двое девушек, правда, без видимого результата, вздохнул и сказал:

– Если кого-то и надо винить, то только нас с Нуарсеем. Мы выжаты до предела, потому что только сегодня творили такие ужасные вещи, и я не представляю, что можно сделать, чтобы взбодрить нас.

– Возможно, – предложила я, – вы расскажете о своих подвигах и, вспоминая их, вновь обретете силы совершить новые злодейства.

– Пожалуй, можно попробовать, – согласился Нуарсей.

– Тогда раздевайтесь, – скомандовал, оживившись, Сен-Фон. – И ты тоже разденься, Жюльетта, и слушай меня внимательно.

Две девушки приникли к Нуарсею: одна сосала его, он облизывал другую и ладонями поглаживал их ягодицы; мне было доверено ласкать рассказчика, который в это время усердно тискал зад третьей девочки, и вот что поведал нам Сен-Фон:

– Я привел свою дочь в комнату, где лежал умирающий отец. Со мной был Нуарсей; мы опустили шторы, заперли на засов все двери и потом, – при этом член злодея приподнялся, будто подтверждая его слова, – и потом я в самых жестких выражениях объявил отцу, что все с ним случившееся, вся эта мучительная агония была делом моих рук. Я сказал ему, что ты отравила его по моему указанию, и посоветовал подготовиться к смерти. Затем я задрал юбки дочери и на его глазах совершил с ней акт содомии. Нуарсей, который обожает подобные зрелища, с удовольствием трудился над моим анусом, но едва этот стервец увидел голый зад Александрины, он тут же оставил меня и ринулся в пробитую мной брешь… Я склонился над кроватью и заставил умирающего ласкать меня, пока он держал в руке мой член, я душил его; я кончил в тот самый миг, когда он испустил дух, а Нуарсей в это время разрядился в чрево моей дочери. Ах, Жюльетта, я не в силах описать мой восторг! Я был тем презренным, подлым, чудовищным сыном, который за раз совершил: отцеубийство, инцест, содомию, сводничество, проституцию. Ох, Жюльетта, Жюльетта, никогда в жизни не был я так счастлив; взгляни, даже при воспоминании об этих подвигах сладострастия мой член стал таким же твердым, как в те минуты.

С этими словами злодей схватил одну из девочек и начал творить с ней самые мерзкие и грязные вещи, заставив нас делать то же самое с другими. И мы дали полную свободу своему неистощимому воображению; Природа, глубоко оскорбленная в лице несчастных девочек, стократно отыгралась на Сен-Фоне, и распутник уже был готов излить свое семя, как вдруг, будто спохватившись, что надо растянуть удовольствие, вытащил свой орган из одной задницы, чтобы тут же вонзить его в другую, потом в третью. В тот день он владел собой безупречно и возликовал шесть раз подряд; со своей стороны Нуарсей так и не раскрыл свои набухшие семенники и удовлетворился лишь отцветшими розами. Тем не менее и он употребил с пользой то немногое, что в нем оставалось, и пока удовлетворял себя – а он отдавался этому самозабвенно, – он лобзал и мой зад и зад Сен-Фона, он сосал нас и глотал интимные звуки, которые мы для забавы испускали ему в рот.

Потом пришло время ужинать; разделить с мужчинами трапезу предложили только мне при условии, что я останусь обнажённой; девочки лежали на столе, среди многочисленных яств, освещаемые пламенем свечей, которые мы поставили им между ног; свечи горели ярко, ужин длился долго, и ляжки их поджарились на славу. Мы заранее крепко привязали девочек к столу, чтобы они не смогли вырваться, а вставленные им в рот кляпы заглушали стоны и не мешали нашей беседе. Три необычных канделябра немало развлекали наших распутников, я несколько раз проверяла их состояние и всякий раз находила, что оба они в прекрасной форме.

– Сделайте милость, объясните нам, Нуарсей, – заговорил Сен-Фон, пока коптились наши юные помощницы, – употребите свою метафизику, в которой вы так сильны, и объясните, как это возможно, что в одном случае мы получаем удовольствие, когда видим страдания других, а в другом – когда страдаем сами.

– Тогда слушайте внимательно, – с важностью произнес Нуарсей, – и я дам вам подробнейший отчет.

По логическому определению боль – не что иное, как враждебное отношение души к телу, которому она дает жизнь, и эта боль выражается в определенном конфликте с физической организацией тела. Как пишет Николь [Пьер Николь (1625-1695), религиозный писатель, моралист, единомышленник Паскаля.], он обнаружил в человеке эфирную субстанцию, которую назвал душой и которую дифференцировал от материальной субстанции, называемой телом. Я же, далекий от этой легкомысленной чепухи и считающий человека чём-то вроде абсолютно материального растения, – так вот, я скажу, что боль – это следствие нарушения отношений между предметами, находящимися вне нас, и органическими молекулами, из которых мы состоим; таким образом, вместо того, чтобы составлять гармонию с нашими нервными флюидами, как это бывает в случае волнения, вызванного удовольствием, атомы, исходящие от этих внешних предметов, сталкиваются с ними по косой траектории, ударяются в них, отталкиваются и никогда не сливаются с ними. Отрицательные эффекты – это тоже эффекты, и независимо от того, что бродит в нас – удовольствие или боль, – наши нервные флюиды равно подвергаются воздействию. Теперь посмотрим, что мешает этому болезненному ощущению, бесконечно более острому и активному, нежели любое другое, разжечь в этих флюидах такой же пожар, какой полыхает там в результате действия атомов, излучаемых предметами удовольствия. Что мешает мне, хотя я в любом случае ощущаю волнение, что мешает привыкнуть, за счет постоянного повторения, получать одинаково сильные ощущения от атомов, которые отталкиваются друг от друга, и от тех, которые сливаются? Утомившись от эффектов, вызывающих лишь элементарные ощущения, почему не могу я обрести привычку извлекать такое же удовольствие от тех, что производят болезненное ощущение? Обе категории воздействия концентрируются в одном месте, единственная разница между ними состоит в том, что одно из них – сильное и резкое, другое – слабое и мягкое, но разве скептический ум не предпочтет первое второму? Нет ничего удивительного в том, что, с одной стороны, есть люди, приучившие свои органы к приятному раздражению, и есть такие, кто не выносит подобного раздражения. Следовательно, я прав, утверждая, что опыт человека в области удовольствий – это попытка управлять предметами, которые доставляют ему наслаждение; в метафизике удовольствий такое поведение называют эффектами утонченности. Так что же странного в том, что человек, обладающий подобными органами, следуя тем же принципам утонченности, воображает, будто управляет предметом своего удовольствия? Он ошибается, но не более, чем кто-либо другой, потому что делает то, что делают другие. Однако последствия будут различны, уверяю вас, хотя исходные мотивы идентичны; первый поступает не более жестоко, чем второй, и не надо упрекать ни того, ни другого: оба употребили на достижение предмета удовольствия одни и те же средства.

«Однако, – возразит тот, кто испытывает жестокие болезненные эмоции, – мне это не нравится». Ну что ж, его также можно понять, и остается посмотреть, поможет ли сила там, где потерпело неудачу убеждение. Если нет, тогда извините – такова жизнь; если же, напротив, моё богатство, влияние или положение позволяют мне употребить власть над вами или подавить ваше сопротивление, тогда без жалоб покоритесь всему, что мне вздумается вам предложить, ибо свое удовольствие я должен получить непременно, а получить его я могу, только подвергнув вас мучениям и созерцая ваши горькие слезы. Однако вы не имеете никакого права ни удивляться, ни упрекать меня, так как я действую сообразно тому, что внушила мне Природа, я следую путем, который она мне предназначила, словом, заставляя вас подчиниться моей жестокой и извращенной похоти, ибо лишь она способна привести меня к вершинам наслаждения, я поступаю согласно тому же самому принципу утонченности, что тот сельский ухажер, кто не видит ничего кроме роз там, где я обнаруживаю только шипы, потому что, истязая вас, ведя вас по всем кругам ада, я делаю то единственное, что дает мне ощущение жизни, так же, впрочем, как и он, со смущенным видом завалив на охапку сена свою девушку, делает то, что доставит ему приятные моменты. Но при этом он может, если ему так уж нравится, наслаждаться своей дурацкой утонченностью, а я уж извините! – буду употреблять собственные методы, так как она не трогает мои, скроенные из иного материала, фибры. Это так, друзья мои, – продолжал Нуарсей, – и будьте уверены, что не может человек, который находит истинное удовольствие в извращенных и сладострастных поступках, сочетать свое поведение с утонченностью или учтивостью, ибо для его удовольствий они подобны поцелую мёртвеца и исходят из предпосылки, что удовольствие должно быть взаимным – чрезвычайно глупой предпосылки, с которой никак не может согласиться тот, кто хочет наслаждаться по-настоящему: разделенное удовольствие – это то же самое, что вино, разбавленное водой. Истина же заключается в следующем: стоит только позволить насладиться предмету вашего удовольствия, и вы увидите, как много потеряли от этого, потому что нет более эгоистичной страсти, чем похоть, как нет страсти, более требовательной и капризной; когда вас охватывает желание, вы должны думать только о себе, что же до предмета, который вам служит, его следует всегда считать чём-то вроде жертвы, приносимой на алтарь ваших безумных страстей. Ведь страсти всегда требуют жертв, и объект вашей страсти непременно должен быть пассивным; не надо щадить его, если хотите достичь своей цели; чем сильнее этот объект страдает, чем полнее его унижение и его деградация, тем полнее будет ваше наслаждение. Он должен вкусить не удовольствие, а только ощущения, и, поскольку ощущение от боли намного глубже, нежели от удовольствия, нет никакого сомнения в том, что волнение, вызванное в вашей нервной системе этим спектаклем, будет много приятнее от его боли, чем от его удовольствия. Этим объясняется мания всех истинных распутников, которые, желая получить хорошую эрекцию и с приятностью сбросить свою сперму, должны совершать акты самой чудовищной жестокости и насытиться кровью жертв. Есть среди нас и такие, чей член даже не шелохнется, если только они не увидят страданий предмета своего сладострастия и если сами не станут их причиной. Положим, вы желаете дать хорошую встряску своим нервам, но по опыту своему знаете, что ощущение чужой боли будет во сто крат сильнее действовать на вас, чем чужое удовольствие, так почему вам не вызвать нужное ощущение, чтобы достичь нужных результатов? Иногда я слышу дурацкие восклицания типа: «А как же красота? Красота, которая призывает к нежности, к снисходительности? Как можно спокойно взирать на слезы прекрасной девушки, которая, прикрывая руками грудь, молит о пощаде своего мучителя?» Какая ерунда! Это как раз то, из чего распутник извлекает самое изысканное удовольствие; хотел бы я на него поглядеть, окажись перед ним инертное бесчувственное тело! Стало быть, упомянутое мною возражение настолько же смешно и нелепо, насколько неразумно утверждение человека о том, что он никогда не ест баранину, так как овцы – безобидные животные. Сладострастие – это очень требовательная штука: оно капризно, оно воинственно и деспотично, его надо утолять, и все прочее здесь абсолютно ничего не значит. Красота, добродетель, невинность, нежность, несчастье – ни одно из этих свойств не может защитить предмет, который мы желаем. Напротив, красота ещё сильнее возбуждает нас, добродетель, невинность и нежность делают предмет ещё аппетитнее, несчастье влечет его в наши сети, делает его податливым, итак, все перечисленные факторы служат только хворостом для костра нашей страсти. Скажу больше: эти свойства позволяют нам нарушить ещё один запрет – я имею в виду разновидность удовольствия, проистекающую из кощунства, то есть из надругательства над предметами, которым, якобы, мы должны поклоняться. Допустим, я вижу красивую благородную даму, которую обожествляют сотни идиотов, и вот, делая её мишенью для своих грязных и жестоких страстей, я испытываю двойное удовольствие: во-первых, бросаю в жертву своей похоти некое прекрасное существо, во-вторых, втаптываю в грязь идола и кумира черни. Думаю, нет нужды дальше развивать эту мысль и разжевывать её. Впрочем, не всегда под рукой имеются подобные предметы, так как же быть тому, кто привык получать удовольствие через насилие и желает наслаждаться каждый день? Ну что ж, тогда придется привыкнуть к другим, пусть и не столь острым удовольствиям: равнодушно взирать на униженных и оскорбленных, отказывать им в помощи, использовать любую возможность низвергнуть их в полную нищету – все это в какой-то мере служит заменой высшему удовольствию, которое, повторяю, заключается в том, чтобы причинять боль предмету своей страсти. Созерцание чужих несчастий является роскошным спектаклем, фундаментом для того сильного волнения, которое мы привыкли ощущать при оскорблении красоты; когда мы попираем несчастных, молящих нас о помощи, в нашей душе вспыхивает искра, из неё возгорается пламя, которое порождает преступление, наконец, следует взрыв удовольствия, и цель наша достигнута. Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство и продемонстрировал весь механизм наслаждения, а теперь пора испытать его на практике; следуя логике своих рассуждений, я бы хотел, чтобы мучения этих юных дам были всеобъемлющими, иначе говоря, настолько сильными и глубокими, насколько это в наших силах.

Мы встали из-за стола и, скорее из любопытства, нежели из сострадания, осмотрели раны жертв. Не знаю почему, но в тот вечер Нуарсей больше, чем обычно, был возбужден моим задом: он, почти не отрываясь, целовал его, играл с ним как ребёнок, поскуливая от восторга, впивался губами в задний проход и раз двадцать кряду совершил со мной акт содомии; при этом он то и дело неожиданно выдергивал свой член из моей пещерки и совал его в рот девочкам, потом снова набрасывался на меня и с силой бил меня по ягодицам, словом, он настолько увлекся, что даже не удостоил вниманием мой клитор. Все это чрезвычайно воспламеняло меня, и скоро мои друзья с восхищением наблюдали за моим поведением, выходящим за все мыслимые пределы разврата. Но как могла я удовлетворить свою похоть, имея в распоряжении троицу замученных детей и двоих, выжатых как лимон, распутников со съежившимися членами? Я захотела совокупиться со своими слугами прямо на глазах всех присутствующих, но Сен-Фон, подогретый вином и дрожа от предвкушения жестокостей, возразил, заявив, что не потерпит никакого вмешательства, правда, он добавил при этом, что не стал бы возражать, если бы на месте лакеев оказалась парочка тигров, и что, раз уж у нас есть свежее мясо, надо попробовать его, пока оно не протухло. После этих слов он набросился на изящные ягодицы троих очаровательных девочек: он щипал, кусал, царапал, рвал их на части; кровь уже лилась рекой, когда, повернувшись к нам с измазанным кровью членом, прилипшим к животу, он сказал с сокрушительным видом, что сегодня неудачный день, что он никак не может придумать, как удовлетворить свое желание.

– Сегодня мне ничего не приходит в голову, – признался он. – Давайте же все вместе придумаем что-нибудь эдакое… ну, например, чтобы эти шлюхи три дня мучались в жуткой предсмертной агонии.

– Ага, – оживилась я, – скажем так: вы кончите, когда они будут на волосок от смерти, а затем, когда ваш пыл спадет, пощадите их.

– Мне досадно, – покачал он головой, – очень досадно видеть, Жюльетта, что ты так плохо меня знаешь. Как сильно ты ошибаешься, мой ангел, если полагаешь, что мои страсти – всего лишь приправа к моей жестокости. Я хотел бы, наподобие Ирода, простирать свои злодеяния за пределы самой жизни; я впадаю в неистовство, когда мой член тверд, и я хладнокровно жесток после того, как сброшу сперму. Вот взгляни сюда, Жюльетта, – продолжал злодей, – видишь, как жажду я оргазма, поэтому сейчас мы будем по-настоящему пытать этих сучек до тех пор, пока из меня не выйдет последняя капля, и тогда ты увидишь, смягчусь я или нет.

– Вы очень возбуждены, Сен-Фон, – заметил Нуарсей, – и я вас понимаю. Сперму необходимо сбросить во что бы то ни стало, и это надо сделать, не теряя времени. Вот вам мой совет: насадим этих девиц на вертел, и, пока они поджариваются на огне, Жюльетта будет ласкать нас и поливать эти аппетитные кусочки мяса нашей спермой.

– О, небо! – вскричал Сен-Фон, который в это время терся членом о кровоточащие ягодицы самой младшей и самой прелестной девочки. – Клянусь вам, вот этой достанется больше всех.

– Правда? Какой же фокус вы для неё приготовили? – поинтересовался Нуарсей, заново вставляя свой инструмент в мой задний проход.

– Скоро увидите, – отвечал министр.

И тут же с видом гурмана, принимающегося за любимое блюдо, приступил к бедной девочке: один за другим сломал ей пальцы, переломал суставы рук и ног и исколол все тело небольшим изящным стилетом.

– Мне кажется, – заметил Нуарсей, продолжая содомировать меня, – она будет страдать ещё больше, если её проткнуть насквозь.

– Так мы и сделаем, – кивнул Сен-Фон. – Проткнем её и будем поворачивать, а то, лежа как пень, она вовсе не почувствует жара.

– Вы совершенно правы. Давайте и этих двоих зажарим таким же образом.

Я схватила одну, он – другую и, даже не потрудившись вытащить член из моего ануса, за считанные минуты довел её до такого же состояния, в каком пребывала первая, замученная Сен-Фоном. Я последовала его примеру, и вскоре все трое поджаривались на ярко пылавшем огне, а Нуарсей, посылая в небо ужасные богохульные проклятия, разрядил свои семенники в мой задний проход; в тот же момент я схватила член Сен-Фона и окропила густым соком искромсанные тела несчастных жертв самой чудовищной похоти, какую я до сих пор встречала.

Мы выбросили три изуродованных трупа в канаву и возобновили пиршество.

Подкрепившись, распутники почувствовали новые желания в крови, мы позвали моих лакеев, и они всю ночь трудились над ненасытными задницами Сен-Фона и Нуарсея; хотя все попытки поднять члены этих господ оказались безрезультатны, их приступы словесного оргазма были исключительно яростны, и я окончательно убедилась, что оба чудовища так же жестоки в выжатом состоянии, как и в пылу страсти.

Через месяц после этого приключения Нуарсей представил меня женщине, которую давно хотел сделать моей близкой подругой и наперсницей. Поскольку его брак с Александриной вновь был отложен, на этот раз по причине тяжелой утраты, которая постигла Сен-Фона, я не стану описывать эту прелестную девушку, пока не дойду до соответствующего места в своей истории – когда она оказалась в моём полном распоряжении. Я расскажу вам о мадам де Клервиль и о всех стараниях, которые я приложила с тем, чтобы скрепить дружбу с этой необыкновен ной женщиной.

Представляя нас друг другу, Нуарсей не пожалел самых восторженных эпитетов. Мадам де Клервиль была высокая, великолепно сложенная красавица; её взгляд, обыкновенно ласковый и приветливый, порой становился таким жутким, что его трудно было вынести, а вот глаза, большие и темные, постоянно таили в себе что-то жестокое, и вообще весь облик этой дамы был скорее величавым, чем располагающим: несколько припухлый рот, чувственные губы, волосы, черными волнами ниспадающие до коленей, безупречный прямой нос, горделивые брови, царственная осанка, нежная атласная, хотя с небольшим желтоватым оттенком кожа, и, наконец, роскошное, давно созревшее, но все ещё упругое тело; словом, это была Минерва, одаренная красотой Венеры. Тем не менее – потому, наверное, что я была много моложе, или красота моя была призывнее и не было в ней надменности, – мужчины неизменно находили меня гораздо привлекательнее. Мадам де Клервиль внушала благоговение – я довольствовалась тем, что очаровывала, она требовала от мужчин восхищения – я их соблазняла.

Помимо королевской внешности мадам де Клервиль обладала глубоким и острым умом, имела поистине энциклопедические знания, и я не встречала ни одной женщины, ни одного мужчины, которые были бы такими ярыми врагами предрассудков, как она, и которые могли бы похвастать настолько философским умом.

Она имела множество талантов, свободно говорила по-английски и по-итальянски, была прирожденной актрисой, танцевала как Терпсихора, обладала глубокими познаниями в химии и физике, писала милые стишки, недурно рисовала, была начитана в истории, географию знала как свои пять пальцев, неплохо музицировала, писала прозу как мадам Севинье [Маркиза де Севинье (1626-1696), одна из самых знаменитых женщин XVII века, писательница, автор «Писем».], но в своих остроумных и язвительных замечаниях порой заходила слишком далеко и причиняла тем самым немало страданий тем, кто не достиг её уровня, а такими были почти все окружавшие её; она не раз говорила мне, что я единственная женщина, в которой она обнаружила хоть капельку истинного ума.

Эта великолепная женщина уже пять лет как была вдовой. Она никогда не рожала детей и чувствовала к ним отвращение, что в женщине всегда указывает на недостаток чувствительности; можно без преувеличения сказать, что по отсутствию этого качества мадам де Клервиль не имела себе равных. Она гордилась тем, что не пролила ни одной слезинки за всю свою жизнь и ни разу не была тронута видом страждущих и обездоленных. «У меня бесстрастная каменная душа, – говаривала она. – Я презираю любое чувство за исключением удовольствия. Я – полновластная хозяйка всех движений и всех порывов своей души; все во мне беспрекословно подчиняется разуму, а это ещё хуже для окружающих, – продолжала она, – ибо разум мой страшен. Но я не жалуюсь: я люблю свои пороки и ненавижу всяческую добродетель; я – заклятый Враг всех религий, всех богов и богинь, кто бы они ни были, меня не страшат ни болезни, ни жизненные невзгоды, ни сама смерть, и когда ты сделаешь себя такой, как я, ты будешь счастлива».

С подобным характером, как естественно предположить, мадам де Клервиль имела немало горячих, но безутешных поклонников, и очень мало друзей и подруг; она верила в дружбу не более, чем в добродетель, и в добронравие – не более, чем в Бога. Вместе с тем она обладала несметным богатством, роскошным особняком в Париже и прелестным загородным поместьем, имела всевозможные предметы роскоши и драгоценности и в том возрасте, когда женщина подходит к критическому пику, отличалась железным несокрушимым здоровьем. Если в этом мире и существует счастье, тогда оно, несомненно, было сосредоточено в обладательнице стольких достоинств и природных даров.

Во время нашей первой встречи мадам де Клервиль была со мной откровенна; признаться, такая откровенность поразила меня в женщине, которая, по её словам, была абсолютно убеждена в своем превосходстве над окружающими, однако и позже она никогда не относилась ко мне свысока.

– Нуарсей очень точно описал тебя, – сказала она, – и я вижу, что у нас похожие вкусы, и мыслим мы одинаково, как будто рождены, чтобы жить вместе, поэтому, объединив наши усилия, мы завоюем весь мир. Но прежде всего надо убрать с пути всяческие границы и барьеры, которые изначально придуманы только для дураков. Возвышенные натуры, гордые Души и холодные умы свободны от этих уз, они знают, что счастье находится по другую сторону добра и зла, и отважно шагают к нему, попирая презренные законы, пустые добродетели и тупоумные религии тех жалких, ничтожных и грязных людишек, которые, по-моему, только бесчестят Природу.

Несколько дней спустя Клервиль, от которой я уже потеряла голову, пришла ко мне на ужин. И вот тогда – это была наша вторая встреча – мы открыли друг другу свое сердце, признались в своих слабостях и своих самых тайных чувствах. О, какую же богатую надуру обнаружила я в Клервиль! Мне кажется, если есть на свете истинный порок, он должен был избрать центром своей империи это развратное существо.

Прежде чем мы сели за стол, Клервиль увлекла меня в уютный уголок, увешанный зеркалами; мы легли на широкую кушетку, подложив под себя бархатные, подушки; мягкий свет свечей, казалось, призывал к любви, неге и сладострастию.

– Не правда ли, мой ангел, – начала она, целуя мои груди и облизывая соски, – что такие женщины, как мы, должны знакомиться, лаская друг друга.

С этими словами она подняла подол моего платья, глубоко проникла языком мне в рот, а рука распутницы властно легла на самое сокровенное место.

– Вот где таятся все удовольствия, – шептала она, – вот в этом гнездышке из роз. Хочешь, я разбужу его, моя сладкая? Ох, Жюльетта, я доведу тебя до экстаза, если ты позволишь мне разжечь этот сладостный костер. Ах ты, распутница, я чувствую ответ в твоем маленьком ротике, твой язычок охотится за моим и приглашает его в страну сладострастия. Ласкай меня и давай умрем в страстных объятиях!

– Может быть, нам раздеться, – предложила я, – праздник похоти требует наготы, кроме того, я не имею ни малейшего представления о вашем теле, а я хочу увидеть все, все… Давайте избавимся скорее от этих идиотских одежд, я хочу слышать, как бьется ваше сердце, хочу видеть, как ваша грудь вздымается от волнения, и убедиться, что это я вызвала его.

– Замечательная мысль. Она говорит о твоих вкусах, Жюльетта, и они мне уже нравятся.

Мы быстро обнажились и несколько долгих минут молча любовались друг другом. Прелести, которыми одарила меня Природа, привели Клервиль в сильное возбуждение, а я пожирала глазами её красоту. На всем белом свете не найти такой безупречной фигуры, такого роскошного зада… А какие ягодицы! Боже ты мой! Я видела перед собой зад Афродиты, которой поклонялись древние греки, и самый сладостный на свете, самый благоуханный треугольник, и я долго и самозабвенно целовала эти волшебные места; моя новая подруга вначале милостиво позволяла мне делать с ней все, что я хотела, затем вернула стократно мои ласки.

– А теперь ни о чем не думай и положись на меня, – сказала она, укладывая меня на спину и широко раздвигая мне ноги, – сейчас ты увидишь, как я ласкаю женщин.

Одним пальцем она начала массировать мне клитор, другим – задний проход, а её язык, оказавшись в самых недрах моей куночки, жадно слизывал нектар – плод её безумных ласк. Признаться, меня никогда прежде не ласкали с таким искусством; три раза подряд я кончила ей в рот с таким остервенением, что испугалась, как бы не сойти с ума. Между тем Клервиль, ненасытная в своей жажде пить и пить мою плоть и готовая сделать четвертый заход, искусно, со знанием дела, сменила позу: теперь она погрузила один палец в мою вагину, другим, частыми нежными движениями, растирала хоботок, а её умелый, её восхитительный, её набухший язычок проник в заднюю норку…

– О какое чудо! Какое блаженство! – поминутно вскрикивала я. – Ах, Клервиль, вы моя погибель…

И ловкость этого несравненного создания вытолкнула из самых недр моего существа новую порцию горячей влаги.

– Ну и как? – спросила она, когда я обрела способность соображать. – Что ты скажешь: могу я приласкать женщину? Да, я женщин обожаю, и нет ничего удивительного в том, что у меня есть талант доставлять им удовольствие. А чего ещё ты ожидала? Я – извращенная особа, солнышко моё. Так разве я виновата в том, что Природа подарила мне вкусы, отличные от обычных? Нет ничего более несправедливого, нежели закон, который разрешает совокупление только мужчины с женщиной, ведь женщины, в большей мере, чем мужчины, способны удовлетворять друг друга. Мы можем обходиться без противоположного пола, который дает нам лишь нечто, отдаленно напоминающее наслаждение.

– Что я слышу, Клервиль! Выходит, вас не привлекают мужчины?

– Я пользуюсь ими постольку-поскольку, в той мере, в какой допускает мой темперамент, но тем не менее глубоко презираю их; я даже не против того, чтобы стереть с лица земли самого последнего из этой породы, сам вид которой всегда вызывает у меня раздражение.

– Невероятно! Какая гордыня!

– Так я устроена, ангел мой, и эта гордыня делает меня откровенной; я всегда говорю то, что думаю, это и облегчило наше знакомство.

– В ваших словах я слышу жестокость, и если бы они претворились в дела…

– Ты говоришь «если»? Но такое случается очень часто. У меня действительно жестокое сердце, я далека от мысли, что чувствительность предпочтительнее бесстрастия, которым я наслаждаюсь и которым счастлива. Ах, Жюльетта, – продолжала она, набросив на себя одежду, потому что ещё не остыла от моих ласк, – мне кажется, ты живешь иллюзиями, что касается добросердечия, сочувствия, чувствительности – этих опасных чувств, коими так гордится чернь.

Чувствительность, милая моя, – это источник всех добродетелей, равно как и всех пороков. Именно чувствительность привела Картуша [Легендарный парижский разбойник XVIII века.] на эшафот, и она же стала причиной того, что имя Тита [Сын Веспасиана, римский император. Захватил и разрушил Иерусалим в 69 г. н. э.] было вписано золотыми буквами в книгу истории человеческой. Благодаря чувствительности мы испытываем радость от дурных поступков; человек, лишенный чувствительности, напоминает инертную массу, не способную ни к добру, ни к злу, и из всех человеческих свойств обладающую лишь внешней формой. Но чувствительность чувствительности рознь: все зависит от устройства наших органов, от степени утонченности наших чувств и больше всего от нашей нервной организации, в которой заложены все человеческие чувства. Чувствительность мы получаем от матери-Природы, а воспитание придает ей форму, окончательный вид, формируя одновременно наши вкусы и наклонности. Однако в какой-то момент в наших нервных флюидах происходит вспышка озарения, вызванная нашествием внешних импульсов, это явление называется эффектом страстей, и с этого момента оно и будет определять нашу склонность к добру или злу. Если вспышка слабая, скажем, по причине плотности наших органов, смягчающих удар и воздействие импульсов на нервные флюиды, или по причине вялости мозга, который передает эффект этого действия, а может быть, из-за того, что флюиды движутся слишком медленно, тогда наша чувствительность будет толкать нас к добродетели. Если же, напротив, внешние импульсы сильно воздействуют на наши органы, если мгновенно пронизывают их и приводят в быстрое движение частички нервного флюида, вот тогда мы склоняемся к пороку. А если действие внешних сил ещё мощнее, нас влечет к преступлению и, в конце концов, к чудовищной жестокости, когда этот эффект достигает максимальной интенсивности. Но мы знаем, что в любом случае чувствительность – это просто механизм, который приводит в действие наши наклонности к добру или злу, иными словами, за все, что мы делаем, несет ответственность наша чувствительность. Когда мы обнаруживаем в юном существе избыток чувствительности, мы можем с уверенностью предсказать его будущее и сказать, что в один прекрасный день он станет преступником, ибо не тип чувствительности, как ошибочно полагают некоторые, а её степень определяет склонность к преступлению или добродетели; поэтому человек со слабой чувствительностью предрасположен к добру, а тот, в котором она бьет через край, напоминает пожар, наверняка будет творить злые дела, так как они в тысячу раз привлекательнее, нежели добрые. Следовательно, сильные эмоции тяготеют к злу, следуя общему принципу, сообразно которому родственные феномены, причем моральные не в меньшей степени, чем физические, бессознательно тянутся друг к другу и, в конечном счете, сливаются в одно целое.

Воспитание заключается в том, чтобы притупить чувствительность юной неопытной души; при этом, возможно, утрачиваются некоторые добродетели, зато искореняется немало пороков, и для правительства, которое сурово наказывает пороки и никогда не вознаграждает добродетели, бесконечно выгоднее удерживать подданных от зла, чем поощрять их к добру. Нет ничего опасного, если человек воздерживается от добродетели, между тем как злые дела могут иметь пагубные последствия, в особенности когда человек слишком молод, чтобы уметь скрывать в себе порок, на который вдохновляет его Природа. Скажу больше: добро – самая бесполезная вещь в мире, от зла удерживает нас не человеческая мораль, потому что самые великие радости чаще всего приносят безоглядное зло, и не религия, ибо ничто так не чуждо счастью людей, как этот шутовской спектакль с Богом в главной роли, но единственно законы страны, нарушение которых, как бы сладостно это ни было, всегда навлекает на неопытного человека серьезные неприятности.

Следовательно, нет никакой опасности в том, что юная неопытная душа не будет тяготеть к добрым делам и, в то же время, не испытает искушения совершить зло до тех пор, пока не достигнет такого возраста, в котором, благодаря опыту, осознает всю силу и необходимость лицемерия. В таком случае всегда можно принять соответствующие меры с тем, чтобы подавить её чувствительность, едва лишь станет заметно, что её слишком сильно влечет порок. На мой взгляд, апатия, на которую ты обрекаешь человеческую душу, чревата опасностью, однако опасность эта всегда будет намного меньше, чем та, что порождается чрезмерной чувствительностью. Случись нашему подопечному совершить преступление, он сделает это бесстрастно и хладнокровно, так как у него достанет ума, чтобы спрятать концы в воду и отвести от себя подозрение, между тем как преступление, совершённое в пылу страсти, почти наверняка выдаст его автора, прежде чем тот успеет сообразить что к чему. Быть может, хладнокровное преступление не так приятно и эффектно, зато его труднее обнаружить, потому что спокойствие и продуманность позволяют организовать его таким образом, чтобы не опасаться последствий. А злодеяния, совершённые с открытым забралом, бездумные, импульсивные, скорее приведут виновника на виселицу. Забота твоя не в том, чтобы твой повзрослевший воспитанник совершал или не совершал преступления, ибо в сущности зло есть естественное явление, и его инструментом, часто случайным или невольным, может сделаться любой смертный, потому что, желает он того или нет, он служит игрушкой в руках Природы; итак, главная твоя забота должна заключаться в том, чтобы подопечный совершил, коли так случится, наименее опасный для себя проступок, учитывая законы страны, где он живет; однако зачастую бывает так, что малое зло наказывается, а ужасное остается безнаказанным, тогда, как бы абсурдно это ни звучало, ему лучше сотворить нечто ужасное. Еще раз повторяю, не от преступления следует удерживать его, а от карающего меча закона: само преступление не влечет за собой никаких последствий. Для человека важно совсем не то, преступник он или нет, – ему важно избежать наказания за свои дела, как бы дурны или преступны они ни были. Прежде всего ты обязана позаботиться о том, чтобы воспитать в юной душе умение выбирать наименьшее из двух зол, потому что, к сожалению, человеку приходится склоняться либо в ту, либо в другую сторону, и опыт со всей очевидностью показывает, что пороки, проистекающие из твердых убеждений, много безопаснее, нежели те, что вызваны избытком чувствительности, и причина заключается в том, что в первом случае спокойствие и предусмотрительность дают средства избежать наказания, тогда как наверняка попадет в сети тот, у кого недостает ума или времени обдумать свои действия и принять меры предосторожности, кто, как мотылек, устремляется в огонь на крыльях страсти и быстро опаляет их. Итак, в первом случае твой юный воспитанник, обладающий бурной чувствительностью, совершит мало добрых дел, которые, впрочем, в высшей мере бесполезны, а во втором не совершит ни одного, зато, благодаря полученному воспитанию, будет совершать лишь те преступления, которые не таят в себе риска. Правда, он может сделаться жестоким, но в чем заключается его жестокость? В том, что в отношениях с людьми он забудет о жалости, так как она совершенно чужда его уму и сердцу, и я не вижу в том ничего страшного. Просто в мире будет несколькими добродетельными поступками меньше, но ведь нет ничего бесполезнее, чем добродетель, ибо на того, кто её исповедует, она взваливает тяжкий крест и никогда не вознаграждает. Человека с сильным характером жестокость подвинет на умелые и коварные преступления, которые возбуждают электрические частицы в нервных флюидах и, возможно, станут причиной чьей-то гибели. Ну и что в том плохого? Обладая здравым рассудком и ясным умом, он будет действовать хладнокровно, наверняка, с такой скрытностью и ловкостью, что факел правосудия никогда не вырвет его поступки из тьмы благополучия; и он будет счастлив, он будет в безопасности, так что ещё ему нужно? Самое отвратительное, но ловко задуманное и исполненное преступление заключает в себе намного больший риск, нежели самый невинный проступок, ставший достоянием гласности. Давай рассмотрим теперь второй случай. Скажем, твой воспитанник, управляемый своей порывистой чувствительностью, возжелал какой-то предмет, но на его пути стоят родители, он, не привыкший отказывать своим порывам, не задумываясь, убирает их, и безжалостная машина возмездия истирает его в пыль. В обоих случаях я предположила самое худшее, что может случиться, чтобы нагляднее показать опасности, подстерегающие человека в таких ситуациях. Взвесив все «за» и «против», я уверена, ты согласишься со мной, что чувствительность следует подавлять в неопытной душе, а уж затем срубить эту гнилую ветку с дерева мудрости – я имею в виду чувство жалости. Но что есть жалость? Это чисто эгоистичное чувство: наблюдая людей, попавших в беду, мы жалеем их, опасаясь, как бы подобное не случилось с нами. Представь себе человека, который в силу своей телесной организации избавлен от болезней, терзающих человечество, так вот – такой человек не только вообще не имеет чувства жалости, но даже не знает, что это такое. Приведу ещё одно доказательство, что жалость – не более, чем пассивное сочувствие, присущее людям с истерическим складом характера, нечто вроде реакции на несчастья ближних, и пропорциональное этим несчастьям: злоключения близких нам людей трогают нас больше, чем страдания посторонних, кроме того, даже незначительная неприятность, приключившаяся на, наших глазах с мало знакомым человеком, действует на нас сильнее, чем катастрофа, обрушившаяся на нашего близкого друга, если тот живет где-нибудь за сотню лье от нас. Чем иначе можно объяснить столь разную реакцию, как не тем, что это чувство – всего лишь физический результат волнения в нашей нервной системе? Так стоит ли придавать значение такому чувству и не следует ли смотреть на него как на слабость? Помимо всего прочего, это весьма болезненное чувство, поскольку оно проявляется через сравнение, а сравнение постоянно возвращает нас к несчастью и наводит на болезненные воспоминания. Напротив, подавление этого чувства доставляет нам радость, потому что мы получаем способность хладнокровно взирать на чужие беды, зная, что сами избавлены от них, тогда сравнение становится для нас приятным – мы уже не размягчаемся до такой степени, чтобы жалеть несчастного, как это бывает, когда нас терзает жестокая мысль, что завтра и мы можем оказаться в столь же неприятном положении. Отбрось этот унылый страх, научись противостоять соблазну сочувствия, и ты покончишь с чувством жалости к другим.

Итак, это чувство – не что иное, как элементарная слабость и малодушие, и ещё одним тому доказательством служит тот факт, что оно особенно часто встречается у женщин и детей и редко – у тех, кто обладает достаточной силой. По той же самой причине бедняк более беззащитен в этом смысле: он живет ближе к несчастьям, нежели богатый человек, чаще видит их и скорее склоняется к сочувствию. Выходит, все говорит о том, что жалость, вещь, далекая от подлинной добродетели, представляет собой слабость, рожденную страхом и созерцанием несчастий, слабость, которую следует жестоко подавлять ещё в детстве, когда начинают устранять чрезмерную чувствительность, ибо чувствительность совершенно несовместима с философским взглядом на мир.

Вот такие принципы, Жюльетта, привели меня к спокойствию, невозмутимости и стоицизму, которые позволяют мне делать все, что мне угодно, и без жалоб переносить любые превратности судьбы. Спеши, девочка, прикоснуться к этому тайному знанию, – продолжала моя очаровательная и мудрая собеседница, которая и не предполагала, что я уже хорошо усвоила подобную философию. – Спеши убить в своей душе это глупое сопереживание, которое не дает тебе покоя всякий раз, как ты встретишь первого несчастного. И тогда, мой ангел, благодаря постоянным упражнениям, которые вскоре покажут тебе громадное различие между тобой и другим, страдающим человеком, ты убедишься, что проливаемые тобой слезы ничуть не улучшат его положения и доставят тебе лишь огорчения; знай, что твоя помощь обернется для тебя мизерным чувственным удовольствием, между тем как твой отказ в помощи даст тебе возможность испытать острое наслаждение. Тогда ты поймешь, что нарушаешь высший естественный порядок, вытаскивая из пучины бедствий тех, кого забросила туда Природа: она мудра и логична в своих действиях, и её планы относительно человеческих существ нам не дано ни постичь, ни помешать им; планы её покоятся на неравномерном распределении силы среди людей – отсюда неравные возможности, средства, условия и судьбы. Черпай мудрость в истории, Жюльетта, учись у древних, читай классику: вспомни императора Лициния, который под страхом жесточайшего наказания запрещал сочувствие к бедным и милосердие к несчастным. Вспомни школу греческих философов, которые считали преступлением попытку вмешаться в те бесчисленные оттенки в спектре социальных групп и классов, созданном Природой, и когда твой разум достигнет моих высот, ты перестанешь оплакивать утрату в своей душе добродетели, основанной на жалости, потому что добродетельные поступки, внушаемые нам только эгоизмом, достойны лишь презрения. Давным-давно доказано, что нет ничего хорошего в том, чтобы спасти жалкого раба от несчастья, в которое ввергла его сама Природа, так не лучше ли раздавить в зародыше сочувствие к его страданиям и не дать ему расцвести? Запомни навсегда, что наше сочувствие, нарушающее заведенный порядок мироздания, оскорбляет Природу, и самое разумное – воспитать в себе свойства, которые позволяют спокойно и беззаботно взирать на чужие страдания. Ах, подруга моя, будь ты в достаточной мере сильна, чтобы сделать следующий шаг, обладай ты даром получать удовольствие при виде чужих страданий – да просто от сладостной мысли, что они обошли тебя стороной! – ты могла бы далеко пойти и обратить усыпающие твой путь шипы в розы. Знай же, что столь мудрые люди, как Нерон, Людовик XI, Тиберий, Вацлав, Ирод, Андроник, Гелиогобал, Рец и многие другие, строили свое счастье на аналогичных принципах, и если они могли без содрогания творить свои ужасные дела, так это потому, что владели искусством употреблять зло на свое благо. «Но это же не люди, а чудовища», – могут возразить мне. Ну что ж, я согласна: они на самом деле были чудовищами по образу своего мышления и своего поведения, однако с точки зрения Природы и относительно её замыслов они были простыми её орудиями; одарив их жестокостью и кровожадностью, она назначила их исполнять её законы. Таким образом, хотя, на поверхностный взгляд и с точки зрения человеческих законов, они сделали много зла, поступали они в строгом соответствии с Природой, чья цель – уничтожить по меньшей мере то, что она успела создать. Нет, Жюльетта, сии достойные мужи заслуживают всяческого уважения, так как исполняют её желания, отсюда можно заключить, что человек, обладающий характером так называемых тиранов и деспотов или стремящийся к этому, не только далек от злодейства, но способен обнаружить в себе источник необыкновенных радостей, которые он будет вкушать тем чаще, чем больше будет уверен в том, что через посредство своей жестокости или распущенности он оказывает Природе услугу, более полезную, нежели святой, употребляющий свои способности на благие дела. Впитай в себя эти мудрые мысли, претворяй их на деле, чаще наблюдай за несчастьями других, учись с презрением и восторгом отвергать мольбы о помощи – только так ты привыкнешь к виду страждущих, обреченных на несчастья.

Учись и сама причинять страдания, с каждым разом все более и более жестокие, и ты не замедлишь увидеть, что существует самая прямая связь между ними и сладострастным трепетом твоих нервов. Вот так, постепенно, твоя чувствительность исчезнет, и ты больше не будешь предотвращать преступлений – напротив, ты будешь способствовать многим из них и немалое число совершишь сама, в любом случае ты будешь делать это с царственным спокойствием, которое пробуждает страсти и, оставляя твою голову холодной и ясной, охранит тебя от всех напастей.

– О, милая моя Клервиль, я не могу представить вас в роли благотворительницы с подобными взглядами, хотя вы богаты несметно…

– Да, я богата, – отвечала эта необыкновенная женщина, – настолько богата, что никогда не считала деньги. Клянусь тебе, Жюльетта, я скорее выброшу их в воду, чем потрачу хоть один су на то, что идиоты зовут милосердием, милостыней или просто помощью. На мой взгляд, такие поступки вредят человечеству, губительны для бедняков, чью энергию подавляет подобная благотворительность, а более всего опасны они для богатых, которые полагают, будто бросив один-два франка убогому, они утверждают свое право на добродетель, хотя на деле лишь прикрывают свои пороки и поощряют чужие.

– Мадам, – произнесла я с гордостью, – вы, должно быть, знаете, какое место я занимаю в окружении министра, поэтому мои взгляды на вещи, о которых вы говорите, не многим отличны от ваших.

– Разумеется, – отвечала она, – мне известно, какого сорта услуги ты оказываешь Сен-Фону; я давно знакома и с ним и с Нуарсеем, как же мне не знать привычек и слабостей этих проказников? Ты развлекаешься вместе с ними, и это похвально, если бы я была в нужде, я делала бы то же самое и была бы счастлива, потому что обожаю порок. Но я также знаю, Жюльетта, что до сих пор ты много делала для других и очень мало для себя, если не считать нескольких ловких краж; ты ещё очень неопытна и нуждаешься в примерах и уроках, так что позволь мне наставлять тебя и вдохновлять на большие дела, если только хочешь сделаться достойной нашего круга.

– Ах, – всплеснула я руками, – я уже стольким вам обязана, умоляю: продолжайте вразумлять меня и будьте уверены, что никогда не найти вам более внимательной и способной ученицы. Я в ваших руках, я всегда буду следовать вашим советам и ничего не сделаю без вашего ведома. С сегодняшнего дня я буду мечтать только о том, что когда-нибудь превзойду свою наставницу. Однако, любовь моя, мы совсем забыли о наших удовольствиях, вы мне доставили столько восхитительных минут, но не дали возможности отплатить вам тем же; я горю желанием вдохнуть в ваше сердце искру божественного огня, который вы только что разожгли во мне.

– Ты и в самом деле восхитительна, Жюльетта. Но я слишком стара для тебя. Ты знаешь, что мне уже тридцать? Обыденные вещи уже приедаются в моём возрасте… Чтобы быть в хорошей форме, мне приходится прибегать к грубым и сильным средствам; чтобы во мне закипела живительная влага, мне нужно множество усилий, чудовищных мыслей, грязных поступков… А чтобы испытать настоящий полноценный оргазм, мне требуется… Впрочем, довольно об этом; мои причуды испугают тебя, мои порывы будут тебя шокировать, а требования мои приведут в уныние…

При этом в её глазах сверкнул огонь, губы скривились в похотливой улыбке, и она спросила:

– У тебя в доме есть служанки? Великолепно. Они понимают толк в сладострастии? Очень хорошо. Красивы они или нет – это не важно: они возбудят меня в любом случае. Я могу подчинить своим желаниям целое стадо рабов… Так сколько женщин, ты можешь мне предоставить?

– В доме только четверо постоянных служанок, – отвечала я. – Этого вполне для меня хватает.

– Нет, это слишком мало. Ведь ты же не бедствуешь, моя милочка, и обязана содержать по меньшей мере двадцать душ и менять их каждую неделю. Одним словом, мне ясно, что придется научить тебя тратить деньги, в которых ты, по-моему, купаешься. Я, например, обожаю богатство и роскошь и часто занимаюсь мастурбацией, лежа посреди груды луидоров; меня чрезвычайно возбуждает мысль о том, что с такими деньгами я могу позволить себе все, что захочу, и я уважаю подобные вкусы у других; впрочем, мне не хочется, чтобы ты была мотовкой: только идиотам не понять, что можно в одно и то же время быть и скупым и расточительным, можно швырять золото на свои удовольствия и отказывать в грошах на благотворительность. Ну да ладно, зови сюда своих служанок, а если хочешь увидеть, как я кончаю, приготовь розги.

– Розги?

– Розги, плети, хлысты – все, что у тебя есть.

– Так вы занимаетесь флагелляцией [Порка, бичевание.], моя дорогая?

– Пока не хлынет кровь, милая, пока не хлынет кровь… Я и сама испытываю на себе эту процедуру. Это одно из самых сладких удовольствий, какие я знаю, ничто так сильно не возбуждает все моё естество. Сегодня никто не сомневается в том, что пассивная флагелляция доставляет острые наслаждения, это – несравненное средство, которое дает новые силы телу, изнуренному распутством. Неудивительно, что все, кто истощил себя до крайности, регулярно прибегают к этому болезненному, но верному средству, лучшему лекарству от слабости в чреслах и даже от полной потери потенции, оно рекомендуется также для утомленных и стареющих развратников. Эта операция вызывает сильнейшее волнение в вялых органах и сладострастное раздражение, и сперма от этого выбрасывается с необыкновенной силой; сладкие ощущения боли в том месте, куда приходятся удары, будоражат кровь и ускоряют её циркуляцию, прочищают мозги и доводят семя до кипения, словом, для похотливого человека, который ищет новых удовольствий, флагелляция предоставляет возможности совершить акт высшего либертинажа и унестись за пределы, навязанные нам Природой. Что же касается активной флагелляции, на свете нет большего удовольствия для жестокосердных и богатых воображением личностей, таких как мы. Ах, Жюльетта, какая это радость – сломить и втоптать в грязь юное существо, мягкое и нежное, зависящее от твоей прихоти; подвергнуть его пыткам, бросающим нас в сладострастную дрожь; насладиться его слезами, его муками; возбудиться его судорогами, стонами, его исступленной пляской под музыку боли; заставить его истечь кровью и слезами; вкусить их; любоваться его прекрасным лицом – прекрасным оттого, что оно искажено муками и отчаянием; заставить его слизывать языком свою горячую красную кровь, которая создает потрясающий контраст с белой и нежной кожей; притвориться на миг, будто ты сжалилась над ним, для того лишь, чтобы в следующий момент подвергнуть его новым мукам, и употреблять с каждым разом все более чудовищные и жестокие; дать выход всей своей ярости, направить её на самые хрупкие и интимные части его тела, те самые, которые Природа будто специально сотворила, чтобы перед ними благоговели глупцы, например, грудь, промежность или лицо; о, Жюльетта, как мне описать тебе этот восторг! Достаточно представить себя в роли палача – как происходит эякуляция у таких пресыщенных людей, как мы, которые безразличны ко всему банальному и пошлому, которые должны шагать все дальше и дальше по нескончаемой дороге, чтобы вновь обрести то, что утратили из-за своих излишеств. Поэтому не удивляйся, если встретишь в женщинах подобные вкусы. Некий Брантом с очаровательной любезностью предлагает нам многочисленные примеры подобных прихотей [Первый том «Жизнеописаний галантных дам», Лондонское издание 1766 г. Возможно, следовало бы привести кое-какие цитаты из этого ученого труда, но мы воздержимся по двум причинам: во-первых, цитаты загромождают книгу, во-вторых, Брантом сухо описал то, что мы намерены изобразить во всех красках. (Прим. автора)]. Так, он описывает одну знатную даму, столь же красивую, сколько богатую, которая за несколько лет вдовства дошла до удивительного нравственного падения. Она устраивала званые вечера, приглашала на них только девушек из высшего общества и только исключительной красоты; самое большое её удовольствие состояло в том, что она раздевала приглашенных и жестоко избивала их. Чтобы иметь хоть какой-то предлог, она обвиняла их в каких-нибудь надуманных проступках, потом порола розгами и с наслаждением смотрела, как они корчатся и извиваются от боли; чем больше они страдали, чем громче были их мольбы, чем обильнее лилась кровь, тем больше наслаждалась эта дама. Иногда она оголяла только их задницы, задрав им юбки, отчего удовольствие её возрастало и становилось глубже, чем если бы жертва была обнажена полностью.

Далее Брантом, этот благороднейший человек, сообщает, что и сам он испытывает аналогичное удовольствие, подвергая порке свою собственную жену.

Он же уверяет, что знавал одну женщину, имевшую привычку пороть свою дочь дважды на день и не за какой-нибудь проступок, а единственно из удовольствия смотреть на её страдания. Когда девочке исполнилось четырнадцать, она стала ещё сильнее возбуждать похоть матери, и та не могла выдержать и четырех часов без того, чтобы не выпороть её до крови. Впрочем, подобных примеров предостаточно и в наши дни: скажем, наш общий друг Сен-Фон никогда не упускает случая устроить порку своей дочери.

– Мне тоже приходилось испытать его наклонности на своей шкуре, – заметила я, – и, признаться, я не прочь когда-нибудь оказаться на его месте. Знаете, Клервиль, я так мечтаю следовать вашему примеру и хочу стать такой же, как вы, если это вообще возможно. С нынешнего дня Жюльетта не узнает счастья до тех пор, пока ваши пороки не сделаются моими.

В этот момент вошли четверо вызванных мною девушек; они были обнажены сообразно желанию моей новой подруги и, должна признать, являли собой весьма возбуждающую картину. Старшей не было и восемнадцати, самой младшей – пятнадцать; у всех четверых было безупречной красоты тело и очаровательное лицо.

– Отличный товар, – одобрительно кивнула Клервиль, внимательно осмотрев каждую.

Они принесли с собой розги, и Клервиль, так же придирчиво, осмотрела инструменты экзекуции.

– Очень хорошо, начнем по возрасту. Первой будешь ты, – указала она на самую молодую, – подойди ко мне и становись на колени. А теперь моли о пощаде и проси прощения за свое вчерашнее поведение.

– Вчерашнее поведение? Я не понимаю, мадам…

Тогда Клервиль хлестко ударила её по щеке.

– Повторяю ещё раз: вчера ты очень дурно себя вела. Проси же прощения.

– Ах да, мадам, – пробормотала девочка, падая на колени, – великодушно прошу вас простить меня.

– Но я не намерена прощать тебя, пока не накажу. Поднимайся и поворачивайся ко мне задом.

Вначале Клервиль легонько, почти нежно, похлопала по прелестным ягодицам ладонью, затем ударила с такой силой, что на теле девочки отпечаталась красная пятерня. По щекам бедняжки потекли слезы. Она не ожидала такого поворота, так как прежде ничего подобного с ней не случалось. Клервиль пожирала её глазами и с наслаждением слизывала слезы, катившиеся из детских испуганных глаз. А в глазах моей подруги загорелся похотливый огонек, дыхание её участилось, стало хриплым, грудь высоко вздымалась, и я, кажется, слышала гулкие удары её сердца. Она приникла губами ко рту своей жертвы, обсосала её язык, потом, возбуждаясь все сильнее, ещё раз очень сильно ударила её по ягодицам, затем ещё и ещё раз.

– Ах ты, маленькая стерва, – процедила Клервиль сквозь зубы. – Я видела, чем ты вчера занималась: ласкала мужские члены, и не вздумай отпираться. Я не выношу таких мерзостей, потому что уважаю примерное поведение в людях и тем более ценю скромность в юных девушках.

– Клянусь вам, мадам…

– Не клянись, потаскуха, и довольно извиняться, – оборвала девочку Клервиль, безжалостно ущипнув её за грудь. – Виновна ты или нет – это уже не имеет никакого значения, потому что я должна развлечься. Ничтожные создания вроде тебя годятся только для того, чтобы доставлять удовольствие таким женщинам, как я.

С этими словами Клервиль принялась щипать самые нежные и уязвимые места прелестного тела жертвы, а та испускала пронзительные вопли, которые, впрочем, тут же таяли во рту распутницы. Пыл её возрастал с каждой секундой, она изрыгала самые грязные ругательства, которые больше напоминали спазматические приступы ярости; она повалила девочку на кушетку, жадно обследовала её зад, широко раздвинула ягодицы и вонзила в отверстие свой язык, потом принялась кусать юное тело; несчастная корчилась, стонала и кричала все громче и вдруг испустила нечеловеческий вопль, немало позабавивший мою подругу; она расхохоталась тем грубым хохотом порочных людей, в котором больше злобы, нежели веселья.

– Ах ты, моя лесбияночка, сейчас я сдеру с тебя всю шкуру, – говорила она сквозь смех, – клянусь потрохами всевышнего, этот маленький сосуд вонючего дерьма сейчас превратится в кровавое месиво.

Она взяла связку розог, левой рукой обхватила девочку за грудь и положила её животом на свое колено так, чтобы маленький и трогательный в своей беззащитности зад оказался в самом удобном положении; какую-то секунду Клервиль сосредоточенно молчала, точно размышляя о чём-то или собираясь с мыслями, потом, не сказав ни слова, принялась за дело и нанесла около тридцати сильных, с оттягом, ударов, распределенных с таким искусством, что скоро каждая пядь свежей трепетно-розовой девичьей плоти покрылась взбухающими на глазах красными полосками. Вслед за тем подозвала к себе, одну за другой, остальных девушек, и каждая, повинуясь её приказу, поцеловала её сначала в губы, облизала ей ягодицы, вставила язык в её задний проход, где несколько раз повращала им, а в довершение всего каждая смирительно поблагодарила злодейку за справедливость и сообщила дополнительные сведения о дурном поведении жертвы. Когда подошла моя очередь, я расцеловала её таким же образом, так же, языком, совершила с ней содомию, попросила наказать девочку по заслугам и разожгла в ней настоящую ярость. Когда я целовала её в губы, она велела наполнить её рот слюной и мигом проглотила её, затем вернулась к прерванному занятию, осыпав девочку градом новых жестоких ударов, которых я всего насчитала сто пятьдесят. Клервиль приказала всем остальным служанкам облизать зад девочки, превратившийся в сплошную кровавую рану, и вливать кровь себе в рот, а потом долго целовала меня в губы своими окровавленными губами. Наконец, она остановилась и обратилась ко мне:

– Я изнемогаю, Жюльетта, и должна предупредить тебя, что пощады этим тварям не будет.

После таких слов она оставила свою жертву в покое и в знак благодарности заставила её облизать свой анус и свою вагину.

– Очень хорошо, – сказала она, указывая на вторую. – Кажется, сейчас твоя очередь. Иди же сюда, сука.

Девушка, ещё не пришедшая в себя после всего увиденного ужаса, вместо того, чтобы повиноваться, отпрянула назад. Однако Клервиль, ничуть не расположенная к великодушию, схватила строптивую за волосы и несколькими сильными пощечинами призвала её к порядку.

– Ого, – усмехнулась она, когда вторая жертва разрыдалась, – это мне нравится больше.

Поскольку вторая девушка – прелестное шестнадцатилетнее создание – уже имела вполне сформировавшиеся формы, Клервиль стиснула её груди обеими руками и держала до тех пор, пока бедняжка не закричала от боли; затем несколько мгновений страстно кусала их.

– А теперь, – проговорила она, задыхаясь от вожделения, – поглядим на твою задницу. – Эта часть тела привела её в полнейший восторг, и прежде чем обрушить на неё свою ярость, она воскликнула: – Что за чудо, эти щечки!

Покачав, от восхищения головой, Клервиль прильнула к ягодицам, уткнулась в это чудо Природы и целую минуту сосала отверстие; вслед за тем перевернула девочку на спину, облобызала ей клитор, потом быстро снова перевернула на живот. На этот раз она стала бить не ладонью – сжатым кулаком обрабатывала она хрупкое тело до тех пор, пока оно не стало черно-синим от бедер до плеч.

– Разрази гром мои потроха! – кричала она. – Я схожу с ума! У этой стервы самая прекрасная жопка, какую я только видела.

Она взяла розги и с остервенением набросилась на жертву, но после нескольких первых ударов изменила тактику: теперь левой рукой оттягивала в сторону одну из маленьких округлых ягодиц, а правой наносила удары, которые приходились точно по обнажившемуся заднему проходу и по чувствительной перемычке, разделяющей оба отверстия, так что скоро из промежности девочки обильно полилась кровь. При этом Клервиль заставила целовать себя в губы и ласкать анус, этим занялись все четверо: трое служанок и я, однако только мне она дозволила проглотить свою слюну. Третья жертва испытала все то же самое, что первая, а четвертая – то же, что вторая, и в конце концов все четверо были выпороты самым нещадным образом. Когда вся эта сложная церемония закончилась, Клервиль, прекрасная как Венера в своем экстазе, выстроила девушек в ряд, пожелав убедиться, что их изящные зады истерзаны в достаточной мере, и, заметив, что одной досталось меньше остальных, добавила ещё пятьдесят ударов, осмотрела их ещё раз и осталась довольна.

– Хочешь, Жюльетта, чтобы я и тебя отделала так же?

– Конечно, – не задумываясь, ответила я. – Как вы могли подумать, будто я не хочу преумножить вашу радость? Не церемоньтесь, бейте меня, вот вам моё тело, все моё существо в вашем распоряжении.

– В таком случае, – сказала она, – забирайся на плечи самой юной из этих мерзавок, а пока я буду тебя стегать, трое других будут исполнять мои указания. Берите розги – сказала она им. – Вот ты, – указала на самую стройную, – будешь первой. Слушай меня внимательно: ты должна встать на колени передо мной сзади и громко, с восторгом, расхваливать мою попку, потом раздвинешь мои пухленькие щечки и засунешь свой язык как можно глубже в заднюю мою норку, а пальцем будешь массировать клитор. После этого встанешь и с ругательствами выдашь мне две сотни ударов – вначале не очень сильных, а потом все сильнее и сильнее. Это же относится ко всем остальным: вы будете делать это по очереди. Итак, вперед, рабыни!

Одной рукой Клервиль терзала ягодицы девочки, на чьих плечах сидела я, а другой порола меня совсем нешуточным образом; в то же самое время остальные наши помощницы в точности следовали её указаниям, и великая распутница, спеша насладиться всем, что было в её распоряжении, поочередно целовала не занятых в данный момент девушек. Исполосовав меня до крови, эта жестокая блудница расцеловала и жадно облизала все следы своей страсти, и, получив назначенное число ударов, велела сменить положение.

На колени встала самая старшая; Клервиль сильно прижалась влагалищем к её лицу и принялась тереться своими нижними губками и клитором о её нос, рот, глаза, поминутно исторгая семя на её лицо. Две девушки – одна справа, вторая слева – нещадно пороли мою подругу, а та, сжимая в каждой руке по связке розог, отыгрывалась на двух других услужливо подставленных задницах; я стояла на плечах нашей коленопреклоненной служанки, и Клервиль, впиваясь губами в мою вагину, испытывала свой полноценный оргазм, который сопровождался сдавленными стонами, конвульсиями и был, пожалуй, самым сладострастным, самым неистовым и продолжительным из всех, что я встречала за всю свою жизнь.

– О Господи, как же это чудесно! Давайте же продолжим! – вскричала она, не успев перевести дыхание. – У меня пошла сперма, поэтому я не могу терять времени. Не останавливайтесь, рабские души: лижите, сосите, порите и ласкайте меня, сколько хватит сил!

Самую старшую положили на кушетку, я уселась на её лицо, склонилась вперед, и голову мою обхватили сильные бедра Клервиль. Я сосала её вагину, снизу сосали меня, а самая юная подставляла свои ягодицы поцелуям наставницы, которую третья содомировала искусственным органом; ещё одна, самая гибкая из четверых, пальцем массировала клитор Клервиль и одновременно предоставляла в её распоряжение свои прелести. Таким образом наша распорядительница получала все мыслимые удовольствия сразу: наслаждалась красивейшим задом одной из участниц, вторая лизала её влагалище, третья содомировала её, четвертая ласкала клитор.

Через несколько минут, прошедших в безумных ласках, она обратилась ко мне: – Знаешь, Жюльетта, я возбуждена до крайности, мне необходима хорошая встряска, и верное средство для этого – самые грязные и отвратительные ругательства, какие вы знаете. Вы что, сучки, совсем оглохли?

Тут случилась неловкая заминка, так как мои девушки, взятые из самых добропорядочных семейств и занимавшиеся распутством только в моём обществе, просто-напросто не знали тех эвфемизмов, которые могли усладить слух Клервиль; тем не менее они сделали отчаянную и, конечно, неудачную попытку, и мне пришлось прийти им на помощь: я принялась осыпать градом оскорблений Всевышнего, в чьё существование либертина верила не более, чем я. Поскольку язык мой переключился на другой род деятельности, служанка, которая ласкала до этого Клервиль, заменила меня и стала лизать ей влагалище, я же сосредоточилась на богохульстве и покрыла каждого из христианской троицы таким отборным матом, какого они не слышали за всю свою жизнь. Лесбиянка беспрерывно постанывала, громко вздыхала, однако извержение все не наступало, поэтому снова пришлось менять позы. Я не видела более величественного, более прекрасного и возбуждающего зрелища, нежели эта необыкновенная женщина в заключительной стадии ритуала, и пожелай художник изобразить богиню сладострастной любви, лучше модели он бы не нашел: она обхватила руками мою шею, крепко прижалась к моей груди и четверть часа сосала мне язык, заставив девушек целовать себе ягодицы, сплошь покрытые ярко-красными следами порки и составлявшие восхитительный контраст с алебастровой белизной остального тела.

– Клянусь трижды великим божеством содомитов и лесбиянок, – бормотала она, дрожа все сильнее, – моё влагалище клокочет как разъяренный вулкан, Жюльетта, в таком состоянии я способна на все, нет на свете такого преступления, которое я не могла бы совершить прямо сейчас, не сходя с места. Ах, любовь моя, шлюха моя ненаглядная, любимая моя наперсница, я безумно люблю тебя и в твоих объятиях хотела бы провести остаток жизни… Ах, Жюльетта, признайся, что нет ничего приятнее в злодействе, чем безнаказанность, деньги и хорошее здоровье. Я прошу тебя: придумай что-нибудь неслыханное, что-нибудь чудовищное и мерзкое…

Я ещё раньше заметила, что особенно сильно возбуждает её самая юная из служанок и шепотом спросила:

– Вы не хотели бы замучить её до смерти?

– Нет, – прошептала она в ответ, – это мне не подходит: я не имею ничего против того, чтобы всласть поиздеваться над женщиной, но убить её… Словом, я предпочла бы мужчину. Только мужчины вдохновляют меня на настоящую жестокость, я хочу мстить им за все, что они с нами делают, пользуясь правом сильного. Ты не представляешь, с какой радостью я убила бы самца, любого самца… Боже мой, с каким восторгом я бы его пытала; я нашла бы медленный, верный и мучительнейший способ умертвить его. Ты в свое время сама узнаешь это наслаждение, а пока, увы, у тебя в доме нет мужчин, поэтому давай закончим наш вечер обычными упражнениями похоти, раз уж нет возможности завершить его настоящим злодейством.

В конце концов изощренное распутство истощило её в тот вечер: она искупалась в ванной, наполненной розовой водой, высушилась, побрызгала на себя духами и завернулась в прозрачный, открытый во многих местах халат, после чего мы сели ужинать.

Клервиль была настолько же неподражаема за столом, как и в постели, настолько же требовательна и оригинальна в еде, как и в наслаждениях плоти; она питалась только мясом птиц бойцовых пород, которое следовало очистить от костей и затем подать в различных причудливых формах; пила она обыкновенно подслащённую воду, в которую, независимо от времени года, добавлялся лёд, и в каждый бокал этого напитка она капала двадцать капель лимонной эсенции и вливала две чайных ложки экстракта цветов апельсина; она никогда не прикасалась к вину, но потребляла большое количество кофе и ликеров; ела она чрезвычайно много и из более, чем пятидесяти стоявших на столе блюд не пропускала ни одного. Заранее предупрежденная о её вкусах, я лозаботилась о том, чтобы угодить всем её желаниям. Эта очаровательная дама, привыкшая – всегда и всюду, где и когда это возможно – не отступать от своих правил и привычек, рекомендовала мне их с такой доброжелательной настойчивостью, что я также полюбила подобную диету, не считая, однако, её воздержания что касается вина: я до сих пор имею такую слабость и, без сомнения, сохраню её до конца своих дней.

За ужином я призналась подруге, что меня восхищает и изумляет её либертинаж.

– Ты не все ещё видела, – скромно отвечала она, – это лишь малая толика того, чем я обыкновенно занимаюсь во время оргий. Я очень хочу как-нибудь вместе с тобой насладиться по-настоящему; хочу, чтобы тебя приняли в клуб, в котором состою сама и члены которого отличаются чудовищным бесстыдством и распутством. На собрания женатый мужчина приводит свою жену, брат – сестру, отец – дочь, холостяк – своего приятеля, молодой человек – свою возлюбленную; мы собираемся в большой зале, где каждый получает удовольствие сообразно своим вкусам и подчиняется только собственным желаниям и своему воображению. Чем раскованнее ведет себя человек, чем неординарнее его поступки, тем большим уважением он пользуется среди нас, а тем, кто наиболее отличился в сластолюбии или придумал новые средства и способы получать удовольствия, мы выдаем призы.

– О, моя прелесть, – воодушевилась я, заключая Клервиль в объятия, – как возбуждает меня ваш рассказ и как я буду счастлива оказаться в вашем обществе!

– А ты уверена, что тебя примут? – лукаво прищурилась Клервиль. – Кандидаты у нас проходят самые серьезные испытания.

– Неужели вы сомневаетесь в моих способностях и в моей решимости? Неужели вы считаете меня недостойной, зная, чем я занималась, не моргнув глазом, в компании Нуарсея и Сен-Фона?

– Это верно, – согласилась она, – в тебе совершенно нет стыда, а это самое главное. В конце концов твои шансы не так уж и малы. – Затем её голос зазвенел от воодушевления. – Видишь ли, Жюльетта, очень редко человек находит взаимопонимание или получает взаимное удовольствие с тем, с кем он связан брачными и прочими родственными узами, и, как правило, брак оборачивается отвращением и отчаянием, а чтобы избежать этого, чтобы сокрушить эти мерзкие общественные условности, которые заточают несчастных супругов в пожизненную тюрьму брака, необходимо, чтобы все мужчины и все женщины, без исключения, вступали в подобные клубы. Сотни мужей вместе со своими женами, сотни отцов со своими дочерьми получают у нас все, чего им недостает в обыденной жизни. Допустим, уступая своего супруга другой женщине, я даю ей то, чего не в состоянии дать ей собственный супруг, а от её благоверного получаю наслаждения, недоступные мне в моей брачной постели. Обмены эти множатся до бесконечности, и таким образом за один вечер женщина может наслаждаться сотней мужчин, а мужчина – сотней женщин; такие праздники плоти закаляют и выявляют характер человека, помогают ему познать самого себя; там царит полнейшая свобода нравов, вкусов и фантазии: мужчина, питающий отвращение к женщинам, развлекается со своими приятелями, женщина, которую привлекают представительницы собственного пола, свободно отдается своим наклонностям; никаких рамок, никаких помех, никакого стыда и скромности – только желание вкусить как можно больше самых разных наслаждений. При этом индивидуальные интересы совпадают с интересами общими, словом, абсолютная и полная гармония. Наш клуб существует пятнадцать лет, и за все это время я не встречала там ни одной недовольной физиономии. Наши отношения исключают ревность и страх измены, а эти чувства – самые коварные враги человеческого счастья, даже одна лишь эта причина возвышает наш клуб над унылыми супружескими союзами, где муж и жена, скрывающие свою личную жизнь друг от друга, обречены либо на пожизненное несчастье, либо на горькие сожаления, ибо часто брак можно разорвать только ценой бесчестья для обоих. Я уверена, что наш пример вдохновит, в конце концов, все человечество, хотя знаю, что на этом пути стоят многие предрассудки, но предрассудок недолговечен, если ему противостоит истинно философский ум. Я вступила в этот клуб в первый же год своего замужества, когда мне было шестнадцать. Признаться, вначале я краснела от стыда при мысли о том, что мне придется появиться обнажённой перед множеством мужчин и женщин, однако за три дня пообвыклась и стала чувствовать себя как рыба в воде. Меня вдохновил пример других, и без ложной скромности скажу, что на четвертый день, увидев, как все вокруг меня вдохновенно и изобретательно погружаются в грязь и бесстыдство, я со всем жаром юной души бросилась в эту пучину и скоро превзошла всех остальных как в смысле теории, так и практики.

Рассказ об этой необыкновенной конгрегации произвел на меня такое действие, что я решила не оставлять Клервилъ в покое до тех пор, пока она не поклянется помочь моему вступлению в её клуб. Клятва её была скреплена новыми извержениями спермы, которую мы обе сбросили в изрядном количестве на глазах троих здоровенных лакеев: они держали в руках канделябры с горящими свечами, пока мы страстно ласкали друг друга, и хотя это зрелище невероятно возбуждало их, Клервиль строго-настрого запретила им даже шелохнуться.

– Вот тебе ещё один пример, – сказала она, – того, как человек привыкает к цинизму, и чтобы попасть в наш клуб, тебе придется доказать делом, что такая привычка у тебя есть.

Мы расстались, очарованные друг другом, пообещав встретиться снова при первой же возможности.

Нуарсею не терпелось узнать, как продвигаются мои отношения с мадам де Клервиль, и я в самых восторженных выражениях рассказала ему обо всем. Он захотел пикантных подробностей и получил их, затем, так же, как и Клервиль, попенял мне за то, что я держу недостаточно женщин у себя в доме. На следующий день я наняла ещё восьмерых; теперь мой сераль состоял из двенадцати красивейших в Париже девушек, и каждый месяц я меняла их на дюжину свежих.

Я поинтересовалась, посещает ли Нуарсей клуб, о котором говорила Клервиль.

– В те времена, когда мужчины составляли большинство, – ответил он, – я не пропускал ни одного собрания, но теперь там всем заправляют представительницы слабого пола, чьей власти я не признаю. Сен-Фон того же мнения и вскоре после меня также вышел из клуба. Но это ничего не значит, – продолжал Нуарсей, – если подобные забавы тебя интересуют, и если Клервиль находит в них удовольствие, я не вижу причин, почему бы и тебе не присоединиться к ним: любой порок имеет ценность, только добродетель смертельно скучна. На этих сборищах ты досыта утолишь свои страсти, и тебе хорошенько прочистят все трубы, поэтому в этом нет ничего плохого, и я тебе советую как можно скорее пройти вступительные испытания.

Он спросил, рассказала ли моя новая подруга о всех своих приключениях, я отрицательно покачала головой, и Нуарсей, улыбнувшись, заметил:

– Хотя у тебя и философский склад ума, и факт этот не мог остаться для неё незамеченным, она, очевидно, просто не захотела тебя шокировать. Ведь Клервиль – образец сластолюбии, жестокости, разврата и атеизма; она погрязла в чудовищной грязи и мерзости, только общественное положение и громадное богатство спасают её от эшафота, которого она заслуживает многократно: сложи вместе её ежедневные поступки, помножь их на число дней в месяце, и ты получишь потрясающую сумму; выходит, если даже вешать Клервиль каждый день, такое наказание не будет чрезмерно суровым. Сен-Фон очень высокого мнения о ней и тем не менее, насколько мне известно, предпочитает тебя по многим причинам, поэтому, Жюльетта, продолжай в том же духе и постарайся оправдать доверие того, кто может сделать тебя безмерно счастливой или глубоко несчастной.

Я заверила его, что сделаю все, чтобы не обмануть его надежд; Нуарсей отвез меня на ужин в свой дом, где мы долго беседовали и провели ночь, развлекаясь с двумя обходительными слугами, которые сполна удовлетворили все прихоти этого знатока сладострастия.

Вскоре после всех этих событий, которые всколыхнули мою душу, после всего, что я узнала за это время, я дошла до того, что стала ощущать просто-таки физиологическую потребность совершить свое собственное преступление без постороннего внушения и без чьей бы то ни было помощи, кроме того, я сгорала от нетерпения узнать, так ли уж надежна обещанная мне безнаказанность. Я все тщательно продумала и, наконец, решилась на самый ужасный и рискованный поступок. Желая подвергнуть испытанию свою отвагу и свою жестокость, однажды поздним вечером я облачилась в мужское платье, рассовала по карманам несколько пистолетов, незаметно вышла из дома, остановилась на глухом перекрестке и стала ждать первого встречного с намерением ограбить и убить его просто так, ради удовольствия. Я стояла, прислонившись к стене, и ощущала в себе небывалый подъем, который обычно вызывают сильные страсти и который сродни животному инстинкту, необходимому для того, чтобы насладиться злодейством.

Дрожа от нетерпения, я чутко вслушивалась в тишину и напрягалась при каждом шорохе; я до боли в глазах всматривалась в темноту и малейшее движение ночных теней принимала за приближавшуюся добычу. Наконец, где-то в отдалении послышалось невнятное жалобное бормотание. Я бросилась в ту сторону и увидела бедно одетую женщину, сидевшую на пороге дома.

– Ты кто такая? – спросила я, подходя к ней вплотную.

– Самая несчастная из людей, – всхлипнула она, и я заметила, что ей было не более тридцати лет, – и если вы – посланец смерти, значит, вы пришли с доброй вестью.

– В чем же твоё несчастье?

– О, это ужасная история, – ответила она, подняв голову, и при тусклом свете уличного фонаря я разглядела приятное и нежное лицо. – Вряд ли можно найти человека несчастнее меня. Вот уже неделя, как у меня нет ни работы, ни денег; последнее время мы жили вот в этом доме, в крохотной комнатке, потому что нам нечем было платить за квартиру, даже не на что купить молока для ребёнка, за это его отобрали у меня, а мужа посадили в тюрьму. Меня бы тоже арестовали, если бы я не убежала от злодеев, которые так жестоко обошлись с моей семьей. И вот я сижу на пороге дома, который когда-то принадлежал мне: ведь я не всегда была нищей, сударь. В добрые времена, когда я могла себе позволить, я помогала нуждающимся, может быть, и вы мне теперь поможете? Мне нужно совсем немного.

Когда я услышала эти слова, горячая волна радости пробежала по моим жилам. О Боже, подумала я, какой удачный случай, и как сладостно будет моё преступление.

– Поднимайся, – грубо сказала я. – В конце концов у тебя осталось твоё тело, и я хочу им насладиться.

– Помилуйте, сударь! Меня терзает безутешное горе, а вы говорите мне такие вещи.

– Хватит болтать и делай, что тебе сказано, иначе горько пожалеешь об этом.

Я рывком поставила её на ноги и приступила к осмотру; должна признать, что он не разочаровал меня: под юбками скрывались свежие, упругие и аппетитные прелести.

– А ну-ка, иди сюда. – Я положила её руку на свое влагалище. – Да, да, я женщина! И нечего таращить глаза. Становись на колени и поцелуй меня для начала.

– О Господи! Оставьте меня, оставьте, мне это противно! Я бедная, но честная женщина, ради всего святого прошу вас не унижать меня.

Она хотела убежать, я схватила её за волосы и приставила, пистолет к её виску.

– Умри стерва! Убирайся к чёрту и передай ему, что тебя послала Жюльетта.

Да, друзья мои, я убила её наповал, и когда из головы у неё брызнула кровь, почувствовала, как по моим бедрам потекла теплая жидкость.

Так вот они, сладкие плоды злодейства, думала я; права была моя подруга, когда рассказывала о них с таким упоением. О небо! Какие неземные удовольствия даришь ты порой нам, смертным!

Услышав пистолетный выстрел, жители соседних домов прильнули к окнам, и мне пришлось спасаться бегством, а где-то в темноте слышались крики: «Полиция! Полиция!» Была уже глухая ночь, когда меня схватили, и обнаруженные при мне пистолеты не оставили у полицейских никакого сомнения относительно автора преступления. На первый же вопрос я раздраженно ответила:

– Везите меня в резиденцию господина Сен-Фона, он вам все объяснит.

Растерявшийся сержант не осмелился возражать, хотя мне всё-таки связали руки; карета тронулась, я сидела между двух мрачных и молчаливых субъектов, а из моего влагалища продолжала вытекать густая липкая сперма: вот уж правду говорят, что и цепи сладостны для злодея, потому что продлевают спазмы наслаждения.

Сен-Фон ещё не ложился, и слуга пошел предупредить его; когда меня ввели в кабинет, я увидела улыбающегося министра.

– Все в порядке, – бросил он сержанту, – если бы вы не привезли эту даму в мой дом, не сносить бы вам головы. А теперь можете быть свободны, вы честно выполнили свой долг. А это происшествие должно остаться в тайне: оно вас не касается. Надеюсь, вы меня поняли?

Оставшись наедине со своим любовником, я во всем призналась, и пока рассказывала все подробности своего приключения, член его набухал, твердел на глазах, а к концу рассказа взметнулся вверх. Он поинтересовался, полюбовалась ли я предсмертной агонией несчастной женщины, и я ответила, что, к сожалению, у меня не было времени.

– Я так и думал. В подобных обстоятельствах вся беда в том, что удовольствие не бывает полным, всеобъемлющим.

– Вы правы, но и в случайном уличном преступлении есть своя прелесть.

– Знаю, знаю, у меня немало таких за плечами; в них тоже есть приятные моменты: нарушение общественного порядка, скандал и тому подобное, включая особую строгость закона к таким проступкам, в конце концов, можно причислить к ним крайнюю нужду этой женщины… Но вообще-то похвастать тут нечем. Ты могла бы привести её к себе домой, и мы оба получили бы хорошее развлечение. Кстати, сержант не узнал её имя?

– Если не ошибаюсь, господин мой, её звали Симон.

– Симон. Ну конечно же! Я рассматривал это дело несколько дней тому назад. Действительно, Симон. Мужа я отправил в тюрьму, а ребёнка поместили в детский приют. Знаешь, Жюльетта, эту женщину я хорошо помню: прехорошенькая и приличного происхождения. Я берёг её для твоих забав, и она сказала тебе правду, что её семья когда-то процветала, и если бы не банкротство и разорение… Значит, ты просто наложила заключительный штрих на моё преступление, тогда этот факт делает всю историю привлекательной от начала до конца.

Возбуждение Сен-Фона довершил мой мужской костюм. Он увел меня в будуар, где принимал меня в первый раз, когда я пришла в его дом. Появился лакей, Сен-Фон, дрожащими от вожделения руками расстегнул мне панталоны и велел ему целовать мне ягодицы, потом взял в руку член слуги и стал тереть его конец о мой задний проход, затем ввел его внутрь; в довершение всего сластолюбец овладел мною сзади, заставив меня сосать лакейский член, а когда я сделала его твердым как жезл, он вставил его в свою задницу. После он признался мне, что в большей мере его оргазм ускорила мысль о том, что он наслаждался задом женщины, которая заслуживает виселицы.

– А этот молодец, что трахал меня, – добавил министр, – первостатейная шельма: я шесть раз спасал его от казни. Ты обратила внимание на его член? Великолепный образчик, не правда ли? А как мастерски он им владеет! Кстати, Жюльетта, пока не забыл: вот деньги, которые я обещал за твоё самостоятельное преступление. Карета ждет, можешь отправляться домой, а завтра уедешь в поместье возле Со, которое я купил для тебя в прошлом месяце, возьми с собой прислугу – четырех служанок тебе будет достаточно, разумеется, самых привлекательных, а также повара, дворецкого и троих девственниц, предназначенных для следующего ужина. И жди от меня дальнейших инструкций. Вот пока и все.

Я ушла, очень удовлетворённая успехом своего преступления, переполненная приятными чувствами от того, что совершила его, а наутро уехала из Парижа.

Не успела я устроиться в сельском поместье, стоявшем отдельно от ближайших селений, не менее уединенном, чем жилища отшельников. Тебаида [Южная часть Египта, где скрывались от преследований первые христиане. Греческое название Фивы.], как служанка сообщила, что прибыл незнакомый человек, весьма благородный на вид, и сказал, что его послал министр и что он желает поговорить со мной.

– Пусть подождёт, – ответила я и распечатала послание, которое он привез от Сен-Фона. Прочла я следующее: «Пусть ваши люди немедленно схватят подателя сего письма и бросят в один из казематов, которые я выстроил в подвалах дома. Этот человек ни в коем случае не должен иметь возможности бежать, ты за него отвечаешь головой. Скоро появятся его жена и дочь – поступи с ними точно так же. Это мой приказ. Выполняй его в точности и не бойся употребить всю жестокость, на которую ты способна. До скорой встречи». И я велела пригласить незнакомца.

– Сударь, – начала я, приняв самый радушный и приветливый вид, – так вы действительно друг его светлости?

– И моя семья и я сам долгое время пользовались его расположением и добротой, сударыня.

– Это видно из письма, сударь… Позвольте я дам слугам указания, чтобы вас устроили так, как того желает министр.

Предложив ему сесть, я вышла из комнаты.

Мои лакеи, которые были скорее моими рабами, нежели слугами, раздобыли веревку, и вернувшись вместе с ними, я громко сказала:

– Отведите этого господина в апартаменты, которые отвёл для него его светлость. – И мои сильные, как быки, телохранители бросились на гостя, вмиг скрутили его и отвели в мрачное подземелье.

– Я протестую, сударыня! Это ужасное недоразумение! – кричал незнакомец, несчастная жертва нашего с Сен-Фоном коварства.

Я осталась глуха к его мольбам и неукоснительно выполнила инструкции министра: отчаянные вопли узника остались без ответа, и я сама закрыла ключом дверь его темницы.

Поднявшись в гостиную, я услышала, как к дому подъехал экипаж. Из него вышли жена и дочь моего гостя, которые предъявили мне верительную грамоту – точную копию первой.

Ах, Сен-Фон, восхищенно подумала я, не спуская глаз с обеих женщин, любуясь красотой матери, породистой статной женщины тридцати шести лет, и нежной скромностью и грацией дочери, только что вступившей в свое шестнадцатилетие; ах, Сен-Фон! как уживается ваша мерзкая чудовищная похоть с вашими министерскими обязанностями? Ведь все, что вы делаете, диктуется исключительно вашими пороками, но не интересами страны.

Я с удовольствием описала бы все стоны и вопли несчастных женщин, когда их грубо втолкнули в подвал, но скажу лишь, что была тронута слезами матери и дочери не более, чем возмущением отца, и была озабочена только тем, чтобы надежно запереть узников столь высокого положения до появления Сен-Фона.

Размышляя о том, какая участь могла ожидать их, я не допускала и мысли, что речь идет о простом заточении, поскольку чувствовала, что просто создана для роли палача, хотя и не получила никаких указаний на сей счет. Пока я ломала над этим голову, мне сообщили о прибытии четвертого персонажа. Каково же было моё искреннее изумление, когда я увидела того самого человека, который, как вы помните, во время первой моей встречи с Сен-Фоном три раза ударил меня по плечам палкой по приказанию министра.

«Прими этого человека со всем радушием и хорошо обращайся с ним, – прочитала я в записке, – ты должна его помнить, потому что до сих пор носишь на теле следы его длани. Он будет играть главную роль в драме, которая разыграется завтра; это палач из Нанта, который по моему приказу должен умертвить твоих узников: мне строго-настрого велено представить их головы королеве к послезавтрашнему дню, я и сам бы с удовольствием помахал топором, если бы Её Величество не выразила странного желания принять их останки из рук официального палача. По этой причине я направляю к тебе этого человека, хотя он и сам ещё не знает, что ему предстоит делать. Прошу тебя проинструктировать его, однако ни в коем случае не позволяй ему взглянуть на смертников – это чрезвычайно важно. Жди меня завтра утром. А пока можешь позабавиться с ними, особенно не церемонься с дамой. Ничего не давай им, кроме хлеба и воды, и лиши дневного света».

– Сударь, – повернулась я к молодому человеку, – министр пишет, что мы с вами уже знакомы. Я действительно не забыла, как вы…

– Да, сударыня. Но, увы, приказ есть приказ.

– Вы правы, и я не держу на вас зла, – я протянула ему руку, которую он поспешно и пылко поцеловал. – Однако пора обедать. Пройдемте к столу, заодно и побеседуем.

Делькур – так звали палача – был очень приятный и обходительный мужчина двадцати восьми лет, и на этот раз он произвел на меня весьма недурное впечатление. Я оказала ему самые искренние знаки внимания и, когда с обедом было покончено, сразу пошла в атаку. Она была успешной, а обнаружив у него между ног великолепный инструмент, я пришла в полный восторг.

– Ради бога, дорогой, – сказала я, – вытащи эту штуку, я хочу видеть, что ты там прячешь. О, какая восхитительная штучка, она приводит меня в экстаз! А твоя профессия заставляет дрожать от вожделения, одним словом, ты должен сейчас же удовлетворить меня.

Он, не теряя времени, выставил напоказ свой удивительный член, я, по своему обыкновению, схватила его, собираясь заглотить до самого основания, но он был настолько велик, что во рту у меня поместилась только половина. Распластавшись на кушетке, Делькур накрыл руками мою промежность, потом погрузил туда свое лицо и две секунды спустя мы кончили одновременно. Увидев, как жадно я глотаю его сперму, он застонал от восторга.

– Чёрт побери, – виновато проговорил он, – я слишком поспешил, но готов немедленно исправить свою ошибку.

Его разгоряченный посох был все ещё тверд, и Делькур сменил позу: впился в мои губы, липкие от его спермы, и я получила от его истекающего соком члена такое наслаждение, какого редко удостаивается женщина. Четверть часа Делькур совершал мощные толчки в мою вагину, затем, почувствовав близкое извержение, несколько охладил свой пыл, и когда, наконец, моя куночка торжествующе затрепетала, сбросил вторую порцию семени, и я, мгновенно перевернувшись, успела проглотить её с тем же восторгом, что и первую.

– Знаешь, Делькур, – сказала я, как только пришла в себя и смогла трезво оценить происшедшее, – ты, должно быть, удивлён необычным приёмом, который я тебе оказала, возможно, тебя шокировало моё поведение и мой натиск, быть может, ты даже принимаешь меня за потаскуху? Несмотря на все моё презрение к тому, что на языке идиотов зовется репутацией, я должна сказать, что оказала тебе честь не в силу своего кокетства или физиологической потребности, а только в силу моего необычного образа мысли. Ты – профессиональный убийца, к тому же обладатель редкого в своем роде члена. Но не твой член, а твоя профессия возбудила меня, и мне в высшей степени наплевать, что ты обо мне думаешь – презираешь или ненавидишь. Ты меня удовлетворил, я получила от тебя все, что хотела, а все прочее не имеет значения.

– О, небесное создание, – отвечал Делькур, – не презрение и ненависть я чувствую к вам, а глубочайшее почтение. Вы заслуживаете поклонения, я боготворю вас и удивлён только тем, что ваш экстаз вызван фактом, который обычно вызывает у других отвращение.

– Это не имеет никакого значения, – повторила я. – Это просто дело вкуса, а вкусы у всех разные; меня, например, привлекает в тебе именно то, что отталкивает ординарных людей, так что это всего лишь распущенность с моей стороны, и не вздумай вообразить себе что-то иное. Мои отношения с министром ограждают меня от любых интриг – заруби это себе на носу. Мы проведем вместе сегодняшний вечер, а, если я захочу, то и всю ночь, и на этом конец.

– Да, сударыня, – почтительно ответил он, – и от вас я жду только протекции и снисходительности.

– На другое ты и не можешь рассчитывать, но взамен должен исполнять все, что подскажет мне моё воображение. Хочу предупредить тебя, что оно безгранично и порой заходит очень далеко.

Делькур снова начал ласкать одной рукой мою грудь, другой – клитор, а языком достал до самой гортани; через несколько минут мне это надоело, я велела ему оставить свои глупости и ответить на некоторые вопросы.

– Для начала скажи, почему Сен-Фон заставил тебя ударить меня в тот раз? Эта мысль до сих пор не дает мне покоя.

– Распутство, сударыня, чистейшее распутство. Вы же знаете министра: у него такие оригинальные вкусы.

– Значит он вовлекает тебя в свои оргии?

– Только когда я бываю в Париже.

– Он тебя содомировал?

– Да, сударыня.

– А ты его?

– Разумеется.

– А не приходилось тебе пороть его?

– Весьма часто.

– О, дьявольщина, я обожаю такие упражнения! Что же ты остановился? Ласкай меня… Вот это другое дело. А не заставлял он тебя истязать других женщин?

– Иногда такое случалось.

– Может быть, тебе приходилось делать ещё кое-что?

– Позвольте мне сохранить секреты министра, сударыня. Впрочем, любое ваше предположение может оказаться правдой, поскольку вам хорошо известны вкусы и привычки его светлости.

– А не слышал ли ты о его планах против меня?

– Насколько я знаю, сударыня, он очень вас уважает и доверяет вам; он к вам привязан, можете мне поверить.

– Я отвечаю ему тем же: я его обожаю и, надеюсь, он знает об этом. Однако коли ты не хочешь быть откровенным, давай поговорим о другом. Скажи на милость, как тебе удается жить такой жизнью, неужели из глубин твоей души не взывает голос жалости к несчастным, которых ты хладнокровно убиваешь именем закона?

– Знаете, сударыня, в нашей профессии можно достич основательной и научно объяснимой жестокости только благодаря принципам, которые совершенно неизвестны людей.

– Выходит, все дело в принципах? Я хочу, чтобы ты рассказал о них подробнее.

– Они взрастают на почве абсолютной бесчеловечности; наше воспитание начинается в раннем возрасте, с детства нам прививают систему ценностей, в которой человеческая жизнь не стоит ровным счетом ничего, а закон решает все. В результате мы, не моргнув глазом, можем перерезать горло ближнему, точно так же, как мясник режет теленка. Разве мясника тошнит от своего занятия? Да он даже не знает, что это такое. Вот так же обстоит дело с нами.

– Я понимаю, что исполнять закон – твоя профессия. А как ты относишься к тому, чтобы сочетать работу с удовольствиями?

– Положительно, сударыня. Как может быть иначе? Искоренив в себе предрассудки, мы уже не видим в убийстве людей ничего дурного.

– Как? Разве ты не считаешь злом убивать людей?

– Прежде всего позвольте спросить вас, что такое убийство? Если бы уничтожение живых существ не было одним из фундаментальных законов Природы, тогда я бы поверил, что оно оскорбляет эту непостижимую Природу, но поскольку не бывает природных или естественных процессов, где разрушение не служит необходимым элементом мирового порядка, и поскольку она созидает только благодаря разрушению, совершенно очевидно, что разрушитель действует заодно с Природой. Не менее очевидно и то, что тот, кто отказывается от разрушения, глубоко оскорбляет её, так как – ив том нет сомнения – только за счет разрушения мы даем Природе средства для созидания, следовательно, чем больше мы уничтожаем, тем больше мы ей угождаем; если убийство – основа творчества Природы, тогда убийца – вернейший её служитель; и вот, осознав эту истину, мы, палачи, полагаем, что свято выполняем свой долг перед нашей праматерью, которая питается убийством.

– Но в таких доктринах содержится зерно их собственной гибели.

– И тем не менее они верны, сударыня. Ученые и мыслители могли бы доказать это гораздо лучше меня, но исходный момент их рассуждений будет тот же.

– Знаешь, друг мой, – перешла я к главному, – ты достаточно усладил меня, и мне хватит этого на всю ночь, кроме того, ты подал мне мысль, которая подобна искре, попавшей в бочку с порохом. Здесь, в доме, есть три узника, тебя вызвали сюда для того, чтобы ты их казнил. Поверь, я с огромным удовольствием буду наблюдать за этим зрелищем; ты обладаешь большим опытом в таких делах, и я прошу тебя объяснить мне всю механику подобного акта. Я верно поняла, что только распутство помогает тебе победить глупый предрассудок? Ты только что убедительно показал, что убийство скорее служит Природе, нежели её оскорбляет…

– Что же вы хотите знать, сударыня?

– Правда ли, как я слышала, что вы, палачи, способны совершить убийство и получить от него удовольствие, только думая И о нем как о предмете распутства? Словом, я тебя спрашиваю: правда ли, что во время казни твой член поднимается?

– Нет никакого сомнения, сударыня, что похотливость и распутство логически приводят к мысли об убийстве, и всем известно, что пресыщенный человек должен обрести утраченные силы, совершая то, что глупцам угодно называть преступлением: мы ввергаем жертву в необыкновенный трепет, его отголоски в наших нервах служат для нас самым мощным стимулом; какой только можно себе представить, и вся затраченная до этого энергия вновь вливается в наше тело одновременно с агонией жертвы. Вообще убийство считают одним из самых надежных двигателей распутства и самым, кстати, приятным; однако неправда, что для совершения убийства непременно надо находиться в пылу страсти. Доказательством служит исключительное спокойствие, с каким делают свое дело большинство моих коллег; конечна, они испытывают какое-то волнение, но это совсем не то, что страсть, охватывающая распутника или страсть того, кто убивает из мести, из жадности или же просто из-за своей жестокости. Это говорит о том, что есть разные виды убийства, И только один из них связан с распутством; однако это не означает, что Природа предпочитает какой-то определенный вид.

– Все, что ты говоришь, вполне справедливо, Делькур, но тем не менее я полагаю, что в интересах самого убийства желательно, чтобы исполнитель вдохновлялся только похотью, так как похоть никогда не влечет за собой угрызений совести, и даже воспоминание о том, что произошло, доставляет радость, между тем как в других случаях, как только пыл спадает, тут же появляются сожаления, особенно если человек не отличается философским умом, следовательно, на мой взгляд, убивать стоит только во время распутства. В принципе можно убивать по любой причине, лишь бы при этом присутствовала эрекция как надежный щит от последующих угрызений совести.

– В таком случае, – заметил Делькур, – вы считаете, что любую страсть можно усилить или подпитать похотью?

– Похоть для страстей – это то же самое, что нервный флюид для 'жизни; она их возбуждает, она дает им силу, и вот верное тому доказательство: не зря говорят, что кастраты, лишенные семенников, не могут иметь никаких страстей.

– Значит, по-вашему, честолюбие, жестокость, алчность, месть приводят к тому же результату, что и похоть?

– Да, я уверена, что все эти страсти вызывают эрекцию, и любой тонко чувствующий и высокоорганизованный человек придет от любой из них в возбуждение, не меньшее, чем от похоти. Концентрация мысли на образах, связанных с тщеславием, жестокостью, жадностью, местью, подобна самой сильной ласке, и такие мысли не раз заставляли меня извергаться до последней капли. Вслед за мыслью о любом преступлении, вдохновленном любой страстью, я чувствовала, как по моим жилам разливается жар похоти: обман, коварство, ложь, подлость, жестокость и даже обжорство всегда вызывают во мне подобное чувство, словом, не существует порока, который не мог бы не разжечь во мне похоти, или, если угодно, факел похоти в любой момент может разжечь в моём сердце все на свете пороки, которые будут полыхать священным огнем: все средства хороши для нас, людей, устроенных таким образом. Вот такие у меня принципы, дорогой мой.

– Я согласен с вами, – тут же откликнулся Делькур, – и не хочу это скрывать.

– Мне по душе твоя откровенность: она раскрывает твой характер. После всего, что я о тебе узнала, я была бы неприятно удивлена, если бы ты не испытывал похоти при исполнении своих официальных обязанностей, ведь это чувство дает тебе возможность получить удовольствие, недоступное для твоих собратьев по профессии, которые действуют бездумно, механически.

– Должен признать, сударыня, что вы очень хорошо поняли мою душу.

– Ах ты, плут, – улыбнулась я, взяв в руку его член, и начала энергично массировать его и наполнять новой энергией, – ведь ты же тайный распутник, так почему не признаешься, что твой инструмент твердеет при мысли об удовольствиях, которые ты получил сегодня, а при мысли о том, что завтра между нами все кончится, ты испытаешь оргазм?

Моя мудреная речь привела Делькура в недоумение и растерянность, я пристально посмотрела на него и пришла ему на помощь:

– Ладно, друг мой, я вовсе не хочу покушаться на твои принципы, но хочу испытать следствия, которые из них вытекают, – говоря эти слова, я вся тряслась от вожделения. – А ну-ка встряхнись, сейчас мы испробуем ещё кое-что, не совсем обычное…

– Як вашим услугам, сударыня, – с готовностью сказал он.

– Сейчас ты будешь бить, оскорблять меня, пороть… Разве не этим ты занимаешься каждый день с грязными девками, разве такие упражнения не возбуждают тебя? Отвечай же!

– Вы правы, сударыня.

– Разумеется. Так вот, завтра тебе предстоит трудный день, и лучше подготовиться к нему сегодня. Вот тебе моё тело, все в твоем распоряжении.

И Делькур, повинуясь мне, начал с того, что наградил мою заднюю часть несколькими шлепками и пинками, потом взял розги и хлестал меня минут пятнадцать, и все это время одна из служанок лизала мне влагалище.

– Делькур, – вскричала я, – ты волшебник! Ты великий разрушитель человеческой породы! Я обожаю тебя и жду от тебя неслыханных наслаждений; давай, давай, злодей, бей сильнее свою шлюху, терзай её… Я сейчас кончу… кончу при одной мысли о том, что моя кровь омывает твои руки, так пусть она льется рекой…

И она лилась в изобилии… Я была в экстазе, друзья мои, и наш бедный язык не в силах описать полыхавший во мне пожар; представить это состояние может лишь тот, кто имеет такое, как у меня, воображение, а понять его дано только тому, чьи мозги устроены так, как ваши. Под конец я вылила в рот своему истязателю невероятное количество спермы и никогда в жизни не испытывала я столь мучительных и столь сладостных спазм.

– А теперь, Делькур, – сказала я, – ты должен оказать мне ещё одну, последнюю услугу, поэтому соберись с силами и приготовься. Вот эта прекрасная попочка, которую ты так безбожно исполосовал и порвал в клочья, ждет тебя с нетерпением и хочет, чтобы ты приласкал и утешил её. На острове Цитера у Венеры было несколько храмов, как тебе известно, а я повелеваю тебе войти в самый потаенный: пристраивайся сзади, мой дорогой, да не мешкай…

– Великий Боже! – восхитился Делькур. – Я и не смел предложить вам это! О божественная! взгляните, что вы со мной сделали.

Действительно, мой бомбардир продемонстрировал мне член, который был тверже и внушительнее всех мною виденных.

– Итак, проказник, выходит, ты влюблен в мою жопку?

– Ах, сударыня, я не видел ничего прекраснее и восхитительнее! у – Очень хорошо, дорогой. Законы Природы созданы для того, чтобы мы иногда нарушали их, чтобы испытали все мыслимые удовольствия; так иди же ко мне скорее.

И Делькур, верный служитель алтаря, к которому я его призвала, прильнул к нему, хотя тот был залит кровью, и осыпал его самыми нежными ласками. Его язык бешено вращался в моей пещерке, поднимая температуру моих ощущений. А юная служанка, чью голову я стискивала бедрами, довела моё влагалище до кипения. Снова из него потоком хлынула плоть, в нем не осталось ни капли, и я некоторое время лежала неподвижная и опустошенная. Однако после этого я внезапно потеряла всякий интерес к

Делькуру и даже почувствовала к нему презрение. Насколько велика была моя страсть к мужчине час назад, настолько же велико было теперь моё отвращение к нему. Вот чем могут обернуться сумбурные, беспорядочные желания: чем выше они воспаряют, тем глубже пустота, которую мы ощущаем после. Кретины доказывают таким аргументом существование Бога, между тем как я нахожу в этом лишь самое верное подтверждение философии материализма: чем дешевле вы оцениваете свою жизнь, тем больше оснований полагать её делом рук божьих. Отослав Делькура спать, я всю ночь предавалась лесбийским утехам со своими служанками.

Сен-Фон приехал на следующий день ближе к полудню. Он отпустил своих слуг и кучера и прошел прямо в гостиную. Мы обнялись, и я рассказала ему обо всем, ещё не зная, как он отнесется к шутке, которую я разыграла с Делькуром, так как опасалась, что он узнает об этом от кого-нибудь другого.

– Жюльетта, – сказал он, когда я закончила свой рассказ, – если бы я не твердил тебе много раз, что буду относиться самым снисходительным образом к твоим шалостям, я бы, конечно, устроил тебе нагоняй. Ты не можешь не совокупляться, и это вполне естественно, но твоей ошибкой был выбор партнера: ведь ты не знаешь, можно ли положиться на Делькура. Однако я рад, что ты с ним познакомилась; он два года был моим пажом, когда ему было четырнадцать лет, сам он из Нанта, где служил палачом его отец, и этим фактом объясняется мой интерес к мальчишке; я лишил его невинности, а когда мне надоело с ним развлекаться, передал его главному палачу Парижа, чьим помощником он оставался до самой смерти отца; потом унаследовал отцовский пост в Нанте. Парень он неглупый и изрядный развратник, но, как я уже сказал, он не из тех, кому можно доверять. Ну ладно, послушай теперь об узниках, которых нам предстоит казнить.

Из всех жителей королевства де Клорис, возможно, больше всего способствовал моему продвижению; в тот год, когда меня собирались назначить министром, он, будучи ещё молодым, был любовником герцогини де Г., чья власть при дворе была почти неограничена, и вот, главным образом благодаря усилиям и интригам этой парочки, я получил от короля пост, который занимаю поныне. С тех пор я питаю неистребимую ненависть к Клорису; прежде я обходил его дальней дорогой, боялся встретиться с ним; пока его покровительница была жива, я воздерживался от решительных шагов, но недавно она скончалась, вернее, я устроил так, чтобы она скончалась, и Клорис стал номером первым в моём черном списке, кстати, к тому времени он женился на моей кузине.

– О Господи! Так эта женщина ваша кузина?

– Да, Жюльетта, и факт этот немало способствовал её участи. У меня давно зрели планы касательно этой дамы, так как она всегда противодействовала моим желаниям. Потом я заинтересовался их дочерью и вот тогда-то и столкнулся, с откровенной враждебностью, и моя ярость и неукротимое желание разорвать все семейство на куски достигли своего предела. Чтобы ускорить развязку, я прибегнул к подлости, низости, лжи и клевете и, в конце концов, настолько разжег неприязнь королевы к отцу и дочери, намекнув, что однажды Клорис уложил свою дочь в постель королю, что при нашей последней встрече её величество, будучи в сильнейшем гневе, велела мне убрать их обоих. Она особенно настаивала на том, что должна получить их головы к завтрашнему дню, за что мне назначена награда в три миллиона за каждую; я подчинюсь приказу королевы и сделаю это с удовольствием, можешь быть уверена, и месть моя будет сопровождаться весьма приятными эпизодами.

– Тут такое жуткое сочетание преступлений, господин мой, что у меня начинает кружиться голова.

– Меня это тоже очень возбуждает, мой ангел, и я приехал сюда с самыми чудовищными намерениями. Кстати, уже неделю Я не испытывал оргазма и горжусь своим искусством подогревать страсть посредством воздержания. За последние семь дней я развлекался с двумя сотнями шлюх и имел интимные отношения ещё с сотней лиц обоего пола, однако за все это время не выбросил из себя ни капли спермы. Играя таким образом с Природой, я дошел до состояния кипящего котла и не завидую тем, на кого обрушится этот ураган… Ты сказала, чтобы нас оставили одних и чтобы никто, за исключением лиц, необходимых дай спектакля, не был допущен в дом?

– Да, мой повелитель. Кроме того, я приказала повесить на месте любого, кто попытается вторгнуться к нам, на всякий случай я выставила возле Со эскадрон драгун, так что никогда обстановка для злодеяния не была столь благоприятной, и мы и будем наслаждаться в свое удовольствие.

– Вот взгляни, до чего довели меня твои слова.

– Действительно, вы вот-вот кончите.

– А ты?

Не дожидаясь моего ответа и желая получить доказательства сладостной агонии, в которой я пребывала, негодник задрал мне юбку и медленно провел ладонью по влагалищу, потом с улыбкой Досмотрел на свои, покрытые липким нектаром пальцы – красноречивый признак моего крайнего возбуждения.

– Ты знаешь, – сказал министр, – я обожаю в тебе такие симптомы, ибо они подтверждают сходство наших мыслей. Но погоди: я должен сцедить первую порцию, которая закупоривает выход спермы.

И, присосавшись губами к моей куночке, распутник добрую четверть часа слизывал все, что там находилось, потом перевернул меня на живот.

– Да, – признался он, – больше всего на свете я люблю целовать эту несравненную норку. А ведь в ней недавно кто-то побывал, не так ли? Не иначе, как этот подлец. Ясно как день, что тебя только что сношали в попку.

Говоря это, он не переставал мычать от удовольствия и страстно целовать анальное отверстие и прилегающие к нему места, затем спустил с себя панталоны, обнажив свой зад, и я, опустившись на колени, долго его облизывала.

– Какая же ты искусница, милая моя стервочка, – повторял он, упиваясь моими ласками. – Я бы сказал, что ты без ума от моего зада. А вот и мой член просыпается – поласкай и его. Можешь позволить себе и другие шалости: час Венеры должны возвестить колокола Безумия.

– Сегодня чудная теплая погода, – предложила я, – вы можете раздеться совсем, и мы придумаем для вас оригинальный наряд: сделаем прическу наподобие дракона или змея на манер дикарей Патагонии, щеки раскрасим красной краской, нарисуем усы, наденем через плечо перевязь и сложим в неё все инструменты, которые понадобятся для пыток. Такой костюм, наверняка, приведет их в ужас, ведь, прежде чем окунуться в злодейство, надо внушить жертвам страх.

– Ты права, Жюльетта, как всегда права. Поэтому я целиком полагаюсь на твой вкус.

– Облачение и амуниция играют первостепенную роль, даже наши справедливейшие в мире судьи облачаются, как герои дешевой комедии или балаганные шуты.

– Мой единственный упрек в адрес нынешней судейской братии заключается в том, что она состоит из людей, которым, к сожалению, не хватает хладнокровия, но поскольку мы живем в такие времена, Бог с ними. Знай, Жюльетта: лучше не поднимать руку на власть предержащих, если только не хочешь запачкаться в собственной крови.

Между тем обед был приготовлен, мы сели за стол и продолжили беседу в том же духе.

– Разумеется, – говорил министр, – законы надо ужесточить во что бы то ни стало, и сегодня счастливо управляются те страны, где правит инквизиция. Только они находятся под истинной властью коронованных особ; задача духовных оков – упрочить оковы политические; власть скипетра зависит от власти кардинала, и обе власти – светская и клерикальная – исключительно заинтересованы в том, чтобы поддерживать друг друга, потому что чернь может добиться своего освобождения, только расколов их единство. Ничто так надежно не устрашает нацию, как страх перед религией, ничто так не пугает людей, как вечный адский огонь, грозящий вероотступникам, вот почему суверены Европы всегда поддерживают наилучшие отношения с Римом. Мы же, одна из немногих крупных держав этого мира, ни во что не ставим грозные окрики презренного Ватикана и плюем на них, и нам лучше держать наших рабов в постоянном страхе, так как это единственный способ угнетать народ. По примеру Макиавелли я бы хотел, чтобы пропасть между королем и чернью была не менее широка, чем между божеством и тараканом, чтобы одним мановением руки монарх мог превратить свой трон в остров в необъятном море крови; он должен быть богом на земле, а его подданные имеют право лишь падать ниц в его присутствии. Не отыщется на свете такого идиота, который осмелится сравнивать физическую конституцию – да, да, простую физическую конституцию – короля и простолюдина. Я склонен считать, что Природа вложила и в того и в другого одинаковые потребности, но ведь и лев и земляной червь имеют одни и те же потребности, однако служит ли этот факт признаком сходства между ними? Не забывай, Жюльетта, что как только короли начнут терять свой авторитет в Европе, они приблизятся к презренной толпе, и это будет первым шагом к их падению, а если они будут оставаться на недосягаемой и невидимой высоте наподобие восточных монархов, весь мир будет дрожать при родном упоминании их имени. Неуважение питается фамильярностью, а фамильярность проистекает от близости к людям и от того, что они видят монарха ежедневно и привыкают к нему. Древние римляне больше трепетали перед Тиберием, сосланным на Капри, нежели перед Титом, который шатался по городу и утешал бедных и несчастных подданных.

– Однако вам по душе деспотизм, – заметила я, – потому – что вы обладаете большим могуществом, но как может он полюбиться слабому существу?

– Он полюбится каждому, Жюльетта, – ответил Сен-Фон со спокойной убежденностью, – и все человечество идет неуклонно в этом направлении. Стремление к деспотизму – вот самое первое желание, которое внушила нам Природа, и её закон не имеет ничего общего с глупой поговоркой о том, что с другими поступать следует так, как вы хотите, чтобы они поступали с вами, при этом ещё и добавляют, что эта заповедь обусловлена страхом перед ответными репрессиями, хотя нет никакого сомнения в том, что только ничтожные рабы, боящиеся собственной тени, придумали подобное наставление и самым наглым образом пытаются всучить его нам под видом естественного закона. Я же утверждаю: самое первое, самое глубокое и сильное желание в человеке – заковать в цепи своего ближнего и угнетать его изо всех сил. Сосунок, который кусает грудь своей кормилицы, ребёнок, который постоянно ломает свою погремушку, показывают нам, что склонность к разрушению, жестокости и угнетению – это самое первое, что Природа запечатлела в наших сердцах, и что она зависит от вида заложенной в нас чувствительности. Поэтому я полагаю самоочевидным тот факт, что все удовольствия, которые скрашивают жизнь человека, все наслаждения, которые он способен испытывать, все, что служит утолению его страстей, – все это целиком и полностью выражается в его деспотизме по отношению к своим собратьям. В сластолюбивой Азии предметы удовольствия содержатся в заточении – в гаремах, и это доказывает, что угнетение и тирания намного усиливают похоть, и много приятнее удовольствие, когда оно получено через посредство насилия. Когда люди поймут, что степень насилия определяет количество человеческого счастья, поскольку насилие дает необходимую встряску нервной системе, тогда счастливейшим из смертных будет считаться самый грубый, самый жестокий, самый коварный и порочный человек. Ибо, как часто повторяет наш друг Нуарсей, счастье заключается не в пороке и не в добродетели, но в том, под каким углом мы смотрим на то и на другое, и выбор зависит от нашей индивидуальной организации. Мой аппетит вызывается не блюдом, которое мне подают, – он заложен глубоко внутри меня и он называется потребностью моей души; одна и та же пища может вызывать совершенно разные эмоции у двоих разных людей: скажем, у голодного потекут слюнки, а у того, кто набил свой желудок, появится отвращение, однако здесь надо учитывать коренное различие между полученными вибрациями: порок вызывает в органах человека с порочными наклонностями более сильные ощущения, нежели добродетель в человеке добродетельном. Веспасиан имел доброе сердце, а Нерон был дьяволом несмотря на тот факт, что оба обладали чувствительностью, – просто у них был разный темперамент и разные виды чувствительности, так что, без сомнения, Нерон испытывал более яркие ощущения, чем Веспасиан, и был намного счастливее. Почему? Да потому что более сильные ощущения всегда доставляют человеку больше удовольствий, и сильная личность, благодаря своей внутренней организации, служит сосудом скорее для всего злого, нежели для доброго, и скорее познает счастье, чем мягкий и миролюбивый человек, чья слабая организация не даст ему иных возможностей, кроме как уныло жевать презренную жвачку банальной добропорядочности; скажи, в чем достоинство добродетели, если повсеместно люди предпочитают ей порок? Итак, Веспасиан и Нерон были настолько счастливы, насколько это было в их силах, но Нерон всё-таки был счастливее, так как его удовольствия были несравненно живее, острее и глубже, между тем как Веспасиан, раздавая нищим милостыню (по его словам «бедные тоже должны жить»), испытывал ощущения, бесконечно более слабые, чем Нерон, который с лирой в руках любовался тем, как горит Рим. Мне могут возразить, что первый заслужил высшие божеские почести, а второй – отвращение и ненависть. Пусть так, но меня интересует не воздействие, которое они оказали на потомков, – я оцениваю внутренние ощущения, которые они испытывали в силу своих природных наклонностей, и разницу между вибрациями, которые ощущал каждый из них. Следовательно, я имею право заявить, что счастливейшим на земле человеком непременно будет тот, кто склонен к самым мерзким, самым вызывающим и преступным привычкам и кто чаще дает им волю, словом, тот, кто ежедневно удваивает и утраивает размах своих злодеяний.

– Получается, что самая добрая услуга, какую можно оказать молодым, – заметила я, выслушав эту длинную речь, – это вырвать из их сердец семена добра, которые посеяла Природа или воспитание?

– Совершенно верно: растоптать их и вырвать без жалости, – отвечал Сен-Фон. – И даже если человек, в ком ты хочешь искоренить добродетель, утверждает, будто нашел в ней счастье, ты не должна колебаться и всеми средствами помочь заблудшему. Лучше уничтожить одного, чтобы разбудить многих – вот в этом И будет заключаться истинная услуга, за которую, рано или поздно, человечество возблагодарит тебя, вот почему, в отличие от моего предшественника, я разрешил печатать и продавать Всевозможные непристойные книги, ибо полагаю их исключительно полезными для человеческого счастья и благополучия, двигателями прогресса философии, необходимым условием для искоренения предрассудков и во всех смыслах ведущими к обогащению сокровищницы человеческих знаний. Мое покровительство и поддержка обеспечены тому автору, кто имеет мужество открыто сказать правду; я буду платить ему за смелые идеи, буду поощрять их и способствовать их распространению; такие люди встречаются редко, но государство остро в них нуждается, и труд их следует щедро вознаграждать.

– Но как это сочетается с суровостью вашего правления? Или с инквизицией, которую вы желаете установить?

– Очень даже сочетается, – ответил Сен-Фон. – Я исповедую суровость, чтобы держать людей в руках, а если частенько подумываю о введении во Франции «аутодафе», так это только в интересах порядка в стране. Меч мой никогда не будет занесен над правящими классами, над людьми, по происхождению или по уму составляющими сливки общества.

– Однако если все, без исключения, смогут читать непристойные произведения, не будет ли это угрозой для избранных, от которых, насколько я поняла, вы желаете отвести удары судьбы?

– Это совершенно невозможно, – категорически заявил министр. – Если подобные книги и пробудят в слабой душе желание разорвать свои цепи – кстати, дабы ни у кого такого желания не возникало, я вообще отменил бы все цепи, – сильный человек, со своей стороны, найдет в них подсказку, как затянуть их потуже и сделать потяжелее. Словом, раб, возможно, достигнет за десять лет того, чего господин добьется за одну ночь.

– Вас часто обвиняют, – осмелилась заметить я, – в снисхождении к тому, что способствует падению нынешних нравов, и говорят, будто никогда доселе они не были столь низкими и распущенными, как после вашего прихода к власти.

– Может быть и так, но перед нами стоит сложная задача сделать их такими, как мне бы того хотелось, и в настоящее время я работаю над новым уголовным кодексом, который, надеюсь, поможет нам продвинуться в нужном направлении. Я не думаю, что это какой-то секрет, но пока не имею права посвятить тебя во все подробности, Жюльетта, скажу только, что жизненно важная задача политики любого правительства состоит в том, чтобы поощрять максимальное развращение нации: пока человек истощает свое тело и душу в наслаждениях сладостного и губительного разврата, он не чувствует тяжести своих цепей, и вы всегда можете набросить на него новые так, что он даже этого не заметит. Таким образом, истинной сущностью государственной власти является стократное умножение всех возможных средств оболванить и развратить народ. Открыто творимое зло, вызывающая роскошь в бесчисленных публичных домах, всеобщая амнистия за все виды преступлений, совершённых в пылу разврата – вот средства держать плебс в узде. А вы, претендующие на власть, остерегайтесь добродетели в своей империи: стоит лишь дать ей волю, и глаза ваших подданных раскроются, и троны ваши, покоящиеся ни на чем ином, как на зле и пороке, рухнут очень скоро; пробуждение свободного человека будет ужасным для деспотов, и в тот день, когда он перестанет купаться в пороке, он начнет думать о том, чтобы стать господином.

– И каков же этот будущий кодекс? – поинтересовалась я.

– Прежде всего я намерен подготовить общественное мнение, ты же знаешь, как у нас во Франции относятся к модным веяниям. А дальнейший план таков.

1) Я ввожу новый покрой мужского и женского платья, который выставит на всеобщее обозрение все части тела, вызывающие похоть, в особенности заднюю часть.

2) По всей стране будут устраиваться спектакли но примеру Игрищ Флоры, которые проводились в славном Риме и на которых юноши и девушки танцевали обнажёнными.

3) Взамен морали и религии, которые будут упразднены из системы образования, в светских школах будут изучать чистые и неискаженные принципы Природы; все дети обоего пола, достигшие пятнадцати лет и не сумевшие к тому времени найти возлюбленного или возлюбленную, будут очень строго осуждаться, наказываться, подвергаться публичному позору; будет объявлено, что все юноши и девушки, не имеющие постоянных половых связей, должны представить документ, удостоверяющий занятие проституцией, а также отсутствие девственности в любой форме и в любом месте.

4) Христианство будет навсегда изгнано из страны, во Франции будут отмечаться лишь ритуальные праздники распутства. Я избавлюсь от христиан, но не от религии, которую я намерен сохранить, ибо цепи её полезны и необходимы для укрепления порядка, о чем я тебе уже говорил. Объект поклонения не имеет никакого значения, главное – духовенство, его служители, однако я бы предпочел, чтобы карающий меч суеверия держали в руках жрецы Венеры, а не поклонники Марии.

5) Человеческое стадо надо держать в ярме, в постоянном угнетении, что само по себе сделает его бесправным и бессильным, неспособным не только на то, чтобы добиться господства, но даже покуситься на прерогативы господ. Привязанные к церковной десятине, как в старое доброе время, простолюдины будут содержаться так же, как и любая другая живность, и будут свободно продаваться и покупаться. Только простой люд будет попадать в руки правосудия, которое будет карать их за малейшие проступки. Владелец получит право на жизнь и смерть раба и его семьи, и ни одна жалоба раба не будет рассматриваться в суде. Дорога в школу для него будет закрыта: чтобы пахать землю, знания не нужны, на глазах землепашца должна быть повязка, ибо свет всегда опасен. Любой человек, независимо от общественного положения, которому взбредет в голову смущать народ или, хуже того, призывать его к бунту, будет брошен на съедение хищным зверям.

6) В каждом городе и в каждой деревне будут учреждены публичные дома, где посетителей будут ублажать лица обоего пола; число этих заведений будет пропорционально населению данной местности из расчета, по крайней мере, по одному мужскому и одному женскому заведению на тысячу жителей, а в каждом будет три сотни душ, которых будут помещать туда с двенадцати лет и которые не смогут выйти оттуда прежде, чем им исполнится двадцать пять. Эти заведения будут финансироваться правительством, и только представители свободного класса получат право посещать их и делать там все, что им захочется.

7) Все, что ныне считается преступлением в пылу распутства – убийство во время оргии, инцест, насилие, содомия, адюльтер и прочее, – будет наказываться только в том случае, если их совершит представитель касты рабов.

8) Будут учреждаться награды для самых знаменитых распутниц в публичных домах, равно как и для юношей, достигших искусства ублажать посетителей. Тот, кто придумает новый способ наслаждения, будет получать премии и стипендии, то же самое относится и к авторам наиболее циничных и непристойных книг, и ко всем либертинам и либертенам, заслужившим всеобщее признание.

9) Рабы будут жить как илоты у древних лакедемонян. А поскольку исчезнет различие между рабом и домашним животным, какой смысл наказывать за убийство первого строже, чем за убийство второго?

– Господин мой, – вставила я, – последний ваш пункт, по-моему, требует разъяснения. Я хотела бы услышать доказательство, что не существует различия между рабом и скотом.

– Взгляни на творение Природы, – отвечал этот удивительный философ, – и суди сама: разве не создала она изначально два разных вида людей? Скажи, разве у всех людей одинаковый голос, одинаковая кожа или походка, одинаковые вкусы? Скажи на милость, разве одинаковы их потребности? Никто не убедит меня в том, что различия эти обусловлены случайными обстоятельствами или воспитанием и что раб и господин, находясь в чреве матери, неотличимы друг от друга; я тщательно взвесил все факты и внимательно проанализировал результаты анатомических исследований и пришел к выводу, что нет никакого сходства между детьми из двух разных слоев общества. Предоставь их самим себе и ты увидишь, что ребёнок из высшего класса обнаруживает вкусы и наклонности, совершенно отличные от тех, что имеет отпрыск простолюдина, и поразишься несходству их чувств и ощущений.

А теперь проведи такое же исследование над животными, более всего похожими на человека, например, возьми шимпанзе, и сравнив эту обезьяну с любым представителем низшего класса, ты найдешь невероятное количество общих признаков. Человек из народа – это просто вид, который стоит на одну ступень выше шимпанзе, и разделяющее их расстояние, если оно вообще существует, меньше, чем между ним и человеком из высшего класса. Так для чего эта мудрая и пунктуальная Природа установила столько различий и оттенков? Неужели, скажем, одинаковы все растения? Конечно же, нет. Разве все животные обладают одинаковой силой или похожи друг на друга внешне? Тоже нет. Разве придет тебе в голову сравнивать жалкий кустарник с величественным тополем, мопса с гордым датским догом, корсиканскую горную лошадь с одухотворенным андалузским жеребцом? Видишь, сколько различий в одном только виде, так почему не признать такие же различия между людьми? Ведь тебе не придет в голову включить в одну категорию Вольтера и Фрерона [Фрерон (1719-1776), реакционный автор, ярый противник энциклопедистов и Вольтера.] или, скажем, мужественного прусского гренадера и слабоумного готтентота. Поэтому, Жюльетта, перестань сомневаться в неравенстве людей и пользуйся им без колебаний; пойми, наконец, что если Природе было угодно, чтобы мы по рождению принадлежали к высшему классу человеческого общества, надо извлекать выгоду и удовольствие из своего положения и усугублять участь черни, заставляя её служить нашим страстям и нашим потребностям.

– Поцелуйте меня, мой дорогой, – и я бросилась в объятия человека, чьи доводы так восхитили меня. – Вы мой бог, и у ваших ног я хочу провести всю свою жизнь.

– Кстати, – заметил министр, поднимаясь из-за стола и увлекая меня на кушетку, – забыл сказать, что король благоволит ко мне как никогда прежде, и я только что получил очередное доказательство его расположения. Ему пришло в голову, что я обременен долгами, и он выделил из казны два миллиона на поправку моих дел. Половину этой суммы получишь ты, Жюльетта, и если и впредь будешь уважать мои взгляды и верно служить мне, я вознесу тебя на такую высоту, откуда ты ясно увидишь свое превосходство над остальными; ты не представляешь, с какой радостью я поведу тебя к сияющим вершинам, сознавая, что твоё величие зиждется на твоем унижении передо мной и на твоей безусловной ко мне преданности. Я хочу сделать тебя идолом для всех прочих и одновременно своей рабыней, при одной этой мысли у меня поднимается член… Давай совершим нынче немыслимые, чудовищные злодейства, мой ангел!

И он впился в мои губы, продолжая ласкать рукой мою куночку.

– Ах, любовь моя, как сладостны преступления, когда нам внушает их безнаказанность, когда сам долг предписывает их. Как приятно купаться в золоте и иметь возможность сказать: «Вот средство для свершения черных дел, для высших наслаждений; благодаря ему я могу удовлетворить все свои желания, все прихоти; ни одна женщина не устоит передо мной, и богатство моё служит закону, а мой деспотизм безграничен».

Я сотнями поцелуев осыпала Сен-Фона и, воспользовавшись его восторженным опьянением и, прежде всего, его особенно приподнятым настроением, ловко подсунула ему на подпись указ об аресте, оформленный на имя отца Эльвиры, который собирался забрать у меня свою дочь; кроме того, я получила от министра ещё две-три услуги, и каждая обошлась ему в пятьсот тысяч франков. А когда он учуял дивные запахи роскошного обеда и когда вкусил его, Сен-Фон изъявил желание поспать; я отвела его в приготовленную для него комнату, а сама занялась приготовлением к предстоящей ночной оргии.

Сен-Фон проснулся около пяти вечера. К тому времени в салоне все было готово, и участники драматического спектакля ожидали распорядителя. Справа, обнажённые, увитые гирляндами из роз, стояли три девушки, предназначенные в жертву, которых я расставила как на полотне Ботичелли «Три грации»; всех троих я нашла в монастыре в Мелунэ, и красоты они были необыкновенной.

Первую звали Луиза, ей было шестнадцать лет – юная светловолосая красавица с ангельским личиком.

Вторая звалась Елена – пятнадцатилетняя прелестница, тонкая в талии, стройная, пожалуй, несколько высокая для своего возраста, с длинными каштановыми волосами, заплетенными в две косы, с глазами, излучавшими любовь и доброту. Хотя она была прекрасна, на мой взгляд, ещё прекраснее была Фульвия, очаровательнейшее создание, также шестнадцати лет от роду.

В самом центре для контраста я поставила несчастное семейство, все трое также были обнажены и опоясаны черным крепом, родители бросали друг на друга отчаянные взгляды, приготовляясь к самому худшему, у их ног лежала восхитительная Юлия; их тела обвивала тяжелая длинная цепь, и левый сосок Юлии оказался зажатым в железном звене и сильно кровоточил. Один конец цепи был пропущен между бедер мадам де Клорис, и железо впивалось прямо во влагалище. Делькур, которого я облачила в устрашающие одежды демона, восставшего из глубин ада, и вооружила мечом, предназначенным для последнего акта, держал другой конец цепи и время от времени дергал его, причиняя ужасные страдания всему семейству.

Чуть дальше в позе каллипигийской Венеры, спиной к Сен-Фону, задрапированные в белую с коричневым газовую ткань, через которую хорошо были видны их ягодицы, стояли четыре молодые женщины.

Первая, двадцати двух лет, великолепно сложенная, настоящая Минерва, звалась Делия.

Вторую звали Монтальм – двадцатилетнее, в расцвете красоты, юное создание с атласной кожей.

Девятнадцать лет исполнилось Пальмире. У неё были золотистые волосы и романтическая внешность девушек той породы, которые особенно обольстительны, когда они плачут.

У семнадцатилетней Блезины был коварный взгляд, безупречные зубки, сладчайшие, горящие желанием глаза.

Этот полукруг замыкали два здоровенных, также обнажённых лакея, около двух метров ростом, с устрашающими членами; они стояли лицом друг к другу и периодически обменивались страстными поцелуями и ласками.

– Восхитительно! – одобрил Сен-Фон, шагнув через порог. – Божественно! Это доказывает твой талант и ум, Жюльетта. Подведите обвиняемых ближе, – скомандовал он. Потом приказал мне сесть радом с ним; Монтальм опустилась на колени и начала сосать ему член, а Пальмира, грациозно изогнувшись, подставила свой зад.

Делькур подвел все семейство к Сен-Фону.

– Все вы обвиняетесь в чудовищных преступлениях, – начал министр, – и я получил от королевы приказ казнить вас.

– Это несправедливый приказ, – с достоинством отвечал Клорис, – ни я, ни моя семья ни в чем не повинны, и тебе это хорошо известно, негодяй! (При этих словах Сен-Фона охватил такой восторг, что он с трудом сдержался, чтобы не кончить.) Да, ты отлично знаешь, что мы ни в чем не виноваты. Но если нас в чём-то подозревают, пусть предадут справедливому суду и избавят от мерзкой похоти злодея, который хочет только удовлетворить свои мерзкие страсти.

– А ну, Делькур, – скомандовал министр, – пошевели-ка цепью.

Палач с такой силой и резкостью рванул за конец цепи, что из влагалища мадам де Клорис, из груди её дочери и бедра её мужа потекла кровь.

– Ты говоришь о законе, – продолжал удовлетворённый Сен-Фон, – но сам же и нарушил его, и преступление твоё слишком серьезно, чтобы ты мог уповать на его защиту. Теперь тебе нечего ждать, кроме его карающего меча, так что готовься к смерти.

– Ты – выродок тирана и отродье потаскухи, – гордо ответил Клорис. – И судить тебя будут потомки.

Сен-Фон пришел в ярость, его член угрожающе зашевелился и увеличился в размерах. Он шагнул к скованному цепью наглецу и что было сил несколько раз ударил его по лицу, выкрикивая ругательства, потом плюнул ему в глаза и стал тереться членом о груди Юлии.

– Я вижу, ты сошел с ума. Не стоит упоминать потомков, лучше позаботься о себе сейчас. Если ты – мужчина, докажи это.

– Скотина! Будь я свободен, ты бы в панике сбежал отсюда.

– Ты прав. Но ты не свободен и останешься в моей власти, а я получу от этого огромное удовольствие. Неужели ты собираешься лишить меня удовольствия? Только попробуй!

– Ты же обязан мне всем, что имеешь, негодяй!

– Тебе остается только себя корить за это, – сказал министр, взялся за член своего благодетеля и помял его в руке, потом велел мне вдохнуть в него жизнь. Однако и мои усилия были безуспешными. Увидев это, Сен-Фон повернулся к Делькуру: – Отведи этого человека в сторону и привяжи к столбу. Королева предоставила мне самому выбрать пытки, которые будут прелюдией к их смерти. – Потом обратился к несчастным пленницам: – Сейчас вы узнаете, что такое настоящая мерзость, и Клорис будет этому свидетелем.

Заметив, что Делькур недостаточно крепко привязал главу семьи, Сен-Фон исправил оплошность палача и заодно обрушил на беднягу новые удары.

– Я сам убью его, – сказал он Делькуру. – Я своими руками хочу выпустить из него кровь.

Будучи всегда аккуратным и пунктуальным в том, что касалось злодейства и распутства, он наклонился и недолго пососал член Клориса, затем расцеловал его зад. Потом взял в рот орган стоявшего рядом Делькура. После чего выпрямился и принялся страстно целовать палача в губы, а минут через пять сказал мне:

– Это единственное, что по-настоящему разогревает мне кровь.

Затем, после нового недолгого эпизода, насыщенного жестокостью и мерзостью, он снова перешел к узницам.

– О Господи! – выдохнули обе бедняжки, когда он подошел к ним. – В чем наша вина, и чем мы заслужили такое варварское обращение?

– Мужайся, дорогая! – закричал связанный супруг. – Скоро смерть избавит нас от мучений, а этого злодея убьет его собственная совесть.

– Совесть! – расхохотался Сен-Фон. – Это слово совершенно мне незнакомо, так что оставь его при себе.

Первой развязали мадам де Клорис и подвели к министру.

– Ну что, шлюха, – сказал он, – ты помнишь, какие препятствия чинила на моём пути? Да, дорогая моя, милая, сладчайшая моя кузина, ты дорого заплатишь за это.

На эрекцию его было просто страшно смотреть, когда он принялся истязать прелестное тело женщины: схватив её за груди, он самым жестоким образом изнасиловал её на глазах мужа, чей член, благодаря занятой им позиции, вложил себе в рот. А я, сделав удобной мишенью министерскую задницу, вонзила в неё искусственный член. Вокруг Сен-Фона, почти вплотную к нему, располагались влагалища, ягодицы, мужские органы и женские груди; подстегиваемый демоном жестокости, он судорожно рвал ногтями все, что попадало под руку, но особое предпочтение оказывал несчастной женщине, на которую обрушилась вся его ярость.

– Убери отсюда эту тварь, Жюльетта, – сказал он, вытаскивая свой инструмент из влагалища матери, чтобы тут же вставить его в маленькую норку дочери. – Я не могу так кончить. А ты, сучка, – встряхнул он невинное существо, сжавшееся в клубок под его тяжестью, – знай, что я много сил потратил на то, чтобы трахнуть тебя, и вот сейчас я это сделаю, сейчас ты горько пожалеешь, что когда-то отвергла меня.

Клориса положили так, чтобы Сен-Фон, насилуя его дочь, мог любоваться красивым задом папаши, который он щипал одной рукой, а другой месил ягодицы матери. Он лишил Юлию невинности с моей помощью: я направила его орган в нужное русло, Сен-Фон напрягся, сильным толчком пробил брешь, и чресла его окрасились кровью, а в это время вокруг министра белели восемь задниц в самых живописных позах. Вслед за тем злодею показалось, что Делькур недостаточно усердно мучает жертвы, он схватил стилет и начал колоть им грудь матери, плечи дочери и отцовские ягодицы. Через минуту все вокруг было залито кровью.

– И в этот отвратительный сосуд я не могу кончить, – процедил сатир, вытаскивая член. – Пожалуй, вот на этом алтаре я принесу свою жертву. – И он указал на зад Клориса, которого со связанными за спиной руками положили на роковую кушетку. – Накинь ему петлю на шею, Делькур, и если он хоть пикнет, затяни её потуже.

Я внимательно следила за ходом событий и тут же умело направила пылавший от возбуждения стержень в канал, куда ему предстояло излить свою ярость, однако Клорис не проронил ни звука. Слева от его головы мы положили жену, широко раздвинув ей ноги, справа возвышались аккуратные полушария дочери. Прежде чем проникнуть в вожделенные потроха, министр снова несколько раз вонзил свой ужасный стилет в лежавшие перед ним прелести, и кровь матери и дочери забрызгала отцовскую голову.

Тем временем я щекотала мучителю задний проход, а мои служанки кололи шпилькой его ягодицы.

– Кажется, я опять ошибся, – вздохнул через некоторое время Сен-Фон. – Моя сперма никак не желает выливаться и в этот сосуд, наверное, все дело в том, что я недостаточно обследовал остальные задницы этой семейки. А ну, Делькур, привяжи-ка эту старую скотину к столбу – он никуда не годится, только испоганил мой член своим дерьмом. Эй ты, – позвал он Монтальм, – поди сюда и оближи его.

Обнаружив в девушке нежелание повиноваться, бен-Фон приказал Делькуру немедленно выдать ей сотню ударов, чтобы научить её послушанию, да чтобы и другим неповадно было.

– Ах ты, тварь, – ворчал он, пока выполнялся его приказ, – ты брезгуешь моим членом, потому что он в дерьме? Что же ты будешь делать, когда, совсем скоро, я заставлю тебя жрать мои экскременты?

Монтальм, примерно наказанная, вернулась совсем в другом настроении; она до блеска отполировала его инструмент и не забыла привести в порядок задний проход, после чего он преспокойно возвратился к прерванному занятию; теперь он содомировал мать и при этом терзал руками зад отца с одной стороны и влагалище дочери – с другой. Это продолжалось недолго, затем он вновь приступил к Юлии.

– Надеюсь, теперь-то получится, – озабоченно заметил он.

Я вновь взяла на себя обязанности распорядительницы и вставила его утомленный, но ненасытившийся член в заднюю норку девочки, и когда он там удобно устроился, были предприняты все возможные меры, чтобы выдавить из него семя, однако – то ли из крайней развращенности и пресыщенности, то ли из духа противоречия, а, быть может, и от бессилия – он оставил и эту попытку, заявив, что очень устал и что для восполнения сил должен подвергнуть издевательствам все семейство сразу. Вначале выпороли привязанного к столбу отца, затем, пока он истекал кровью, к его спине привязали жену, и тысяча ударов обрушилась на её заднюю часть, наконец, на плечи матери усадили юную Юлию и выпороли таким же образом.

– Развяжите их, – скомандовал ненасытный кентавр, – это был неплохой спектакль, а теперь полюбуемся на другой: я заново выпорю самую младшую, и пусть при этом её держат любящие родители. А вы, Жюльетта и Делькур, возьмите пистолеты и при малейшем признаке недовольства этих упрямых ослов вышибите из них мозги.

Я приставила пистолет к виску матери и, признаться, ничего так не жаждала в тот момент, как обнаружить в ней хоть каплю непокорности, однако, успокоившись при мысли, что скоро она умрет смертью, не такой легкой, как от простой пули, я снова пришла в возбуждение – теперь уже от её униженности. А бедную Юлию, прежде исхлестанную до полуобморочного состояния, на этот раз били многохвостой плетью, и кровь её забрызгала всю комнату. Разделавшись с ней, Сен-Фон набросился на отца и за три минуты тем же самым орудием превратил его тело в кровавое месиво. Затем, без промедления, схватил мать, положил её на кушетку, как можно шире раздвинув ей ноги, взмахнул плетью, и первый же, но далеко не последний удар пришелся прямо по раскрытому влагалищу. Все это время я неустанно помогала ему: и ласкала его и била розгами, и сосала ему то член, то язык. После того он обратил свою ярость на дочь и нанес ей два настолько мощных удара, что она рухнула к его ногам; на помощь ей поспешила мате, он, будто ожидая это, ударил её ногой в живот, и женщина отлетела далеко в сторону. Клорис дико выкатил глаза, на губах его запузырилась пена, но он не осмелился произнести ни слова: что он мог сделать со связанными руками и ногами и с приставленным к виску пистолетом? Девочку поставили на ноги, Сен-Фон заставил палача овладеть ею спереди, а сам занялся с ней содомией. В это время я, не переставая говорить ласковые слова, развязала отца и пообещала ему сохранить жизнь и ему и всей его семье, если он сумеет совершить акт содомии с министром. Надежда никогда не покидает душу обреченного, и вот, искусно возбужденное моей умелой рукой, его трепещущее копье вошло-таки в расщелину. Сен-Фон, почувствовав такой твердый и горячий предмет в своей утробе, засеменил ногами и начал извиваться словно ликующая рыбка, брошенная с берега назад в воду.

– О, как это восхитительно, как он надеется спасти жизнь и получить свободу! – повторял министр. – Судя по состоянию члена он вполне может прочистить задницу своей дочери.

– Сударь, – обратилась я к нашему гостю, – что вы на это скажете? Вам предлагают выбор: либо вы изнасилуете свою дочь, либо она умрет в жутких муках.

– Пусть она умрет!

– Ну что ж, сударь, если вы отказываетесь… Но подумайте ещё раз: ваше глупое упрямство убьет её.

Не дожидаясь его ответа, одна из моих женщин широко раздвинула ягодицы девочки, увлажнила языком отверстие, а я поспешно вытащила из задницы Сен-Фона по-прежнему твердый инструмент и приставила его к входу в пещерку Юлии, но Клорис яростно взбунтовался и не вошел внутрь.

– Оставь его, Жюльетта, – строго сказал Сен-Фон, – если он не желает сношаться, мы убьем её.

Эти ужасные слова сломили, наконец, сопротивление строптивца. Я взяла его член в руку и насильно втолкнула в девичий анус; поскольку были сделаны все необходимые приготовления, усилия мои увенчались успехом: Клорис, не пожелавший сделаться убийцей своего ребёнка, заклеймил себя инцестом. Делия порола розгами Сен-Фона, сам он терзал и без того вконец истерзанный зад матери, умудряясь целовать ягодицы одного из лакеев, а второй содомировал его. Однако распутник не удовлетворился и этим, семя его все ещё оставалось в чреслах, и от этого его ярость возрастала на глазах: он орал, ругался, мычал как обезумевший бык, разбрызгивал изо рта пену; как только Делькур выпустил свой заряд во влагалище Юлии, министр заставил его содомировать мадам де Клорис. Понемногу буря утихла; Сен-Фон снова занял свое место в кресле и приказал мне подвести к нему всех троих девушек, которых он до сих пор как-то обошел своим вниманием. В продолжение четверти часа он неистово целовал их ягодицы, то широко раздвигая, то вновь сжимая упругие полушария, а в это время я не переставала ласкать и возбуждать его всеми доступными средствами и, должна признать, никогда до этого не видела его орган в таком воинственном состоянии. Больше других его, очевидно, привлекала Фульвия, и он шепнул мне, что непременно овладел бы ею, если бы не боялся кончить прежде времени.

Досыта полюбовавшись юными прелестями, он пожелал осмотреть четверых служанок, и из всех отдал несомненное предпочтение Пальмире; по его словам, он не видел ничего подобного за всю свою жизнь, а её зад буквально ошеломил его, и он посвятил ему добрых десять минут.

В конце концов он повернулся ко мне.

– Поставь этих шлюх на четвереньки, пусть они по очереди подползают ко мне и оказывают высшие почести моему члену, в общем, пусть полижут его.

Я дала необходимые указания, и каждая из четверых в точности исполнила желание министра, получив в награду несколько звонких пощечин.

– Хорошо, – кивнул он, когда церемония была закончена, – теперь очередь моего зада: пусть теперь полижут его.

Пока продолжалась следующая церемония, он занимался тем, что обсасывал услужливо подставляемые мужские члены, и как нетрудно догадаться, не забыл при этом Клориса и Делькура. Потом громогласно объявил:

– А теперь, Жюльетта, пришло время завершить первый акт нашей драмы.

С этими словами злодей яростно набросился на Юлию и вонзил в её зад свое безжалостное орудие; слуги крепко держали отца и мать, а Делькур, с раскрытой бритвой в руке, подошел ближе, приготовляясь отсечь ребёнку голову.

– Только не спеши, Делькур, – предупредил министр. – Я хочу, чтобы моя милая племянница знала, что с ней происходит и что она отдаст Богу душу не раньше, чем я кончу.

Делькур приставил сверкающее лезвие к нежной коже, и девочка испустила долгий пронзительный вопль.

– Давай, давай, – подбадривал Сен-Фон, удобнее располагаясь в её чреве, – но только медленнее, так, чтобы я почувствовал все её судороги. А теперь наклонись, Делькур… Вот так… я хочу поласкать твой набалдашник, пока ты работаешь. А ты, Жюльетта, займись задницей Делькура: целуй её, да покрепче, ведь теперь он – наш бог… И придвинь ко мне ближе зад мамаши: я хочу поласкать его, пока умирает её дитя.

Но Боже ты мой, что это были за ласки! Это были звериные укусы, настолько жестокие, что кровь бедной женщины брызгала фонтаном. В то же самое время министерский зад обхаживал лакей, и распутник пришел в экстаз, который невозможно передать словами.

– О, как сладостно преступление! – рычал он вперемежку с бессвязными проклятиями. – Как я обожаю злодейство!

Делькур медленно, с непередаваемым изяществом, сделал свое дело… Мертвенная бледность покрыла лицо Клориса, и он отвернул в сторону помутневший, искаженный ужасом взгляд. Красивая головка Юлии, наконец, упала на пол, как роза, сорванная безжалостным северным ветром.

– Никогда ещё я не испытывал такого блаженства, – заявил Сен-Фон, оттолкнув от себя бездыханное тело. – Вам не понять, как сладко сжимается анус, когда постепенно, один за другим, отрезаются шейные позвонки… Просто сказочное ощущение! Вот так, сударыня, теперь готовьтесь вы предоставить мне такое же удовольствие.

И началась новая кровавая вакханалия, в точности повторяющая предыдущую. Считая, что операция движется чересчур быстро, Сен-Фон несколько раз останавливал её.

– Ах, какое это наслаждение – отрезать голову женщине, которую когда-то страстно и безнадежно любил, – говорил он эти и им подобные слова, задыхаясь от вожделения. – Наконец настал момент моей мести. О, как долго я его дожидался!

Он, как и прежде, ласкал член палача, правда, на этот раз предпочел целовать мои ягодицы; один из лакеев наглухо закупорил ему задний проход, второй проник в чрево Делькура, занятого своим делом. Отца положили таким образом, чтобы я могла бить его розгами по самым интимным местам. Мой любовник – настоящий дьявол во плоти – блаженствовал и наслаждался медленной агонией своей кузины, чья голова отделилась от тела через пятнадцать минут после начала экзекуции. Настал черед Клориса. Его предварительно связали, Сен-Фон совершил с ним ритуальный акт содомии, и головорез приступил к делу, а их обоих содомировали лакеи. Объектом для своих ласк Сен-Фон избрал роскошные ягодицы Монтальм. И вот, наконец, бомба взорвалась. О небо! Я не присутствовала при оргазме всемогущего Люцифера, но уверена, что семя его не извергалось столь бурно и ликующе, не вскипала на его губах такая обильная пена, не скрипели так свирепо его зубы, и не были столь яростны и ужасны его проклятия в адрес всех богов. Пока, обессиленный, Сен-Фон отдыхал, я выпроводила всех женщин и обоих лакеев в соседнюю комнату.

Хочу заметить, что антропофагической оргии этого Нерона современности предшествовало пиршество, так что когда наш распутник, в сопровождении своего головореза, вошел в залу, где должно было состояться новое кровопролитие, он был свеж и полон сил как перед началом драмы.

Я максимально учла все его вкусы и излюбленные привычки; сладострастные композиции, которым предстояло услаждать его взор, были расположены в трёх альковах, украшенных непременными атрибутами Смерти. На стенах комнаты, задрапированных черной тканью, были развешаны кости, черепа, множество прутьев, розог, бичей и разнообразных плетей; в каждой нише на черных подушках возлежала девственница, подставляя свое влагалище ласкам опытной лесбиянки, и на лбу у обеих были изображены скрещивающиеся кости с черепом. В каждой нише, на самом видном месте, висела отрезанная Делькуром голова, справа стоял гроб, а слева – небольшой круглый столик, на котором бежали: пистолет, шкатулка с ядами и кинжал. Мне пришла в голову удачная мысль распилить тела трёх наших жертв, я использовала только среднюю часть от середины бедер до груди, и эти огромные куски человеческого мяса низко свешивались на веревках в простенках между нишами. Эти предметы первыми бросились в глаза вошедшему Сен-Фону.

– Ого, – плотоядно улыбнулся он после того, как расцеловал эти атрибуты, – они снова здесь, со мной; я безумно рад видеть их, эти попки, которые принесли мне столько радости.

Несколько свечей, подвешенных под потолком в середине комнаты, освещали жутким светом мрачные своды и расставленные повсюду всевозможные оружия пыток, среди которых выделялось необычной формы колесо. Оно могло вращаться внутри большого барабана, внутренняя поверхность которого была утыкана стальными шипами; согнутую дугой жертву укладывали по окружности колеса, и при его вращении живое тело раздирали неподвижные шипы, по мере снятия очередного слоя, все глубже впивались в тело жертвы. Пытка эта была тем более ужасна, что человек испытывал медленную и страшную агонию в течение десяти часов, прежде чем испустить дух. Чтобы ускорить или замедлить этот процесс, достаточно было уменьшить или увеличить расстояние между колесом и барабаном. Сен-Фон ещё не видел эту адскую машину, придуманную Делькуром, в действии, но осмотрев её, немедленно выдал изобретателю пятьдесят тысяч франков. С этого момента его главной заботой было выбрать из трёх жертв одну, которой первой предстояло расстаться с жизнью таким необычным образом. Его похотливый взгляд перебегал с одной на другую, и по тому, как заблестели его глаза, когда он посмотрел на Фульвию, самую обольстительную из троих, я поняла, что выбор сделан. А жаркий поцелуй, запечатленный на ягодицах этого прекрасного создания после того, как он осмотрел машину, рассеял все сомнения. Однако расскажу обо всем по порядку.

Поначалу Сен-Фон совершил ритуальный обход: он усаживался в кресло, стоявшее перед каждой из трёх ниш, Пальмира, единственная из моих служанок не занятая в альковной сцене, становилась позади кресла и рукой возбуждала ему член, а он тем временем ласкал член Делькура и мои ягодицы, любуясь тем, что происходило в алькове. Лесбиянка старательно ласкала девушку, поворачивая её и так и эдак, демонстрируя тело девочки в разных позах, потом распутник подзывал девственницу к себе и сам целовал и ласкал её. Таким образом Сен-Фон обошел все три ниши и вернулся к первой, где получил основательную порку от Делькура, а затем, пока его содомировал один из лакеев, я сосала ему член. Перед третьим альковом я почувствовала, как орган его разбухает и начинает подрагивать, это случилось перед нишей, в которой Блезина развлекалась с Фульвией. Тогда он поцеловал нежные ягодицы девочки и, наклонившись ко мне, прошептал на ухо:

– Вот кого мы будем колесовать. Представляю, как будет трепетать эта восхитительная попочка.

Завершив обход, министр улегся на низенькую, обитую красным бархатом скамью, и начался невероятный по своей мерзости парад: все присутствующие, не исключая никого, подходили по одному, приседали над ним на корточки и испражнялись ему на лицо. Первой подошла Пальмира; облегчившись, она опустилась на колени, взяла член его светлости в рот и ласкала его в продолжение всей церемонии. От этих мерзостей распутник перешел к ужасам: приказал Делькуру высечь всех семерых женщин, а во время экзекуции я терла его член о мёртвые головы, которые сняла со стены по такому случаю.

После того, как он обошел все три алькова и насладился сценами самого утонченного разврата, начался следующий акт: двое моих копьеносцев содомировали двух моих лесбиянок, третью порол розгами Делькур, а у ног Сен-Фона лежала одна из девочек, которую он готовился лишить невинности, в чем помогали ему мы с Пальмирой – она сократировала [Автор намекает на то, что, по свидетельствам современников, Сократ занимался содомией.] его искусственным членом, а мне выпала честь ласкать его орган. Распутник с отчаянной свирепостью совершил подряд три дефлорации влагалища, перевернул Фульвию на живот, вогнал свое копье в её задний проход и через минуту испытал долгожданный оргазм. После того, как я, губами и языком, обласкала натруженное оружие, чтобы вдохнуть в него новую энергию, Сен-Фон приказал палачу подвести к нему всех женщин, не исключая и меня; каждая из нас получила двести ударов, потом каждая ложилась животом ему на колени, подставляя зад Делькуру, который занимался с нами содомией.

Вслед за тем министр увел обреченных девушек в дальний кабинет и некоторое время провел с ними наедине. Мы так и не узнали, что он там делал и не посмели спросить об этом, когда они возвратились. По всей вероятности, он внушал им мысль о неизбежности мучительной смерти, потому что все трое вернулись, обливаясь слезами отчаяния. Пока министр отсутствовал, Делькур сказал мне, что обыкновенно за объявлением приговора следует небольшой эпизод сладострастия и что с тех пор, как узнал этого могущественного, вельможу, он, Делькур, постоянно видел, что объявляя приговор, его светлость изнемогает от какого-то сладостного и непонятного чувства, похожего на тайное страдание. Этого следовало ожидать и в данном случае, так как Сен-Фон вышел из кабинета сильно взволнованный, покрасневший и чрезвычайно возбужденный, судя по состоянию его органа.

– Очень хорошо, – озабоченно произнес он, потирая руки, – давайте посоветуемся, как будем их умёртвлять. Агония их должна быть ужасной и беспрецедентной в своем роде – это ясно всем. Делькур, мальчик мой, пошевели мозгами, ибо я ожидаю от тебя изобретательности; эти молоденькие поросятки должны пройти все круги ада, и я буду очень огорчен, если муки их будут недостаточны.

Говоря так, он подарил Фульвии ласковый поцелуй – положительно, она возбуждала его сильнее, чем остальные.

– Делькур, – продолжал он, – позволь рекомендовать тебе эту прелестницу, она будет великолепно смотреться на твоем колесе, а эти пухленькие розовенькие полушария как будто специально созданы для твоих шипов.

С этими словами он впился в тело девочки зубами и начал кусать его; снова потекла кровь, а после одного, особенно удачного укуса её левая грудь осталась без соска, и, блаженно улыбаясь, злодей проглотил его. На короткое время он сунул свой член в её задний проход, затем вытащил, взял в руку внушительную колотушку Делькура и направил её в освободившееся отверстие.

– Палач обязан совокупиться со своей жертвой, – важно сказал он. – Этого требует протокол.

Пока Делькур исполнял то, что требовал протокол, Сен-Фон ногтями царапал и рвал детские ягодицы, бедра, груди и слизывал струившуюся по её телу кровь. Потом подтащил к себе Пальмиру, к которой, очевидно, питал особую слабость, и сказал ей:

– Смотри, смотри, как я обращаюсь с маленькими девочками, когда они возбуждают меня.

Не успев произнести последнее слово, он проник в её анус и после нескольких мощных толчков уложил её в кресло, чтобы лучше видеть ягодицы девушки, в такую же позу встала Делия; трое обреченных девочек опустились перед ним на колени полукругом, и он принялся терзать их, поручив Блезине целовать свой член. Он втыкал булавки в почти детские тела несчастных, резал их перочинным ножиком и тут же вонзал дымящееся от крови лезвие ещё глубже и расковыривал рану. А я? Я занималась тем, что поддерживала его возбуждение на должном уровне, приняв, по его указанию, член Делькура в свое чрево и массируя в каждой руке по лакейскому члену. Министр, завершив этот эпизод, связал всех троих коленопреклоненных жертв веревкой спиной друг к другу и, выбрав плеть с заостренными железными наконечниками, превратил в кровавую массу детские груди; после этой вакханалии он прижался лицом к ягодицам Пальмиры и долго сосал отверстие, чтобы восстановить силы.

– Ну довольно развлекаться, – сказал он, поднимаясь на ноги, – пора переходить к главному. Сейчас займемся поркой для начала.

Семерых женщин – меня оставили в покое – привязали к специально сооруженным столбам, каждая держала в поднятой руке распятие, на таких же распятиях, лежавших на полу, стояли четверо лесбиянок и с явным удовольствием попирали их ногами; троих жертв поставили на утыканные гвоздями доски, которые немилосердно терзали им ступни. Груди их туго опоясали ремнями, поначалу сырыми, которые по мере высыхания все сильнее сдавливали их; на голову каждой водрузили хитроумный агрегат с винтовым механизмом, посредством которого Сен-Фон, вращая ручку, мог опускать находящийся внутри тонкий, остро заточенный стержень и вдавливать его на нужную глубину в череп бедной девочки; другое орудие, напоминавшее большую вилку с двумя зубьями, также очень острыми – их проверил сам министр, – было укреплено перед глазами каждой, а ещё один острый стержень упирался им в пупок на тот случай, если, не выдержав ударов кнута, они вздумают наклониться вперед. Возле каждой жертвы стояла лесбиянка, которая, разумеется, была избавлена от этих обременительных доспехов.

Первым делом Сен-Фон использовал розги, которые подал ему Делькур: каждой из девочек выдал по сотне ударов, а каждой лесбиянке – пятьдесят. Во втором эпизоде вступила в действие плеть с множеством хвостов, увенчанных железными наконечниками: жертва получила двести ударов, лесбиянка довольствовалась двенадцатью. Вслед за тем Сен-Фон начал крутить ручку закрепленных на голове механизмов, и бедные, окованные острым железом, дети ответили таким надсадным воплем, который мог растопить сердце любого человека, сделанное не из столь прочного материала, как наше. Почувствовав небывалый подъем в чреслах, где вскипала его готовая излиться сперма, Сен-Фон поспешно схватил Луизу – шестнадцатилетнюю Луизу, которую он первой намеревался предать казни. Долго, бесконечно долго, он целовал, облизывал и ласкал её кровоточащий зад, совал ей в рот свой член и заставлял целовать анус, потом передал её Делькуру, который вначале обследовал своим копьем оба её отверстия, после чего прикрепил её к длинному столу и подвергнул той знаменитой китайской пытке, состоящей в том, что человека заживо кромсают на двадцать четыре тысячи кусочков по нескольку сантиметров каждый. Сен-Фон, сидя на коленях у лакея, вернее на его колу, наблюдал это ужасное зрелище и, стискивая бедрами Елену, следующую свою жертву, с восторгом рвал ногтями её ягодицы и впивался языком в рот Пальмиры, предоставив мне ласкать свой член. Пытка, через которую прошла вторая жертва, заключалась в следующем: ей вырвали глаза и, распятую на кресте, раздробили заживо тяжелыми железными инструментами. Сен-Фон принял деятельное участие в этой операции, и я, в который уже раз, порола его розгами. С переломанными членами и вывернутыми суставами девочку вновь поднесли к нему, и во время акта содомии Делькур прикончил её деревянным молотком, вышибив из неё мозги, и они забрызгали лицо Сен-Фону.

Оставалась очаровательная Фульвия, и могла ли она, окруженная ужасными останками двух своих подруг, сомневаться в своей участи? Сен-Фон указал на колесо.

– Взгляни, – сказал он, – я приготовил для тебя самое лучшее.

Коварный злодей не преминул обласкать её и нежно поцеловать в губы и, прежде чем отдать в руки палача, совершил с ней акт содомии. Потом её привязали к колесу, и когда оно начало вращаться, послышались душераздирающие стоны и крики. Теперь Сен-Фона содомировали оба лакея по очереди, сам он обрабатывал зад Делькура и целовал наши с Пальмирой ягодицы, а руками тискал чьи-то оказавшиеся под боком прелести. Очень скоро нечеловеческий, возносившийся в небо крик нашей жертвы возвестил о том, как сильна её боль, и о том, что она страдала невероятно, вы можете судить хотя бы по такой детали: кровь струилась из тела наподобие мелкого дождика, разбрызгиваемого сильным ветром. Сен-Фон, желая довести дело до конца, приказал изменить композицию. На этот раз, в быстром темпе меняя партнерш, он содомировал четверых моих лесбиянок, а остальные участники, включая Дель-кура, образовали новые живописные группы для услаждения его взора. Шипы барабана добрались до нервов, и жертва, захлебнувшись криком, лишилась чувств; как раз в этот момент Сен-Фон, утомленный всеми ужасами и жестокостями, сбросил, наконец, свое семя в роскошную задницу Пальмиры; испытывая оргазм, он лобзал зад Делькура, одной рукой стискивал ягодицы Монтальм, другой – мои и наблюдал, как один из лакеев содомирует Блезину на полу возле смертоносного колеса; кроме того, его хлестала розгами Делия и одновременно сосала ему язык, чтобы ускорить извержение.

Рычания Сен-Фона, перемежавшиеся Дерзкими чудовищными богохульствами, были ужасны; он был в полубессознательном состоянии, когда мы перенесли его в постель, и, несмотря на смертельную усталость, он пробормотал, что хочет провести ночь со мной.

И вот этот несравненный либертен десять часов наслаждался блаженным сном ребёнка, как будто целый день творил добрые дела. Я долго смотрела на него, пока он спал, и если до того у меня были какие-то сомнения на этот счет, теперь я окончательно убедилась, что совсем нетрудно сделать первый, совсем маленький шажок, и все остальное будет легко и просто. Поверьте мне, друзья, тот человек, кто сумел изгнать из своего сердца всякую мысль о Боге и религии, кто, благодаря золоту или влиянию, сделал себя недосягаемым для закона, кто закалил свою совесть и привел её в абсолютное соответствие со своими наклонностями и очистил от всех угрызений, – повторяю, такой человек может делать все, что пожелает, и будет по-своему прав.

Проснувшись, министр спросил меня, правда ли, что он – самый порочный и жестокий из смертных. Я знала, как он хочет получить утвердительный ответ, и, не задумываясь, дала его. Он самодовольно улыбнулся и сказал:

– Ты мне льстишь, девочка.

– Нисколько, я говорю совершенно искренне.

– Будем надеяться. Да, мой ангел, – сладко зевнул он, – по Другому и быть не может. Разве моя вина в том, что я такой, какой есть, и разве не сама Природа вдохнула в меня неистребимый порыв к пороку, но не вложила никакого намека на добродетель? Согласись, что я служу ей не хуже тех, кто предпочитает делать добро. Для меня это очевидный факт, равно как и тот, что нет большего безумия, чем противиться её законам. Я – ядовитое растение, которое она взрастила на целебном дереве, и она находит мой образ жизни не менее полезным для себя, чем поведение добропорядочного человека, и коль скоро мы знаем, что зло и добро на земле неразлучны, какая нам разница, в какую категорию мы попадаем? Бери с меня пример, Жюльетта [А вы, пылкие и сластолюбивые дамы, подумайте хорошенько над моими словами: они адресованы не только Жюльетте, но и всем вам; если вы хоть чуточку разумны, вы не замедлите извлечь пользу от этих слов. Мое страстное желание – помочь вам стать счастливыми, но вам никогда и ни за что не стать счастливыми, если только вы не перестроите вашу жизнь сообразно моему совету. (Прим. автора.)], твои врожденные наклонности направлены в эту сторону; пусть не страшат тебя злодейские поступки: чем они ужаснее, тем более любы Природе. Тебя интересует чувство вины? Так вот: единственная наша вина – наша нерешительность, посему, милая девочка, подними выше голову и шагай вперед без страха. И оставь скучнейшей части человечества глупые сказки о том, что праведность и скромность должны сопровождать плотские наслаждения, ибо это злостное заблуждение. Наслаждаться по-настоящему может лишь тот, кто преступает все пределы, и доказательством тому служит тот факт, что надобно нарушить общепринятые правила, чтобы удовольствие стало именно удовольствием; шагай вперед, круши все на своем пути, и возбуждение твоё будет возрастать с каждым твоим шагом; ты не сможешь достичь цели своего путешествия до тех пор, пока брожение чувств не дойдет до кульминации, покуда не дойдешь до последнего предела того, что способен выдержать человеческий организм; только тогда твои нервы сгорят дотла, придут в состояние, близкое к параличу, превратятся в сплошную конвульсию, которая и есть высшая бесчувственность, то есть абсолютное отсутствие чувствительности. Тот, кто хоть раз познал яростную мощь и магию наслаждений, пароксизм сладострастия, должен уразуметь, что, только испытав величайший переворот в нервной системе, можно испытать то пьянящее чувство вознесения, которое так необходимо для истинного наслаждения. Что такое наслаждение? Это то, что случается, когда атомы сладострастия или атомы, излучаемые сладострастными предметами, сталкиваются в жаркой схватке и воспламеняют электрические частички, циркулирующие в пустоте наших нервных волокон. Следовательно, для полноты удовольствия это столкновение должно быть как можно яростнее, однако настолько тонка природа этого ощущения, что самая ничтожная причина может испортить и свести его к нулю; поэтому душа должна быть подготовлена, успокоена и приведена в состояние безмятежности посредством некоторых мыслительных или физических упражнений – должна обрести спокойный созерцательный взгляд, только в этом случае искры воображения смогут разжечь пламя чувств. И вот, уловив этот счастливый момент, ты должна прежде всего расслабиться, дать волю своему воображению, а потом поступать по его велению, исполнять все его капризы и прихоти и делать не только то, чего оно хочет, но, употребляя на практике свою философию и прежде всего хладнокровие своего сердца и молчание своей совести, поощрять его на новые фантазии, которые будут вливать энергию в атомы сладострастия, заставят их ещё яростнее сталкиваться с молекулами и вибрировать ещё сильнее, и вот эти вибрации и составляют наше наслаждение. Из всего мною сказанного ты должна понять, Жюльетта, что человеческие законы сдерживают наше сладостное исступление, заковывают его в цепи пристойности и добродетели и круто меняют его суть, они действуют на наше исступление подобно тому, как действует холодная вода на огонь, как узда и вожжи на молодого горячего коня, который, закусив удила, рвется в галоп.

В подобных случаях помеха со стороны религии, несомненно, является главным нашим врагом, постоянным источником душевных мук и сомнений для всех, кто томится в оковах; однако победить предрассудок – это половина дела: он будет существовать до тех пор, пока стоят алтари Бога, придуманного людьми. Не требуется большого ума и не надо никаких усилий, чтобы отвергнуть отвратительные химеры религии, ни одна из которых не выдерживает никакой критики. Однако, Жюльетта, надо идти дальше, ибо есть бесчисленные общественные условности, не менее опасные, чем религия, и ты, вооруженная трезвым и ясным умом, должна смести их со своего пути. Иначе, оказавшись в этих мерзких оковах, ты скоро обнаружишь, что они мешают тебе не меньше, чем религия, а если ты и их сотрешь в порошок, если укрепишь свои позиции, подавив свою совесть, тогда твоё наслаждение станет настолько сильным и полным, насколько позволит Природа, и тогда безумие твоё вознесется на такую высоту, где неземные наслаждения превысят твои физические возможности. Но не обольщайся, что так легко сделаться счастливым: предрассудки ещё долго будут тяготить тебя и воздвигать на твоем пути бесчисленные барьеры, это все – проклятые роковые следствия воспитания, единственное лекарство от которых ясный ум, непоколебимое упорство и, в особенности, укоренившиеся привычки.

Только понемногу – но не подумай, будто я хочу разочаровать тебя, – только мало-помалу ум твой закалится, появится привычка – твоя вторая натура, которая порой ещё сильнее, чем первая, и которая, в конце концов, сможет сокрушить те самые принципы, что кажутся нам наиболее неуязвимыми, наиболее священными; привычка необходима, как воздух, для порока, и я желаю тебе приобрести её как можно скорее, ибо от этого будет зависеть твой успех на избранном поприще. Повторяю: эта привычка раздавит угрызения, сокрушит их, успокоит совесть, прекратит глупое мычание, которое порой исходит из сердца, и ты увидишь вещи в истинном свете. Изумившись тому, как хрупки оказались оковы, которые когда-то держали тебя в плену, ты с сожалением и даже с тоской будешь оглядываться назад, в те времена, когда ты противилась зову сладострастия; ты и в дальнейшем будешь встречаться с препятствиями на пути к счастью, но если ты хоть раз вкусила , его, восхитительное воспоминание об этом превратит шипы, разбросанные на твоей дороге, в дивные цветы. Так скажи, чего тебе бояться в тех обстоятельствах, в которые я тебя поместил, при той безопасности, что я тебе гарантировал? Подумай о своем исключительном положении, о своей безнаказанности и скажи, кто ещё во Франции имеет столько возможностей наслаждаться до безумия самыми сладостными преступлениями? Обрати внимание и на другие свои преимущества: восемнадцать лет – самый цветущий возраст, превосходное здоровье, прекрасная внешность, благороднейший стан, самый глубокий ум, какого только можно себе пожелать, здравомыслие, темперамент Мессалины, богатство Креза, безупречная репутация, обожающие тебя друзья и никаких родственных уз, никаких оков… Может быть, ты боишься закона? Выбрось это из головы: если когда-нибудь меч правосудия будет занесен над тобой, Жюльетта, пусть твоей защитой будет коварство и обольстительность, но не останавливайся на этом – ты должна стряхнуть с себя безмятежную негу, облачиться в соблазнительные одежды, выйти в свет, и у ног твоих будут лежать тысячи обожателей; стоит тебе только шевельнуть бровью, и десятки тысяч коленопреклоненных рыцарей с радостью прольют свою кровь, всю до последней капли, защищая твоё честное имя, имя своей богини; десятки тысяч сердец будут трепетно биться только в твою честь, и там, где другим приходится страшиться осуждения, ты встретишь только преданных поклонников. Пусть одинокий, обездоленный, нищий человек, который ничего не стоит, не стоит даже своего имени, стонет под игом – для того он и создан. Но тебе, Жюльетта, – тебе суждено привести в смятение Природу, сеять разрушение и смерть на своем пути, разорвать вселенную на куски; мужчины будут принимать твой гнев как ниспосланный с неба и оказывать тебе божеские почести, когда ты обратишь к ним благосклонную улыбку, когда уделишь им хоть чуточку внимания, и будут трепетать в страхе, когда взглянешь на них с гневом, но всегда и во всем, что бы ты ни делала, ты будешь для них Богом.

Да, Жюльетта, без страха и сомнения отдавайся своим неукротимым чувствам, своим непостоянным капризам, властному влечению своего жестокого сердца; в твоей распущенности я черпаю вдохновение и удовольствия, в твоих удовольствиях нахожу радость; подчиняйся только зову похоти, следуй за ним, и пусть твоё изощренное воображение разнообразит наши с тобой утехи – только многократно повторяя их, мы достигнем счастья. Счастье капризно и мимолетно, оно осеняет своим крылом лишь того, кто достаточно умен, чтобы заметить его, кто достаточно ловок, чтобы схватить его, и силён, чтобы его удержать; никогда не забывай, что все человеческое счастье питается нашим воображением и что прийти к нему невозможно, не потакая своим прихотям. Самый счастливый из смертных – тот, у кого больше средств и возможностей удовлетворить свои желания, тот, кто не брезгует ни женщинами, ни мужчинами, ни даже детьми; все, тебя окружающие, служат для удовлетворения твоей похоти, и все, что она диктует – прекрасно, все, что она порождает, – естественно.

Посмотри, как непостоянны и слабы звезды в ночном небе, поэтому уподобись солнцу, и пусть оно всегда отражается в твоих прекрасных глазах. Сделай своими кумирами Мессалину и Теодору, по примеру этих великих шлюх античности окружи себя гаремом из лиц обоего пола, в котором ты сможешь купаться в любое время, когда тебе захочется окунуться в океан мерзости. Не стыдись ни грязи, ни бесчестья, находи высшие радости во всем, что есть самого отвратительного и непристойного, самого неестественного, незаконного и безбожного на свете. Без колебаний и сомнений оскверняй любую, самую прелестную часть своего помни, что нет ни одной, где не может торжествовать сладострастие, и что неземные наслаждения заключаются в что по общепринятому мнению оскорбляет Природу. Когда самые мерзкие излишества разврата, когда самые изощренные оргии и похотливые утехи начнут истощать тебя, обратись к жестокостям, и они вновь вдохнут в тебя жизнь; пусть самые чудовищные и подлые поступки, самые выдающиеся злодеяния, самые немыслимые и не имеющие пока названия – преступления, самые страшные извращения, от которых кровь стынет в жилах, – пусть они сделаются твоими крыльями и вознесут твою душу к сияющим высотам и вырвут её из летаргического сна, в который иногда ввергает её разврат. Помни, что Природа не предусмотрела ни пределов, ни наказаний за их нарушения: позволительно все, что от неё исходит; создавая нас, она позаботилась единственно о том, чтобы мы не имели ни сил, ни возможностей вредить ей. Тогда только ты узнаешь, что Любовь порой превращает свои стрелы в смертоносные кинжалы и что часто жалобы тех, кого мы истязаем, исторгают из нас больше спермы, нежели изысканные манеры Цитеры [Греческий остров около Крита, на берег которого, по преданию, вышла из морской пены Афродита. Символ утонченной красоты.].

Глубоко тронутая речами Сен-Фона, я осмелилась заметить, что боюсь, как бы в один прекрасный день доброта его не иссякла. На это он ответил так:

– Знаешь, Жюльетта, ты бы давным-давно утратила право на мою милость, будь я просто твоим любовником, ибо, как бы красива ни была женщина, её чары недолго действуют на меня. Если бы на моём месте был пылкий мужчина, который всегда стремится избавиться от своей возлюбленной, как только она начинает ему надоедать, тогда у тебя могли бы возникнуть подобные опасения, однако, думаю, нет необходимости напоминать тебе, Жюльетта, что во мне очень мало от пошлого и вульгарного возлюбленного: мы связаны с тобой сходством вкусов, образа мыслей, взгляда на мир и собственными интересами; я ценю наши отношения, потому что они основаны на чистейшем эгоизме, а такая связь длится вечно. Разве я рекомендовал бы тебе совокупляться на стороне, если бы был твоим любовником? Конечно же, нет, Жюльетта. Следовательно, тебе нечего бояться, что моё отношение к тебе изменится; если когда-нибудь я оставлю тебя, причиной расставания будешь только ты. Повторяю: будь умницей, верно служи моим удовольствиям, будь неистощима в выдумках, в моём присутствии выказывай мне покорность, доведенную до крайней степени унижения – чем ниже ты будешь склоняться к моим ногам, тем выше я вознесу тебя над всеми остальными, – а самое главное – исполняй без тени смущения и намека на упрямство все, что я от тебя потребую, и я сделаю тебя счастливейшей из женщин так же, как ты сделаешь меня удачливейшим из мужчин.

– О, мой повелитель, – восхитилась я, – будьте уверены, что если я и желаю царить над людьми, так лишь для того, чтобы поставить их перед вами на колени.

Вслед за тем мы оставили общие рассуждения и перешли к некоторым частностям. Сен-Фон с сожалением заметил, что ему так и не удалось замучить свою племянницу на колесе, добавив, что сделал бы это непременно, если бы не строгий приказ доставить её голову в Париж. Потом он выразил живейшее восхищение Делькуром.

– У него необыкновенно богатое воображение, – сказал министр. – Он молод и к тому же силён, и я одобряю тебя, что ты возжелала его член. Что до меня, я всегда любил совокупляться с ним. Кстати, позволь заметить тебе, что человек, которым мы наслаждались когда-то в молодости, может доставить нам особенное удовольствие и в пятьдесят лет. Мы очень похожи с тобой, не правда ли, Жюльетта? – продолжал он. – Ведь Делькур воспламенил тебя также своей профессией, если бы он не был палачом, ни один из нас не обратил бы на него никакого внимания.

– И много у вас таких подручных? – поинтересовалась я.

– Эта мания появилась у меня лет пять-шесть назад, – отвечал он, – и в поисках таких людей я объездил все провинции. Когда-нибудь и ты поймешь всю сладость ощущения, когда в твоей заднице торчит член помощника палача; впрочем с некоторых пор я имею подобное пристрастие и к мясникам и не раз получал удовольствие, когда мне приводили прямо с бойни юношей, с головы до ног забрызганных кровью.

– Я отлично вас понимаю, – сказала я с воодушевлением.

– Да, словами этого не выразить, – мечтательно проговорил он. – Поверь мне, дорогая, такие эпизоды требуют патологической развращенности, но какого дьявола значит для нас похоть, если она не заканчивается самым мерзким распутством? Кстати, – заметил министр, – одна из твоих лесбиянок всерьез заинтересовала меня: я имею в виду прелестную блондинку, которая, если не ошибаюсь, приняла последнюю порцию моей спермы.

– Пальмира?

– Верно. Ты её так называла. Её зад показался мне самым красивым, а дырочка самой узкой… и самой жаркой. Где ты раздобыла эту шлюху?

– Она работала в пошивочной мастерской; ей исполнилось восемнадцать, когда я её нашла, и в ту пору она была непорочна, как будто только что вышла из материнской утробы. Кроме того, Пальмира – сирота. Она довольно высокого происхождения, и у неё нет ни родителей, ни родственников за исключением престарелой тетки, которая, собственно, и порекомендовала мне её.

– Ты в неё влюблена, Жюльетта?

– Я ни в кого не влюблена, дорогой Сен-Фон. Мною движет только капризная похоть.

– Я чувствую, что у этого очаровательного создания есть все, абсолютно все, чтобы из неё вышла отличная жертва. Она прекрасна и будет ещё прекраснее в предсмертной агонии; у неё роскошные волосы, божественный зад… в самом деле выдающийся зад… Взгляни, Жюльетта, как разбухает мой орган при одной мысли о том, что я скоро буду истязать её.

Действительно, я ни разу не видела его член в таком воинственном состоянии; я взяла его обеими руками и начала нежно поглаживать и целовать.

– Если я её получу, – добавил он, – тебя ждет хорошая награда, намного больше, чем обычно. Вот видишь, как я хочу её.

– Насколько я понимаю, слова ваши можно считать – приказом? Вы хотите, чтобы она сию же минуту оказалась здесь?

– Очень хочу. Так хочу, что, кажется, у меня сейчас разорвутся чресла.

Сен-Фон вскочил, едва лишь Пальмира вошла в комнату, и, схватив её за руку, скрылся вместе с ней за дверью кабинета; скоро за стеной началась долгая и жестокая оргия, о чем свидетельствовали отчаянные стоны девушки. Они возвратились через час. Прежде чем увести её в свой каземат, он заставил её раздеться, поэтому мне сразу бросилось в глаза её истерзанное тело, и если бы даже она была одета, о том, что она пережила, красноречиво говорило залитое слезами лицо, а глубокие раны и царапины на груди и на ягодицах лишний раз подтверждали это.

– Мне бесконечно жаль, – с досадой заявил её мучитель, – но сейчас я просто не имею для этого времени: эти проклятые головы надо доставить королеве сегодня к пяти часам, а это значит, что я не смогу насладиться этой девочкой так, как хотелось бы. Во всяком случае сегодня не смогу. Поэтому я хочу видеть её на нашем следующем ужине послезавтра. А до тех пор хорошенько запри её в самую темную и надежную камеру в своем подвале; я запрещаю тебе кормить и поить её и приказываю приковать цепью как можно ближе к стене, чтобы она не могла ни сесть, ни даже пошевелиться. Только не спрашивай её о том, что произошло в кабинете, у меня есть свои причины скрывать это. За Пальмиру ты получишь вдвое больше обычного. А теперь прощай.

С этими словами он вместе с Делькуром, который держал в руках коробку с тремя мёртвыми головами, сел в свой экипаж и уехал, а я осталась стоять на ступенях в сильном замешательстве.

Я была очень привязана к Пальмире, и меня совсем не прельщала мысль отдать её каннибалу, но что могла я поделать? Не осмеливаясь даже заговорить с ней, я отвела её в подвал, потом вернулась к себе и собралась отдохнуть после трудной ночи, но две мысли не давали мне покоя: во-первых, желание спасти девушку, которая мне ещё не надоела и была для меня небезразлична; во-вторых, острое и неодолимое любопытство узнать, как же Сен-Фон поступает с женщинами, объявляя им смертный приговор. Склоняясь ко второму желанию, я поднялась, чтобы спуститься и допросить узницу, как вдруг дворецкий объявил о прибытии мадам де Клервиль.

Несколько дней назад она встречалась с министром и узнала, что я в деревне, и вот теперь она приехала предложить мне отправиться в Париж на премьеру нового балета в Опере. Я восторженно обняла и расцеловала её и рассказала о том, что мы с Сен-Фоном совершили этой ночью. Упомянула я и о своих развлечениях с палачом, которые имели место до приезда министра. Клервиль нашла мои приключения восхитительными и поздравила меня с большими успехами в злодействе. Когда же я заговорила о том, что касалось Пальмиры, моя подруга предостерегающе подняла руку.

– Берегись, Жюльетта, – сказала она, – и выбрось из головы мысль о том, чтобы отнять у министра его жертву, а главное – не вздумай влезать в его дела; не забудь, что твоя судьба полностью зависит от этого человека и что удовольствие, которое ты получишь, узнав его тайну или сохранив жизнь своей девки, не вознаградит тебя за все беды, которые на тебя обрушатся, если ты совершишь эту глупость. Ты можешь найти дюжину девиц получше этой Пальмиры, что же до секрета Сен-Фона, ты не станешь счастливее от того, что узнаешь какие-то новые его мерзости. Давай отобедаем, милая моя, и поспешим в город – это тебя развлечет.

К шести часам мы были в пути – Клервиль, Эльвира, Монтальм и я; упряжка из шести английских лошадей мчала нас быстрее ветра, и мы, без сомнения, успели бы к началу балета, если бы не случилось непредвиденное: миновав деревушку Аркей, мы встретили четверых людей, которые, угрожая пистолетами, остановили карету. Было уже темно. Наши лакеи, робкие и изнеженные хлыщи, мгновенно испарились, и, если не считать двух кучеров, мы оказались одни перед лицом четверых разбойников в масках.

Клервиль, которая не имела никакого понятия о страхе, сразу и безошибочно выделила из них главаря и, обратившись к нему, высокомерным тоном спросила, что им нужно, но ответа не последовало. Похитители затолкали нас в карету, и мы поехали обратно в направлении Аркея, потом повернули на Кашан и чуть позже свернули на узкую дорогу, которая привела нас к уединенному и, очевидно, хорошо укрепленному замку. Карета въехала во двор, ворота закрылись, и мы слышали, как их забаррикадировали изнутри; тем временем один из наших сопровождающих открыл дверцу экипажа и молча подал нам руку, приглашая выходить.

Колени мои подгибались, когда я сошла на землю; я была близка к обмороку, потому что перепугалась не на шутку; не лучше чувствовали себя мои служанки, только Клервиль сохраняла самообладание. Она вышла из кареты, высоко подняв голову и презрительно поджав губы, и бросила нам несколько ободряющих слов. Трое из похитителей исчезли, и главарь провел нас в ярко освещенную гостиную. Переступив порог, мы остановились, встретившись с пронзительным, исполненным боли и печали, взглядом старика; из глаз его текли слезы, и его утешали две очень хорошенькие молодые женщины.

– Вы видите перед собой все, что осталось от семейства Клорис, – начал наш провожатый, к которому уже присоединились трое его спутников. – Старый господин – отец главы семьи, а эти дамы – сестры его супруги, мы же – его братья. Здесь не хватает главы дома, его жены и дочери; их ложно обвинили, без всякой вины с их стороны, только потому, что они снискали немилость её величества и хуже того – гнев этого министра, который обязан своим положением и богатством только благородству и помощи моего брата. Мы навели справки и теперь совершенно уверены, что наши близкие, о которых мы ничего не слышали с позавчерашнего дня, содержатся под стражей в загородном доме, том самом, что вы покинули нынче вечером, и дай нам всем Бог, чтобы они были ещё живы. Вы близки к министру, и нам известно, что одна из вас – его любовница, так что либо вы скажете нам, где находятся люди, которых мы разыскиваем, либо представите доказательства, что их нет в живых, а до тех пор вы останетесь нашими заложниками. Верните наших родственников, и вы свободны, но если они убиты, вы в скором времени сойдете вслед за ними в могилу, и ваши тени будут молить их о прощении. Больше мы ничего не имеем сказать вам – говорите теперь вы. И поживее.

– Господа, – с достоинством ответила несгибаемая Клервиль, – мне кажется, что ваши действия абсолютно незаконны. Я бы квалифицировала их как недопустимо безобразные. Судите сами: мыслимое ли дело, чтобы две женщины – вот эта дама и я (остальные – наши служанки) – повторяю, мыслимо ли, чтобы две женщины были настолько близко знакомы с частной жизнью министра, что могут быть в курсе событий, о коих вы имеете честь говорить? Неужели вы всерьез полагаете, что если упомянутые вами лица попали в немилость двора, и если этим делом занимается Правосудие или сам министр, неужели вы полагаете, что нам может быть хоть что-то известно о их судьбе? У нас нет ничего, кроме нашего слова чести, которое мы и даем вам и заявляем, что ничего, абсолютно ничего, не знаем о том, что могло случиться с теми, чья судьба вас беспокоит. Нет, господа, до сегодняшнего дня мы никогда о них не слышали, и если вы – благородные люди и если вам больше нечего добавить, освободите нас немедленно, потому что держите нас здесь против нашей воли, на что у вас нет никакого права.

– Мы не собираемся опровергать ваши слова, мадам, – отвечал наш провожатый. – Одна из вас четыре дня находилась в поместье министра, вторая приехала туда сегодня к вечеру. Прошло также четыре дня с того времени, как семью Клориса привезли в тот самый дом, следовательно, одна из вас наверняка сумеет ответить на наши вопросы, и все вы останетесь здесь, пока мы не получим разъяснений.

К этому трое других добавили, что если мы не хотим говорить по доброй воле, у них есть средства заставить нас.

– Нет, я этого не допущу, – решительно вмешался старик, – здесь не будет никакого насилия. Мы не должны употреблять методы наших врагов, чтобы не брать на себя их грехи. Лучше попросим этих дам написать министру письмо с просьбой срочно прибыть сюда, послание будет составлено таким образом, чтобы он ничего не заподозрил и поторопился. Он приедет, и мы спросим у него самого, в конце концов, ему не останется другого выхода, и он скажет, где мой сын и его семья и что с ними. Если он откажется, тогда вот в этой руке, хотя она и дрожит, достанет силы вонзить кинжал в его сердце… Вот что такое деспотизм и тирания! Вот каковы их ужасные следствия! О, французский народ! Когда же ты поднимешься на злодеев? Когда, устав от рабства и осознав свою безграничную мощь, ты поднимешь голову и сбросишь цепи, в которые заковали тебя коронованные преступники, когда, наконец, обретешь свободу, которую даровала тебе великая Природа?.. Дайте им перо, чернила и бумагу.

– Отвлеките их, – прошептала я на ухо Клервиль, – я сама займусь письмом.

Я написала следующий текст: «Дело исключительной важности требует вашего присутствия здесь. Дорогу вам укажет податель сей записки. Приезжайте как можно скорее».

Я показала письмо нашим похитителям, и они одобрили его. Подписывая адрес, я улучила момент и приписала постскриптум: «Ворвитесь силой, иначе мы погибли, силой же нас заставили написать вышесказанное». Заклеив конверт, один из братьев ушел вместе с ним, а нас отвели в большую комнату на верхнем этаже; дверь закрылась на засов, на страже стал второй брат Клориса.

Когда мы остались одни, я шепотом сообщила Клервиль, какие слова приписала к записке. Она с сомнением покачала головой.

– Этого недостаточно, чтобы я успокоилась, – сказала она. – Потому что если он ворвется сюда силой, эти скоты тут же перережут нам горло. А что если попытаться соблазнить нашего тюремщика?

– Ничего не получится, – ответила я. – Ведь это не наемные убийцы. Эти люди руководствуются честью, не говоря уже о кровных узах, и ничто не заставит их отказаться от мести. Мне кажется, Клервиль, ваши принципы ещё не стали моими, поэтому меня страшит мысль о том, что по случайности или какой-то фатальности – называйте это, как хотите, – в конце концов восторжествует добродетель.

– Никогда и ни за что. Победа всегда достается сильному, а по силе злодейству нет равных в нашем мире. Такие мысли говорят о твоей непростительной слабости.

– Но ведь это моё первое серьезное испытание…

– Второе, Жюльетта. Позволь освежить твою память: только после того, как ты вырвалась из тюрьмы, где тебя должны были повесить, фортуна начала покровительствовать тебе.

– Верно. А я уже, забыла о том приключении.

– И забыла извлечь из него урок. Так что мужайся, дорогая, и будь терпелива.

Ничто на свете не могло погасить пожар либертинажа, бушевавший в этой замечательной женщине. В комнате, где нас заперли, была только одна кровать, и вы не поверите, но Клервиль предложила всем четверым улечься в неё и, чтобы скоротать время, ласкать друг друга до появления Сен-Фона. Однако оказалось, что и я и мои служанки были не в состоянии утолить её прихоти, поэтому в ожидании дальнейших событий мы провели время в беседах.

Как будто почувствовав опасения Клервиль, Сен-Фон посчитал, поскольку мы оказались пленницами родственников Клориса, что штурмовать замок небезопасно и что в подобных обстоятельствах лучше употребить хитрость, нежели прибегнуть к насилию. Так он и поступил.

Посланец возвратился вместе с двумя незнакомыми молодыми людьми, которые привезли отцу Клориса письмо следующего содержания:

«Втягивать женщин в дела, касающиеся только мужчин, я считаю нерыцарским поступком и предлагаю вам немедленно освободить этих дам. Вместо них в качестве заложников направляю двух молодых людей, один из которых – мой младший кузен, второй – мой племянник. Можете мне поверить, что их безопасность намного для меня дороже, чем судьба женщин, находящихся в ваших руках. Кроме того, вы можете отбросить все страхи касательно ваших близких: они действительно содержатся под стражей, но в моём доме в Париже; считайте меня ответственным за них, и я клянусь, что вы встретитесь с ними не позже, чем через три дня. Еще раз повторяю: возьмите моих родственников и отпустите женщин, а я буду в вашем доме через четыре часа после того, как вы получите это письмо».

Теперь нам предстояло все обдумать хорошенько. Письмо министра нам, разумеется, не показали, и только позже мы узнали о его содержании, а в тот момент могли лишь об этом догадываться.

– Вы знакомы с этими молодыми господами? – обратился ко мне старый Клорис.

– Разумеется, – отвечала я, словно какое-то шестое чувство подсказало мне ответ, – это родственники министра; если они прибыли заменить нас, о лучших гарантиях вам нечего и мечтать.

Они недолго посовещались, потом заговорил один из наших похитителей:

– Это может быть ловушка; как бы то ни было, я против того, чтобы выпустить из рук этих женщин. Почему бы не задержать их всех? И у нас будет двумя заложниками больше.

С этим предложением согласились остальные, и эти идиоты (как покажут дальнейшие события, добродетель не приводит ни к чему иному, кроме как к слабоумию), эти чурбаны и скоты заперли нас всех вместе в одной комнате.

– Будьте уверены, – сказал нам один из лже-родственников министра, когда за нами закрылась дверь, – что мы прибыли помочь вам. Через два часа все силы парижской полиции, в которой служим и мы, окружат замок со всех сторон, а во время осады мы будем оберегать вас. Не волнуйтесь – мы достаточно вооружены, и если эти злодеи, обнаружив, что их провели, решатся предпринять что-нибудь против вас, вы будете под надежной защитой.

– Я только опасаюсь, – сказала Клервиль, – как бы наши идиоты не поняли свою ошибку, посадив нас всех вместе. И если нас разлучат, мы уже ничего не сможем сделать.

– Ну что ж, – заметила я, почувствовав в себе былую уверенность, – тогда нам следует просто-напросто объединиться самым неразлучным образом.

– Что я слышу? – удивилась Клервиль. – Минуту назад ты тряслась от страха при упоминании о любых развлечениях, а теперь сама подаешь такую мысль!

– Ничего здесь нет удивительного: я успокоилась, вот и все, тому же эти мальчики очень даже мне нравятся. Одному из них, по имени Поль, было года двадцать три, и у него действительно было очень симпатичное и нежное лицо; другой казался года на два старше, вид у него был несколько женственный, но весьма соблазнительный, и он, как оказалось через несколько минут, обладал великолепным членом.

– Я надеюсь, что эти господа будут в нашем распоряжении, – сказала Клервиль, и мы, не сговариваясь, бросились целовать наших спасителей и ласкать их с таким пылом, что скоро они затрепетали от возбуждения.

– Итак, – резюмировала Клервиль, – раз уж вы согласны с нашим мнением, сделаем вот что: Поль будет сношаться с тобой, Жюльетта, а я потешусь с Ларошем, Эльвира тем временем будет массировать мне клитор одной рукой, а другой – щекотать заднюю норку, то же самое будет делать с тобой Монтальм. Я не возражаю, если наши рыцари будут целовать при этом служанок – наоборот: от этого их внимание только больше сосредоточится, и вообще это самый верный способ, чтобы член не утрачивал твердость, и я бы порекомендовала его всем страстным женщинам. Однако давайте приступим. Да, чуть не забыла, – обратилась она к девушкам, – вы должны следить за мужчинами и как только почувствуете, что они вот-вот кончат, немедленно вытаскивайте их члены из наших куночек и вставляйте в наши попки: пусть слезы восторга прольются именно там. А мы с тобой будем заниматься только друг другом и любоваться, как эти презренные скоты, эти рабочие мулы, будут из кожи лезть, чтобы доставить нам удовольствие, как и подобает рабам, которых Природа сделала нашими орудиями и которых мы терпим лишь ради наших страстей.

– Абсолютно согласна с вами, – шепнула я в ответ, крепко и благодарно сжимая её руку. – Как можно наслаждаться без этого?

Мы запрыгнули на кровать, задрали юбки до груди и широко раскинули ноги. Спасители наши навострили свои инструменты, привели их в боевое положение и всадили в наши горящие желанием влагалища. Ларош искусно обрабатывал Клервиль, у меня также не было причин пожаловаться на Поля: его член был не такой толстый, как у его коллеги, однако же отличался приличной длиной, и я ощущала его в самых потаенных своих недрах; подгоняемая божественными ласками Монтальм и сладострастными поцелуями моей подруги, я испытывала блаженную агонию, когда слабое и умело выверенное движение пальцев Монтальм подсказало мне о предстоящей эякуляции моего рыцаря, и минуту спустя в мой истосковавшийся задний проход устремился поток сладостной спермы. Пока жидкость горячо разливалась по всем стенкам, Монтальм ввела три пальчика в мою, только что освободившуюся куночку и продолжала энергично массировать клитор. Хриплое и громогласное проклятие, которое вырвалось у моей подруги, послужило сигналом, и мы обе одновременно содрогнулись от третьего подряд извержения.

– А теперь поменяемся местами, – отдышавшись, предложила Клервиль. – Испробуй Лароша, а я займусь Полем.

Наши атлеты, оба молодые и сильные, возобновили свои усилия, даже не испросив позволения перевести дух, и теперь я принимала один из самых прекрасных членов на свете.

В это время Клервиль, продолжавшая целовать меня в губы и обсасывать мой язык, ухитрилась прошептать еле слышно: – У меня есть отличная идея.

– Какого черта! – недовольно откликнулась я. – Давайте заниматься делом. – Потом, устыдившись своей резкости, спросила: – А что такое?

– Это будет мой сюрприз, – прошептала она. – А пока эта мысль выдавит все соки из моей куночки.

В тот же миг её охватил восторг: её конвульсии и нечленораздельные звуки скорее ужаснули бы, нежели обрадовали её пажа, если бы он знал их причину. Немного успокоившись, но продолжая дергаться на колу Поля, она снова заговорила со мной и снова шепотом:

– Думаю, лучше рассказать тебе об этом, иначе ты не сможешь сыграть свою роль. Скоро будет осада замка, и нас попытаются убить. Я предлагаю забрать у этих юнцов оружие, они обязательно отдадут нам его, и мы пристрелим их посреди всеобщей суматохи. Вина за убийство падет на наших врагов, и Сен-Фон, после всех опасностей, пережитых нами, вознаградит тебя втройне.

– Ах, будь трижды проклята моя жопка! – восхищенно вскричала я сдавленным голосом и начала стонать и извиваться как самая последняя шлюха, когда Клервиль рассказала мне свой бесподобный план. – Это прекрасно, прекрасно, прекрасно…

Вместе с этими словами я оросила член Лароша сладчайшим на свете соком, который всегда выделяется у меня в предвкушении чего-нибудь потрясающего, и он, поняв намек, поспешно вытащил член из моего влагалища и ввел его в анус; это произошло в тот самый миг, когда я кончила, и это привело меня в состояние, описать которое у меня не хватает слов, ибо нет ничего, повторяю – ничего более восхитительнее для женщин, чем ощущать, как в её задний проход проникает твердый раскаленный член одновременно с тем, как она сотрясается от оргазма. Еще мгновение спустя мы услышали за окнами выстрелы и разом повскакали с постели.

– Это они! – воскликнула Клервиль. – Дайте нам пистолеты, друзья мои, чтобы мы сами могли защищаться.

– В каждом три заряда, – предупредил Ларош, с готовностью протягивая оружие.

– Отлично, – усмехнулась Клервиль. – Будьте уверены, что все они найдут хорошую мишень.

Между тем шум нарастал, из замка доносились крики: «К оружию!»

– Осторожно с гашеткой, – сказал Ларош. – Вам лучше всего стать за наши спины, и мы будем вашим щитом.

Теперь события разворачивались с невероятной быстротой. Оттесненные из нижней части замка силами, присланными из Парижа, наши похитители поднялись наверх, намереваясь убить нас до того, как сдаться, но наступавшие шли за ними по пятам. Дверь распахнулась, загрохотали выстрелы. Укрывшись за спинами своих защитников, мы выбрали удобный момент и навсегда избавились от тяжкого чувства признательности и благодарности к ним. Два трупа лежали в луже крови у наших ног, а по нашим бедрам медленно стекала сперма юношей, которых убила наша неблагодарность.

Разумеется, их смерть приписали обитателям замка, и нашим освободителям не понадобилось много времени, чтобы отомстить за смерть своих товарищей. В живых остались только старый Клорис и обе молодые женщины; их бросили в карету и под охраной шестерых полицейских отвезли в Бастилию. Наш экипаж запрягли новыми лошадьми, я уговорила Клервиль отужинать у меня, и мы вернулись в поместье.

Не успели мы устроиться за столом в гостиной, как объявили о прибытии Сен-Фона.

– Расскажем ему о нашей проделке? – быстро спросила я подругу.

– Ни за что, – нахмурилась она. – Всегда делай то, что тебе хочется, и никогда никому не рассказывай о том, что ты делаешь.

Вошел министр; мы горячо поблагодарили его за то, что он вызволил нас, а он, в свою очередь, заявил, что весьма сожалеет о неприятностях, которые нам пришлось пережить из-за его личных дел.

– В бою убиты человек восемь-десять, – сообщил он, – среди них двое, юношей, которых я к вам послал. Вот их мне очень жаль.

– Жаль? – удивилась Клервиль. – Но почему?

– Я частенько развлекался с обоими.

– Что я слышу! – рассмеялась она. – Неужели наш Сен-Фон жалеет об утрате каких-то бессловесных предметов, с которыми когда-то сношался?

– И всё-таки жаль, что они погибли. Это были ловкие и сообразительные молодые люди, и очень услужливые, между прочим.

– Фи, какая ерунда! Таких в Париже больше, чем камешков на морском берегу, – заметила я небрежно и с поклоном указала Сен-Фону на почетное место во главе стола. – Давайте забудем об этой маленькой неприятности и поговорим лучше о ваших успехах.

Разговор за обедом, как обычно, крутился вокруг философских вопросов, и некоторое время спустя компания разошлась, так как у министра были неотложные дела, а мы чрезвычайно устали после столь насыщенного событиями дня. На следующий день за ужином моя несчастная Пальмира, увезенная для этой цели в Париж из подвала загородного дома, была безжалостно принесена в жертву, претерпев тысячу мук, одна чудовищнее другой. Сен-Фон заставил меня задушить её в тот момент, когда он извергался в её зад. За Пальмиру я получила двадцать пять тысяч франков, кроме того, красочное описание нашего опасного приключения в замке принесло мне ещё двадцать пять тысяч.

Следующие два месяца прошли без событий, достойных упоминания. Я только что отпраздновала свое восемнадцатилетие, когда Сен-Фон, посетив меня однажды утром, сказал, что повидал в Бастилии сестер мадам де Клорис; на его взгляд они обе были намного привлекательнее, чем та, кого мы разорвали на куски, в особенности понравилась ему младшая, которая была одного со мной возраста.

– Следовательно, мой повелитель, – улыбнулась я, – нам предстоит поездка в деревню?

– Ты угадала, – ответил он,

– А что со стариком?

– Может быть, подсыпать ему порошок в суп…

– Как хотите, но это будет означать одновременную потерю сразу троих узников, а вы ведь понимаете, что от них зависит жалованье начальника тюрьмы.

– Ну, без работы он не останется. Мы тут же найдем им замену.

– Первым делом мне хотелось бы внести в этот список одну из знакомых Клервиль. Эта тварь вздумала разыгрывать перед нашей подругой недотрогу и отказалась участвовать в её утехах. Остаются ещё две вакансии. Кандидаты у меня уже есть, через неделю я дам вам их имена.

– Я должен оформить необходимые документы, – озабоченно заметил министр. – Впрочем, всему свое время. – Он достал свою записную книжку и написал: «Старый господин; обед, дамы; загородная прогулка». При этом он хитро глянул на меня и улыбнулся. – Ты выезжаешь завтра, Жюльетта. Возьми с собой Клервиль: она прелестна и по части изобретательности не имеет себе равных. Мы чудно проведем время.

– Вам понадобятся мужчины и лесбиянки, сударь?

– Думаю, что нет. Иногда домашние уютные собрания предпочтительнее, чем шумные оргии: чем уже круг лиц, тем больше способствует он размышлениям и вдохновляет на злодейские дела. Кроме того, мы будем чувствовать себя намного свободнее и раскованнее.

– Ну хотя бы двоих женщин для разнообразия?

– Хорошо, двоих немолодых женщин: на этот раз мне почему-то хочется парочку шестидесятилетних. Мне часто говорили, что нет ничего более стимулирующего, нежели естественная дряхлость, так что у нас будет возможность испытать это на деле.

Спустя час я разговаривала с Клервиль.

– У меня есть только одно единственное дополнение, – сказала она, выслушав план министра. – Эти молодые дамы наверняка имеют возлюбленных или, во всяком случае, поклонников; надо разыскать их, взять с собой и использовать на нашем празднике. Такие ситуации, как правило, предполагают богатый выбор самых разных вариантов.

Я поспешила в резиденцию министра рассказать о предложении Клервиль и получила немедленное одобрение; до праздника оставалась неделя, и мы начали азартную охоту за упомянутыми любовниками.

Вероломные уловки, потребовавшиеся для их обнаружения, доставляли большую радость Сен-Фону. Он самолично пришел в Бастилию, приказал поместить девушек в отдельные камеры, вначале допросил одну, затем другую, заставив их трепетать сначала от надежды, потом от страха, и от того и другого вместе; наконец он узнал, что младшая, мадемуазель Фаустина, влюблена в юношу по имени Дормон того же возраста, что и она, а её сестра, мадемуазель Фелисити, двадцати одного года от роду, отдала свое сердце некоему Дельносу, который был на год-два старше её и который был известен всему Парижу своей порядочностью. Хватило двух дней, чтобы заключить обоих молодых людей за решетку; против них выдвинули какие-то – уж не помню какие точно – вздорные обвинения, и хотя они были насквозь фальшивы и не рассматривались серьезным образом, этого было достаточно в ту эпоху, когда злоупотребления властью и влиянием свирепствовали настолько, что даже лакеи высокопоставленных лиц могли бросить в темницу кого угодно. Итак, наши жертвы лишь один день провели в Бастилии, и уже на следующий их перевезли в моё загородное поместье, куда накануне были доставлены молодые дамы. Мы с Клервиль встретили гостей и заперли их, но в отдельные комнаты, и хотя находились под одной крышей, они даже не догадывались, что их возлюбленные томятся тут же.

После роскошного грандиозного обеда мы перешли в гостиную, где все уже было приготовлено для предстоящих развлечений. Облаченные в одежды римских матрон, поигрывая связками розог, две свирепого вида шестидесятилетние женщины ожидали наших указаний. Сен-Фон, очарованный великолепным задом Клервиль, пожелал оказать ему почести, прежде чем перейти к делу. Раскинувшись на софе, великая распутница обнажила свои прелести самым бесстыдным и живописным образом, и пока я сосала ей клитор, Сен-Фон наслаждался, глубоко засунув свой язык в её заднее отверстие.

Вскоре он возбудился и принялся содомировать Клервиль, теперь уже целуя мои ягодицы; в следующую минуту он овладел мною и стал лобзать обольстительный зад моей подруги.

– А теперь за дело, – произнес министр, поднимаясь, – любое промедление будет стоить мне оргазма: я не могу устоять перед такими задницами.

– Послушайте, Сен-Фон, – сказала Клервиль, – у меня к вам две убедительные просьбы. Всем известны ваши способности к жестокости, и я прошу вас использовать их в полной мере, дорогой; это моё первое желание. Второе заключается в том, чтобы вы дали Мне возможность употребить мои способности в этой области: доверьте мне истязать этих молодых людей. Моя главная слабость – пытать мужчин; вы получаете удовольствие, мучая представительниц моего пола, а я обожаю приносить страдания вашим собратьям, и мне кажется, терзая этих прелестных мальчиков, я получу не меньшее наслаждение, а быть может и большее, нежели вы, когда будете медленно убивать их любовниц.

– Вы настоящее чудовище, Клервиль.

– Я знаю, дорогой мой, и меня удручает лишь тот факт, что вы превосходите меня в злодействе.

Сен-Фон объявил о своем желании хорошенько разглядеть каждого из четверых обреченных по очереди, и одна из его престарелых помощниц подвела к нему Дормона, влюбленного в фаустину.

– Милый юноша, – начала Клервиль, – ты стоишь перед своим повелителем и господином, поэтому должен проявить максимальную покорность и предельное чистосердечие в своих ответах; твоя жизнь находится в руках его светлости.

– Увы, – отвечал несчастный, – клянусь, мне нечего сказать, сударыня. Я не имею ни малейшего понятия, чем заслужил арест, и не понимаю, тючему судьба столь жестока ко мне.

– Разве ты не собирался жениться на Фаустине?

– Я желал для себя только одного счастья: сделать её своей женой.

– Так ты ничего не знал о той ужасной истории, в которую попала её семья?

– Клянусь, сударыня, мне ничего об этом не известно, но я знал её семью как приличную и порядочную, да разве может существовать порок в доме, где родилась Фаустина?

– Глядите-ка, – рассмеялась я, – он рассуждает как герой сентиментальных романов.

– Я всегда превыше всего ценил добродетель, сударыня.

– Юношеский задор, – продолжала Клервиль, – приводил к гибели немалое число таких молодых людей как ты. Впрочем, нас интересует не это: цель нашей беседы – сообщить тебе, что Фаустина находится сейчас здесь, в этом доме. Министр благоволит к ней и надеется, что ты уступишь ему свои права, за это она будет прощена, а вместе с ней и ты.

– Я не нуждаюсь в прощении, потому что не сделал ничего дурного, – таков был ответ юноши. – Однако хочу вам сказать, что даже перед лицом тысячи смертельных опасностей, я не стал бы спасать свою жизнь ценой такой гадости, само упоминание которой я считаю оскорблением.

– Пусть будет так. А теперь зад, сударыня, подайте мне его зад! – вскричал министр, приходя в крайнее возбуждение. – Совершенно очевидно, что мы не найдем общего языка с этим упрямым ослом, если только не прибегнем к насилию.

При этих словах Клервиль и обе ведьмы навалились на юношу, в мгновение ока связали его и раздели донага. Затем его подвели к Сен-Фону, который добрых пятнадцать минут сосредоточенно осматривал и ощупывал мужской зад, прекраснее которого трудно было найти на свете, а, как вам известно, мужчины – большие знатоки в таких тонких областях анатомии и частенько превосходят в этом нас, женщин.

Дормон оглядел присутствующих отчаянным взглядом и понял, какого сорта оскорбления его ожидают.

– Ах, меня обманули! Я оказался среди злодеев.

– Твоя догадка, сударь, совершенно верна, – заметила Клервиль язвительно, – и скоро ты в этом убедишься.

После некоторых предварительных и весьма мерзких упражнений мне было велено привести Фаустину. Красота, изящество, девственная нежность – все это ласкало взор, и всем этим она обладала в редкой мере, а когда она увидела, что происходит в комнате, её оскорбленное целомудрие расцвело новыми красками. Не спуская глаз со своего возлюбленного, которого с обеих сторон усердно обхаживали Клервиль и Сен-Фон, девушка едва сдерживалась, чтобы не упасть в обморок.

– Не волнуйся, мой ангел, – сказала я, взявши её за руку, – и будь как дома; мы здесь трахаемся, мы купаемся в грязи, непотребной мерзости и прочих наслаждениях, голубка моя; сейчас ты, по нашему примеру, оголишь свою божественную попку, и поверь мне, это будет совсем не противно.

– Но… но что здесь происходит? О, Боже милосердный, где я? И кто вы такие?

– Твой хозяин – его светлость, министр, твой дядя и друг. От него зависит решение твоего дела. А дело это не простое, совсем не простое; однако будь терпелива, будь послушна, и все обойдется.

– А ты, – произнесла она прерывающимся голосом, глядя на Дормона, – как ты мог..?

– Меня привели сюда силой, так же, как и тебя… – И он потупил взор. Потом поднял голову и продолжал: – Сегодня – день нашего бесчестья, но придет другой, и мы будем отомщены.

– Довольно молоть чепуху из комической оперы, юноша, – прервал его министр и с силой ударил ногой в обнажённые чресла, – лучше употреби свое изящное красноречие на то, чтобы убедить эту девку покориться моим капризам, а потребую я не так уж мало. Ей предстоят нелегкие испытания.

Из прекрасных глаз Фаустины полились слезы, и она разрыдалась; жестокосердный Сен-Фон, взяв в руку свой член, приблизился к ней.

– Чёрт меня побери! – заорал он. – Она плачет? Как я люблю, когда женщины плачут, а они всегда делают это в моём присутствии. Плачь, плачь, моя прелесть, выплачь все свои глаза, и пусть слезы твои оросят мой член. Впрочем, оставь немного в себе: скоро у тебя будет серьезная причина проливать их.

Однако я воздержусь и не стану рассказывать, насколько далеко зашла в тот час безграничная жестокость человека, который, кажется, ничего так сильно не любил на свете, как осквернять невинность и топтать красоту, когда они находятся в безысходном положении. Слабый проблеск надежды, мелькнувший было в залитых слезами глазах девушки, тотчас обратился в глубочайшее горе, и Сен-Фон своим членом вытер новый поток слез.

Как я уже говорила, главная страсть Клервиль заключалась не в том, чтобы мучить женщин – на мужчинах предпочитала она изливать всю свою жестокость, которой не обделила её Природа. Правда, она могла обходиться без зверств, но вот отказать себе в удовольствии наблюдать, как зверствуют другие, было выше её сил, и теперь, стоя возле Дормона и продолжая возбуждать его, она с извращенным любопытством смотрела на мучения бедной Фаустины и время от времени подсказывала новые способы.

– Вот так, – сказал, наконец, Сен-Фон, переводя дыхание, – теперь надо поспешить и соединить этих счастливчиков, которым вскоре предстоит слиться в последнем супружеском объятии. Кстати, – добавил он, – я не претендую на законное право этого юного рыцаря на одно из двух дивных сокровищ непорочности его прелестной невесты. Приготовь мальчишку, Жюльетта, а я займусь самочкой.

Признаться, я никак не думала, что подобное предприятие удастся. Ужас, отчаяние, тревога, слезы – словом, наши возлюбленные были в ужасном состоянии, и разве этого было недостаточно, чтобы сделать акт любви между ними невозможным? По-моему, так считали и остальные присутствующие. Однако несколько минут спустя мы стали свидетелями настоящего чуда, одного из тех невероятных явлений, на которые способна только щедрая Природа, её мощь восторжествовала над всеми препятствиями, и нашим глазам предстала удивительная картина: неожиданно разъярившийся Дормон совокуплялся со своей возлюбленной. Из них двоих приходилось держать только её – она стонала от боли и унижения, и эта боль и это унижение преграждали путь к удовольствию; мы испробовали все возможные варианты, мы подступали к ней и так и эдак: возбуждали, бранили, ласкали её – ничего не помогало, душа её оставалась нам недоступна и пребывала в скорби, и мы ничего от неё не добились, кроме глухих стонов и рыданий.

– А знаете, в таком виде она мне больше нравится, – заметил Сен-Фон, – меня не особенно трогают знаки удовольствия на лице женщины. Они как-то двусмысленны и неопределённы… Я предпочитаю признаки боли, которые намного выразительнее – и красноречивее.

Между тем появилась кровь: дефлорация завершилась. Клервиль опрокинула Дормона на спину, сверху на него положили Фаустину, подогнув ей колени и нагнув голову так, чтобы лоб её упирался в его плечо; таким образом прекрасный зад красивой девушки оказался в удобном и живописном положении.

– Очень хорошо, смотрите, чтобы она не вырвалась, – предупредил Сен-Фон одну из своих подручных. – Теперь можно совершить дефлорацию одновременно в обоих местах, и я, разумеется, предпочитаю попку.

Операция завершилась потрясающим успехом, правда, вместо стонов экстаза девушка испускала пронзительные вопли, ибо никогда доселе не проникал в неё столь массивный кол, и, кроме того, все её существо категорически отвергало саму мысль об удовольствии, о котором обыкновенно мечтают многие распутницы и которое сводит женщину с ума.

Совокупляясь, распутник ласкал своих многоопытных помощниц, а я облизывала вагину Клервиль. Предусмотрительный Сен-Фон, как всегда, берег сперму и держал свои шлюзы на запоре, мы же тем временем перешли к другим сладострастным упражнениям.

– Слушай меня, мальчик, – сказал Сен-Фон. – Я намерен предложить тебе нечто необычное и осмелюсь думать, что ты найдешь это предложение невероятно чудовищным. Но как бы то ни было, твоя девка обречена, если только ты не подчинишься. Её привяжут вот к этому столбу, а ты возьмешь вот эти розги и будешь кромсать её задницу.

– Чудовище! Как ты смеешь…

– Значит ты предпочитаешь, чтобы её убили?

– Неужели вам мало того, что вы сделали? Неужели у меня нет другого выбора, кроме столь неслыханной мерзости и смерти самого дорогого мне существа на свете?

– Согласна, что это очень жестокая альтернатива, и слабые люди каждый день сталкиваются с подобными вещами, – вмешалась я. – Ты слаб и к тому же беспомощен, следовательно, должен смириться: делай, что тебе говорят, да поживее, или в грудь твоей шлюхи вонзится кинжал!

Великое искусство Сен-Фона заключалось в том, что он всегда ставил свои жертвы в такую ситуацию, когда из двух зол им непременно приходилось выбирать то, которое больше всего угождало его извращенной похоти. Дормон дрожал как в лихорадке, не зная, что делать, и молчание его было красноречивее всего.

Я сама привязала Фаустину к столбу, и с какой же радостью затягивала я грубые веревки на её нежной коже, с каким восторгом щекотала горлышко невинной жертвы лезвием ножа, а коварная Клервиль целовала её в это время. О, какие прелести, какие совершённые формы предстояло нам терзать! Если небеса не приходят на защиту справедливости и добра, так это для того, чтобы нам, смертным, было очевидно, что только порок достоин уважения.

– Вот как надо обращаться с ней, – сказал министр и начал методично и вдохновенно стегать белые пухлые ягодицы, которые подрагивали в ответ. – Да, вот так и ты должен действовать, – продолжал он, а полосы, оставленные гибкими прутьями, багровели, вспухали, создавая удивительный контраст с шелковистой нежностью кожи. – А ну-ка попробуй!

– Ради всего святого, сударь, я не могу…

– Ерунда, мой мальчик, ты обязательно сможешь. – За этими издевательскими словами последовали угрозы; Клервиль потеряла терпение и крикнула, что если он не сделает того, что ему приказывают, его забьют самого до смерти, но он успеет увидеть, как жестоко, как страшно будет умирать его невеста. И Дормон сдался. Но как же медлительны были его движения! И как неуверенны. Сен-Фон несколько раз грубо тормошил его, потом в нетерпении схватил нож и занес его над белой грудью Фаустины. Дормон немного оживился… и упал в обморок.

– Гром и молния! – взревел Сен-Фон, потрясая твердым, как у монаха, членом. – Мы далеко не продвинемся, если будем полагаться на любовника: такие дела требуют усердия и хладнокровия.

Он с остервенением накинулся на трогательный девичий зад и менее, чем за десять минут, превратил его в окровавленные лохмотья. Тем временем рядом происходило нечто не менее ужасающее: вместо того, чтобы помогать министру, Клервиль изливала свою похотливую ярость на лежавшего без чувств Дормона.

– Скотина, хам, – процедила она сквозь зубы, когда он пришел в себя и обнаружил, что связан по рукам и ногам и что его третируют не менее жестоко, чем Фаустину.

Прошло немного времени, и родившиеся под несчастливой звездой любовники являли собой жуткое зрелище, какое только можно представить. Однако этого было недостаточно для Клервиль, её необузданная чудовищная жестокость, признаться, поразила даже меня, и когда я увидела, как она впивается зубами в бесчувственное тело и рвет его на части, когда увидела, как она трется клитором об окровавленные раны, и услышала её вопль: «Ко мне, Жюльетта! Скорее! Помогай мне!» – вот тогда, охваченная инстинктом хищного зверя, вдохновленная чудовищным примером подруги, скажите, разве могла я тогда устоять? По правде говоря, я во всем превзошла её: я даже увлекала её за собой, воспламеняла её воображение посредством жестокостей, которые – кто знает? – возможно, никогда бы не пришли ей в голову. В те минуты ярость моя не имела границ, каждый мой нерв трепетал и извивался, и моя, извращенная сверх всякой меры душа, наконец-то, сполна обнаружила свою сущность, и я узнала, что пожирать живое мужское тело – не менее приятно, чем рвать на куски женщину.

Сен-Фон счел нужным отложить самое главное до тех пор, пока мы не разделаемся с другой парой. Первых двоих увели и бросили в угол и ввели следующих. Дельное и Фелисити подверглись тем же издевательствам с той, однако, разницей, что мы поменяли их роли: вместо того, чтобы заставить любовника выпороть свою возлюбленную, мы принудили к этому девушку; аргументами вновь были угрозы жестоких пыток, и, как и в первом случае, мы встретили серьезное сопротивление. Фелисити, премиленькое создание двадцати лет, была не столь красива, как её сестра, но также безупречно сложена, и глаза её были чрезвычайно выразительны; она проявила незаурядный характер – оказалась более строптива, нежели сестра, однако Дельное был не таким стойким, как Дормон. Как бы то ни было, совершив содомию со второй девушкой, наш каннибал, сам того не ожидая, сбросил семя в изящный зад Дельноса, немилосердно царапая при этом прекрасные груди Фелисити. После чего, устроившись между Клервиль, которая сократировала его искусственным членом, и мною, которая его возбуждала руками, он, не сводя глаз со связанных несчастных, обсуждал с нами окончательную их участь.

– Мне назначено свыше быть злым гением этой семьи, – говорил он, энергично растирая свои чресла. – Трое сложили головы в этом доме, двух других я раздавил в их собственном, ещё один отравлен мною в Бастилии, и шансы этих четверых на спасение кажутся мне ничтожными. Вам не понять, как я люблю такие вот арифметические подсчеты. Говорят, что Тиберий подводил итог своим деяниям каждый вечер, да и чем стало бы злодейство без сладостных воспоминаний? Ах, Клервиль, куда же ведут нас наши страсти? Скажите, мой ангел, ведь у вас светлый ум, скажите, сколько раз вы кончили за свою жизнь, чтобы я знал ваше мудрое мнение на сей предмет?

– Клянусь своей спермой, – отвечала она, – я не люблю болтать – я предпочитаю делать дело. В моих жилах течет яд, кипящая кислота, какая-то дьявольская смесь, мой мозг неизлечимо, болен; я требую ужасов! Я должна творить их ежеминутно!

– В таком случае давайте окунемся в них, ибо предложение ваше совпадает с моим настроением, – сказал Сен-Фон. – Меня снова возбуждают эти две парочки, и то, что я хотел бы с ними сделать, превосходит моё воображение. Правда, я пребываю в нерешительности относительно конкретных деталей.

Четверо обреченных хорошо слышали наш разговор и знали, что их ждет… Однако продолжали цепляться за жизнь.

Жуткое колесо – плод мысли Делькура – стояло на самом виду. На нем и остановился блуждающий взгляд Сен-Фона, и при мысли этой член его взметнулся вверх. После громких и деловых рассуждений насчет возможностей адской машины злодей объявил, что обе женщины должны тянуть жребий, так как это самый справедливый способ определить, которая из них достойна умереть таким образом. Этому предложению воспротивилась Клервиль; по её мнению, поскольку Сен-Фон однажды уже употребил это колесо для представительниц женского пола, пусть теперь он понаблюдает, как будет умирать на нем юноша; при этом она заметила, что нет смысла выбирать между Дельносом и Дормоном, ибо последний казался ей намного предпочтительнее и сильнее подхлестывал её воображение. Однако Сен-Фон запротестовал против такой пристрастности, заметив, что всё-таки честь умереть первым от такой чудесной пытки является привилегией. Мы приготовили две бумажки, нарисовали на одной колесо, и мужчины вытянули свою судьбу. Победителем стал Дормон.

– У меня даже подступил комок к горлу, потому что уже давно не исполнялись мои желания, – сказала растроганная Клервиль. – Мне кажется, единственное, на что годится эта отвратительная химера, называемая Всевышним, – облегчать мои злодеяния.

– Обними свою суженую, – сказал мой любовник, развязав Дормона и оставив связанными только руки, – поцелуй её, мальчик мой, а потом докажи ей свою любовь: она будет смотреть на тебя во все глаза, пока ты будешь мучаться. А если у тебя достанет сил взглянуть на меня, ты увидишь, как я прочищаю ей задницу вот этой штукой – это я тебе обещаю.

Вслед за тем по своему обыкновению он увел беспомощного юношу в другую комнату, где они пробыли целый час; мы могли только предполагать, каким образом жестокий развратник поверял свою великую тайну тому, кто должен был унести её с собой в другой мир.

– Что же может там происходить? – спросила Клервиль, недовольная тем, что приходится ждать, и нетерпеливо поглядывая на закрытую дверь.

– Не имею никакого понятия, – ответила я, – однако мне так хочется узнать… Я бы даже пожертвовала нашими отношениями с ним.

В этот момент появился Дормон; на его теле были видны свежие следы жесточайших пыток, в особенности на ягодицах и бедрах, которые были покрыты сплошными ранами; на его лице застыло смешанное выражение гнева, страха и боли; из его пениса и мошонки часто капала кровь, а щеки были багрово-синими от сильных ударов. Следом шел Сен-Фон, и эрекция его была невероятна; беспощадная ярость изображалась в каждой его черте: в его трясущихся губах и трепещущих ноздрях, в его злобно прищуренных глазках; схватив свою жертву за ягодицы, он резким движением подтолкнул его к нам.

– Шагай, шагай, – проговорила Клервиль вне себя от радости, увидев Дормона в таком плачевном состоянии, – иди сюда, мой маленький паж, не теряй времени. – Потом, повернувшись к Сен-Фону, хищница прибавила: – У нас маловато мужчин, а мне нужны сильные ощущения, пока будет корчиться эта скотина.

– Вас может лизать его невеста, – предложил министр, – кроме того, мы с вами займемся содомией…

– А его кровь?

– Не сомневайтесь, мы прольем её непременно. Клервиль взяла Дормона за уши, опустила на колени и приказала:

– Целуй меня, дурачок, пока хоть что-то осталось от твоего прелестного личика.

Дормон не обнаружил особой готовности, и бесстыдница, плотоядно улыбаясь, потерлась своей промежностью и задом о его нос, после чего он получил дозволение поцеловать на прощание свою возлюбленную. Та разразилась слезами и рыданиями, и церемония началась. Матроны привязали обреченного к страшному колесу, Сен-Фон щекотал клитор нашей распорядительницы, облизывать её влагалище заставили Фаустину, а сама Клервиль удовлетворяла меня рукой; Сен-Фон погрузил свой орган в недра Фаустины, и вскоре все четверо уже купались в крови. Спектакль был жуткий и не успел он подойти к своему концу, когда девочка обмякла и поникла, как сломанный стебелек.

– В чем дело? В чем дело, чёрт побери! – взревел Сен-Фон. – Что, эта сука уже издыхает? Я не имею ничего против её смерти, если только сам буду её причиной.

С этими словами злодей вылил свою сперму в самые недра тела, из которого уже ушла жизнь. Клервиль, чьи преступные руки рвали в это время на части мошонку Дельноса, пока я колола ягодицы юноши длинной булавкой, не спускала безумных глаз с привязанного к колесу Дормона и, захлебываясь нечеловеческим хриплым рыком, кончила трижды почти без перерыва.

Остались Фелисити и её юный красавчик.

– Вот дьявольщина, – проворчал Сен-Фон, – та стерва сильно разочаровала меня, а уж эту мы помучаем как полагается, и поскольку в первый раз за смертью своего любовника наблюдала девица, теперь мы сделаем наоборот: теперь мальчик будет любоваться мучениями своей возлюбленной.

Он увел девушку на ритуальную приватную беседу и через полчаса вернул её обратно в полубесчувственном состоянии. Её приговорили к сажанию на кол, сам Сен-Фон воткнул заостренный конец толстого гибкого прута в её анус, покрутил его, и конец вышел у неё через рот; другой конец вставили в отверстие в полу, и Фелисити оставалась в таком положении до конца дня.

– Друзья мои, – заявила Клервиль, – не будете ли вы так добры позволить мне самой выбрать пытку для нашей последней жертвы? Мнение моё остается неизменным с того самого момента, как я в первый раз увидела: этот молодец похож на Иисуса Христа, и мне бы хотелось поступить с ним соответствующим образом.

Мы встретили её слова дружным одобрительным смехом и за непринужденным разговором быстро сделали все приготовления, не упустив ни одной детали. Одна из ведьм встала на четвереньки, другая взобралась на её крестец, и мы воспроизвели историю страстей отпрыска Марии; я прочитала вслух стих из нужной главы. Когда юношу вытащили из адской машины, вид у него был изрядно потрепанный, то есть вполне подходящий для спектакля, и жертвой занялись Клервиль, Сен-Фон и оставшаяся свободной фурия; его распяли на кресте и подвергли точно таким же мучениям, какие претерпел тот нахал из Галилеи в руках мудрых древних римлян: ему проткнули бок, короновали терниями, сунули в рот смоченную уксусом губку. В конце концов заметив, что Дельнос не очень-то спешит умирать, мы внесли кое-какие новшества в классическую пытку: сняли Дельноса с креста, перевернули, прибили заново и принялись за заднюю часть – прокололи ягодицы, прижгли их раскаленным железом, потом разорвали в клочья; к тому времени, как испустить дух, Дельнос успел сойти с ума. В этот момент Клервиль и Сен-Фон, которых я ласкала обеими руками, извергли из себя неимоверное количество спермы, и на этом закончились безумства, длившиеся двенадцать часов. Их сменили застольные радости.

За ужином Клервиль, сгорая от любопытства и желания выведать тайну Сен-Фона, накачала его вином, осыпала жаркими ласками и ласкала до тех пор, пока у него не закружилась голова. Тогда она задала свой вопрос:

Что вы делаете со своими жертвами перед тем, как убить их?

– Я объявляю им смертный приговор.

– Но это же не все. Вы о чём-то умалчиваете, мы в этом уверены.

– Абсолютно ни о чем.

– И всё-таки есть ещё что-то. Мы же знаем, что есть.

– Возможно. Но это одна из моих слабостей. Зачем вам её знать?

– Неужели у вас есть от нас секреты? – проникновенно спросила я.

– В принципе это никакой не секрет, – ответил он.

– Однако вы скрываете его от нас. Ну, пожалуйста, расскажите, в чем тут дело.

– Зачем вам это?

– Просто так, чтобы удовлетворить свое любопытство, ведь мы самые лучшие ваши друзья на свете.

– Вы жестокие женщины, – вздохнул он. – Неужели вам не понятно, что таким признанием я обнаружу свою слабость, свою поистине непростительную слабость?

– Ну, с нами вы можете себе это позволить.

Мы удвоили старания, рассыпаясь в комплиментах и мольбах, и наши ласки возымели действие: министр махнул рукой и обратился к нам со следующими словами:

– Жестокой и долгой была моя борьба с постыдным игом религии, мои дорогие, и должен признаться, я до сих пор остаюсь её пленником, поскольку верю в загробную жизнь. Если это правда, сказал я сам себе, что в том, другом мире нас ожидают наказания или награды, тогда жертвы моей порочности будут торжествовать и познают там блаженство. Мысль эта мучала меня настоящей пыткой. Когда я уничтожал какое-нибудь существо – будь то из тщеславия или похоти, – у меня возникало острое желание продлить его страдания далеко-далеко за пределы бесконечного времени; таково было моё желание, и это продолжалось очень долго, но однажды я рассказал об этом одному известному распутнику, к которому был очень привязан в свое время, и чьи вкусы были сродни моим. Это был человек необъятных познаний, особенно многого он достиг в алхимии и астрологии; он уверил меня, что я не ошибся в своих предположениях, что людям действительно предстоят наказания и воздаяния и что для того, чтобы преградить человеку путь к небесным радостям, необходимо заставить его подписать договор, написанный кровью его сердца, согласно которому он отдает свою душу дьяволу, после этого надо вставить эту бумагу в его задний проход и забить её поглубже посредством своего члена, а совершая содомию, надо причинить ему как можно более сильную боль. Соблюдай эти меры предосторожности, заверил мой друг, и никто не сможет помешать тебе попасть в рай. Агония жертвы, по сути своей являющаяся продолжением тех мук, которые человек испытал во время подписания договора, будет длиться бесконечно долго, а ты продлишь свое несказанное наслаждение за грань вечности, если только вечность существует.

– И это все, что вы делаете с жертвами?

– Не спешите и не судите меня строго, Клервиль. Вы страстно хотели знать правду и заставили меня обнаружить свою слабость. Право, мне нечем здесь гордиться.

– Действительно, нечем. Я просто поражена, Сен-Фон! Я считала вас философом. У вас же есть голова на плечах, не так ли? Тогда как же вы могли поверить в эту абсурдную нелепость насчет бессмертия души? Эту отвратительную выдумку обыкновенно принимают за истину до того, как начинают верить в вознаграждение и наказание в загробной жизни, или я не права?

– Что касается до вашего намерения, оно делает вам честь, и я восхищена им, – продолжала Клервиль. – Это согласуется и с моими вкусами: сделать вечными страдания человека, которого вы обрекаете на смерть – такое желание весьма похвально. Но оправдывать его такой чепухой, такой глупой фантазией – это уж, простите, совершённый вздор, Сен-Фон.

– Неужели вы не понимаете, Клервиль, что моя дивная мечта испарится, если только не будет основана на подобных взглядах?

– Я очень хорошо все понимаю, мой добрый друг; я понимаю, что если вы хотите построить свой прекрасный замок надежд на сказочных историях, надо сразу отказаться от этой мысли, ибо может наступить день, когда пагубная вера в сказки одолеет вас и перевесит удовольствия, которые вы от этого получите. Так не лучше ли довольствоваться злом, которое вы совершаете в этом мире и забыть свои глупые намерения продлить его на вечные времена?

– Загробной жизни нет, Сен-Фон, – вмешалась я, припомнив по этому случаю все, что слышала об этом ещё в раннем возрасте, – и единственный авторитет, поддерживающий эту иллюзию, – это воображение людей, которые, мечтая об этом и цепляясь за такую вероятность, просто-напросто высказывают свое желание обрести в далеком будущем более надежное и чистое счастье, нежели то, что отпущено им на земле. Разве это не прискорбный вздор – вначале придумать себе Бога, затем поверить, что Бог этот приготовил нескончаемые муки для большинства сынов человеческих? Вот так, сделав смертных несчастливыми в этом мире, религия подсовывает им в качестве утешения сверхъестественное божество, плод человеческой доверчивости или отъявленного жульничества, божество, которое способно сделать их ещё несчастнее в мире следующем. Я прекрасно знакома с этими уловками: мол, справедливый гнев Бога ужасен, но Бог может быть милосерден, правда, это такое милосердие, которое оставляет место для потрясающей жестокости, то есть далекое от совершенства, к тому же ненадежное; будучи вначале бесконечно добрым, через некоторое время он становится бесконечно злым, и это вы называете высшей мудростью? Бог, обуреваемый мстительностью и яростью, – неужели это то существо, в котором можно признать хоть каплю снисходительности или добросердия? Если судить по доводам теологов, придется заключить, что Бог создал большинство людей только с намерением заполнить ими ад. Разве не было бы честнее, добродетельнее, умнее и просто порядочнее сотворить камни и растения и на этом остановиться вместо того, чтобы создавать людей, чьё поведение навлекает на их бедные головы нескончаемые несчастья? Бог же был так коварен, так злобен, что сотворил одинокого человека и бросил его на погибель, предоставив самому себе; такого Бога глупо считать образцом совершенства, если в чем он и совершенен, так в том лишь, что представляет собой высшую степень неразумия, несправедливости, хитрости и неслыханной жестокости. Вместо того, чтобы придумать совершённого Бога, теологи создали самую отвратительную химеру, а когда вложили в голову своего создания идею о вечных наказаниях, они лишь добавили последний штрих к делу рук своих, которое с самого начала было мерзопакостнейшим. Жестокость, которая доставляет нам удовольствие, имеет по крайней мере свою цель и, следовательно, свое оправдание, она доступна здравому смыслу, мы понимаем её, но каким мотивом руководствуется Бог, подвергая мучениям жертв своего нелепого гнева? Может быть, у него есть опасные соперники? Или кто-то ему угрожает? Да нет, те, кого он отправляет в адский костер, не были способны оспаривать его могущество или нарушить его спокойствие. Позвольте добавить, что пытки на том свете не оказывают никакого действия на живого человека, который не может ничего знать о них, они не убеждают проклятого грешника, так как он не имеет никакого представления об аде, следовательно, Бог осуществляет свое извечное мщение с единственной целью – наслаждаться им и, используя несовершенство своих творений, извлечь как можно больше удовольствий из их беспомощности. Вот так ваш гнусный Бог, ещё более жестокий, нежели любой из смертных, и не имеющий никаких причин, которые может иметь человек, показывает себя отъявленным предателем, мошенником и беспримерным негодяем.

– Думаю, можно пойти ещё дальше, – подхватила Клер-виль. – Если не возражаете, я попытаюсь рассмотреть подробно эту пагубную и ужасающую догму об адских муках, и я убеждена, что к концу моих рассуждений у нашего друга не останется ни капли веры в этот, поражающий воображение, но обременительный предрассудок. Готовы ли вы выслушать меня?

Мы согласно кивнули, и вот каким образом утонченная и мудрая Клервиль подступила к столь важному и щепетильному вопросу.

– Существуют определенные догматы, которые требуется не рассматривать, а принимать как гипотезы с тем, чтобы с их помощью отрицать другие. Цель моя – и вы согласитесь со мной, что это достойная цель – заключается в следующем: вырвать с корнем из вашей головы идиотский догмат об аде, поэтому не будет лишним, если я повторю все религиозные глупости на сей счет. Полагая это исходным моментом моих обширных рассуждений, я вынуждена, пусть на время, приписать данному мифу реальное существование, надеюсь, вы простите мне подобную вольность, так как не можете подозревать меня в том, что я верю в этого отвратительного призрака.

Сам по себе догмат о существовании ада настолько лишен всякой логики, все аргументы, обыкновенно выдвигаемые в его пользу, настолько слабы и неубедительны, настолько противоречат здравому смыслу, что нельзя перечислять их без краски стыда. Однако пойдем дальше и без жалости лишим христиан всякой надежды на то, что им удастся поставить нас на колени перед их ужасной конфессией, давайте покажем им раз и навсегда, что догмат, которым они намереваются напугать нас сильнее всего, испаряется как дым, как и все остальные их призраки и домовые, при малейшем проблеске рациональной философской мысли.

Они, как правило и в первую очередь, употребляют следующие аргументы в защиту своей невероятной и глупейшей выдумки:

1) Грех, будучи извечным в силу самого понятия греховности, противен Богу, а грешники заслуживают вечного наказания; Всевышний создал законы и употребляет свое всесилие для наказания тех, кто эти законы нарушает.

2) Универсальность данной доктрины и то, как следует её воспринимать, запечатлены в Священном Писаиии.

3) Этот догмат совершенно необходим, ибо, в противном случае, не будет возможности обуздать неверующих и преступников.

Вот на каких основах покоится все это гнилое сооружение, и теперь позвольте мне перейти к их разрушению.

Начнем с самого первого аргумента, который – я уверена, вы согласитесь со мной – рассыпается в прах, если сопоставить степень серьезности человеческих проступков и меру божественного возмездия за них. Мы видим, что согласно этой доктрине самый ничтожный проступок карается с той же строгостью, что и самый серьезный; нам внушают, что Бог справедлив, так как же он допускает подобную несправедливость? Кто всё-таки сотворил человека? Кто дал ему страсти и наклонности, за которые он должен терпеть адские муки? Кто, я вас спрашиваю, как не сам Бог? И эти полоумные христиане полагают, что их абсурдный Бог одной рукой вкладывает в человека определенные наклонности, а другой сурово наказывает его за то, что тот им подчиняется. Выходит, Бог не ведает того, что творит? Получается, что они подчиняются слепому и капризному деспоту? Разве не знал он, что человек, одаренный им властью поступать дурно, будет неизбежно употреблять её, хотя бы время от времени? Если Бог знал об этом, зачем он дал человеку такую возможность? А если не знал, тогда зачем наказывает он неправедника, хотя сам, как Создатель, несет за это вину?

Я полагаю очевидным тот факт, что при этих условиях, необходимых для спасения, у нас намного больше шансов попасть в ад, нежели в рай. Так объясните мне, за что этот Бог с его хваленой справедливостью, за что он ввергает своих ничтожных, несчастных детей в столь ужасные беды? А поскольку так происходит от века, как осмеливаются ваши ученые доктора утверждать, будто вечное счастье и вечное несчастье предлагаются человеку на выбор в равной степени и будто его судьба зависит лишь от этого выбора? Если оказывается, что большинству человечества суждены вечные муки, всезнающий Бог должен был знать об этом с самого начала: для чего тогда это чудовище сотворило нас? Может быть, его кто-то заставил? Тогда получается, что он не свободен в своих поступках. А если он сознательно, нарочно сделал так? Тогда он – негодяй. Нет, никто не заставлял Бога создавать человека, абсолютно и точно – никто, и если он это сделал просто-напросто для того, чтобы подвергнуть дело рук своих подобной участи, размножение человеческой породы представляется мне тягчайшим из всех преступлений, а полное исчезновение человечества – самым благородным делом.

Если же, однако, вы считаете этот догмат необходимым, чтобы выразить величие Бога, я хочу спросить вас, почему этот Бог, такой великий и добрый, не сумел дать человеку свойств, столь нужных, чтобы избежать мук, ожидающих, возможно, девятерых из десяти живых существ. Разве не жестоко – это ещё мягко говоря! – со стороны Бога вложить в человека возможности и желания, которые приведут его прямиком в ад? Как же можно снять с Бога обвинение либо в незнании, либо в порочности, что в принципе преступно в равной мере?

Если все люди равны в глазах Бога, который их сотворил, почему нет у них согласия относительно того, какие преступления заслуживают человеку нескончаемые страдания? Почему готтентот осудит вас за то, что, будь вы китайцем, приведет вас в рай; как получается, скажите на милость, что последний предоставит вам место в небесной стране блаженства за дела, которые ведут христиан в ад? Можно до скончания века перечислять различные мнения язычников, евреев, магометан, христиан, касающиеся средств, благодаря коим можно избежать вечных мучений и обрести блаженство: бесконечная, да и бесполезная, задача – описывать смешные ребяческие формулы и способы, придуманные для этой цели.

Давайте рассмотрим второй аргумент, закладываемый в фундамент этой гротескной доктрины, который со всей тщательностью излагается в Писании.

Свою мысль я хочу предварить таким замечанием: нет ни одной идиотской идеи, нет ни одной формы умопомрачительства, которая не пользовалась бы в свое время всеобщим признанием и не была бы в моде; нет ни одной, которой бы не требовались последователи ещё в большей мере, нежели толкователи; с тех пор, как живут на земле люди, существуют и будут существовать дураки, а пока есть дураки, есть и будут боги, культы, рай, ад и тому подобные вещи. Поэтому я поостереглась бы использовать свойство универсальности в пользу той или иной веры. Вы мне скажете, что об этом черным по белому написано в Библии. Хорошо, допустим на минуту, что так называемые священные тексты обладают подлинностью и что они действительно заслуживают внимания. (Полагаю, я уже ясно выразилась, что для опровержения некоторых абсурдных идей можно пользоваться другими, столь же абсурдными).

Итак, начну с того, что существуют серьезные основания сомневаться в том, что в Писании вообще упоминается этот аргумент. Тем не менее предположим, что там идет речь об универсальности, но ведь Писание рассчитано на тех, кто обстоятельно знаком с его постулатами, – того, кто их не знает или отказывается в них верить, их авторитет убедить не может. И в то же время утверждается, что на вечные муки обречены и те и другие. Какая же потрясающая несправедливость!

Возможно, мне возразят, что некоторые расы и народы, которым эта бессмысленная священная литература совершенно незнакома, также не лишены веры в будущую жизнь, состоящую из вечных страданий. В отношении некоторых народов это может быть правдой, зато многие другие не знают подобных догм. Но скажите, каким образом такие воззрения могли попасть в головы людей, не знающих Библию? Я никогда не поверю человеку, который мне скажет, что мы имеем здесь дело с врожденными идеями, иначе бы мы обнаружили их повсеместно во всех людях. Я также не думаю, что кто-то посмеет утверждать, что эти идеи естественным образом вырастают, как цветы, из человеческого разума, ибо собственный разум не может внушить человеку мысль, что тот должен терпеть нескончаемые наказания за ничтожные проступки; это также не может быть связано с озарением, поскольку народ, о котором мы ведем речь, не имеет об этом никакого понятия. Тогда чем объяснить существование этого догмата в этом конкретном народе? Либо фантазией людей, либо происками священников, но если таковы истоки этого предрассудка, как можно принимать его всерьез?

Вы скажете, что там, где не знают Библии, вера в вечное наказание была задушена традициями, но откуда взялось само это слово, и если мне докажут, что люди получили это понятие через божественное озарение, вам придется согласиться со мной, что столь ужасная мысль должна была появиться по причине какой-нибудь болезни в мозгу или явного жульничества.

Теперь предположим, что Священное Писание – священное лишь по голословному утверждению – сообщает людям о наказаниях в загробной жизни, предположим также, что такое заявление имеет под собой почву, тогда возникает следующий вопрос: откуда авторам Библии стало известно, что это на самом деле так? Самым первым, пришедшим в голову ответом будет такой: им это внушено неким чудесным образом. Тогда те, кого не коснулась эта благодать, должны принять на веру чужие слова, но, скажите на милость, какое доверие можно иметь к людям, которые в этом вопросе первостепенной важности заявляют вам: «Я верю, что это истинно, потому что такой-то сказал мне, что это ему привиделось». И это говорится о вещах, которые с самого рождения угнетают и озадачивают, которые страшат и сводят с ума половину рода человеческого, о вещах, которые не дают каждому второму наслаждаться мирно и без оглядки самыми сладкими дарами Природы! Возможно ли ошибаться в большей степени и впадать в более пагубную ошибку? Однако даже те первые озаренные ни с кем не поделились своим открытием: огромное большинство человечества ничего не знает об их сновидениях. Разве не следовало известить об этой истине не только тех, кто сочинял Библию и их первых последователей, но и всех остальных людей? Как же получилось, что некоторые – да что там некоторые: многие и многие! – остались в неведении? Коль скоро вопрос о вечном наказании касается всех без исключения, знать такие вещи должны все; почему Бог не передал это высшее знание непосредственно каждому смертному без помощи и участия лиц, которых можно заподозрить в обмане или нечестности? Нет, он сделал все наоборот, и я вас спрашиваю: как можно назвать такое поведение существа, которого вы хотите представить мне как бесконечно мудрого и доброго? Не свидетельствует ли подобное поведение скорее о явных признаках глупости и порочности? Когда в стране пишутся законы, разве правительство не доводит их до сведения публики и не употребляет все возможные средства указать, какие кары предусмотрены за их нарушение? Если вы не сумасшедший, как смеете наказывать человека за нарушение закона, о котором тот никогда не слышал? Так какой же вывод можно сделать из всего сказанного мною? Только один: учреждение ада было не чем иным, как результатом нечистоплотных махинаций кучки людей и непростительной глупости великого множества остальных ["Ад, – считает один умный писатель, – это печь, на которой кипит жреческий горшок, а сама кухня выстроена для кормления жрецов; только для того, чтобы вкусно и сытно кормить Вечного Отца, их главный повар насаживает на вертел и поджаривает тех его детей, которые недостаточно усердно внимали его урокам; праздничный стол накрыт, за ним сидят избранные, которые лакомятся поджаренными на угольях неверующими, тушеными миллионерами, финансистами в соусе…» (См. «Карманная Теология», стр. 106). (Прим. автора)]. Третьим из аргументов, предлагаемых в поддержку ужасного догмата, мы назвали его жизненную необходимость: якобы, без него нельзя обуздать грешников и неверующих.

Если вы хотите убедить меня, что для его славы и в силу его справедливости Богу требуется наказывать грешников и неверующих вечными муками, я замечу в ответ: разум и справедливость предполагают, что во власти людей – перестать быть неверующими, но кто осмелится утверждать, что человек свободен? Кто до такой степени слеп, что не видит очевидного: воля наша не имеет ничего общего с нашими поступками, все наши поступки определяются свыше, следовательно, мы за них не отвечаем, а этот Бог, который играет нами как марионетками (если допустить, что он существует, а это, как вы заметили, я делаю с большой неохотой), этот Бог, повторяю, должен быть неслыханно несправедлив и жесток, если карает нас за то, что мы, сами того не желая, попадаем в сети, которые он первый расставляет для нас, а потом с удовольствием затягивает нас в них.

Разве не очевидно, что именно темперамент, который дает нам Природа, различные обстоятельства жизни каждого из нас, наше воспитание, общество, где мы живем, – вот эти факторы и определяют наше поведение и увлекают нас в сторону добра или зла? Однако, если дело обстоит именно так, наказания, которые придуманы для людей в этом мире за их дурные поступки, равным образом несправедливы. По крайней мере большая их часть. Но здесь примешивается вопрос общего благосостояния, которому должно уступать благосостояние отдельных лиц; долг любого общества, – убрать из своей среды такие элементы, чьё поведение может причинить урон остальным, и вот этот факт оправдывает множество законов, которые, если взглянуть на них с точки зрения индивидуальных интересов, могут показаться чудовищно несправедливыми. Но разве у вашего Бога есть подобные причины наказывать злодея? Разумеется, никаких: Всевышний и Всемогущий ничуть не страдает от человеческих злодейств, а если порочный человек порочен, так потому лишь, что всемогущий Господь пожелал создать его таким. Стало быть, очень жестоко подвергать его мучениям за то, что на земле существует зло, причиной коего может быть только сам отвратительный Бог.

Теперь убедимся, что обстоятельства, благодаря которым человек принимает ту или иную веру, абсолютно не подвластны ему.

Для начала хочу спросить вас, можем ли мы выбирать страну, в которой предстоит нам родиться, и наша ли вина, если мы по рождению причислены к какой-то определенной религии, и если порой нам недостает сил верить по-настоящему? Существует ли хоть одна, даже самая авторитетная религия, которая может противостоять пламени страстей? И разве страсти, которые дал нам Бог, не выше религии, придуманной человеком? Как же тогда назвать этого немилосердного Бога, который грозит нам вечным возмездием за наши метафизические сомнения, когда мы перестаем верить из-за разрушающих эту веру страстей, вложенных в наше сердце тем же Богом? Какая подлая шутка! И бессмысленная чушь с начала до конца. Не стоит тратить время на то, чтобы отвергнуть такие явные нелепости. Однако, раз уж мы взялись за это, давайте рассмотрим вопрос со всей серьезностью и, по возможности, выбьем почву из-под ног свихнувшихся сторонников этого самого нелепого догмата церкви.

Поэтому продолжим. Даже если позволить каждому человеку самому решать, быть или не быть ему добродетельным, верить или нет во все постулаты своей религии, даже если это и будет так, нам все равно придется поинтересоваться, справедливо ли то, что людей наказывают вечными страданиями за их слабость или неверие, когда и без того слишком очевидно, что эти будущие страдания не принесут никаких результатов в этой жизни.

Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны отбросить все предрассудки в сторону и как следует поразмыслить о справедливости, которую мы признаем в Боге. Разве не верх неразумия полагать, что эта божья справедливость требует вечного наказания грешников и неверующих? Разве наложение наказания, намного превышающего степень виновности, не говорит скорее о мстительности и жестокости, нежели о справедливости? Неужели доброта Бога выражается в том, чтобы запугивать и третировать своих беззащитных чад? Вот уж поистине ничего не смыслит в этой доктрине тот, кто заявляет, что для славы божьей требуется, чтобы Бог вел себя как последний дикарь. Он рассуждает о славе Бога в самых туманных выражениях и сам не понимает, что говорит. Будь он хоть чуточку умнее, чтобы понять природу Создателя и составить о ней мало-мальски разумное представление, он почувствовал бы, что если Бог существует на самом деле, то слава его заключается не в насилии, а в благородстве и добросердечии, в мудрости и безграничной способности делиться своим счастьем с людьми.

Кстати, иногда говорят, имея в виду мерзкую доктрину о бесконечных муках, что её поддерживает немалое число умных людей и образованных теологов. Я начисто отрицаю этот факт: большинство умных людей и образованных теологов как раз сомневаются в этой догме. А если кто-то из них соглашается с ней, причину легко понять: жрецы, которые заковали в цепи людей, готовы с радостью надеть этот железный хомут и на их шею; мы с вами знаем, какое действие оказывает страх на ординарные души, и всем известно, что государственный муж, желающий подчинить себе других, обязательно должен напускать туман и нагнетать страх.

Однако разве эти, якобы священные, книги, о которых мне твердят, происходят из источника, столь чистого и бесспорного, что мы не смеем отвергнуть то, что они нам предлагают? Достаточно внимательным образом прочесть эти тексты, чтобы убедиться, что на самом деле это произведение иллюзорного Бога, который вообще не написал ни единого слова, представляет собой элементарную пачкотню слабоумных и невежественных людей, и что посему оно заслуживает даже не нашего недоверия, а нашего презрения. Но даже если допустить, вопреки всей очевидности, что эти писания не совсем лишены здравого смысла, и в этом случае, скажите на милость, какой дурак может млеть в экстазе перед тем или иным мнением просто по той причине, что оно изложено в той или иной книге?

– Разумеется, можно принимать чьё-то мнение – ничего здесь предосудительного я не вижу, – но пожертвовать ради него всем счастьем своей жизни и спокойствием своего разума -

– это уж, извините, какое-то сумасшествие. Более того, если вы мне скажете, что библейские тексты подтверждают наличие ада, в ответ я приведу вам отрывки из этой знаменитой книги. Вот я открываю «Экклесиаст» и читаю:

«Сказал я в сердце своем о сынах человеческих, чтоб испытал их Бог, и чтобы они видели, что они сами по себе – животные. Потому что участь сынов человеческих и участь животных – участь одна: как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что все – суета!

Все идет в одно место; все произошло из праха, и все возвратится в прах» [Книга Экклесиаста, 3 : 18 – 20 (Прим. автора)].

Что ещё больше опровергает теорию загробной жизни, чем эти строки? Что убедительнее подтверждает точку зрения, отвергающую бессмертие души и оспаривающую смехотворный догмат об аде [Эйсебиус рассказывает в своей «Истории», гл. 25, что Послание Иакова, Послание Апостола Иуды, Второе Послание Святого Петра, Второе и Третье Послания Иоанна, Деяния Святого Паапа, Откровение Святого Петра, Послание Варнавы, Апостольские Установления и Книга Апокалипсиса не были признаны в его время. (Прим. автора)]?

Так как же должен рассуждать здравый умом человек, когда он критическим взором взглянет на сию абсурдную выдумку о вечном проклятии рода человеческого за то, что когда-то был съеден запретный плод в райском саду? Как бы ни была непоследовательна эта глупая сказочка, как бы ни была она нам противна, позвольте мне ненадолго остановиться на ней, ибо в ней исходный момент рассуждений, приводящих нас к вечным адским мукам. Неужели беспристрастного рассмотрения данного абсурда недостаточно, чтобы убедиться в его нелепости? Ответьте, друзья мои: мог ли кто-то, преисполненный доброты, додуматься до того, чтобы посадить в своем саду дерево, приносящее прекрасные, но ядовитые плоды, а потом наказать своим детям, чтобы те не подходили к нему, добавив, что они умрут, если съедят хоть один плод? Да едва лишь узнав, что такое дерево растет у него в саду, этот бесконечно мудрый папаша должен был срубить его немедленно, тем более зная, что, отведав ужасных плодов, дети его погибнут сами и обрекут все последующие поколения на непоправимые несчастья! Однако же сказка говорит об обратном: Бог знает, что человек должен погубить себя и свое потомство, если попробует яблоко; выходит, Бог не только внушил человеку поддаться искушению, но в своей злобе не остановился и перед тем, чтобы устроить это искушение. Человек не устоял и погиб: он сделал то, к чему подтолкнул его Бог, к чему он призвал его и теперь любуется им – павшим и проклятым навеки. Я нахожу подобную жестокость и порочность беспримерными. Повторяю: я с радостью избавила бы вас от цитирования этого непристойного анекдота и не использовала бы его в своих рассуждениях, если бы не тот факт, что догмат об аде, который я желаю вырвать с корнем, – одно из самых естественных и самых мрачных последствий той давней истории в райском саду.

Разумеется, все это можно считать аллегорией, пригодной для минутного развлечения, но никоим образом не в качестве серьезного предмета спора, и достойной упоминания разве что вместе с баснями Эзопа или с неуемными фантазиями Мильтона, так как эти выдумки только на то и рассчитаны, между тем, как библейские заклинания, требующие нашей веры и лишающие нас законных наших удовольствий, таят в себе немалую опасность, и бороться с ними следует безжалостно и бескомпромиссно.

Так давайте осознаем, наконец, что факты, подобные тем, что составляют скучнейший роман, называемый Библией, представляют собой чудовищную выдумку, достойную упоминания лишь в той мере, в какой это не относится к нашему благу или нашему несчастью. Пора понять, что догмат о бессмертии души, который впервые был заявлен ещё до того, как душа эта заслужила вечного блаженства или вечных мук, – самая беспардонная, самая вызывающая, самая грубая и неуклюжая ложь на свете; когда мы умираем – умирает все наше естество, точно так же, как это происходит с животными, и независимо – от того, как мы вели себя в этом мире, ровным счетом ничего не изменится для нас после того, как мы отбудем на земле срок, отпущенный нам Природой.

Нам всегда внушали, что вера в вечное наказание абсолютно необходима для того, чтобы держать в рамках нас, смертных, поэтому, мол, надо всемерно беречь и распространять её. Но когда становится очевидным, что эта доктрина фальшива, что она не выдерживает никакой критики, мы должны признать, что в ней заключено много больше опасностей, нежели пользы, особенно если употреблять её как основу морали и этики. Она принесет больше зла, чем добра, как только с ней столкнется человек, который, рационально исследовав её, отбросит её как фикцию, каковой она и является, и беззаботно бросится в океан злодейств, ибо в тысячу раз лучше не накладывать на человека вообще никаких ограничений, чем будет хоть одно, которое тот вздумает проигнорировать и нарушит его. В первом случае желание творить зло может никогда не прийти в его голову, но наверняка оно возникнет, если будет соблазн нарушить какой-нибудь запрет, так как в нарушении чего бы то ни было заключено ещё одно удовольствие; так уж смешно устроен человек, что никогда он не любит зло так сильно, никогда с таким рвением не служит ему, как в те минуты, когда его от этого предостерегают.

Кто изучил человеческую натуру, должен признать, что все несчастья, все страдания, как бы велики они ни были, с расстоянием затушевываются и кажутся не столь ужасными, как те незначительные опасности, которые обступают нас вплотную. Очевидно, что угроза близкого и непосредственного наказания намного эффективнее и скорее удержит вероятного преступника, нежели грядущее в отдаленном будущем наказание. Что же до злодейств, не укладывающихся в рамки закона, разве людей не уберегут от них скорее соображения здоровья, порядочности, репутации и прочие светские условности, нежели страх перед

будущими нескончаемыми несчастьями, которые редко кому приходят в голову, а если и приходят порой, то обыкновенно как смутные бесформенные образы, от которых легко отмахнуться?

Чтобы судить о том, что скорее всего удержит людей от зла: страх перед жестокими вечными муками в другом мире или страх перед конкретным и близким наказанием на земле, допустим на минуту, что первый из этих страхов является универсальным, а второго не существует вообще, тогда легко представить себе, что мир тут же наводнят преступления. А теперь представим обратную картину: допустим, неожиданно исчез страх перед вечным наказанием, а боязнь близкой и осязаемой кары осталась, и мы не замедлим увидеть, что эта боязнь намного сильнее воздействует на человеческое поведение, чем наказание отдаленное, где-то там, в будущем, о котором забывают, едва лишь возгораются страсти.

Разве каждодневный опыт не служит убедительнейшим доказательством того, как мало значит страх перед наказанием в загробной жизни для тех самых людей, которые неистово в него верят? Догмат о вечных муках особенно распространился среди испанцев, португальцев и итальянцев, то есть среди самых развратных народов. Где вы встретите больше тайных преступлений, чем среди священников и монахов – тех самых, которые, казалось, должны до глубины души проникнуться религиозными истинами? Итак, мы видим, что очень редко приносит плоды догмат о вечных муках, зато часто встречаем примеры его отрицательного воздействия. Эта доктрина, неизбежно наполняющая душу горечью, в то же время рисует нам образы, показывающие Всевышнего в самом неприглядном свете; она делает сердце каменным и приводит его в отчаяние. Этот жуткий догмат воспитывает атеизм, безбожие, неверие, и всякий здравомыслящий и приличный человек приходит к выводу, что гораздо проще и удобнее вовсе не верить в Бога, что лучше признать его жестоким, капризным деспотом, сотворившим людей исключительно для того, чтобы ввергнуть их в бесконечные несчастья, сомнения и страхи.

Если уж вам так необходим кто-то всемогущий как основа вашей религии, по крайней мере постарайтесь создать себе безупречного Бога, ибо если у него будут дефекты, как, например, у вашего, основанная на нем религия в скором времени запятнает себя позором, а вы скоро обнаружите, что испортили и тот и другой компонент, смешав по неопытности их вместе.

Неужели вы всерьез полагаете, что может долго продержаться религия, если она зиждется на вере в Бога, который в соответствии с правилами игры должен наказывать огромное – просто

бесконечное – число своих творений за поступки, подсказанные им самим? Любой человек, принявший эту доктрину, непременно будет жить в постоянном страхе перед существом, которое имеет власть подвергнуть его вечным мукам, так как же можно любить или уважать такое существо? Возьмем к примеру сына, знающего, что его отец способен осудить его на столь жестокие страдания или не отвести от него этих страданий, когда это в его силах, – так вот, может ли этот сын испытывать уважение или любовь к этому отцу? Но разве божьи создания не вправе ждать от Создателя больше доброты, нежели дети от самого снисходительного отца, разве не верят люди, что все хорошее в этом мире проистекает от доброты Бога, что Бог – их наставник и защитник, что именно он даст им счастье, на которое они надеются, разве не такие надежды служат фундаментом для религии? А если эти надежды обращаются в прах – прощай религия! Следовательно, ваш идиотский догмат о рае и аде скорее разрушает, нежели созидает, он расшатывает устои культа вместо того, чтобы укреплять их, и, как следствие этого, только болваны способны поверить в то, что могли придумать только мошенники.

И в том нет никакого сомнения: Бога, с которым связаны постоянные ужасы, только оболванивают и бесчестят те смешные краски, какими обыкновенно рисуют его образ; если бы сами творцы религии не видели всю бессмысленность и непоследовательность сказания о Создателе, они не изобразили бы его таким жестоким, способным наказать бесконечными муками или хотя бы навечно лишить счастья все человечество.

Чтобы выбить подобный аргумент из рук оппонентов, создатели догмата о вечном проклятии утверждают, будто Бог наказывает столь жестоко не всех подряд, а только грешников и преступников. Ой ли! Кто вам сказал? Вы напрасно потеряете время, пытаясь доказать, что так сказано в Библии, а если вам удастся отыскать хоть строчку, где есть намек на эту мысль, вряд ли вы убедите меня в подлинности, точности, наконец, в святости таких слов. Ну а что, если им внушили этот догмат их рациональные способности? В таком случае скажите, как удалось им примирить свой разум с вопиющей несправедливостью Бога, который создал человека, зная с самого начала, что раз и навсегда установленный, незыблемый порядок вещей с большой долей вероятности бросит его в пучину неслыханных бедствий? Если истинная правда в том, что вселенная создана и управляется существом, бесконечно могущественным, бесконечно мудрым, тогда все в нашем мире должно происходить согласно его воле, соответствовать его целям и способствовать благу всех, кто в нем пребывает. Неужели Творец столь мудро управляет вселенной, что хрупкая, ничтожная и беззащитная тварь претерпевает вечные муки как наказание за проступки, которые она никогда не совершает по собственной воле?

Если великий сонм грешников, неверных и неверующих, действительно осужден навечно, то какая ужасная перспектива для человечества! Миллиарды живых человеческих существ, безжалостно бросаемых в пучину агонии, которой не будет конца… Если это так, тогда участь человека, этого мыслящего и чувствующего существа, поистине страшна. Неужели в его жизни недостаточно горестей и печалей, что ему приходится готовиться к другим, ещё худшим, когда закончится его срок на земле? Какой ужас! Какое жуткое проклятие лежит на роде человеческом! Как, спрашиваю я вас, каким образом подобные идеи проникают в человеческую голову; как не может человек понять, что там, где царствуют такие идеи, царит обман, ложь и варварство? Когда мы, наконец, уразумеем, что эта доктрина, ненужная, бесполезная и в высшей мере неэффективная как средство удержать людей от зла, могла быть положена в основание одной единственной религии – только той, что стремится воспитывать безропотных рабов? Пора осознать, что неизбежные последствия этого зловещего догмата до крайности мрачны и бесчеловечны, ибо он превращает жизнь в сплошной кошмар, состоящий из горьких слез, жутких снов и бесконечной тревоги, и формирует такое представление о Создателе – помимо того, что тот совершенно бессилен и немощен, – что человеку не остается ничего другого, как проклинать Всевышнего, вера которого равносильна последней степени деградации [А ты! Ты, кто, якобы, создал все, что есть в мире; ты, о ком у меня нет никакого понятия – никакого абсолютно; ты, кого я знаю через посредство разных книг и через то, что мои смертные собратья, которые постоянно ошибаются, говорили мне о тебе; ты, сверхъестественное и фантастическое существо, именуемое Богом, я официально и публично заявляю, что у меня нет ни капли веры в тебя, и причина в том, что нигде – ни в моём сердце, ни в моей голове и не в душе моей – я не нахожу ничего, что убедило бы меня в твоем существовании, и в окружающем меня мире я этого тоже не нахожу. Если я не ошибаюсь и если, когда настанет мой последний день, ты покажешь, что я был неправ, и если тогда (что весьма сомнительно, ибо противоречит всем законам вероятности и логики) ты убедишь меня в твоем существовании, которое я так яростно сейчас отрицаю, что будет тогда? Тогда ты сделаешь меня счастливым навеки или навеки несчастным? Ну что ж, если сделаешь счастливым, я признаю тебя, буду боготворить тебя, если сделаешь несчастным, буду презирать и ненавидеть тебя, ибо ни один разумный человек иначе не сможет постичь, почему с твоим могуществом, которое считается одним из главнейших твоих атрибутов, если ты есть, – почему ты толкаешь человека на путь, столь пагубный для него самого и для твоей славы? (Прим. автора)].

Несомненно, если мы согласны с тем, что вселенная создана и управляется существом, чьё могущество, мудрость и доброта бесконечны, нам придется признать, что все зло должно быть абсолютнейшим образом исключено из этого мира; но тогда откуда взялись постоянные несчастья большинства смертных, составляющих человеческий род? Какую же незавидную роль вы уготовили вашему ничтожному Богу, полагая, что он ответственен за такое варварство. Короче говоря, вечные муки весьма слабо согласуются с бесконечной добротой Бога, которого вы имеете в виду; поэтому либо прекратите принуждать меня поверить в него, либо избавьтесь от своей дичайшей догмы о вечных страданиях – сделайте то или другое, если вы искренне хотите, чтобы я хоть на минуту признала вашего Бога. Отбросив догмат о существовании ада, мы можем расстаться и с понятием о рае: и то и другое – преступная выдумка тиранов-теологов, которые, насилуя человеческие мозги, стремятся навязать свою власть даже монархам. Я уверена, что мы состоим только из материи, что нематериальные субстанции существовать не могут, и то, что мы называем душой, – результат действия материи; и дело обстоит именно так, а не иначе, несмотря на нашу человеческую гордость, которая заставляет нас искать различия между нами и грубыми животными, однако ведь, наподобие животных, мы обращаемся в прах, из которого вышли, и когда мы умираем, нас нельзя наказать так же, как их, за дурные поступки, внушенные нам нашей внутренней организацией, то есть Природой, как нельзя вознаградить нас за добрые дела, которые мы творили, в силу какой-то иной организации. Итак, что касается до судьбы, ожидающей нас после смерти, независимо от того, хорошо или плохо мы поступали в этой жизни, результат будет одинаков; и если нам удастся прожить в свое удовольствие каждую минуту из отпущенного нам срока, пусть даже поступая несправедливо, даже доставляя неприятности всем окружающим и попирая все условности, если – повторяю – мы избежим конфликта с законом, что прежде всего зависит от нас самих, тогда мы – и никаких сомнений тут быть не может – сможем поздравить себя с тем, что прожили намного счастливее, нежели идиоты, которые из жуткого страха перед наказанием в аду, в той, другой жизни, лишают себя всего, что могло бы доставить им удовольствие или хотя бы радость; ведь неизмеримо важнее получить счастье в этом мире, в котором мы уверены как в самих себе, чем отказаться от наслаждений, предлагаемых нам здесь и теперь, в надежде обрести воображаемое блаженство, о котором у нас нет и быть не может ни малейшего представления. Должен обладать непревзойденной глупостью тот, кто захотел убедить людей в том, что они могут быть более несчастны после смерти, нежели были до своего рождения! Разве кто-нибудь из нас просил позволения появиться на этот свет? Неужели сами люди выбирают страсти, которые согласно вашему очаровательному кредо обрекают их на вечные муки в следующем мире? Да ничего подобного! Ни одна из этих страстей не является делом рук самого человека, любой его поступок – не его вина, и немыслимо, глупо и неправильно, если его за это наказывают.

Достаточно взглянуть на наших несчастных собратьев, чтобы убедиться, что в них нет никакого намека на бессмертие. Это – божественное свойство или, лучше сказать, свойство, которое не может быть присуще материи, так как же оно может принадлежать животному, которое называется человеком? Тот, кто ест, пьет и воспроизводит потомство наподобие животных, которых превосходит разве что более тонким инстинктом, разве может он рассчитывать на судьбу, отличную от судьбы тех же зверей? Неужели хоть на минуту можно допустить подобную нелепость? Однако они скажут по этому поводу так: человек достиг высшего осознания своего Бога, и этот факт дает ему право на бессмертие, о котором он мечтает. Но что есть божественного в его осознании привидения кроме того, что он довел свой исступленный бред до логического конца? О, бедняга, быть может, ты в чём-то сильнее животных, но сколько в мире вещей, что сильнее тебя! Разве не грозят тебе увечья и болезни, в тысячу раз более многочисленные? Разве не осаждают тебя страсти, в тысячу раз более мощные? Подумайте над этим, друзья мои, и скажите, точно ли человек лучше зверя. Разве то ничтожное преимущество, что ему приписывают, оправдывает непомерную гордыню и надежду на то, что он переживет в вечности своего четвероногого собрата? О, жалкий человек, посмотри, до какой степени безумства довело тебя твоё самомнение! Попробуй избавиться от всех химер, которые застилают тебе глаза, и увидишь, что ничем ты не лучше животного, а твой Бог – всего лишь плод твоей фантазии.

Однако с вашего позволения я намерена углубить дискуссию и подробнее остановиться на главнейших моментах.

Некоторые отцы церкви полагают, что Иисус сошел в ад. Как часто оспаривалось и отвергалось это утверждение! Я не буду досконально разбирать различные тезисы, выдвинутые в свое время по этому вопросу: философский ум – а только к такому мы и обращаемся – без труда разберется в них сам. Факты же таковы: ни в Библии, ни в комментариях к ней не решен положительно вопрос насчет ада и мучений, которые предстоят грешникам. Оказывается, Слово Божье не дает никаких объяснений по этому поводу; ни в еврейском тексте, ни в греческом и латинском вариантах ни разу не упоминается понятие, обозначающее ад в его традиционном и до сих пор принятом смысле, то есть как место, где грешников подвергают мукам. Разве это не убедительнейшее свидетельство того, что таких мук вообще не существует? Если в Библии не упоминается ад, по какому праву нечестные люди пользуются этим понятием? Разве не очевидно, что в вопросах религии мы склонны верить чему угодно, только не тому, что написано? Так отчего мы цепляемся за слово, которого даже нет в священных книгах? Следовательно, не стоит ломать себе голову над тем, чему нет никаких доказательств и даже свидетельств, что уместо считать не более, чем сказкой, смутным предположением, народной традицией или выдумкой мошенников. Тем не менее ученые эрудиты пишут, что около Иерусалима есть место, известное как Долина Геенна [Долина к югу от Иерусалима, где в древности был сооружен храм Молоху, в котором приносили ему в жертву живых детей. С тех пор ивритское слово «Геенна» стало синонимом адских мук и ужаса.], куда в древности ссылали осужденных на смерть преступников и туда же выбрасывали трупы умерших животных. Именно об этом месте говорит Иисус в своих аллегориях такими словами: «Illic erit fletus et stridor dentum», что означает «Там будет он стенать и скрипеть зубами». Это была долина слез, страданий, ужаса, и очевидно нет никаких сомнений в том, что именно на Геенну он намекает в своих иносказаниях, в своих невразумительных речах. Этот догмат получает ещё одно подтверждение из того исторического факта, что в той долине практиковалась пытка огнем: там когда-то заживо сжигали людей, а позже закапывали их в грязь. Кроме того, голову осужденного обматывали полоской ткани и тянули за концы до тех пор, пока жертва не открывала рот, куда вливали расплавленный свинец – вот вам и огонь и муки, о которых говорил галилеянин. Иисус часто употребляет прилагательное «вечный» для характеристики этого огня, и отсюда заключили, что адский огонь горит вечно. Но это совершённейшая чепуха. Употребляемый в Библии термин «вечный» всегда означает нечто конечное. Например, Бог заключил вечный договор с избранным своим народом, и всё-таки этот договор прекратил свое действие, то есть пришел к концу. Города Содом и Гоморра [В наше время на том месте, где стояли Содом и Гоморра, находится Мертвое море, и никакого пламени там нет и в помине, правда, иногда из близлежащих вулканов вырывается огонь точно так же, как из Этны и Везувия. В действительности эти города не были сожжены. (Прим. автора)] должны были гореть вечно, однако пожар давно прекратился. Кроме того, известно, что огонь в долине Геенна, около Иерусалима, горел одну ночь и один день. Мы знаем также, что в Священном Писании очень много гипербол, и нет ни одной строки, которую надо понимать буквально. Словом, преувеличений более, чем достаточно, так неужели из-за этого надо искажать скрытый смысл слов?

Посмотрим, какова же природа огня, которым нас так пугают. 1) Огонь этот неосязаем, так как говорится, что это всего лишь образ огня; 2) настоящий огонь освещает все вокруг себя, а нам говорят, что ад – очень мрачное и темное место; 3) настоящий огонь поглощает все горючие материалы и в конце концов пожирает сам себя, а адский огонь должен гореть вечно и поглощать неизвестно какие материалы; 4) адский огонь невидим, следовательно, он не реален; 5) настоящий огонь затухает из-за отсутствия топлива, а согласно нашей абсурдной религии огонь в аду горит бесконечно долго; 6) адский огонь вечен, настоящий горит в течение какого-то определенного времени; 7) говорят, будто худшая из мук, какие может претерпеть человек, – это когда от него отказывается Бог, однако опыт земной жизни показывает нам, что реальный огонь намного болезненнее, нежели отсутствие Бога.

И, наконец, самое главное и последнее: настоящий огонь не оказывает воздействия на дух, следовательно, адский огонь также не может на него воздействовать. Сказать, что Бог может сделать так, что материальный огонь будет воздействовать на духовные субстанции, точно так же, как он заставляет их жить и существовать без всякого питания, как заставляет огонь гореть без топлива, – это значит прибегнуть к невероятным предположениям, которые находят подтверждение только в выдумках теологов и которые, стало быть, доказывают лишь тупость и порочность.

Нет никакой логики в утверждении, будто Всевышний всемогущ и для него нет ничего невозможного. Но люди продолжают слепо надеяться на всемогущего Бога, даже не зная, что такое Бог. Чтобы выйти из этого щекотливого положения, иные теологи уверяют нас, что адский огонь вовсе не настоящий, а скорее духовный. Может быть, вы соизволите объяснить мне, что такое духовный огонь, что такое нематериальный, бестелесный огонь? Понимают ли сами эти люди, о чем они говорят? Где, в какой связи, по какому случаю их Бог разъяснил им природу этого огня? Но и здесь находятся премудрые доктора, которые, пытаясь разрешить противоречие, утверждают, что этот огонь наполовину духовный, наполовину материальный. Ну скажите, откуда взялись два разных вида огня в аду? К каким только нелепостям не приходится прибегать суеверию, чтобы построить замки глупости на песке обмана!

Какой только чепухи не нагородили, стремясь дать хоть чуточку вразумительное объяснение относительно местонахождения этого выдуманного ада! Чаще всего говорили, что ад располагается где-то под землей, но где находится это место внутри нашего вращающегося шара? Другие, признавая, что земля круглая, помещали ад в её центре, скажем, на глубине пятнадцати сотен лье ниже того места, где мы сейчас сидим, однако, если Библия говорит правду, наш мир будет уничтожен, и куда же в таком случае денется ад? Вы чувствуете, какая получается белиберда, когда мы доверяем чужим вымыслам? Более рассудительные церковники говорят, как я только что отметила, будто ад заключается в том, что скрыто от взора Бога, но тогда как может находиться ад в том мире, где ничто не проходит незамеченным для Бога, то есть такая гипотеза снова не выдерживает никакой критики. Давайте попробуем представить обратное: если наш Создатель таков, как нам его рисуют, тогда его образ и должен, скорее всего, соответствовать точной картине ада.

Постоянные дрязги и споры среди теологов указывают на то, что они блуждают в тумане и в бреду, наподобие пьяниц, утративших все ориентиры, и тем не менее не кажется ли вам странным, что они не могут прийти к согласию относительно столь важного догмата, который, как утверждается, совершенно ясно изложен в Слове Божьем?

Вся эта бритоголовая братия должна признать, что данный громоздкий и неуклюжий догмат в высшей мере беспочвенен, придуман от начала до конца, что это продукт их жадности и честолюбия, порождение их вывернутых наизнанку мозгов, что он питается только слепым страхом вульгарных простаков, которые бездумно глотают все, что им подсовывают. Пусть они признают, что этот ад существует только в их головах и что адские муки, которыми они потрясают перед носом одураченной толпы, служат их политическим амбициям и позволяют управлять смертными как стадом баранов. А мы, исходя из вышесказанного, должны навсегда отвергнуть доктрину, которая так страшит людей, оскорбляет их достоинство и которую обязан презреть любой здравомыслящий человек.

И все же до сих пор выдвигаются различные аргументы в поддержку этого маразма, которые давно пора разбить вдребезги. Итак, начнем по-порядку.

1) Страх, который, по их мнению, ощущает каждый смертный в глубине души, – это и есть безусловное доказательство реальности и неотвратимости адских мук… Но ведь страх этот ни в коем случае не является врожденным свойством – он, как ржавый гвоздь, вбит в нашу душу воспитанием; в разных странах и у разных народов он принимает разные формы; вы не встретите его у тех, чьи страсти сильнее предрассудков.

2) Язычники также признают догмат об аде, хотя, конечно, не в той форме, что мы… Допустим, они его признают, но разве нам, отвергающим их религию, не следует отвергнуть и их догматы? Однако совершенно очевидно, что язычники никогда не верили в загробную жизнь, наполненную вечными страданиями, как не верили они в патетическую чушь о воскрешении мёртвецов, которых они сжигали на погребальных кострах и прах которых хранили в урнах; они поверили в «метемпсихоз» [Перенесение душ (лат.).], в трансмиграцию тел – в эти идеи, о которых можно говорить долго и которые постоянно подтверждаются естественными науками, но абсурдное понятие о телесном воскрешении вполне достойно христианства и принадлежит только ему. Создается впечатление, будто наши доктора-богословы почерпнули свои мысли о другом мире, о рае и чистилище из книг Платона и Вергилия, а затем подогнали их под свои надобности, и вот красивый поэтический бред и неуемная фантазия в одночасье превратились в постулаты веры.

3) Если существуют такие вещи как благоразумие и здравый смысл, значит догмат об аде и вечном наказании оказывается доказанным фактом. Бог справедлив, следовательно, должен наказывать людей за их прегрешения… Нет и ещё раз нет: ни благоразумие, ни здравомыслие никогда не подпишутся под такой доктриной, ибо она противна им сверх всякой меры.

4) Но Бог – судья, и справедливость его должна отправляться… Еще одна чушь: зло на земле необходимо. И я заявляю: если ваш Бог существует, его справедливость не может заключаться в наказании за поступки, которые он сам же и предписал; если он всемогущ, ваш Бог, неужели ему так необходимо наказать злодея, чтобы предотвратить зло? Разве не мог он – и разве теперь не может – лишить всех людей наклонностей к злодейству? Если он не сделал этого с самого начала, если не сделает завтра, так потому лишь, что полагает зло необходимым для поддержания всеобщей гармонии, и я хочу вас спросить, мерзкие обманщики, как смеете вы говорить, будто Бог наказывает поведение, которое должно иметь место до тех пор, пока существует вселенная?

5) Все теологи дружно верят в то, что грешники караются вечными муками в аду, и проповедуют это громогласно… Но разве это что-нибудь доказывает, кроме того, что священники, обычно столь не согласные друг с другом, приходят к взаимопониманию, как только дело касается до оболванивания своей паствы? Далее, имеют ли право тщеславные и расчетливые римские клерикалы диктовать остальным сектам? Разве все человечество поверит в то, что выгодно провозгласить ничтожно малой кучке людей? Неужели предпочтительнее сделать предметом веры эту болтовню, нежели разум, здравый смысл и истину? Руководить нами должна истина, а не всеобщее заблуждение, лучше положиться на одного смельчака, кто говорит правду, чем довериться многим плутам, которые опутали ложью сотни поколений.

Прочие аргументы, которые нам предлагают, настолько немощны, что вряд ли стоит принимать их всерьез и терять время на их опровержение; ни один из них не основан ни на Библии, ни на традициях, и все они рассыпаются сами по себе. Например, утверждение о том, что якобы царит полное единодушие в этом вопросе, но мыслимо ли подобное, когда невозможно найти двух людей, рассуждающих одинаковым образом о самых важных вопросах жизни и смерти.

– Сознавая, что у них нет ни одного здравого аргумента, эти коварные церковники не перестают запугивать нас, хотя всем известно, что угрозы – это оружие недалеких, слабых и отчаявшихся людей. Ну что ж, подлые иисусовы дети, выкладывайте ваши доводы, ибо мы ждем от вас именно доводов, а не проклятий, напыщенных речей и заклинаний, мы не желаем слушать такие, например, фразы: «Если вы не верите в эти муки, вы скоро испытаете их на своей шкуре!» Мы требуем: покажите нам то, что заставит вас поверить в ваши бредни!

Одним словом, страх перед адским наказанием не служит преградой для греха. Ничто на свете не оправдывает такого страха… Это-всего-навсего плод больного воображения священников, то есть людей, составляющих гнуснейшую и коварнейшую часть общества. Так вот для чего служит, миф об аде? Нас убеждают, что грех есть бесконечное зло и посему должен наказываться бесконечно. Ерунда! Сам Бог установил конечное наказание за такое преступление, и наказанием определил смерть.

Итак, мы пришли к тому, что догмат об аде – это выдумка жрецов, коварная выдумка бессовестных негодяев, которые создали своего отвратительного Бога по своему образу и подобию, чтобы затем вложить в его уста слова, которые лучше всего отвечали их порочным страстям, которые самым верным образом должны были обеспечить им шлюх и деньги – единственные вещи, интересующие эту развратную, эту ненасытную породу, эту шайку паразитов на теле общества [Кто истинные и единственные возмутители общественного спокойствия? Священники. Кто каждодневно совращает наших жён и детей? Священники. Кто заклятые враги,, самые опасные враги любого правительства? Священники. Кто, не покладая рук своих, отравляет воздух ложью, оскверняет мир обманом? Священники. Кто непрестанно грабит нас с колыбели до самой могилы? Священники. Кто злоупотребляет нашим доверием и надувает нас самым беспардонным образом с рассвета до заката? Священники. Кто больше всего трудится над изничтожением рода человеческого? Священники. Кто более других запятнал себя преступлениями и мерзостями? Священники. Кто самые злобные, самые развратные и самые жестокие люди на земле? Священники. И мы ещё медлим и не смеем стереть с лица земли этих разносчиков чумы! Выходит, мы достойнейшим образом заслужили все наши несчастья. (Прим. автора)].

Я призываю вас: изгоните из своего сердца эту доктрину, которая оскорбляет и вашего Бога и ваш разум, потому что этот догмат без всякого преувеличения породил больше безбожников, нежели все прочие, вместе взятые, так что уж лучше вообще ничему и никому не верить, чем согласиться с этим нагромождением опаснейшей лжи; вот где кроется объяснение тому факту, что многие честные и достойные люди вынуждены предаваться безудержному безбожию в поисках отдохновения и спасения от ужасов, посредством которых гнусное христианское вероучение лишает их жизненной энергии и спокойствия ума. Отбросьте же прочь эти надуманные страхи, расстаньтесь с догматами, церемониями и ритуалами столь бесчеловечной религии! Лучше самый необузданный атеизм, нежели культ, который сулит нам немыслимые несчастья. Со своей стороны я не вижу Ничего худого в том, чтобы вообще не иметь никакой веры, зато прекрасно вижу самые серьезные, самые пагубные последствия веры в этот абсурд.

Вот теперь, дорогой мой Сен-Фон, я изложила все свои взгляды на ваш отвратительный догмат относительно ада. И пусть он не терроризирует вас больше и не отравляет вам удовольствия. Для любого смертного существует лишь один ад – безумие, порочность и злоба его собратьев, но когда срок его пребывания на земле истечет, это – конец: его исчезновение будет полным и окончательным, и ничего-то от него не останется. Ах, какой же великий болван тот, кто отказывает себе хоть в одном удовольствии и хотя бы на одну минуту смиряет свои страсти! Пусть же он делает все, что может удовлетворить их, пусть наплюет на все последствия и поймет, что его страсти, какую бы необычную или уродливую форму они не приняли, – это средства его служения Природе, ведь все мы – её работники, сознаем мы это или нет, хотим мы того или не хотим. А теперь позволите вернуть вам идею Бога, которую я ненадолго использовала как оружие в борьбе с паническим страхом перед вечным наказанием; но Бога нет, как нет Дьявола, ада и рая, и единственный наш долг в этом мире – долг перед нашими желаниями, перед нашей жаждой удовольствий, которую мы обязаны утолить без оглядки на интересы и желания окружающих, ибо чувство долга вынуждает – вот именно, вынуждает! – нас пожертвовать любым из них, а если потребуется, то всеми без исключения.

Надеюсь, я достаточно убедительно показала вам всю абсурдность принципа, на котором основана ваша бессмысленная жестокость. И надо ли анализировать средство, которое вы при этом употребляете? Честно скажу вам – оно того не стоит: ну во-первых, как вам могло прийти в голову, что договор, написанный кровью, может быть более обязывающим и менее бесполезным, нежели начертанный чернилами? Затем: неужели вы полагаете, что клочок бумаги, засунутый в чью-то задницу, может служить пропуском в рай или ад, если даже таковые и существуют? Это настолько смешной предрассудок, что не заслуживает чести критического рассмотрения. Мне смешна сама мысль, которая сводит вас с ума – мысль о том, – что, убивая свою жертву тысячу раз, вы продлеваете её страдания навечно, и не лучше ли вместо этого уничтожить тысячу людей? И вообще глупо ограничивать себя полдюжиной жертв в неделю: доверьтесь Жюльетте – она умна и талантлива, скажите только слово – и она удвоит, утроит число предметов вашей страсти, дайте ей побольше денег – и ваши желания будут удовлетворены.

– Прекрасно, – оживился Сен-Фон, – я с восторгом принимаю это предложение, и отныне, Жюльетта, у нас будет не три жертвы на ужин, а шестеро, и этот праздник мы будем устраивать в два раза чаще, чем до сих пор, словом, каждую неделю будем иметь двадцать четыре предмета – треть из них мужского и две трети женского пола. Соответственно возрастет и твоё содержание. Однако, милые дамы, я не могу признать, что меня убедило столь ученое рассуждение насчет отсутствия ада и, следовательно, вечных мук. Я восхищаюсь вашей эрудицией, я склоняюсь перед вашими посылками и выводами – все это так, но должен сказать следующее.

Прежде всего в вашем развернутом аргументе, Клервиль, я заметил желание исключить Бога из варварского догмата об адских муках. Если Бог существует, как вы изволили добавлять через каждую фразу, свойства, коими он должен обладать, все без исключения, несовместимы с этим отвратительным догматом. Однако, милая моя Клервиль, именно здесь я вижу вашу грубейшую ошибку, которая, разумеется, вызвана вашим желанием со всей философской глубиной и проницательностью охватить этот сложный вопрос. Догмат о существовании ада создает помеху вашим удовольствиям, и с этой позиции вы утверждаете, что ад – бессмыслица; но заключения должны строиться на чём-то более солидном, чем личные наши желания. Чтобы разделаться с догматом о вечных наказаниях, вы с легкостью разрушаете все остальное: Бога нет, и мы не имеем души, стало быть нечего страшиться мук в другой жизни. Меня удивляет, что вы позволяете себе самую большую оплошность, какую можно допустить в логике: полагаете доказанным то, что находится под вопросом. Я не разделяю ваших взглядов и, признавая Верховное Существо, твердо верю в бессмертие души. Однако пусть не думают ваши оппоненты-теологи, очарованные таким вступлением, будто нашли во мне своего последователя, и я вовсе не уверен, что моя система придется им по вкусу. Да вы и сами найдете её весьма странной. Но это неважно: я хочу изложить её и рассчитываю на ваше благосклонное внимание.

Вот я окидываю взором вселенную и что же вижу? Я вижу, что повсюду и безраздельно царят зло, хаос, преступление. Я опускаю глаза, и мой взгляд натыкается на самое интересное из земных творений: на человека, и я вижу, что он также пожираем пороками, противоречиями, мерзостями; так что из этого следует? А то, что все явления, которые мы ошибочно называем злом, на самом деле вовсе не зло, и что они заключают в себе высший замысел того самого существа, которое нас всех сотворило и которое перестанет быть хозяином творения, как только зло исчезнет с лица земли. И вот, убежденный, что дело обстоит именно так, я говорю себе: Бог-Создатель существует – какая-то сила должна же была создать все, что я вижу вокруг, но он создал все это только для того, чтобы торжествовало зло, ибо зло – его сущность, и все, что заставляет нас творить его, необходимо для замыслов Бога. Какое ему дело до того, что я страдаю от этого зла, если оно ему выгодно? Но ведь я, как создание высшего порядка, считаю себя любимцем Создателя. И если меня с самого рождения и до гроба преследуют несчастья, свидетельствующие о его ко мне безразличии, значит, я должен пересмотреть свое понимание зла. Тогда оказывается, что выпавшее на мою долю зло – это великое благо для того, кто меня сотворил, тогда, испытывая зло от окружающих, я могу платить им тем же, причем платить вдвойне; в таком случае оно оборачивается для меня таким же благом, как для моего родителя Бога, и доставляет мне радость. Тогда все сомнения исчезают сами собой, потому что я понял две ипостаси этого явления: зло как необходимость и зло как удовольствие; так отчего же не назвать его добром?

Будьте уверены в том, что зло, или по крайней мере то, что называют этим словом, абсолютно необходимо для организации этого мира уныния и печали. Бог, устроивший все это, – очень мстительное, очень жестокое, порочное, преступное и очень несправедливое существо, так как мстительность, жестокость, порочность, несправедливость и преступления являются жизненно важными элементами принципа, который управляет этим грандиозным творением, и мы сетуем на этот принцип только тогда, когда он больно затрагивает нас самих: для его жертв преступление – дурное дело, для исполнителей – доброе. И вот, если зло, или то, что мы таковым считаем, есть сама сущность и Бога, создателя мира, и его творений, созданных по его образу и подобию, как же можно сомневаться в том, что последствия зла будут вечными? Во зле создавался мир, злом он поддерживается и ради зла он пребывает; это творение может существовать только через посредство зла и возвращается в лоно зла, когда придет к своему концу. Человеческая душа – это результат воздействия зла на тонкую материю, способную организоваться только при помощи зла; поскольку такой порядок и есть душа Творца и равным образом душа созданных им существ, поскольку этот порядок существовал до акта творения, постольку он будет существовать и после того, как эти существа уйдут в небытие. Все, без исключения, в этом мире должно быть порочным, жестоким, бесчеловечным как и сам Бог; человек, желающий угодить Творцу, должен впитать в себя все эти пороки, впрочем, без всякой надежды заслужить его благосклонность, ибо зло, которое всегда живет и здравствует, зло, которое есть сущность Бога, не способно ни на любовь, ни на благодарность. Если этот Бог, средоточие зла и жестокости, истязает человека и делает его объектом истязаний со стороны Природы и других людей в продолжение всей его жизни, как можно сомневаться, что человек должен поступать точно так же, – это для него естественно, как воздух, которым он дышит, который переживет его и который, как я уже сказал, есть не что иное, как само зло? Вы можете возразить мне: как получается, что зло истязает зло? Дело в том, что когда зло сталкивается со своим более слабым подобием и поглощает его, оно, согласно естественному закону, становится ещё сильнее. Зло есть суть и смысл человеческого бытия, оно существовало до человека и будет существовать, когда человек возвратится в чрево зла; человек всегда слаб и беззащитен перед мировой сущностью зла и в конечном счете сливается с ней; есть во вселенной нечто вроде молекул злодейства, они охватывают и ассимилируют материал, который поставляет им смерть, образуя то, что поэты и прочие люди с пылким воображением зовут демонами. Ни один смертный, независимо от его поведения в этом мире, не может избегнуть столь ужасной участи, так как заведено от века, что все, исходящее из чрева Природы, то есть из чрева зла, в него и возвращается – таков универсальный закон. Таким образом ничтожные элементы порочного человека, поглощаемые источником порочности, коим служит Бог, возвращаются в мир и дают жизнь другим существам, ещё более порочным, потому что сами они являются плодом разложения и порока.

Но что, спросите вы, происходит с существом добродетельным? Так ведь нет такой штуки как добродетель. Тот, кого вы называете добродетельным, таковым не является или он может быть таковым с вашей точки зрения, но не в глазах Бога, который сам есть всеобщее зло, которому угодно лишь зло и который требует только зла. Этот ваш добродетельный человек – просто-напросто слабое существо, а слабость – тоже зло. Он слаб, поэтому на него сильнее воздействуют молекулы зла, с которыми он соединяется в процессе элементарного разложения, и потому он и будет страдать намного сильнее; эта непреложная истина наподобие звериного инстинкта вынуждает всякого сделаться в этом мире настолько злым и порочным, насколько это возможно, с тем, чтобы меньше страдать от этих молекул, с которыми, рано или поздно, ему доведется столкнуться в акте слияния. Муравей, попавший в среду диких зверей, где царит насилие, какого не в состоянии вынести насекомое, но причине своей беззащитности будет мучиться бесконечно дольше, чем крупное животное, более сильное и выносливое, которое не сразу окажется втянутым в эту пучину. Чем больше пороков обнаружит человек, тем больше совершит он преступлений, тем гармоничнее будут его отношения с неизбежной судьбой, которая сама по себе есть порок, зло, первичная материя, составляющая мир. Пусть же человек остережется добродетели, если желает избежать ещё более жестоких страданий, так как добродетель изначально враждебна вселенной, и все, кто ей помается, в загробной жизни обречены на неслыханные муки по причине трудностей своего возвращения в чрево зла – этой силы, которая созидает и воспроизводит все, что нас окружает. Зная, что все на земле порочно и преступно, Высшее Существо, отец порока, спросит их: «Зачем ты ступил на путь добродетели? Разве я не указывал тебе всеми возможными способами, что такой образ жизни мне не угоден? Разве сплошные несчастья, коими я наполнил вселенную, не убедили тебя в том, что мне мил только хаос, и чтобы мне угодить, ты должен был следовать моему примеру? Неужели ты не видел перед собой каждодневного разрушения? Почему же ты был так невнимателен? Неужели болезни и эпидемии, которые я насылаю на землю, не показали тебе, что зло доставляет мне радость, как же смел ты воздержаться от злодеяний, то есть от службы моим замыслам? Разве не знал ты, что человечество обязано служить мне, но где, в какой части моего творения, ты видел хоть каплю доброжелательности? Неужели чума, мор, войны, землетрясения и ураганы, все эти змеи раздора, что я щедрой рукой разбросал по земле, не убедили тебя в истинной моей сущности? Глупец! Как ты посмел мне противиться! Как смел противиться страстям, которые я в тебя вложил! Ты должен был слушать их голос и повиноваться ему, ты должен был без жалости истреблять, как это делаю я сам, вдов и детей, грабить бедных – словом, заставить окружающих удовлетворять все твои желания, потакать всем твоим капризам, как это делаю я. Зачем ты явился сюда, прожив столь глупо и бездарно свою жизнь? Как же теперь, я тебя спрашиваю, возвратить в чрево зла и порока все эти слабые и вялые элементы, плоды твоего разложения, если не встряхнуть тебя и не подвергнуть самой мучительной агонии?»

В отличие от вас, Клервиль, хотя я отдаю должное вашему философскому уму, мне нет нужды упоминать ни этого великого плута Иисуса, ни этот скучный роман под названием «Священное Писание», чтобы продемонстрировать свою систему; название вселенских законов дает мне в руки оружие и силы противостоять вашим взглядам, и эти законы показывают, что в мире абсолютно необходимо вечное и всеобщее зло, что создатель вселенной – самый порочный, самый жестокий и самый ужасный из всех деспотов, а его труды – воплощение его преступной сущности. Без его злодейства, доведенного до высшей степени, ничто не могло бы существовать в этой вселенной; однако зло – это моральная сущность, а не искусственно созданная вещь; это извечная сущность, она была до сотворения мира и составляла чудовищное, отвратительное существо, которое и придумало столь ужасный порядок. Следовательно, она переживет создания, населяющие этот мир. Все они вновь вернутся в безбрежную и бесформенную стихию зла, дабы породить других, ещё более порочных, именно поэтому с возрастом все портится и деградирует, и это вызвано бесконечным круговоротом разложившихся элементов в системе молекул зла.

Теперь я вам объясню, как пришел к замечательной мысли продлить страдания человека, заставить его страдать и после смерти посредством клочка бумаги, вставленного в его анус. Скажу вам откровенно, что нет ничего проще этого, и а бы добавил, ничего надежнее: если мне было угодно назвать это слабостью, так только потому, что мне не приходило в голову, что придется излагать вам мои взгляды. Словом, я уверен в своем методе и докажу вам его эффективность.

Когда мои жертвы прибывают в чрево зла, у них есть свидетельство того, что в моих руках они испытали все страдания, какие только можно испытать при жизни, и попадают в разряд добродетельных существ. Благодаря моим стараниям их слияние с молекулами зла становится чрезвычайно затруднительным делом, поэтому агония их бывает ужасна, и по законам притяжения, важнейшим во вселенной, эта агония относится к тому же типу страданий, что они испытали перед смертью. Как магнит притягивает железо, как красота возбуждает плотский аппетит, так и разные типы агонии, скажем, типы А, Б и В, стремятся к своему подобию и соединяются с ним. Человек, которого моя рука ввергла, допустим, в агонию типа Б, возвратится в систему молекул зла через ту же агонию Б, а если этот тип самый ужасный, я знаю, что жертва при возвращении в чрево зла испытывает ту же самую агонию, так как возвращение сопряжено с такими же точно муками, которые душа претерпела, уходя из жизни. Ну а сам способ – просто формальность… может быть, ненужная и пустая, но она мне нравится.

– Признаться, – покачала головой Клервиль, – это самая удивительная и самая странная система, какая могла прийти в человеческую голову.

– Зато не такая экстравагантная, как ваша, – отвечал Сен-Фон. – Послушать вас, так Бога следует либо очистить от всех пороков и недостатков, либо отвергнуть; что же до меня, я принимаю его целиком, со всеми его пороками, и тому, кто знает все отвратительные свойства существа, которого только из страха называют милосердным, мои идеи покажутся более разумными, нежели те, что изложили вы.

– Но ваша система построена на жутком ужасе перед Богом.

– Верно, он наводит на меня ужас, однако моя система ни в коем случае не обусловлена моей ненавистью к нему, она – плод моего разума и моих размышлений.

– Я предпочитаю скорее не верить в Бога, чем придумать его для того, чтобы ненавидеть. А что ты об этом думаешь, Жюльетта?

– Я отъявленная безбожница, – сказала я, – и ярая противница догмата о бессмертии души; мне больше нравится ваша система, и я скорее поверю в небытие, нежели в какие-то неведомые страдания в загробной жизни.

– В вас обеих говорит тот самый порочный эгоизм, – заметил Сен-Фон, – который служит источником всех человеческих ошибок. Человек формирует для себя мировоззрения в соответствии со своими вкусами и наклонностями и поэтому неизбежно удаляется от истины. Я советую вам оставить ваши страсти в покое, когда вы рассматриваете философские вопросы.

– Ах, Сен-Фон, – сказала Клервиль, – так я вам и поверила, что ваши взгляды являются продуктом только тех страстей, что обуревали вас в минуты философских размышлений. Будь меньше жестокости в вашем сердце, ваши догматы были бы менее кровожадны, и вы скорее согласитесь на вечное проклятие, о котором говорили, чем откажетесь от восхитительного удовольствия устрашать им других.

– Вы правы, – вмешалась я, – это только предлог изложить нам свою доктрину, очередная извращенная прихоть с его стороны, а сам он в это не верит.

– Вот здесь вы ошибаетесь, и вам хорошо известно, что мои поступки абсолютно соответствуют моему мышлению: зная, что слияние с молекулами зла бывает ужасно мучительным для любого человека, даже отъявленного злодея, я предаюсь всевозможным преступлениям в этом мире с тем, чтобы меньше страдать в будущем.

– Что касается до меня, – возразила на это Клервиль, – я оскверняю себя злодействами, потому что они мне нравятся, потому что я считаю их одним из способов служения Природе и ещё потому, что, поскольку от меня после смерти ровным счетом ничего не останется, не имеет никакого значения, чем я занималась в этом мире.

Нашу беседу прервал стук въехавшей во двор кареты, и дворецкий возвестил о приезде Нуарсея; тот вошел не один, а в сопровождении юноши лет шестнадцати, прекраснее которого я ещё не встречала в своей жизни.

– Чёрт побери, – проворчал министр, – я только что объяснял этим дамам свои взгляды на адские муки, и неужели мой дорогой друг Нуарсей хочет, чтобы я испытал их на деле?

– Вы, как всегда, правы, – ответил Нуарсей, – и вот этот прелестный мальчик поможет вам. Это сын маркизы де Роз, той самой, кого на прошлой неделе вы отправили в Бастилию по обвинению… что же там было? Кажется, заговор против короны?

– Да, насколько я припоминаю.

– И по-моему вы намеревались завладеть этим юношей, а возможно, и кое-какими деньгами?

– Точно.

– Значит, я не ошибся. Как бы то ни было, маркиза, зная о наших отношениях, долго добивалась со мной встречи; я попросил вашего секретаря составить указ об освобождении, и сегодня утром мы с ней побеседовали. А это результат наших переговоров.

С этими словами Нуарсей подтолкнул юного Роза к министру.

– Насладитесь им и подпишите. Кроме того, я привез вам сто тысяч франков.

– Он довольно мил, – произнес Сен-Фон, целуя юношу, – весьма и весьма мил, но как это некстати… Мы недавно досыта насладились, и я чертовски измотан.

– Я уверен, – сказал Нуарсей, – что у мальчика есть все, что требуется, чтобы вернуть вас к жизни.

Роз и Нуарсей, которые, как оказалось, ещё не ужинали, присоединились к нашей трапезе. После ужина Сен-Фон сказал, что хочет иметь меня под рукой, пока будет развлекаться с юным маркизом, и предложил Нуарсею провести время с Клервиль; они выразили живейшее удовольствие и удалились в соседнюю комнату.

– Боюсь, что мне потребуется твоя помощь, – обратился ко мне Сен-Фон, – несмотря на всю его привлекательность я не надеюсь на свой член. А ну-ка расстегни ему рубашку, моя радость, и подними её повыше, а панталоны спусти до колен… Вот так, это я люблю больше всего.

Едва оголился обольстительный предмет вожделения моего друга, Сен-Фон прильнул к нему, долго и с восторгом лобзал его, лаская рукой почти детский ещё член, и скоро ощутил в себе прилив сил.

– Соси его, – бросил он мне через плечо, – а я пощекочу ему задний проход. Думаю, вдвоем мы сможем выдавить из него оргазм.

Через некоторое время, затрепетав при мысли о сперме, которая готова была излиться мне в рот, Сен-Фон захотел поменяться со мной местами; мы проделали этот маневр с такой быстротой, что не успел член юноши оказаться у него во рту, как брызнула исторгнутая плоть, и он проглотил все до капли.

– Ах, Жюльетта, – признался он, облизывая губы, – это пища богов, о другой я и не мечтаю.

Вслед за тем, наказав мальчику отправляться в постель и не засыпать, пока мы не придем, Сен-Фон увел меня в свой будуар.

– Знаешь, Жюльетта, – начал он, – я должен кое-что рассказать тебе об этом деле, о котором и сам Нуарсей знает не так много.

Маркиза де Роз, одна из красивейших женщин при дворе, когда-то была моей любовницей, а этот юноша – мой сын. Он заинтересовал меня ещё два года назад, и все это время маркиза мешала мне удовлетворить эту жгучую страсть, поэтому пришлось терпеть, пока моё положение не станет достаточно прочным, чтобы я мог действовать без риска. Только совсем недавно мне удалось сокрушить остатки её былого величия, и я понял, что время моё пришло; кроме того, у меня есть два веских повода: я зол на неё за то, что когда-то получал от неё удовольствие, и от того зол, что она не дала мне насладиться. её сыном. И вот теперь она трясется от страха и посылает мальчика ко мне, но, пожалуй, он появился слишком поздно: в продолжение восемнадцати месяцев я кончал при одной мысли о нем, а такой сильный пожар не может длиться бесконечно, и мне кажется, если он ещё не угас окончательно, то, во всяком случае, уже не тот, что прежде. Однако в нынешнем приключении есть и другие возможности для злодейства, которые я упускать не намерен. Да, дорогая, я очень хочу прикарманить сто тысяч маркизы и не против того, чтобы изнасиловать её сынка, правда, на этом останавливаться я не собираюсь: ведь надо принять во внимание мою потребность отомстить. Так что она покинет Бастилию только в мусорной корзине.

– О Господи, что вы хотите этим сказать?

– Только то, что сказал. Маркиза не знает, что в случае смерти её сына, я, хотя и являюсь дальним родственником, буду единственным наследником её состояния; сама шлюха не протянет и месяца, и после того, как нынче ночью я с удовольствием отделаю её отпрыска, завтра утром мы угостим его чашечкой шоколада, которая устранит последнее препятствие между мною и неожиданным наследством.

– О, какие ужасные вещи я слышу!

– Не такие уж они ужасные, милая моя, если учесть, что в предвкушении этого события трепещут все молекулы зла.

– Вы удивительный человек! А что получу я, если приму в этом участие?

– Пятьсот тысяч ливров в год, Жюльетта, и для этого надо потратить всего лишь двадцать су на мышьяк. Ну довольно, – сказал министр, поднимаясь на ноги, – нас ждет хорошенькое развлечение, так что не будем терять время. Посмотри сама, – продолжал он, предлагая мне потрогать свой разбухший, твердый как камень, член, – посмотри, как действуют на меня злодейские мысли. Ни одна женщина на земле не сможет пожаловаться на мою страсть, если я буду знать, что после этого убью её.

Юный Роз ждал нас; мы положили его в середину, и Сен-Фон, не мешкая осыпал его похотливыми поцелуями; мы горячо ласкали и обсасывали его, мы сверлили языком задний проход, а когда возбуждение министра достигло предела, он по самый эфес вогнал свою шпагу в юношеский зад. Я щекотала языком анус моего любовника, и хотя он изрядно потрудился в тот день, я редко видела, чтобы его сперма изливалась в таком обильном количестве и чтобы спазмы его длились так долго. Он приказал мне высосать все семя из сосуда, в который он его бросил, и переправить ему в рот; такое предложение всколыхнуло мою развратную натуру, и я проделала это с замирающим от восторга сердцем. Затем юношу заставили содомировать меня в то время, как министр обрабатывал его таким же образом, после чего Сен-Фон оседлал меня сзади, облизывая при этом ягодицы нашего наперсника, которого мы, в конце концов довели до крайнего истощения, заставив несколько раз извергаться нам в рот и в зад. Брезжил рассвет, когда Сен-Фон, обезумевший от происходящего, но ещё не удовлетворённый, велел мне крепко держать мальчика и самым безжалостным образом исполосовал всю его заднюю часть многохвостой плетью, а напоследок избил его кулаками и ещё несколько минут терзал его тело. В одиннадцать часов принесли шоколад; по указанию министра я подсыпала в чашку яд, утверждая таким образом его права на наследство, а он, пока я готовила смертоносное зелье для его родного сына, писал записку коменданту Бастилии с приказом сделать то же самое с его матерью.

– Ну что ж, – произнес Сен-Фон, подавляя зевок и глядя на несчастного, в чьих жилах смерть уже начала свою ужасную работу, – можно сказать, что день начинается неплохо; пусть Всемогущий Творец Зла посылает мне четыре подобных жертвы в неделю, и я не перестану возносить самые искренние и жаркие молитвы в его адрес.

Тем временем, ожидая нас, Нуарсей и Клервиль позавтракали вдвоем, после чего мы присоединились к ним, и все, что произошло этим утром, осталось нашей с министром тайной. Мужчины уехали в Париж, захватив с собой обреченного мальчика, а мы с Клервиль возвратились в город в её карете.

Касательно этого приключения, мне нечего добавить, друзья мои: преступление, как и все остальные, к которым приложил руку Сен-Фон, увенчалось полным успехом; вскоре после того он вступил во владение наследством, оказавшимся весьма солидным, как он и предполагал, и миллион ливров – двухгодичная рента от его нового состояния – был подарком, который он торжественно вручил мне за пособничество.

По дороге в столицу Клервиль засыпала меня довольно щекотливыми вопросами, на которые я отвечала весьма уклончиво и ловко. Разумеется, я рассказала ей о наших плотских утехах, ибо не было никакого смысла скрывать их, да она бы мне и не поверила, если бы я их отрицала. Однако о главном – тайных замыслах Сен-Фона – я умолчала. Воспользовавшись моментом, я напомнила подруге о её обещании помочь мне вступить в клуб либертинажа, о котором она однажды мне намекнула, и она дала мне честное благородное слово, что меня примут на самом ближайшем собрании. Мы въехали в город, расцеловались и простились друг с другом.

Книга третья

Настало время, друзья мои, немного подробнее рассказать вам о моей жизни, роскошной жизни, которую я заслужила беспредельным распутством, с тем чтобы вы могли сравнить её с беспросветной нуждой и прочими несчастьями, не покидавшими мою сестру с тех пор, как она пошла путем добродетели; и ваш просвещенный философский ум подскажет вам, какие выводы следует сделать из этого сравнения.

Итак, я жила на широкую ногу, если только это бледное выражение способно передать вызывающую роскошь, окружавшую меня, что, впрочем, вовсе не удивительно при тех безумных расходах, которые я могла себе позволить благодаря своему покровителю. Не считая бесчисленного количества предметов, требуемых для удовлетворения потребностей Сен-Фона, я имела в своем распоряжении великолепный особняк в Париже и прелестное поместье возле Со в Барьер-Бланш – самое уютное гнездышко, какое можно себе представить; к моим услугам всегда была дюжина лесбиянок, четверо столь же услужливых горничных, секретарь, ночная служанка – она же сиделка, три экипажа, десяток лошадей, четыре лакея, подобранных по выдающимся мужским качествам и по размерам членов, и все остальное, необходимое для ведения большого хозяйства; за вычетом содержания челяди и прочих текущих расходов, мне оставалось два миллиона, которые я могла тратить на свои прихоти и капризы. Думаю, стоит сказать несколько слов о моей повседневной жизни.

Начну с того, что каждый день я просыпалась в десять часов. До одиннадцати я никого не принимала, кроме самых близких друзей, после чего до часу дня продолжался мой туалет, на котором присутствовала вся челядь дома; приблизительно в час дня я давала приватную аудиенцию посетителям, которые приходили просить моей протекции, или министру, когда он бывал в Париже. В два часа я отправлялась в Барьер-Бланш, где мои опытные и обладавшие большим вкусом поставщики ежедневно демонстрировали мне очередную партию живого товара: четверых свежих мужчин и столько же свежих женщин, которым предстояло в полной мере удовлетворять мои безгранично извращенные капризы. Чтобы дать вам хотя бы приблизительное представление об этом товаре, скажу, что ни один из этих предметов не стоил мне дешевле двадцати пяти луидоров, а очень часто я платила в два раза больше, поэтому можете мне поверить, что я получала самые превосходные экземпляры обоего пола; на этих смотринах мне не раз попадались женщины и девушки из очень приличного и даже высшего общества, одним словом, в том торговом доме я вкушала сладчайшие наслаждения. К четырем часам пополудни я обыкновенно возвращалась в город и обедала с друзьями. Не стану описывать блюда, подаваемые к столу: ничто в Париже не могло сравниться с ними по роскоши, утонченности и обилию, кстати, я была очень строга к своим поварам и виночерпию и требовала от них исключительного усердия; впрочем, не буду останавливаться на этом, так как вы достаточно знаете мою требовательность в этих вопросах. Быть может, гурманство – не столь уж великий порок, однако я числю его среди самых своих любимых, ибо всегда считала, что если не довести до патологической крайности один, даже самый малый порок, невозможно насладиться по-настоящему всеми остальными. После поистине королевской трапезы я обычно отправлялась в театр или участвовала в утехах министра, когда был день его визита.

Что касается моего гардероба, моих драгоценностей и украшений и моих капиталов, мне кажется, четыре миллиона будут слишком малой цифрой, чтобы оценить их, несмотря На то, что к тому времени моё знакомство с господином де Сен-Фоном длилось не более двух лет. Половину этой суммы я держала в золоте и часто, по примеру Клервиль, раскрывала крышки своих сундуков с сокровищами и предавалась среди них неистовой мастурбации. «О, как обожаю я злодейство! – стонала я, с вожделением оглядывая свои богатства и испытывая оргазм от одного этого зрелища, – Как прекрасно это золото, что дает мне средство и силы творить зло!» Да, милые мои друзья, от этой сладостной мысли я пролила целые моря спермы! Стоило мне захотеть новую безделушку, новое платье – словом все, что угодно, – и мой любовник, который терпеть не мог, когда я надевала на себя одну и ту же вещь чаще двух раз, немедленно удовлетворял моё желание, и за все это от меня требовалось совсем немного: пренебрежение к человеческим законам, разврат, либертинаж и неустанная забота о том, чтобы министр утолил все свои чудовищно мерзкие прихоти. Таким образом я получала вознаграждение за то, что потакала своим собственным вкусам, за то, что благодаря непрерывным излишествам похоти находилась в состоянии постоянного опьянения.

Вы хотите знать, как я себя чувствовала морально, пребывая в этой роскоши, сочетаемой с безудержными наслаждениями? Ну что ж, хоть у меня и нет особого желания говорить на эту тему, я расскажу вам все без утайки. Ужасающее распутство, в которое день ото дня я погружалась все глубже и глубже, настолько изъязвило и исковеркало мою душу, до такой степени отравили её пагубные советы и примеры, среди которых проходила моя жизнь, что ни единого су из своих богатств я не. потратила на то, чтобы помочь умирающим от голода. Кстати, в ту пору в краях, где находится моё поместье, случился ужасный голод, и жители оказались в безысходном положении. Я помню эти жуткие сцены, когда вдоль дороги бродили и валялись брошенные родителями дети; то было время самоубийц, и толпы голодных и оборванных крестьян приходили просить милостыню к моему порогу, а я была тверда и неумолима и нарочно, подогревая свою, и без того не расположенную к милосердию, душу, швыряла сказочные суммы на устройство газонов и цветников в своем парке. Разве можно раздавать подаяния, с возмущением говорила я себе, когда ты блаженствуешь в будуарах с зеркальными стенами, выстроенных посреди парка, дорожки которого украшены мраморными купидонами, Афродитами и Сафо? Я спокойно взирала на несчастья, которые могли бы, кажется, смягчить даже каменные сердца, я спокойно смотрела на плачущих матерей, на голых детишек, на их истощенные голодом скелеты, плотоядно улыбалась и отрицательно качала головой, и в продолжение этих трудных месяцев спала ещё крепче, чем прежде, и ела с ещё большим аппетитом. Проанализировав свои ощущения, я обнаружила, что предсказания моих наставников сбылись полностью: вместо гнетущего чувства жалости в моей душе царило какое-то беззаботное и безмятежное волнение, вызванное злом, которое я творила, когда гнала прочь этих несчастных, а в моих нервах бушевал пожар наподобие того, что подогревает нас, когда мы нарушаем закон или попираем предрассудок. Постепенно я стала понимать, что нет приятнее ощущения, чем осуществлять такие принципы на практике; я поняла, что если нищета, вызванная злой судьбой, может быть сладострастным зрелищем для того, чей ум, наподобие моего, воспитан на таких доктринах, тогда нищета, причиной которой являемся мы сами, делает наше удовольствие во много раз больше; как вам известно, моё воображение исключительно плодотворно, поэтому оно начало бурлить, как кипящий котел. Логика здесь проста: до сих пор я черпала удовольствия от того, что отказывала умирающему от голода в подаянии, которое могло продлить его жалкую жизнь, а что если я стану непосредственной и единственной причиной его голода? Если так сладостен отказ от добрых дел, каким же неземным наслаждением станет зло, когда ты сама будешь творить его! Я загорелась этой мыслью, я долго смаковала её, и вот наступил критический момент, момент, когда плоть возгорается от искры, поступающей из возбужденного до крайности мозга, когда человек особенно чуток к голосу своих желаний – самых острых и самых мощных желаний, перед которыми блекнут и, в конечном счете, отступают все прочие. Но это как сон – приснился и скоро забылся, – и вновь человек возвращается в мир осторожности и благоразумия, потому что возврат этот даётся без всяких усилий. Дурные поступки, совершаемые в уме, не оставляют никаких следов в окружающем мире, и никому не вредят, однако они тревожат душу. Ага! – думает человек, – чем же станет для меня сам поступок, если от одной только мысли о нем так сладко заныло моё сердце? Искушение слишком велико, и жуткий сон обращается в явь, и явью этой становится злодейство.

Не далее, чем в одном лье от моего поместья стоял жалкий домишко, принадлежавший одному бедному крестьянину, некоему Мартену Дегранжу; на этой земле у него почти никого и ничего не было, Кроме его восьмерых детей и жены, чья доброта, приветливость и трудолюбие делали её настоящим сокровищем для любого мужчины, и вы, может быть, не поверите, но этот приют бедности и добродетели возбудил мою ярость и моё вожделение. Очень справедливо полагают – и я могу подтвердить это, – что преступление – сладострастная вещь; не менее справедливо и то, что огонь, который она зажигает в человеке, воспламеняет факел похоти, тогда достаточно мимолетной мысли о преступлении, чтобы человек превратился в костер вожделения.

Отправляясь туда, я захватила с собой Эльвиру и баночку с фосфором; когда мы подошли к дому, я послала эту маленькую шельму вперед отвлечь хозяев и сказала, что через минуту присоединюсь к ней, после чего незаметно пробралась на чердак, прямо над комнатой, где спали эти бедняги, и спрятала горючее вещество в сено. Потом, так же быстро и незаметно, спустилась и вошла в дом; самая маленькая девочка с радостью расцеловала меня, мы с ней немного поиграли, затем я поговорила с её матерью о хозяйственных делах. Отец предложил мне какой-то освежающий напиток и вообще был настолько гостеприимен и радушен, насколько позволяли его скудные средства. Однако я не изменила своего намерения и ничуть не смягчилась. Хотите знать, каковы были мои ощущения? Так вот, я внимательно проанализировала их и не обнаружила в себе ни грамма жалости – только восхитительное возбуждение, которое пронизывало каждый мой нерв: прикоснись ко мне кто-нибудь в тот момент, и я бы кончила десять раз подряд. Я осыпала ласками всех членов этой чудесной семьи, в чьи недра уже бросила своей рукой семя смерти; я великолепно вела свою партию: чем чернее было моё вероломство, тем сильнее зудилось и трепетало моё влагалище. Я подарила женщине какие-то тряпки и леденцов для её отродья; мы простились и пошли домой, но я находилась в таком необыкновенном возбуждении, которое было бы уместнее назвать исступлением, что у меня подгибались колени, и Эльвире пришлось оказать мне помощь. Мы свернули с дороги в кусты, я подняла юбки, расставила ноги и не успели пальцы девушки коснуться моей промежности, как я испытала судорожное извержение – никогда до тех пор со мной не случалось ничего подобного.

– Что с вами, мадам? – удивилась Эльвира, которая, разумеется, не знала о моём поступке.

– Не разговаривай, ласкай меня… ласкай, – отвечала я, впиваясь в её губы. – Просто у меня сегодня очень хорошее настроение, вот и все. Поэтому дай-ка мне свою куночку – я позабавлюсь с ней, и мы обе истечем спермой.

– Но что всё-таки случилось?

– Случилось нечто ужасное, голубка моя, и поверь мне, что сперма, рожденная из мерзких мыслей и поступков, всегда течет особенно обильно. Так что ласкай меня, Эльвира, не останавливайся и ни о чем не спрашивай, ибо я должна кончить по-настоящему.

Понятливая девочка опустилась на колени, я обняла дрожащими бедрами её голову, её язычок скользнул между моих нижних губок и начал свое восхитительное путешествие…

– Разрази меня гром! – задохнулась я от восторга. – Так, так! Очень хорошо…

И тотчас моё семя пролилось на её губы, нос и попало даже в глаза. Отдохнув, мы продолжили путь.

Домой я вернулась в неописуемом окрыленном состоянии; казалось, все самые сильные импульсы, все самые порочные инстинкты в едином мощном порыве вознесли в небо мою душу; я была в каком-то бреду, похожем на ярость; я была способна на любой, самый чудовищный поступок, была готова осквернить и втоптать в грязь и себя и все вокруг. Еще я горько сожалела, что удар мой пришелся на столь ничтожно малую часть человечества, между тем как бурлившего во мне зла хватило бы на весь мир; я удалилась в один из своих будуаров, разделась донага, легла на кушетку и велела. Эльвире прислать ко мне первых попавшихся ей на глаза мужчин; скоро они явились, и я заставила их оскорблять и унижать меня так, будто перед ними была самая дешевая потаскуха. И они щипали, тискали, царапали, били меня, плевали мне в лицо; они использовали и осквернили все моё тело: влагалище, анус, грудь, рот, и я жалела, что у меня так мало алтарей, которые я могла им предложить. Некоторые мужчины, устав от столь мерзкого распутства, ушли и прислали своих друзей, которых я вообще ни разу до сих пор не видела, и им тоже я предоставила все свои отверстия, не утаив ни одного, для всех я стала покорнейшей шлюхой, и плоть моя уже не извергалась, а выливалась свободным торжествующим потоком. Один из этих животных, самый грубый и ненасытный, – я измотала его вконец, – вдруг заявил, что хочет иметь меня не в постели, а в навозе; я позволила волоком утащить себя в хлев и там, опустившись в навозную жижу и экскременты, раскинула ноги и заставила его делать со мной все,, что ему вздумается. Негодяй с радостью и яростью набросился на моё тело и отпустил меня только после того, как испражнился на моё лицо… И я была счастлива. Чем глубже погружалась я в грязь и мерзость, тем сильнее становилось моё возбуждение и тем сладостнее было моё удовольствие. Менее, чем за два часа я изверглась раз двадцать подряд, а Эльвира все это время неустанно ласкала и возбуждала меня, но ничто – ничто абсолютно! – не облегчало моих мук, жутких и одновременно сладостных, вызванных единственной мыслью – мыслью о преступлении, которое я совершила. Поднявшись наверх в спальню, мы увидели вдалеке красноватые отблески пламени. -

– Мадам, взгляните-ка! – позвала меня Эльвира, открывая окно. – Смотрите, там пожар! Видите? В той стороне, где мы были нынче утром.

Я пошатнулась и почти без сознания упала на диван. Мы были вдвоем, и прелестная девочка несколько минут ласкала меня своим язычком, потом я села и оттолкнула её.

– Ты слышишь эти крики? – спросила я. – Бежим же скорее: нас ждет необыкновенный спектакль. Знаешь, Эльвира, ведь это сделала я…

– Вы, мадам?

Я кивнула, сглотнув подступивший к горлу комок.

– Пойдем полюбуемся на мой триумф. Я просто обязана увидеть все, не упустить ни одной подробности, насладиться этим зрелищем сполна.

Мы выскочили из дома, даже не приведя себя в порядок – с растрепанными волосами, в помятых одеждах, со следами блаженства на измученных лицах, – и напоминали пару неистовых вакханок. Остановившись шагах в двадцати от того места, где творился этот ужасный спектакль, за невысоким пригорком, который скрывал нас от толпы зевак, я снова бросилась в объятия девушки, возбужденной не меньше меня: мы сосали друг другу влагалище при свете смертоносного огня, причиной которого была моя жестокость, мы испытывали оргазм под музыку отчаянных воплей – воплей горя и ужаса, которые причинила я, и в те минуты не было женщины счастливее меня.

Наконец, мы поднялись на ноги и подошли поближе, чтобы лучше видеть панораму разрушений и насладиться всеми подробностями. Однако вы не представляете себе моё отчаяние, когда, пересчитав мёртвые тела, я увидела, что два члена семьи ускользнули от меня. Я всматривалась в обугленные трупы и узнавала их всех: эти люди только сегодня утром были ещё живы, и вот теперь, несколько часов спустя, они валяются здесь мёртвые, убитые моей рукой. Зачем я это сделала? Просто так, ради развлечения. Ради того, чтобы сбросить сперму. Так вот что такое убийство! Беспорядок, внесенный в кусочек организованной материи, небольшие изменения в её составе, комбинация разрушенных и разложившихся молекул, брошенных обратно в вечный тигель Природы, которая, употребив те же самые материалы, отольет их в нечто такое, что в один прекрасный день вновь появится на свет только в несколько иной форме; и вот это люди называют убийством? Я хочу спросить вас со всей серьезностью: что в убийстве плохого? Вот эта женщина или этот ребёнок – неужели в глазах Природы они значат больше, чем, скажем, домашняя муха или таракан? Когда я лишаю жизни одного, я тем самым даю жизнь другому – так как это может оскорбить Природу?

Этот маленький бунт разума против сердца стал толчком, который привел в быстрое движение электрические частицы в моих нервах, и пальцы Эльвиры, коснувшись моего истекающего соком влагалища, вновь увлажнились. Признаться, я не представляю, что бы я делала, не будь рядом служанки. Не исключено, что одержимая поистине карибской жестокостью и кровожадностью, я бросилась бы на свои жертвы и стала бы пожирать их мясо; они так соблазнительно лежали на земле – семь маленьких трупиков вместе с матерью, только двое – отец и один ребёнок – спаслись в пожаре; я, не отрываясь, смотрела на них, я мысленно ощущала их тела, гладила их и повторяла про себя: «Это сделала я. Я!» Эти убийства замыслила я сама, и я же их осуществила, это – дело моих рук, моё творение. И я снова испытала оргазм.

От дома не осталось ничего: трудно было предположить, что здесь когда-то стояло жилище, в котором обитали живые человеческие существа.

А теперь скажите, друзья мои, как по-вашему отнеслась Клервиль к Моему подвигу? Она выслушала мой рассказ в холодном молчании, небрежно приподняв брови, а потом заявила, что похвастать мне, в сущности, нечем; более того, сказала она, я действовала скорее как трус, чем как настоящий злодей.

– В исполнении твоего замысла я заметила несколько серьезных ошибок, – сказала она, и я приведу вам её аргументы, поскольку они ещё полнее раскрывают характер этой необыкновенной женщины. – Во-первых, ты действовала небрежно и неаккуратно: случись кому-нибудь увидеть тебя, твои изысканные манеры и роскошные наряды, в данном случае предательские, немедленно приклеили бы внимание. Поэтому впредь не будь столь легкомысленной. Пыл и страсть – все это я понимаю и ценю, но их надо скрывать, а наружно ты должна быть безмятежной и холодной. Держи свою похоть в себе – от этого возрастет внутреннее давление, которое поднимет температуру твоих чувств.

– Во-вторых, твоему замыслу самым прискорбным образом недостает размаха и величия, поэтому я вынуждена оценить его весьма скромно; ты должна признать, что имея под боком довольно крупное селение – целый город, – да ещё семь или восемь деревень поблизости, ты проявила ненужную скромность, обратив свое внимание на отдельный домик, жалкую хижину, которая стояла уединенно, в стороне от других… Мне думается, ты сделала это из боязни, что пламя может распространиться и достичь твоего прелестного поместья, словом, для меня очевидна твоя нервозность. Ты испортила себе удовольствие, а удовольствие, доставляемое злодейством, не терпит ограничений; я знаю по собственному опыту: там, где скована свобода воображения, где занесенную руку останавливает сомнение или простое размышление, экстаз не может быть настоящим, ибо за действием в таком случае всегда следует сожаление: я могла бы сделать гораздо больше, но не сделала. А жало добродетели порождает сожаления, которые ещё хуже и ещё горше, чем те, что вызваны самим преступлением: если человеку, который идет дорогой добродетели, случится сделать что-нибудь дурное, он всегда утешится мыслью, что множество добрых дел сотрет с него пятно случайного бесчестья, и совесть его будет спокойна. Но не все так просто для того, кто следует путем порока: упущенную возможность простить себе невозможно, так как заменить её нечем, и добродетель никогда не придет ему на помощь, а намерение совершить что-нибудь ещё более ужасное только возбуждает аппетит к злодейству, но не утешает за то, что он лишил себя удовольствия.

– Хочу добавить, – продолжала Клервиль, – что даже на поверхностный взгляд в твоем плане видна ещё одна большая ошибка: на твоем месте я бы уничтожила этого Дегранжа. Нет ничего проще, чем обвинить его в поджоге, тогда его непременно сожгли бы заживо на позорном костре; вот этого я бы ни за что не упустила. Ведь тебе известно, что если в доме жильца-арендатора случается пожар, а этот крестьянин – один из твоих арендаторов, ты имеешь право пожаловаться властям и обвинить его в намеренном поджоге. Может быть, этот субъект хотел избавиться от жены или от детей, а потом сбежал и отправился бродяжничать? Когда он выскакивал из дома, его следовало арестовать, затем быстренько найти свидетелей, скажем, ту же Эльвиру, которая подтвердила бы, что в то утро она видела, как обвиняемый возился с сеном на чердаке, и что вид у него был очень подозрительный; все остальное сделали бы судьи, и через неделю ты любовалась бы сладострастным зрелищем, как твоего Дегранжа сжигают живьем у твоих ворот. Пусть это послужит тебе уроком, Жюльетта, и в следующий раз, когда тебе придет в голову совершить преступление, позаботься заранее о его размахе и о том, чтобы оно имело пагубные последствия для многих людей.

Это были, друзья мои, буквальные слова, сказанные жестокой Клервиль, и что греха таить – глубоко тронутая её аргументами, вынужденная признать, что я вела себя недостойно, я дала себе слово никогда больше не допускать подобной оплошности. Однако больше всего я была расстроена тем, что крестьянину удалось избежать гибели, и мысль об этом до сих пор заставляет меня страдать.

Наконец-то настал день моего приема в клуб Клервиль. Он назывался Братством Друзей Преступления. Утром моя поручительница принесла мне для ознакомления копию устава Братства, и я позволю себе зачитать его полностью, потому что его содержание весьма интересно и поучительно.

Устав Братства Друзей Преступления

Уважая общепринятое мнение, Братство допускает возможность употреблять термин «преступление», однако считает нужным заявить, что он не несет в себе никакого оценочного значения и не имеет никакого оскорбительного или уничижительного смысла. Будучи убеждены в том, что человек не свободен и абсолютным образом зависит от законов Природы и что, следовательно, все люди – рабы этих основополагающих законов, члены Братства заранее одобряют и легитимируют абсолютно все поступки и считают самыми преданными и уважаемыми своими сторонниками людей, которые без колебаний и сомнений совершают как можно больше славных деяний, называемых глупцами преступлениями; Братство полагает, что такими деяниями человек служит Природе, что эти деяния диктуются Ею и что если и существует такое понятие, как преступление, то оно заключается лишь в нежелании или отказе совершить хотя бы один из тех бесчисленных поступков, на которые вдохновляет нас Природа и которые она одобряет. Исходя из вышесказанного, Братство обеспечивает всем своим членам защиту, гарантирует помощь, убежище, материальную и моральную поддержку, добрый совет – все необходимое, чтобы противостоять козням закона человеческого; все члены, нарушающие последний, автоматически подпадают под покровительство Братства, которое считает себя выше человеческого закона, ибо он представляет собой недолговечную и искусственную выдумку, между тем как Братство, будучи союзом, естественным по своему определению и происхождению, уважает только законы Природы.

1) Не существует никаких различий между лицами, входящими в Братство, хотя это вовсе не означает, что все люди равны в глазах Природы; равенство – это есть вульгарная идея, проистекающая из немощи, отсутствия логики и ложной философии; отсутствие различий любого рода декретируется только потому, что последние могут неблагоприятным образом отразиться на удовольствиях членов Братства и, рано или поздно, испортят их окончательно [Число сторонников этой абсурдной доктрины равенства всегда будет пополняться за счет слабых и жалких личностей, поскольку принять её может лишь тот, кто, будучи неспособен подняться до уровня сильных, утешает себя тем, что низводит высший класс до своего уровня; однако из всех теорий на земле эта – самая призрачная, самая неестественная, и будьте уверены: эти подлые ничтожества – её приверженцы – забудут о ней моментально, как только хоть чуточку вылезут из грязи. (Прим. автора)].

2) Вступающий в Братство должен отвлечься от любых религиозных верований; его презрение к этим, родившимся в больном мозгу, идеям и к выдуманному объекту поклонения, на котором основаны эти идеи, проверяется при помощи специальных и обязательных испытаний; немедленное исключение ждет того, кто – пусть даже в своих мыслях – проявит слабость и вернется к отвергнутому абсурду.

3) В глазах Братства Бог не существует, и первой предпосылкой для членства служит атеизм: единственным признаваемым божеством является удовольствие, которому служат все остальные принципы; освященными свыше признаются все поступки, продиктованные сладострастием, сладострастием в любой мыслимой форме и ничем иным, кроме сладострастия; законным полагается все, что дает наслаждение; Братство разрешает все виды получения удовольствия, ни один из них не осуждается, каждый из них приветствуется, поощряется, вознаграждается.

4) Братство отвергает все брачные узы и игнорирует узы кровные; любой член Братства имеет право развлекаться с женой соседа, как со своей собственной, то же самое относится к братьям, сестрам, детям и прочим родственникам, а малейшее нежелание подчиняться этим правилам служит серьезным основанием для исключения.

5) Муж обязан подготовить к вступлению свою жену, отец – своего сына или дочь, брат – сестру, дядя – своих племянников и племянниц и т. д.

6) Вступление в Братство недоступно для тех, кто не имеет минимального годового дохода 25 тысяч луидоров, поскольку членский взнос составляет десять тысяч франков в год – средние предполагаемые расходы на каждого члена, которые включают в себя содержание помещений Братства, арендную плату, содержание сералей, экипажей, служебные издержки, жалованье должностных лиц, расходы на ассамблеи, ужины и освещение; в конце года казначей подводит итоги, И если образуется положительный остаток, он делится между всеми членами, но если расходы превышают поступления, сумма взносов корректируется, причем решающее слово при этом принадлежит казначею.

7) Ежегодно в Братство принимаются двадцать художников и литераторов на льготных условиях с взносом тысячу луидоров в год, что является составной частью политики Братства, направленной на меценатство и поддержку искусств, причем остается пожалеть о том, что клуб не имеет возможности принять большее число одаренных личностей, достойных поощрения.

8) Члены Братства, объединенные в одну большую семью, делят друг с другом все тяготы и все радости; они обязаны помогать друг другу в самых разных жизненных ситуациях, однако строго запрещается – как в рамках Братства, так и за его пределами – любая благотворительность по отношению к вдовам, сиротам или прочим нуждающимся; при малейшем признаке, и даже при простом подозрении в такой деятельности, виновный немедленно исключается за так называемые добрые дела.

9) В качестве страхового резерва учреждается фонд в сумме тридцати тысяч луидоров, которым может воспользоваться любой член, в силу случайности или болезни оказавшийся в затруднительном положении.

10) Президент избирается тайным голосованием на период одного месяца; он может быть любого пола, и он председательствует на двенадцати ассамблеях – по три ассамблеи в неделю. В его обязанности входит; следить за соблюдением законов Братства, контролировать корреспонденцию Постоянного Комитета, председателем которого также является президент. В указанном комитете заседают также казначей и два исполнительных секретаря Братства; срок полномочия каждого секретаря истекает, как и у президента, через месяц после избрания.

11) Каждая ассамблея открывается речью одного из членов, и содержание этой речи должно противоречить всем общественным и религиозным обычаям; если речь заслуживает особого внимания, она печатается за счет казны Братства и сдается на хранение в архив.

12) Во время общих забав все члены Братства обоего пола должны быть обнажёнными; партнеры выбираются самым беспорядочным образом, и при этом не принимаются никакие отказы удовлетворить желание партнера. По первому зову любой присутствующий обязан немедленно и с радостью включиться в предложенную игру тем более, что через некоторое время он может потребовать того же самого от любого другого. В случае, если кто-то уклоняется от своих обязанностей по отношению к своим собратьям, он принуждается силой, а после ассамблеи с позором изгоняется из клуба.

13) Во время ассамблеи не позволяется предаваться жестоким страстям, за исключением флагелляции, предметом коей могут быть только ягодицы; Братство располагает сералями, где можно удовлетворить эти, опасные для здоровья и жизни, страсти, а в среде своих собратьев каждый член должен ограничиваться «мягкими» действиями, как то: обычный разгул, инцест, содомия и т. п.

14) Между членами Братства царит полнейшее доверие: они могут и должны поверять друг другу свои тайные пристрастия и самые интимные секреты, что служит лишним толчком к вожделению. Тот же, кто не хранит секреты или со злорадством отзывается об интимных неудачах или недостатках своих собратьев, пусть даже с целью получить от этого удовольствие, подлежит немедленному исключению.

15) По соседству с залой для общих удовольствий располагаются приватные будуары, в которых можно уединиться вдвоем или группой из нескольких человек и наслаждаться там сообразно своим вкусам; эти будуары оборудованы всем необходимым, в каждом из них постоянно находится один юноша и одна молодая проститутка, с которыми любой член Братства может удовлетворить любую свою страсть, включая и те, что разрешены только в сералях, потому что персонал будуаров подбирается из той же среды, что и для сералей, следовательно с ним можно обращаться соответствующим образом.

16) Разрешается объедаться и напиваться до любой степени опьянения; каждому члену гарантируется помощь при несчастных случаях, вызванных подобными излишествами, при этом должны приниматься все необходимые меры.

17) Судебное преследование, общественное порицание, бесчестье любого рода не являются препятствием при вступлении в Братство. Исходя из того, что принципы клуба основаны на преступлении и злодействе, преступные элементы не представляют для него угрозы, напротив, отвергнутые обществом, эти изгои найдут дружеское участие в среде, которая признает их высокие качества и окажет им достойное уважение. Чем хуже репутация человека во внешнем мире, тем выше он ценится Братством; известные преступники и видные возмутители общественного порядка могут избираться на пост президента с момента их вступления в Братство и допускаются в серали без предварительных испытаний.

18) В программу каждой из четырех генеральных ассамблей входит публичная исповедь; эти ассамблеи совпадают по времени с четырьмя основными католическими праздниками; во время исповеди каждый член обязан громким и четким голосом рассказать обо всем, что он совершил за соответствующий период, если его поведение будет признано безупречным с точки зрения общепринятой морали, он подвергается публичному осуждению и наоборот; член Братства, совершивший наибольшее количество отвратительных поступков, получает премию, однако в этом случае он должен представить доказательства. Премия выплачивается из казны и составляет десять тысяч франков.

19) Помещения Братства, которые посещаются только его членами и местонахождение которых известно только членам клуба, отличаются исключительной роскошью и всевозможными удобствами. В зимний сезон все комнаты отапливаются в достаточной мере. Ассамблеи начинаются в пять часов пополудни и продолжаются до следующего полудня. В полночь подается сытный обед, а легкие закуски и горячительные и освежающие напитки предлагаются в любое время.

20) На ассамблеях запрещаются все азартные игры, поскольку, будучи склонны к естественным формам времяпрепровождения, члены Братства неодобрительно относятся к небрежению восхитительными страстями либертинажа, ибо только они способны дать ощущение подлинной жизни.

21) Для каждого вновь принятого в клуб устанавливается месячный период инициации, во время которого новичок находится в полном распоряжении членов Братства, служит удовлетворению их прихотей, не имеет права входить в сераль и пользоваться другими привилегиями. Испытуемый обязан соглашаться на любые предложения от любого члена Братства, а отказ влечет за собой серьезное наказание.

22) Выборы на все посты проводятся тайным голосованием; группировки, фракции, союзы строго запрещены. Выборными должностями являются следующие: президент, два исполнительных секретаря, цензоры, два смотрителя, в чьем ведении находятся серали, распорядитель, два доктора, два хирурга, акушер, начальник канцелярии, в чьем подчинении находятся писари, печатники, корректор и цензор, и, наконец, главный инспектор по членским карточкам.

23) В Братство не принимаются мужчины старше сорока и женщины старше тридцати пяти лет, но если они были приняты раньше, их исключение по возрасту не допускается.

24) Член Братства, который в течение года не присутствовал ни на одной ассамблее, исключается из списка, однако уважительной причиной отсутствия являются служебные или личные дела.

25) Любое литературное произведение, оскорбляющее общепринятые или религиозные нормы и обычаи, написанное членом Братства или представленное им, незамедлительно передается в клубную библиотеку, а податель получает вознаграждение в зависимости от ценности произведения и от степени его участия в создании данного произведения.

26) Дети, рожденные от связей в рамках Братства, немедленно после рождения помещаются в ясли, а позже – в интернат при сералях, а в возрасте десяти лет для мальчиков и семи лет для девочек становятся обитателями сералей. Однако женщины, злоупотребляющие деторождением, изгоняются из клуба, поскольку размножение противоречит его духу и его целям и несовместимо с либертинажем; женщины обязаны сообщать о мужчинах, имеющих слабость к зачатию детей, и если они оказываются неисправимыми, может быть поставлен вопрос об их исключении.

27) В обязанности президента входит руководство ассамблеей. В его распоряжении находится цензор, они оба отвечают за художественное оформление и за создание соответствующей атмосферы, а именно: спокойной обстановки, отсутствие посторонних лиц, хорошего настроения членов Братства, беспрекословное повиновение обслуживающего персонала; помимо того, они следят за порядком и за тем, чтобы обстановка неукоснительно соответствовала духу распутства. Президент также обеспечивает общее руководство сералями. Он не имеет права оставить помещения Братства в продолжение всего срока своих полномочий, а в исключительных случаях должен на время своего отсутствия назначить заместителя.

28) Всемерно поощряются любые ругательства и богохульные речи, которые должны употребляться по любому поводу. Все члены Братства должны обращаться друг к другу на «ты».

29) Абсолютно запрещены сцены ревности, ссоры, любовные признания, ласковые и нежные выражения и т. п., ибо они вредны для распутства, которое является основной целью Братства.

30) В помещениях Братства недопустимы дуэли, выяснения отношений, бретерство и фанфаронство, которые караются самым беспощадным образом. Трусость же почитается так же, как это имело место в Риме, поскольку она не противоречит распутству.

31) Общее число членов Братства не должно превышать четырехсот; по мере возможности должна сохраняться равная пропорция мужчин и женщин.

32) Устав Братства разрешает воровство, но запрещает убийство, последнее можно совершать только в сералях.

33) Члены Братства не обязаны приносить с собой мебель, принадлежности и орудия, необходимые для разврата, поскольку в клубе такие предметы имеются в достаточном количестве и в необходимом ассортименте.

34) Отталкивающее уродство и различного рода болезни считаются абсолютными препятствиями для вступления в клуб. Если в такой ситуации оказывается лицо, состоящее членом Братства, оно обязано уйти добровольно.

35) Член Братства, заболевший венерической болезнью, не допускается в клуб вплоть до полного выздоровления, которое должны удостоверить доктор и хирурги клуба.

36) Доступ закрыт для чужестранцев, равно как и для провинциалов. Братство рассчитано только на лиц, проживающих в Париже и его окрестностях.

37) Высокое происхождение не служит дополнительным основанием для приема; самым главным условием является наличие средств, оговоренных выше (пункт 6). Как бы прелестна и соблазнительна ни была женщина, она не будет принята, если не обладает необходимым состоянием, то же самое относится и к мужчине.

38) Ни красота, ни молодость не служат основаниями для привилегий, поскольку последние нарушают принцип равенства, главенствующий в клубе.

39) Любой член, выдавший тайну Братства, карается смертью, которая рано или поздно непременно настигнет предателя.

40) Во время ассамблей должна царить атмосфера свободы, раскованности, нечестивости, обжорства, излишеств и невоздержанности в распутстве, еде и питье – словом, всего того, что возбуждает похоть в самых мерзких её проявлениях.

41) Братство постоянно содержит и оплачивает сто прислужников мужского пола – молодых и привлекательных, которые могут использоваться для пассивных ролей во время оргий, но не могут активным образом участвовать в них. В распоряжении Братства имеется шестнадцать экипажей с необходимым для выездов персоналом, две конюшни и пятьдесят лакеев для наружного обслуживания. Имеется печатная мастерская, наборщики, переписчики и четыре секретаря, кроме того, предусмотрен необходимый персонал для обслуживания сералей.

42) В залу, предназначенную для общих оргий, запрещается проносить огнестрельное и холодное оружие, а также трости. Перед входом все члены оставляют свои вещи в гардеробных помещениях. Рядом с залом находится несколько туалетных помещений, в каждом из которых имеются служители – юноши и девушки, – готовые оказать любые услуги посетителям; они имеют спринцовки, биде, специальные сосуды для омовения английского типа, обычные горшки, простыни и другое белье, щетки, духи – словом, все необходимое для приведения себя в порядок после совершения туалета. Кроме того, по желанию клиентов служители обязаны совершать все необходимые процедуры своим языком.

43) Ни под каким видом Братство не вмешивается в дела правительства, и политические речи строго запрещены. Братство с уважением относится к правящему режиму, а если с презрением относится к закону, так потому лишь, что принципиально полагает, что человек не имеет права создавать законы, которые противоречат законам Природы, и считает, что распутство, осуществляемое в интимной обстановке, в стенах клуба, не оскорбляет власть.

44) В число услуг, предоставляемых членам Братства, входят два сераля, которые находятся в противоположных крыльях главного здания. В одном из них содержатся три сотни мальчиков и юношей в возрасте от семи до двадцати пяти лет, другой состоит из такого же числа девочек от пяти до двадцати одного года. Персонал сералей постоянно обновляется – не проходит и недели без того, чтобы не заменяли треть каждого сераля; при сералях имеется заведение, где готовят и обучают новеньких. Их поисками занимаются шестьдесят опытных женщин, и в каждом серале, как уже было сказано, предусмотрен смотритель. Помещения сералей оснащены всем необходимым для клиентов, в этих святилищах извращенной похоти можно давать волю самым жестоким страстям; все члены Братства допускаются туда бесплатно, однако за убийство одного обитателя сераля налагается штраф сто франков; входные билеты распределяет президент, который не должен отказывать даже новичкам, прошедшим месячное испытание. В сералях царит обстановка бесприкословного повиновения со стороны обслуживающего персонала, жалобы на неподчинение или недостаточное усердие подаются смотрителю или лично президенту, которые немедленно наказывают виновного сообразно тяжести его проступка, причем посетитель, если того пожелает, имеет право собственноручно наказать непослушного. В каждом серале имеется двенадцать комнат для пыток, где есть все необходимые инструменты для расправы с жертвами на любой вкус. Каждый сераль укомплектован лицами одного пола, однако для разнообразия к девушкам можно добавлять юношей и наоборот. Кроме того, для посетителей, которым нравится подвергать жертву долгим медленным мучениям, предусмотрено двенадцать казематов. Обитателей сералей нельзя приводить в зал для коллективных удовольствий или забирать на дом. В специальных помещениях, примыкающих к сералям, содержатся самые разные животные для тех членов Братства, которые увлекаются скотоложством: эта страсть вполне естественна, следовательно, к ней надо относиться с таким же уважением, как и к остальным.

Достаточно трёх жалоб на обитателя сераля, чтобы незамедлительно расправиться с ним. В каждом серале имеется четыре палача, четыре тюремщика, восемь кнутобоев, четыре живодера, четыре акушерки и четыре хирурга, всегда готовых оказать посетителям услуги, которые могут им понадобиться; само собой разумеется, услуги акушерок и хирургов заключаются не в оказании медицинской помощи, а в том, чтобы принимать участие в пытках. При малейшем признаке заболевания обитатель сераля помещается в госпиталь и обратно не возвращается.

Каждый сераль с трёх сторон окружен высокой стеной, на окнах имеются крепкие решетки, и обитатели никогда не выходят за пределы сералей. Между главным зданием и стеной имеется пространство шириной несколько метров, представляющее собой обсаженную кипарисами аллею, куда члены Братства могут выводить на прогулку обитателей сераля и здесь, на свежем воздухе, предаваться забавам, зачастую более жестоким, чем в помещении. Здесь же, под деревьями, вырыты ямы, в которые сбрасываются тела погибших жертв; под сенью этих деревьев можно устраивать ужины, иногда это делается на дне специальных котлованов, куда любители острых ощущений спускаются по крутой лестнице, чтобы предаваться своим извращенным наклонностям, требующим соответствующей обстановки.

45) Перед началом испытательного срока кандидат зачитывает вслух клятву, подписывает её, а также знакомится с перечнем обязанностей, соответствующих его полу.

Между тем настало время ехать в клуб. Меня обрядили богиней Света; моя поручительница с самого утра пребывала в прекраснейшем расположении духа и оделась словно четырнадцатилетняя девочка. По дороге она напомнила мне, что я с исключительной покорностью должна буду исполнять любые желания членов Братства, добавив, что покамест мне придется потерпеть и обойтись без сералей, ибо новички допускаются туда только через месяц после приема, и никаких исключений при этом не допускается.

Особняк, к которому мы подъехали, располагался в одном из самых укромных и менее всего населенных уголков Парижа; добираться до него нам пришлось около часа. Мое сердце тревожно забилось, когда карета въехала в сумрачный двор, осененный кронами огромных, и как мне показалось, черных деревьев, и я услышала, как за нами с глухим стуком закрылись тяжелые ворота. При выходе из кареты нас почтительно встретил слуга, помог нам спуститься и провел в дом. Мою спутницу раздели донага в гардеробном помещении, а мне предстояло обнажиться позже, в ходе церемонии. Я оказалась в настоящем, ярко освещенном дворце; у самого входа, на полу, таким образом, чтобы никак нельзя было обойти его, лежало большое распятие, усыпанное облатками; у дальнего, то есть верхнего его конца, я увидела Библию, на которую также полагалось наступить. Разумеется, эти препятствия не испугали и не смутили меня.

Я вошла в залу. На возвышении, в председательском кресле, восседала женщина необыкновенной красоты лет тридцати пяти; она была обнажена, голову её, наподобие короны, венчала великолепная прическа. По обе стороны от её трона сидели двое – мужчина и другая женщина. В зале было не менее трехсот членов клуба, совершенно голых; одни преспокойно совокуплялись обычным способом, другие мастурбировали в одиночестве, третьи занимались бичеванием, многие женщины, разбившись на пары, облизывали друг другу влагалище, некоторые мужчины занимались содомией, некоторые уже испытывали бурный оргазм, но к моему удивлению все происходило спокойно и даже как-то буднично. Я насчитала несколько живописных и сладострастных групп из восьми-десяти человек, некоторые состояли исключительно из мужчин, другие – только из женщин; были группы, где несколько женщин развлекались с двумя мужчинами, или несколько мужчин ублажали двух-трёх женщин. В больших сосудах курились приятные благовония, напоминавшие фимиам, и испускали необыкновенный аромат, который навевал истому. Мое внимание привлекла троица возбужденных людей – один мужчина и двое женщин – которые вышли из боковой двери, ведущей, по всей вероятности, в отхожее место. Но в этот момент председательница встала и негромким, но властным голосом попросила минуточку внимания.

Скоро все присутствующие успокоились, оставили свои занятия, и несколько минут спустя я оказалась в окружении большой толпы; никогда прежде меня не рассматривали с такой тщательностью и придирчивостью столько любопытных глаз; зрители вслух выражали свое мнение, и мне показалось, что в целом это мнение было благоприятным, судя по тому, как они переглядывались и одобрительно кивали, однако я заметила немало насмешливых гримас и завистливых взглядов – разумеется, женских, – и вздрогнула при мысли о том, что совсем скоро мне предстоит стать покорным объектом всевозможных желаний и страстей этой толпы, возбужденной моей молодостью и моим очарованием. Наконец, президентша велела мне пройти на помост, отделенный от залы баллюстрадой, и стать лицом к ней, затем по её команде две служанки в мгновение ока сняли с меня все одежды. Когда они удалились, оставив меня абсолютно голой и беззащитной перед похотливыми взглядами нескольких сотен зрителей, я, признаться, почувствовала некоторое смущение, впрочем, оно было мимолетным, и моё бесстыдство вновь вступило в свои права тем более, что тотчас послышался восторженный гул. Словом, я почувствовала спокойную уверенность и достойно ответила на вопросы, заданные мне председательницей.

– Клянешься ли ты посвятить всю свою жизнь либертинажу в его самых крайних проявлениях и формах?

– Клянусь.

– Считаешь ли ты распутство, как бы разнузданно и мерзко оно ни было, нормальным и естественным делом?

– Любой, самый распутный и мерзкий поступок я нахожу нормальным.

– Готова ли ты совершить любой из них при малейшем желании?

– Готова. Любой из них.

– Принимаешь ли ты сознательно и добровольно устав нашего Братства, с которым ознакомила тебя твоя поручительница?

– Принимаю все от слова до слова сознательно и добровольно.

– Готова ли ты понести наказание за его нарушение?

– Да.

– Клянись.

– Клянусь.

– Ты замужем?

– Нет.

– Ты девственница?

– Нет.

– Совершали ли с тобой акт содомии?

– Часто.

– Имела ты оральные сношения?

– Очень часто.

– Испытывала ли ты флагелляцию?

– Иногда такое случалось.

– Как твоё имя?

– Жюльетта.

– Возраст?

– Восемнадцать.

– Ласкали ли тебя женщины?

– Много раз.

– Совершала ли ты преступления?

– Несколько раз.

– Случалось ли тебе воровать?

– Да.

– Покушаться на человеческую жизнь?

– О, да!

– Даешь ли ты слово никогда не сворачивать с пути, которым следовала до сих пор?

– Клянусь.

Здесь снова раздались одобрительные возгласы.

– Готова ли ты пожертвовать ради Братства всеми своими родственниками?

– Да.

– Клянешься ли хранить секреты Братства?

– Клянусь никогда не разглашать их.

– Обещаешь ли ты со всем усердием удовлетворять все капризы и прихоти членов Братства?

– Обещаю.

– Кого ты предпочитаешь: мужчин или женщин?

– Что касается ласк, я люблю женщин, а в смысле совокупления обожаю мужчин.

Мой наивный ответ вызвал громкий смех присутствующих.

– Как ты относишься к бичеванию?

– Я люблю сама бичевать, люблю также, когда бичуют меня.

– Из двух самых больших удовольствий, какие может испытать женщина, что ты предпочитаешь: сношение во влагалище или содомию?

– Мне случалось разочаровывать мужчин, которые сношали меня во влагалище, но ни разу не был разочарован тот, кто меня содомировал.

Этот ответ также получил горячее одобрение.

– Как ты относишься к оральному сношению?

– Я обожаю это.

– Нравится ли тебе, когда облизывают твоё влагалище?

– Безумно нравится.

– Умеешь ли ты ласкать языком чужие влагалища?

– Я искусна в этом и делаю это с удовольствием.

– Следует ли из этого, что ты любишь сосать мужской орган?

– Я высасываю его досуха.

– Глотаешь ли ты сперму?

– С жадностью.

– Рожала ли ты когда-нибудь?

– Нет, никогда.

– Намерена ли ты избегать деторождения?

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы избежать этого.

– Следовательно, ты не любишь детей?

– Я их ненавижу.

– Случись тебе забеременеть, достанет ли тебе мужества сделать аборт?

– Непременно.

– Имеет ли твоя поручительница при себе сумму, составляющую вступительный взнос?

– Да.

– Ты богата?

– Чрезвычайно.

– Когда-нибудь ты жертвовала деньги на благотворительность?

– Разумеется, нет.

– Начиная с раннего детства не совершала ли ты благочестивых поступков?

– Нет, насколько я знаю.

Клервиль подала исполнительному секретарю деньги, взамен получила небольшую брошюрку, и мне было ведено прочесть её вслух. Это были отпечатанные в типографии «Инструкции для женщин, принятых в Братство Друзей Преступления».

С этими словами мадам де Лорсанж достала из выдвижного ящика стола объемистый конверт и вскрыла его.

– Вот этот любопытный текст, который мне вручили в тот день и который храню до сих пор. Послушайте, что здесь говорится [Это касается и вас, сластолюбивые женщины, и вас, женщины с философским складом ума, снизошедшие до чтения этой книги, я ещё раз обращаюсь к вам: извлеките из неё урок, не оставляйте её без внимания, ибо цель наша – просветить вас. Никогда не узнать вам истинного удовольствия, если вы не усвоите эти бесценные уроки, которые автор предлагает вам, желая способствовать вашему счастью. (Прим. автора)].

«Происхождение или материальное положение той, которая должна подписать данный Документ, не имеют никакого значения, потому что она – женщина, этим словом все сказано, и в этом качестве она создана для удовольствия мужчины. Следовательно, имеет смысл объяснить ей правила поведения, благодаря которым её услуги будут выгодны для её кошелька и приятны для её плоти. Составители исходят из того, что она замужем, ибо и незамужняя женщина, живущая с мужчиной на правах его любовницы или содержанки, влачит те же самые цепи, какие существуют ив браке, и может следовать тем же самым рекомендациям, чтобы освободиться от этих цепей или хотя бы облегчить их; при этом надо отметить, что слово „мужчина“ в данном случае является обобщенным понятием и означает любовника, супруга или содержателя – в конечном счете любого человека, присвоившего себе все права на женщину независимо от её происхождения и материального положения, потому что даже если она – обладательница миллионного состояния, все равно ей приходится торговать своим телом. Итак, первое правило для всех женщин заключается в следующем: совокупляться только ради удовлетворения похоти или ради выгоды, и поскольку женщине часто приходится платить мужчине, который ей нравится, она должна иметь для этой цели необходимые средства, то есть должна продавать себя тому, кто захочет её. Добавим однако, что все нижесказанное касается только её поведения в обществе, а в рамках Братства оно регламентируется уставом, который поклялись строго соблюдать все члены Братства.

1) Для того, чтобы обрести состояние хладнокровия и сохранять его, женщина, независимо от того, совокупляется ли она ради денег или ради удовольствия, должна постоянно оберегать свое сердце от стрел любви, ибо если цель её заключается в получении удовольствия, будучи влюбленной, она получит очень немного, так как любовь для наслаждения – это поцелуй смерти: неизбежная забота о том, чтобы доставить наслаждение возлюбленному, станет неодолимой преградой на пути к собственному наслаждению. Если же она совокупляется ради выгоды, влюбленная женщина никогда не осмелится попросить вознаграждения за свои услуги от своего любовника, хотя в данном случае это и составляет единственный смысл её времяпрепровождения с этим человеком.

2) Следовательно, отбросив в сторону все сентиментальные метафизические чувства, она должна отдавать предпочтение тому мужчине, который скорее воспламеняется и имеет более красивый и более твердый член, если речь идет об удовольствии, или тому, кто щедро оплачивает её услуги, когда речь идет о выгоде.

3) Женщина должна тщательно и постоянно избегать мужчин той породы, к которой относятся фаты, щеголи, учителя танцев и подобная им публика, ибо эти захребетники настолько же скупы в оплате, как ив мужских ласках; пусть она лучше обратит свое внимание на лакеев, кучеров, привратников, грузчиков, мясников, в чьих чреслах кипит энергия, потому что челядь обладает недюжинной силой во всех отношениях, кроме того, их можно менять как белье, не боясь при этом неучтивости и болтливости.

4) Как бы ни был хорош мужчина, в чьи лапы она попадает, женщина не должна считать себя его собственностью: верность – детская сентиментальная привычка – приводит лишь к преждевременному старению женского организма и делается причиной неисчислимых бед, но никогда не станет источником наслаждений; в самом деле, почему она должна быть верной, если на земле нет такого существа – будьте уверены в этом! – как верный мужчина? Разве не смешно, когда более уязвимый, более слабый пол, постоянно открытый всевозможным соблазнам, осаждаемый ими со всех сторон, сопротивляется искушению, в то время как противоположный пол имеет неограниченные возможности удовлетворять свои порочные наклонности! Более того, посмотрим, что дает женщине её верность. Если мужчина искренне любит её, у него достанет такта не замечать её измен, и он даже будет делить с ней её радости, если же он её не любит, она будет идиоткой, храня преданность человеку, который обманывает её по несколько раз на дню; измены женщины, если хотите, её провинности, – это совершенно естественные поступки, измены же мужчины проистекают из его двуличности и его порочности. Мы ведем речь о нормальных здоровых и умных женщинах, которые, по этой самой причине, не должны упускать ни одной возможности изменить своему мужчине, более того – должны искать такие возможности и использовать их в полной мере.

5) Обман – врожденное свойство женщины, так как он всегда был оружием слабых существ; как может слабый пол противостоять силе и избежать угнетения, если он не будет прибегать ко лжи и коварству? Поэтому пусть женщина без колебаний использует это оружие, которое вручила ей Природа, чтобы защищаться от многочисленных врагов; мужчины и сами рады обманываться, ведь сладкая иллюзия всегда приятнее, чем горькая правда, и много лучше скрывать свои проделки, нежели выставлять их напоказ.

6) Никогда женщина не должна показывать свое истинное лицо – она должна искусно подлаживаться под человека, в котором наиболее заинтересована в данный момент и которому хочет понравиться, и неважно, что ею движет: вожделение или алчность; отметим попутно, что такая гибкость не лишает её энергии, необходимой для разного сорта дурных поступков и преступлений, которые служат утолению её страстей, например: адюльтер, инцест, детоубийство, отравление, воровство, убийство, словом все, что ей понравится и что мы рекомендуем ей совершать под маской благопристойности, совершать без страха, без колебания и сожаления, ибо Природа вложила такие импульсы в женское сердце, ибо только ложные принципы, приобретенные в процессе воспитания, мешают ей поступать в соответствии с велениями Природы.

7) Пусть не пугает её, а сделается основным принципом её каждодневной жизни самое безграничное, самое изощренное, самое извращенное распутство; если она прислушается к голосу Природы, она тотчас обнаружит, что от Нее она получила ясно выраженные наклонности к подобным удовольствиям и что не существует никаких причин для страха и ещё меньше для воздержания: чем больше она совокупляется, тем больше оправдывает надежды Природы, ведь только воздержание оскорбляет нашу праматерь [Почти все целомудренные женщины умирают в молодом возрасте, или сходят с ума, или же постоянно болеют и быстро изнашиваются. Более того, у них, как правило, дурной характер, они брюзгливы, раздражительны агрессивны и непереносимы в обществе. (Прим. автора)].

8) Она не должна отказываться от любого акта распутства, который предлагает ей мужчина: готовность исполнить его желания – вот самое надежное средство завладеть им и удержать его. Мужчине скоро приедается любая женщина, и можете себе представить, что произойдет, если она не сумеет постоянно пробуждать его интерес к себе. Он перестает о ней заботиться, начинает ею тяготиться и, в конце концов, оставляет её совсем; но если он видит, что женщина старается понять его вкусы, предупредить его желания и удовлетворить их в полной мере, вот тогда он увидит рядом с собой постоянно новую и потому всегда привлекательную женщину, а она получит таким образом возможность обманывать своего возлюбленного, что является самой главной и самой приятной целью представительниц пола, о котором идет здесь речь.

9) Пусть это обольстительное создание навсегда позабудет о скромности и целомудрии, когда рядом с ней мужчина: мало найдется мужчин, которые ценят такие манеры, и велика опасность оттолкнуть тех, кто их презирает. Пусть она напускает на себя скромный вид на публике, если считает это необходимым, так как порой лицемерие – совершенно незаменимое средство обмануть и окружающих и своего покровителя.

10) Особенно должна женщина заботиться о том, чтобы избежать беременности, широко используя все средства для этого: скажем, не дать семени проникнуть в сосуд, где происходит зачатие, или уничтожить зародыш при малейшем признаке его появления. Беременность тягостна, она портит фигуру, угрожает здоровью, словом, неблагоприятна со всех точек зрения; лучше всего предаваться так называемым неестественным наслаждениям, которые, во-первых, намного приятнее, во-вторых, безопаснее; почти все женщины, испытавшие содомию, и слышать не желают ни о чем другом; кроме того, их самолюбие тешит и поощряет на такую форму совокупления мысль о том, что удовольствие мужчины при этом возрастает многократно.

11) Пусть закаленное сердце станет для неё защитой от чувствительности, которая обязательно, рано или поздно, приведет её к несчастьям: мягкосердие сулит ей только погибель, ибо по своей природе женщина более хрупка и деликатна и имеет более тонкую натуру, нежели мужчина, поэтому она более подвержена жестоким ударам судьбы, а это значит, что поддавшись чувствительности, она навек позабудет о всех удовольствиях. Её физическая организация предполагает похотливость, и если, по причине избытка чувствительности, которую надо вообще уничтожить, она попадает в рабство к одному единственному мужчине, она моментально лишается всех своих преимуществ, всех прелестей быть свободным и развратным существом, каким сотворила её Природа для её же счастья и благополучия.

12) Женщина должна любым путем избегать религии во всех её проявлениях, так как этот абсурд, на который, кстати, следует наплевать с самого раннего детства, способен настолько потрясти и ужаснуть её душу и ввергнуть её в столь глубокую пучину добродетели, что ей придется отказаться от всех своих привычек и удовольствий; в любом случае эта жуткая химера не стоит таких жертв, которых она требует, и несчастная женщина, наподобие той собаки из известной басни, будет убегать от действительности и устремляться вслед за призраком. Безбожница, жестокая, бесстыдная, распутная, безнравственная, ненасытная, содомитка, лесбиянка, мстительная, кровожадная, лицемерная, лживая, коварная – вот далеко не полный перечень характерных свойств той женщины, что найдет себе достойное место в Братстве Друзей Преступления, вот какие пороки необходимо иметь ей, если она хочет обрести в клубе свое счастье».

Вдохновенно прочитав вслух эти заповеди, я убедила присутствующих, что восприняла их всем сердцем, и под громкие восторженные крики и аплодисменты сошла в залу.

Парочки, которых отвлекла от любимых занятий процедура моей инициации, снова вернулись к ним, а я тут же оказалась в настоящей осаде, потеряла Клервиль из виду и не увидела её до самого ужина.

Первым подступил ко мне господин лет пятидесяти.

– Клянусь Создателем, или я ослеп или ты – первостатейная шлюха, – воскликнул он, увлекая меня на кушетку. – Ты и говоришь, как настоящая шлюха. Ты мне очень даже нравишься, посмотри, как отвердел мой член.

С этими словами распутник овладел мною. Через четверть часа, в самом разгаре акта, какая-то женщина буквально стащила его с меня и не дала ему кончить. Следом приблизилась дама около шестидесяти лет, снова уложила меня на ложе и принялась ласкать моё тело, заставив то же самое делать с ней. В это время за нами наблюдали четверо мужчин, и вот в какой-то момент один из них подскочил к матроне и оседлал её сзади, да так, что она даже громко застонала от удовольствия. Другой, заметив, что моё влагалище начинает истекать под умелыми пальцами старой лесбиянки, вставил мне в рот свой член, потом, оттолкнув женщину, проник в мою вагину; у него был превосходный инструмент, и он владел им мастерски, как настоящий бог; затем подбежала девушка, вытащила его из меня и царственным жестом направила в свою щель, при этом она вопросительно на меня взглянула; я, поняв её взгляд, кивнула в ответ, и она принялась облизывать моё влагалище, и вместе со спермой мужчины, которую я, кажется, приняла в себя всю до последней капли, она проглотила и мою. Через несколько минут к нам присоединились двое юношей, и мы, все вместе, образовали весьма живописную группу; скоро девушка удалилась, захватив с собой того, кто только что сношал её, и в этот момент появился новый персонаж: я узнала епископа, с которым однажды развлекалась в доме мадам Дювержье; он также проник в мою вагину, но только после того, как помочился на моё лицо. Подошел следующий – также похожий на священнослужителя и также с очень знакомой физиономией – и вонзил свое копье глубоко мне в рот, где вскоре и кончил. Потом я оказалась во власти очень привлекательной девушки, это юное создание обхватило мою голову бедрами, и я с удовольствием высосала все, что было в её влагалище, а её в это время содомировал сорокалетний мужчина; прошло совсем немного, и этот либертен то же самое совершил со мной, при этом он щипал нас обеих, называл стервами, грязными сосательницами влагалищ и, содомируя одну, яростно шлепал по ягодицам другую.

– Что ты делаешь с этими педерасточками? – спросил ладно сложенный молодой мужчина, пристраиваясь к заднице нашего содомита. – Надеюсь, мой член тебе не помешает?

После чего меня ненадолго оставили в покое, но не успела я перевести дух, как неизвестно откуда появился старец со связкой розог в руке и принялся что было сил хлестать по моим ягодицам, заставив меня сосать ему член.

– Если не ошибаюсь, это тебя только что приняли в клуб? – поинтересовался он. Я что-то промычала в ответ, и он продолжал: – Жаль, что я раньше не увидел тебя. Я как раз был занят в серале. А у тебя чертовски миленькая задница, а ну-ка покажи мне её поближе.

Не успела я подняться и принять нужную позу, как он с торжествующим воплем пробил брешь, и моё чрево залила горячая струя. Следом подошел красивый юноша и также совершил со мной продолжительный акт содомии, правда, предварительно выпоров меня намного сильнее, чем предыдущий содомит. Затем, одного за другим, я приняла целую процессию: шестеро, как я поняла, были служителями правосудия, а четверо – божьими слугами; все они сношали меня в зад. После этого я, усталая и возбужденная ещё сильнее, пошла в туалетную комнату; она была предназначена для женщин, поэтому её обслуживали исключительно мужчины; молодой прислужник усадил меня на стульчик, похожий на трон; стоя на коленях, он дождался, пока я сделаю свое дело, помог мне встать и почтительно спросил, не требуется ли мне его язык; вместо этого я прижалась задом к его лицу, и он, самым приятным образом, тщательно облизал мне анус. Вернувшись в залу, я заметила несколько мужчин, которые, по-видимому, специально Поджидали выходящих из туалета женщин; один из них подскочил ко мне и попросил позволения поцеловать мой зад; я наклонилась, его язык быстро обшарил вход в отверстие, и он тотчас поднялся с колен, а по его расстроенному лицу я заключила, что он не ожидал найти эту часть моего тела такой чистой. Не сказав ни слова, он поспешил вслед за молодой женщиной, которая как раз заходила в туалет. Я решила воспользоваться паузой и с огромным удовольствием стала наблюдать представшую моим глазам картину. Вы, наверное, мне не поверите, но спектакль, который я созерцала со стороны в этой роскошной зале, служившей для ассамблей, превзошел все мои ожидания, и, как мне кажется, самое извращенное воображение не в силах придумать такое разнообразие сладострастных поз и движений, такое богатство вкусов и наклонностей.

«О, великий Боже, думала я, как неистощима и величава Природа, как чудесны и восхитительны страсти, которыми она нас одаряет!»

Всюду, куда ни обращался мой взгляд, я с изумлением видела безупречный порядок: если не считать случайно вырвавшихся в пылу страсти резких выражений, громких слов, вызванных удовольствием, и то нацело звучавших богохульных ругательств, порой чересчур громких, в зале стояла образцовая тишина. За всем этим неусыпно следили председательница и цензор, которые одним мановением руки успокаивали не в меру разошедшихся членов Братства, что, впрочем, случалось очень редко; я бы сказала, что самые благопристойные дела не могли бы твориться с большим спокойствием и большей сосредоточенностью. И мне стало ясно, что из всех существующих в мире вещей, наибольшим уважением пользуются у людей страсти.

Между тем все больше мужчин и женщин стали расходиться по сералям, а президентша, с улыбкой на губах, раздавала билеты. В это время мне пришлось выдержать натиск многих женщин: я пропустила через себя не меньше тридцати, добрая половина которых была в зрелом возрасте – не моложе сорока лет; они обсасывали все мои отверстия, сношали меня с обеих сторон искусственным членом, одна из них попросила меня помочиться ей в глотку, пока я целовала ей влагалище, другая предложила испражниться друг другу на грудь и с наслаждением выдавила из себя обильную порцию, а я, к сожалению, так и не сумела отплатить ей тем же; затем подошли двое мужчин, один из них, встав на четвереньки, начал пожирать экскременты, ещё дымившиеся на моей груди, а второй содомировал гурмана, затем в свою очередь испражнился на то же самое место, вставив член в рот своему напарнику.

Неожиданно председательница обнаружила живой интерес к моей персоне; она подозвала мужчину, заменившего её в президентском кресле, спустилась ко мне, и мы слились в объятиях: мы целовали, лизали, сосали друг друга и скоро обе забились в конвульсиях оргазма. За исключением Клервиль, я не встречала женщины, которая бы извергалась столь обильно и неистово; у неё была особенная прихоть: принимая в анус мужской орган, она сильно прижималась влагалищем к моему лицу, а сама при этом обсасывала другую женщину; я блестяще выдержала это испытание, и она, довольная, вернулась на свое место.

Не успела она отпустить меня, как тут же нахлынула новая волна жаждущих мужчин, в основном содомитов – к моей вагине притронулись всего двое или трое из них; среди них был один любитель мастурбации, около дюжины изверглись мне прямо в рот, причем один в момент кульминации вставил в свое чрево чей-то солидный член, а сам, уткнувшись лицом мне под мышку, нежно облизывал мокрую от пота ложбинку, чем доставил мне острое наслаждение. Пятеро или шестеро выпороли меня довольно ощутимо; трое или четверо сбросили семя в самую глубь моей прямой кишки и сами же выпили его; кроме того, я несколько раз громко пускала газы в лицо любителям острых ощущений, и даже нашлось двое охотников до моей слюны; несколько долгих минут я втыкала сотни булавок в ягодицы и в мошонку одного представительного господина, и он ходил в таком виде, ощетинившийся как еж, до конца вечера; ещё один субъект целых два часа облизывал все моё тело, постепенно перемещаясь сверху вниз, добрался до укромных местечек между пальцами на ногах, наконец, вставил свой язык в анус и испытал бурный оргазм. Несколько женщин изъявили желание прочистить мне влагалище толстым и длинным деревянным предметом; одна импозантная дама привела с собой мужчину, взяла в руку его орган и долго прижимала его конец к моей задней норке, а потом заставила меня заталкивать туда пальцем брызнувшую сперму; стройная прелестная девушка осквернила мои ягодицы своими испражнениями, после чего её содомировал мужчина средних лет и, нагнувшись, съел плоды её страсти и до блеска отполировал языком мой зад; позже я узнала, что это были отец с дочерью. Перед моими глазами прошли и другие кровосмесительные эпизоды: я видела, как братья содомировали сестер, отцы совокуплялись с дочерьми, матерей сношали сыновья, словом, я увидела инцест, адюльтер, содомию, самый мерзкий разврат и проституцию, отвратительнейшую грязь и открытое богохульство – и все это в сотнях самых невообразимых форм и оттенков, – и должна признать, что любая вакханка античности показалась бы здесь невинной и стыдливой девочкой.

В конце концов мне надоело быть объектом и жертвой чужой похоти, мне захотелось играть активную роль: я собрала полдюжины юношей с впечатляющими членами, и они почти два часа усердно сношали меня то в одно отверстие, то в другое, то сразу в оба. В заключение этого эпизода какой-то аббат заставил свою племянницу, очаровательное создание, ласкать мне клитор, а меня – сосать её крохотную вагину; потом юноша приятной наружности с большим чувством содомировал рядом со мной свою мать и целовал мне ягодицы. Две юные сестренки облепили меня с обеих сторон: одна ласкала мне влагалище, другая – задний проход, я испытала долгий и удивительно сладостный оргазм и даже не заметила, что с ними, по очереди, совокупляется их отец. Другой папаша заставил своего сына заняться со мной содомией, а сам таким же образом наслаждался с мальчиком; через несколько минут они поменялись местами. Следом за ними ко мне пристроился спереди молодой человек, и в это время его сестра, оказавшаяся монашкой, прочищала ему задницу своим нательным крестом…

И все эти эпизоды якобы оскорбляющие Природу, были исполнены такого удивительного спокойствия и достоинства, что окажись здесь самый нудный моралист, он бы наверняка призадумался и, возможно, превратился бы в философа. В конце концов, если немного поразмыслить, то в инцесте нет ничего необычного: Природа допускает и поощряет его, а запрет исходит лишь от местных законов, но как может действие, допустимое на трёх четвертях земного шара, считаться преступлением на остальной четверти? Но, увы, мне не дано совершить этот восхитительный акт, и мысль об этом вдруг сильно опечалила меня: если бы только у меня был отец или брат, с какой страстью я отдавалась бы и тому и другому, с какой радостью я исполняла бы все их прихоти…

Мои завистливые размышления прервали два обольстительных существа – восемнадцатилетние сестренки-близнецы; они отвели меня в туалетную комнату, заперли за собой дверь, и в их обществе я испытала все, что есть самого пикантного и самого мерзкого в сладострастии.

– Если бы мы стали развлекаться таким образом в зале для ассамблей, – объяснили они, – к нам тут же пристроились бы два десятка этих отвратительных мужчин, и они забрызгали бы все вокруг своей ужасной спермой; скажите, разве не гораздо приятнее наслаждаться в узком интимном кругу?

И обе лесбияночки доверительно поведали мне все свои пристрастия. Яростные сторонницы своего пола, они находили всех мужчин, без исключения, непереносимыми и не терпели даже их присутствия; в Братство их привел отец, и хотя им поневоле приходилось иметь дело с мужским полом, они отводили душу с женским.

– Выходит, насколько я поняла, вы и не собираетесь выходить замуж?

– Замуж? Никогда! Лучше смерть, чем рабская доля в доме мужа.

Я, всерьез заинтересовавшись, засыпала их вопросами, и они рассказали о своих принципах, необычайно твердых для их возраста; воспитанные отцом в истинно философском духе, они рано освободились от всех недугов морали и религии – излечились раз и навсегда; не оставалось ничего такого, чего бы они не испробовали и чего бы не были готовы испытать ещё и ещё; их энергия поразила меня, я нашла наши характеры настолько схожими, что не удержалась и выразила свои чувства. Я искупала этих восхитительных девочек в жарких ласках, мы пролили немало спермы, дали друг другу слово поддерживать отношения и возвратились в залу. В этот момент ко мне приблизился изящный молодой человек и тревожным шепотом попросил уделить ему несколько минут; вместе с ним я вернулась в туалетную комнату, откуда только что вышла.

– Боже мой! – воскликнул он, когда мы остались одни, – я едва не упал от изумления, увидев тебя в компании этой парочки. Держись подальше от них, будь начеку, ведь это же монстры: несмотря на юный возраст они способны на самые ужасные вещи.

– Однако же, – возразила я, – разве это плохо? Он уставился на меня, потом с неохотой кивнул.

– Разумеется, но в своей среде надо всё-таки проявлять хоть какую-то элементарную порядочность. За стенами этого дома – ради Бога: пусть творят, что им вздумается. Но не здесь. Поверь мне, эти сучки получают удовольствие только тогда, когда устраивают всяческие пакости своим собратьям; обе они порочны, коварны и мстительны, их давно пора исключить из Братства, и я не понимаю, почему постоянный комитет до сих пор не принял никаких мер. Поверишь ли, дорогая моя, они сегодня развлекаются с тобой, а завтра будут мечтать о том, чтобы тебя же уничтожить или закабалить. Скажи спасибо, что я предупредил тебя, а теперь в знак благодарности за это подставь-ка мне свою попку.

Я приготовилась к тому, что он начнет содомировать меня, но не произошло ничего подобного. Этот странный юноша ограничился тем, что начал выщипывать волоски из моей промежности и облизывать их; на мои негодующие протесты он отвечал, что я ещё дешево заплатила за его услугу. Через четверть часа такой неприятной и весьма болезненной процедуры он ушел из туалета, хотя так и не испытал оргазма. Вскоре я узнала, что все, сказанное им о сестрах-близнецах, было чистейшей воды выдумкой, что клевета возбуждает его сильнее всего и что таким образом он делает женщин чём-то себе обязанными и, пользуясь этим, подвергает их такому обращению.

Когда я возвратилась в залу, там звучала приятная музыка; объявили ужин, и я вместе со всеми вошла в роскошный обеденный зал. Он был украшен таким образом, что обедающие чувствовали себя как в лесу; среди деревьев были устроены полянки, и на каждой был накрыт стол на двенадцать персон. С деревьев свисали гирлянды нежных ароматных цветов, а тысячи свечей, расставленных с не меньшим искусством, чем в зале для ассамблей, создавали мягкое неназойливое освещение; каждый стол обслуживали две девушки-служанки и делали свое дело быстро, изящно и без суеты. На ужине присутствовали не более двухсот человек – все остальные находились в сералях. Стол можно было выбирать по своему желанию и в кругу близких по духу людей наслаждаться негромкой камерной музыкой, которая вдохновляла присутствующих на невоздержанность Комуса [Бог радости, веселых танцев и застолий у древних греков.] и на всевозможные бесчинства Киприды.

Вернувшаяся из сераля Клервиль села рядом со мной; её возбуждение красноречиво свидетельствовало о недавних излишествах: металлический блеск в прекрасных глазах, пунцовые щеки, растрепанные волосы, ниспадающие на грудь и спину, грубые непристойные речи – весь её облик и её поведение носили на себе следы нерастраченного ещё вдохновения и делали её во сто крат обольстительнее; я наклонилась к ней, и мы поцеловались.

– Мерзавка, – улыбнулась я, – в каком океане ужасов ты искупалась?

– Не завидуй, – отвечала блудница, – в следующий раз я своей собственной рукой брошу тебя в этот океан и поверь, это будет очень скоро.

За нашим столом сидели: две сестрицы, с которыми я наслаждалась в туалетной комнате, две сорокалетние дамы с необыкновенно умными и одухотворенными лицами, ещё две исключительно привлекательные девушки двадцати и двадцати пяти лет, а также шестеро мужчин.

Благодаря продуманному расположению полянок из-за каждого стола хорошо были видны все остальные. В зале витал явственный дух цинизма, который заключался в том, что любой поступок, продиктованный похотью, не мог оставаться незамеченным.

Я стала свидетельницей необычного зрелища, зрелища невероятной похоти, рожденной в поистине порочном и извращенном мозгу. А я-то, наивная, думала; что с головой окунулась в либертинаж, что мне больше нечему учиться! Я поняла в тот вечер, что в глазах этого блистательного общества я была всего лишь неоперившимся птенцом. Ах, друзья мои, какие мерзости, какие ужасы, какие жуткие эпизоды я увидела здесь! Некоторые обедающие то и дело вставали из-за стола и удалялись в отхожее место – о, простите! – в туалетную комнату, где исполнялись любые их желания, которые были законом для челядинцев. Кроме того, я заметила, что присутствующие каким-то естественным образом разделились на господ и рабов, причем последние, зная, что в скором времени их роли поменяются, с готовностью исполняли все приказы первых.

Сидя на своем троне, точно таком ж, как в общей зале, президентша внимательно следила за порядком. Разговоры велись негромким голосом, словно в храме Венеры, чья статуя, кстати, стояла в беседке, увитой миртом и розами; казалось, будто собравшиеся здесь идолопоклонники не смеют нарушить торжественную службу грубыми выкриками, неуместными в этой изысканной обстановке.

Вслед за яствами появились легкие тончайшие вина и сытные мясные блюда, ещё более обильные, чем те, что подавались во время самой трапезы. Наступил момент, когда все члены Братства слились в одну грандиозную группу; ни один человек не оставался пассивным зрителем, и из этой шевелящейся массы слышались лишь сладострастные вздохи и стоны, изредка прерываемые пронзительными вскриками, которые венчали оргазм. И вновь я оказалась объектом натиска, ещё более бурного, чем прежде; через мои руки прошли многочисленные представители обоего пола, ни один кусочек моего тела не остался неоскверненным; я вышла из этой свалки с изрядно потрепанными ягодицами, утешаясь тем, что и сама потрепала немалое их количество. Солнце клонилось к закату, когда я ушла домой, измученная и выжатая, как губка, всем, что со мной происходило, и проспала больше суток беспробудным сном.

Месячный испытательный срок показался мне вечностью, но вот, наконец, он остался позади, и я получила вожделенное право войти в сераль. Моей проводницей, разумеется, стала Клервиль, сгоравшая от желания показать мне то, о чем я мечтала весь этот месяц.

Мне кажется, я не видела ничего более восхитительного, чем эти серали, а поскольку помещения с мальчиками и помещения с девочками как две капли воды походили друг на друга, я ограничусь описанием только одного из них.

Каждый из сералей, расположенных в противоположных концах здания, состоял из четырех комнат, соседствующих со спальнями персонала и камерами для пыток; большие комнаты предназначались для тех, кто предпочитал развлекаться в обществе, а отдельные камеры – для любителей уединенных утех; в спальнях размещались обитатели сераля. Обстановка была выдержана в безупречном вкусе, особой элегантностью отличались камеры, напоминавшие уютные домашние церкви, посвященные распутству, где имелись все необходимые орудия и инструменты, чтобы вдохновлять идолопоклонников. За порядком надзирали четыре дуэньи, они забирали у посетителей билеты, интересовались их желаниями и подбирали нужный персонал; кроме них к нашим услугам всегда были хирург, акушерка, два кнутобоя, палач и тюремщик, все они отличались меланхолическим выражением лица.

– Если ты думаешь, – заметила мне Клервиль, – что эти служители наняты случайным образом из соответствующей среды, ты ошибаешься: они – такие же либертены, как и мы, только не столь богатые, они не имеют возможности заплатить вступительный взнос и исполняют свои функции без жалованья, ради собственного удовольствия. Некоторые получают стипендии, другие довольствуются тем, что им предоставляют кое-какие привилегии.

Во время службы все эти люди были одеты в устрашающие костюмы: тюремщик был перепоясан ремнями, на которых болтались связки тяжелых ключей, кнутобой, носил на себе целый арсенал хлыстов и многохвостых плеток, а на боку палача, смуглого мрачного субъекта с закатанными рукавами и страшными усами, висели сабля и стилет. Увидев Клервиль, палач поднялся со своего стула и приветствовал мою подругу почтительным поцелуем.

– Я вам понадоблюсь сегодня, досточтимая содомитка?

– Я привела новенькую, – ответила она. – Проследи, чтобы она получила не меньше удовольствия, чем я.

Извращенец поцеловал меня с той же почтительностью и заверил, что он всегда к моим услугам. Я тепло поблагодарила его, и мы пошли осматривать сераль.

Каждая из четырех главных комнат предназначалась для определенной категории страстей. В первой можно было предаваться самым простым, скажем, мастурбации и совокуплению в разных формах. Вторая представляла собой арену для телесных наказаний и прочих жестоких утех. Третья служила для более утонченных жестокостей, четвертая – для убийств. Но поскольку любой обитатель мог заслужить заточение, порку или даже смерть, были предусмотрены должности тюремщиков, кнутобоев и палачей. Члены Братства обоего пола допускались в оба сераля: * мужской и женский. Когда мы вошли, многие обитатели были свободны и ожидали мучителей в своих комнатах. Клервиль открыла несколько дверей и показала мне по-настоящему очаровательные экземпляры; они были одеты в газовые платьица, волосы их были украшены цветами, л все приветствовали нас, склонившись в глубоком реверансе. Я без промедления набросилась на одно прелестное создание лет шестнадцати и уже занялась её грудью и влагалищем, как вдруг Клервиль выговорила мне за чересчур деликатное обращение с девочкой.

– Что ты церемонишься с этой шлюхой? – недовольно сказала она. – Она не заслуживает даже такой чести, что ты к ней прикасаешься. Приказывай, и она будет повиноваться.

Я сразу переменила тон и тут же почувствовала слепое повиновение. Мы прошли в другие комнаты и всюду встречали одно и то же: очарование, красоту и слепое подчинение.

– Знаете, – сказала я своей подруге, – мне кажется, мы должны оставить о себе память.

Эта мысль пришла мне в тот момент, когда мы находились в комнате, где тринадцатилетняя девочка, прекрасная, как сама Любовь, в продолжение четверти часа своим трепетным язычком старательно обрабатывала мне вагину и анус. Её я и выбрала в жертву; мы позвали кнутобоя, дуэнья отвела девочку в специальную комнату для пыток, где её крепко привязали, и кнутобой со знанием дела принялся истязать изящное тело, а мы с Клервиль ласкали друг друга и любовались, как с него ручьями стекала кровь. Скоро моя подруга заметила, что орган нашего помощника достаточно отвердел, вставила его в свой раскрывшийся бутон и велела мне пороть самого кнутобоя до крови; он возбуждался все сильнее с каждым моим ударом, потом оставил Клервиль, чтобы овладеть мною. После короткого отдыха мы вновь, теперь все вместе, продолжили экзекуцию и превратили всю заднюю часть нашей потерявшей сознание жертвы в нечто невероятное, так что на следующий же день её отправили в госпиталь. Затем мы перешли в мужской сераль.

– А что ты здесь собираешься делать? – поинтересовалась моя подруга.

– Буду развлекаться до изнеможения. – отвечала я, – Больше всего мне нравится сжимать в руке мужской орган и сдаивать сперму, собирать её в ладонь… Особенно люблю смотреть, как она вырывается из крохотного отверстия, люблю ощущать её на своем теле, купаться в ней…

– Ну что ж, – сказала Клервиль, – поступай как хочешь; что до меня, я предпочитаю более острые блюда. Давай сделаем так: ты знаешь, что я терпеть не могу, когда член извергается у меня внутри, но тем не менее могу допустить его в свою куночку погреться, поэтому, когда он хорошенько распалится, я передам его тебе, кстати, ты избавишься тем самым от утомительных предварительных упражнений.

– Отличная мысль!

Мы расположились в первой из четырех комнат и вызвали пятнадцать молодцов в возрасте от восемнадцати до двадцати лет, выстроили их в шеренгу перед собой и начали принимать, лежа на кушетке, соблазнительные и вызывающие позы. Самый неоснащенный из мальчиков имел орган сантиметров восемнадцать в длину и двенадцать в обхвате, а самый внушительный член имел соответственно двадцать пять и восемнадцать сантиметров. Юноши, возбужденные нашими прелестями, подходили по одному; первой принимала их Клервиль и, позабавившись некоторое время, передавала в мои руки. Я заставляла их извергаться себе на грудь, в промежность, на ягодицы, на шею и лицо; дойдя до шестого, я ощутила настолько невыносимый зуд в заднем проходе, что с этого момента все эти великолепные образчики человеческой плоти, извлекаемые из влагалища Клервиль, немедленно оказывались в моём анусе: таким образом они наполнялись энергией в её вагине и сбрасывали эту энергию в моих потрохах. Мы постепенно ускоряли ритм, помощники наши трудились из последних сил, но как говорится, аппетит приходит во время еды, и ничто не сравнится по мощи с темпераментом возбужденной женщины: это – нечто вроде вулкана, который клокочет ещё сильнее при каждой попытке успокоить и погасить его. Нам пришлось вызвать дополнительные силы – прибыла свежая партия из восемнадцати копьеносцев, и на этот раз мы поменялись ролями: теперь члены, кстати, выгодно отличавшиеся от предыдущих, которые мы успели превратить в безжизненные лоскуты, воспламенялись в моём влагалище и испускали дух в заднем проходе моей подруги и наставницы; мы обе в один голос стонали от удовольствия, мы настолько увлеклись, что не раз во время этого второго акта случалось так, что установленный порядок нарушался, и в одно и то же время в обоих наших отверстиях оказывалось по члену, а несколько других извергались вокруг нас. Когда, в конце концов, мы поднялись на ноги, измазанные спермой с головы до ног, оставив мокрую, в желтых разводах кушетку, похожие на Мессалину, встающую со скамьи после безумных утех с гвардейцами идиота Клавдия, мы насчитали, что каждая из нас испытала не менее восьмидесяти пяти оргазмов.

– Теперь у меня невыносимо чешутся ягодицы, – заявила Клервиль. – После таких обильных излияний я всегда испытываю непонятную потребность в порке.

Я призналась, что меня одолевает то же самое желание.

– Надо бы вызвать парочку кнутобоев.

– Лучше четверых, – сказала я, – потому что мою жопку нынче вечером придется прямо-таки изрубить на мелкие кусочки.

– Погоди, – остановила меня Клервиль и, кивнув головой явившемуся на зов человеку, добавила: – Возможно, сейчас придумаем что-нибудь поинтереснее.

Она подошла к прибывшему и о чём-то тихо переговорила с ним; он улыбнулся и велел кнутобоям связать нас. Нас быстро и крепко связали и начали пороть, а распорядитель в это время массировал свой орган и водил им по ягодицам наших истязателей; когда показалась кровь, мы предоставили им свои влагалища, и эти внушительного вида молодцы с устрашающими членами совокупились с каждой из нас по два раза.

– Ну а теперь в благодарность за мою помощь, – сказал распорядитель, – прошу вас подержать одного из этих типов, пока я прочищу ему задницу.

Он приготовил свой орган, вогнал его в мускулистый зад кнутобоя и совершил с ним впечатляющий акт; тем временем его самого пороли остальные, а мы, на седьмом небе от блаженства, сосали по очереди их члены.

– Я больше не могу, – заявила Клервиль, когда мы остались одни, – не могу без жестокостей; давай замучим кого-нибудь до смерти… Ты обратила внимание на того обворожительного мальчика лет восемнадцати, который с таким чувством ласкал меня? У него лицо херувима, и это наводит меня на некоторые мысли. Я предлагаю увести его в комнату пыток и перерезать ему глотку.

– Но скажите, Клервиль, – удивилась я, – почему вы не предложили такую удачную идею раньше, когда мы были в женском серале?

– Да потому что я предпочитаю убивать самцов и никогда не скрывала, что мне нравится мстить за наш пол. Пусть мужчины в чём-то превосходят нас, но, надеюсь, Природа не рассердится, если мы несколько сократим их количество.

– По-моему, вы даже как будто жалеете, что это не оскорбит Природу?

– Ты верно поняла меня, дорогая, ибо меня всегда приводит в неописуемое отчаяние, когда в поисках истинного преступления я встречаю лишь предрассудки. И вот я спрашиваю небо – чёрт меня побери! – когда же мне удастся совершить по-настоящему злодейский поступок?

Мы велели привести юношу, которого облюбовала Клервиль.

– Наверное, нам понадобится палач? – спросила я.

– Неужели ты считаешь, что мы сами не справимся? – усмехнулась она, и я, смутившись, замолчала.

Мы препроводили свою жертву в соседнюю камеру, где было приготовлено все необходимое для того, чтобы сделать смерть юноши мучительной; агония его была медленной и ужасной; мы долго кромсали его тело, а эта дьяволица Клервиль с удовольствием пила его кровь и даже съела одно из яичек. Признаться, моё удовольствие было намного меньше, так как в любом случае мне больше нравится убивать женщин, но как бы то ни было, я испытала несколько полноценных оргазмов. Покинув комнату пыток, мы направили свои стопы в следующую.

Я предложила зайти туда, где обыкновенно развлекались любители особо извращенных пыток, и добавила, что если даже нам не захочется принять в них участие, мы просто полюбуемся. В следующей комнате мы увидели мужчину средних лет, как оказалось, священника, который, подвесив к потолку за волосы пятнадцатилетнюю девочку, с большим удовольствием вонзал в её тело длинную иглу, и весь пол вокруг него был уже забрызган кровью. Едва успели мы войти, истязатель оставил жертву в покое и принялся содомировать Клервиль, с рычанием вгрызаясь в мой зад. Другой распутник хлестал кнутом грудь и лицо красивой девушки лет двадцати; он ограничился тем, что любезно предложил нам помочь ему. Третий подвесил свою жертву за лодыжку и, надо признать, сделал это с большим искусством; мы вдоволь посмеялись над этим комичным зрелищем: жертва, превосходно сложенная девушка, была не старше восемнадцати лет и висела в таком положении, что её промежность была широко раскрыта, и злодей сосредоточенно обрабатывал её вагину деревянным членом, утыканным гвоздями. Увидев нас, он попросил Клервиль взять девочку за свободную ногу и растянуть её как можно шире; меня он заставил опуститься на колени и ласкать ему одной рукой член, другой – задний проход; это продолжалось довольно долго, и когда мы отошли, забрызганные кровью, мёртвое тело все ещё кровоточило. Четвертым в комнате был пожилой судейский чиновник; он привязал к решетке камина прелестную двенадцатилетнюю девочку и при помощи ручной жаровни с раскаленными углями, которую он то и дело прижимал к её телу, сантиметр за сантиметром поджаривал бедняжку; можете себе представить, какие стоны испускала её несчастная душа, стремившаяся вылететь из истерзанной плоти. Когда он увидел нас, он отставил свое огнедышащее орудие в сторону и попросил меня предоставить в его распоряжение мой зад, я с готовностью приняла нужную позу, а Клервиль подставила ему для поцелуев свои ягодицы. Он скоро кончил, и это было для него катастрофой: пытка была прервана, а в жертве оставалось жизни ещё на целый час; злодей быстро вышел из блаженного состояния, в которое вверг его оргазм, и обрушился на нас с проклятьями за то, что мы испортили ему праздник.

От всего увиденного я воспылала кровожадной страстью и уговорила подругу вернуться в комнату для убийств, она не возражала: хотя ей и не нравилось убивать женщин, она ничего не имела против их уничтожения, потому что врожденные инстинкты свирепой хищницы неудержимо влекли её ко всему злодейскому.

Я выстроила в ряд двадцать девушек и выбрала среди них одну – семнадцатилетнее создание, обольстительнее которого трудно себе представить. Дуэнья провела нас троих в свободную камеру.

Бедняжка, которую я намеревалась принести в жертву, возомнила, что меня разжалобить легче, нежели мужчину, и, обливаясь слезами, бросилась мне в ноги. Это был настоящий ангел неописуемой красоты и грации, и она непременно добилась бы своего, окажись перед ней менее стойкий противник с душой, не столь испорченной, как моя. Я оставалась непреклонной, и она начала рыдать – громко, взахлеб. Её мольбы ещё сильнее разожгли пламя моей ярости… И даже если бы это было не так, разве могла я проявить малодушие в присутствии Клервиль? Заставив девочку два часа подряд сосать оба моих отверстия, осыпав её безжалостными ударами и пинками, подвергнув всевозможным, мыслимым и немыслимым издевательствам и унижениям, я привязала её к столу и принялась колоть кинжалом её тело, а моя подруга, обняв мои бедра, ласкала мне поочередно клитор, влагалище и задний проход. Редко я испытывала такой неистовый и долгий оргазм; я сбросила все, что ещё оставалось в моих семенниках, и после этого возвращаться в общую залу не имело никакого смысла. Вместо этого я пригласила Клервиль к себе домой; мы сытно поужинали и улеглись в постель. Вот тогда-то, решив, что в последнем эпизоде мне недоставало твердости, она завела такую речь.

– Истина в том, Жюльетта, хотя я и не отрицаю твои несомненные успехи, так вот, истина заключается в том, что твоя совесть ещё не достигла того уровня, на котором я хотела бы её видеть; самое главное здесь – сделать её извращенной до такой степени, чтобы никогда она не могла вернуться к прежнему состоянию; для этого существует множество средств, я могу перечислить их, однако не уверена, что у тебя достанет сил употреблять их. Эти средства, дорогая моя, сами по себе предельно просты: весь секрет в том, чтобы, уже в спокойном состоянии, сделать то же самое, что ты сделала в пылу страсти и что, позже, когда ты пришла в себя, заставило тебя испытать угрызения совести. Таким образом, ты без промаха поразишь добродетельный импульс, едва лишь он обнаружит свое присутствие; однако он может появляться снова и снова, как только твои чувства остынут и притупятся, и только привычка способна уничтожить его окончательно; это – безотказное средство, попробуй, и ты убедишься в этом: в момент спокойствия, когда в душу обычно вползает добродетель, скрывающаяся под маской угрызений совести, ибо только скрываясь под маской, она может одержать над нами верх, – и вот тогда, уловив этот момент, ты должна совершить тот поступок, для которого ты оказалась недостаточно твердой, и после четвертого раза ты больше не услышишь этот противный голосок совести и будешь жить с собой в мире до конца своих дней. Но это даётся не так легко, потому что требует мужества, самодисциплины и даже определенной жестокости по отношению к самой себе: ты же понимаешь, что привлекательность злодейства – это просто иллюзия, игра воображения, и слабые души очень редко решаются на преступление будучи в спокойном состоянии, когда их воображение спит. Я предлагаю тебе самое надежное средство и уверяю, что сама добродетель убережет тебя от угрызений совести, ибо у тебя сформируется привычка творить зло при первом же добродетельном порыве, и чтобы перестать его творить, тебе придется подавить в себе добродетель. Лучшего совета, Жюльетта, я не могу тебе дать в этой критической и довольно болезненной для тебя ситуации, и победа будет тебе обеспечена в любом случае независимо от того, одержишь ли ты её через посредство порока или добродетели.

– Ваш совет, Клервиль, – сказала я, – великолепен, сомнений нет, однако вряд ли он мне необходим. У меня уже есть опыт в области порока, и душа моя не требует подкрепления. Я иду той же дорогой, что и вы. Поэтому обещаю, что вы не увидите во мне замешательства или колебания в любом деле, которое принесет мне материальную выгоду или удовольствие.

– Милая моя, – нежно произнесла Клервиль, привлекая меня к себе, – я тебя умоляю: никогда не сворачивай с этого пути и не служи другим богам.

Как-то раз, после этого разговора, Клервиль заехала ко мне и предложила нечто неслыханное. Я забыла сказать, что в это время начинался Великий Пост.

– Ты не желаешь совершить религиозный обряд?

– Вы с ума сошли!

– Нисколько. У меня недавно появилась совершенно потрясающая идея, и мне нужна твоя помощь. В кармелитском монастыре есть один тридцатипятилетний монах-послушник, на мой взгляд это не просто великолепный мужчина, а само средоточие всех мужских достоинств; я присматриваюсь к нему уже полгода и твердо решила, что он должен удовлетворить меня, поэтому мы сделаем так: пойдем к нему на исповедь, расскажем ему что-нибудь непристойное, он возбудится, и я абсолютно уверена, что большего не потребуется, потом затащим его в укромное местечко, лучше всего в его келью, и выжмем из него все соки. Но это ещё не все: после этого отправимся на причастие, украдем облатки, принесем их домой и найдем другое, совсем нехристианское, применение этим отвратительным символам.

Я пришла в восторг, но осмелилась заметить, что из двух этих предложений первое вдохновляет меня больше.

– С тех пор, как я перестала верить в Бога, – пояснила я, – профанация, которую вы предлагаете, кажется мне чистейшим и в высшей степени бесполезным ребячеством.

– Верно, это ребячество, – ответила она, – я и не отрицаю этого. Однако оно воспламеняет моё воображение, кроме того, такие поступки надежнее всего оберегают от возврата к предрассудкам, потому что нельзя всерьез принимать вещи, с которыми обращаются подобным образом. Стоит ли добавлять к этому, что я все ещё сомневаюсь в твоей непреклонности?

– Ах, Клервиль, выбросьте из головы все свои сомнения! – возмущенно заговорила я. – Вы ошибаетесь, дорогая, и быть может, мой атеизм укоренился ещё глубже, чем ваш. Во всяком случае он не покоится на таких глупостях, какие вы предлагаете. Да, я присоединюсь к вам, потому что эта затея вам нравится, однако для меня это будет просто мимолетным развлечением, но ни в коем случае не послужит укреплению моего духа.

– Если хочешь, Жюльетта, – кротко сказала Клервиль, – мы сделаем это ради одного лишь развлечения.

– Соблазнить монаха через посредство исповеди – прекрасный и достойный поступок, однако, согласитесь, звездочка вы моя путеводная, что осквернить круглый кусочек теста, который по чистой случайности сделался святыней для идиотов, – это то же самое, что разорвать или сжечь клочок бумажки.

– Согласна с тобой, но твой клочок бумажки не является священным атрибутом, между тем как половина Европы придает исключительное значение облатке, которую они с трепетом называют телом христовым, и распятию, вот почему я обожаю профанировать их: я оскорбляю тем самым общественное мнение, которое немало меня забавляет, я плюю на предрассудки, которыми меня пичкали в детстве и отрочестве, я изгоняю их из своего сердца, и это меня возбуждает в конце концов.

– Тогда идемте, – сказала я, поднимаясь.

Наши простые безыскусные туалеты как нельзя лучше соответствовали нашему намерению; брат Клод, несомненно, принял нас за образцовых добропорядочных прихожанок и немедленно занял свое место в исповедальне.

Первой открыла огонь Клервиль. Когда настала моя очередь, я поняла по напряженному молчанию бедного монаха, что моя подруга ринулась в атаку с открытым забралом и что следует изменить тактику.

– О, отец мой, – проворковала я, – снизойдете ли вы выслушать ужасные вещи, в которых я хочу исповедаться.

– Мужайтесь, дитя моё, – запинаясь, пробормотал Клод, – ибо велика доброта и милость Господа, и Он поймет вас. Так в чем вы хотите признаться?

– В тяжких прегрешениях, отец мой, в грехах, на которые каждодневно толкает меня моё невероятное распутство; хотя лета мои невелики, я нарушила все заповеди, а главное, я перестала, – да, да, перестала! – молиться, и душа моя не принимает Бога. Помолитесь же за меня, потому что я в полном отчаянии! А мои отвратительные поступки… Вы содрогнетесь, когда о них услышите, и я право не решаюсь…

– Вы замужем?

– Да, святой отец, но не проходит и дня, чтобы я не обманывала своего супруга самым отвратительным образом.

– Выходит, у вас есть любовник или, может быть, виной тому общество, в котором вы живете?

– Меня постоянно терзает непонятная, неукротимая страсть к мужчинам, да и к женщинам также. Страсть ко всему развратному…

– Может быть, все дело в вашем темпераменте? Возможно, он слишком несдержан…

– Не то слово, отец мой! Он у меня ненасытен. Он все глубже и глубже увлекает меня в пучину порока, и я боюсь, что не выдержу больше, и никакая религия мне не поможет. Но смею ли я признаться, что прямо сейчас, в этот самый момент, я испытываю удовольствие от нашей тайной беседы, у меня уже начинаются судороги… Я знаю, что нет мне прощения, но ведь я пришла сюда в поисках Бога, и кого же вижу в этом святом месте? Обольстительного мужчину в рясе, но, увы, не Спасителя. Бедняга дрожащим голосом прервал мои излияния:

– Дочь моя, меня безмерно огорчает ваше состояние и только великое покаяние и великое искупление…

– Ах, я готова вынести все, что угодно, лишь бы снова увидеть вас! Ну почему служители Бога бывают столь очаровательны, почему они отвлекают нас от того единственного, ради чего мы приходим сюда? Знайте же, святой отец, что наша беседа не наполнила мою душу покоем, напротив… Слова ваши встревожили мне не совесть, а сердце: я пришла искать мира и успокоения, но обрела только вожделение… Можем ли мы встретиться в другом месте? Меня пугает этот мрачный ящик. Я умоляю вас хоть на короткое время перестать быть божьим человеком, умоляю хоть на мгновение сделаться возлюбленным Жюльетты!

Возбуждение Клода выдало в нем истинного кармелита: святой отец мгновенно капитулировал перед молочно-белыми грудями с розоватыми сосками, которые я, как бы невзначай, выставила напоказ, перед моими сверкающими глазами, отчаянными жестами, перед моими спотыкающимися речами, которые свидетельствовали о моей греховной страсти.

И он заговорил по-другому, сдерживаясь из последних сил:

– Ваша прекрасная подруга только что предлагала мне вещи, на которые намекает ваш блуждающий взор и которых я сам страстно жажду… О, вы – две сирены, ваши сладкие речи кружат мне голову, я не могу больше сопротивляться… Давайте уйдем из церкви, у меня есть маленькая комнатка неподалеку, и если вы согласны, я сделаю все, что в моих силах, чтобы утешить вас.

Вслед за тем он выскочил из исповедальни и схватил Клервиль за руку:

– Идемте со мной, милые дамы; сам сатана послал вас искусить меня, а он – достойный соперник Всевышнего и на этот раз он победил.

Мы вышли из церкви. На улице была уже ночь, луна пряталась в тучах, и Клод наказал нам идти в отдалении следом за ним, не теряя его из виду. Мы прошли заставу Вожирар и скоро оказались в мрачной и холодной келье. Клод, ещё не оправившийся от смущения, предложил нам сладости и ликер.

– Милый друг, – улыбнулась моя подруга, – давай обойдемся без всяких условностей и без ненужной мистики. Мы знаем, с кем имеем дело, ты нам нравишься, да что я говорю? – мы просто сгораем от желания совокупиться с тобой. Поэтому не сердись на нашу невинную хитрость, ибо мы не были уверены, что наши усилия увенчаются успехом. О себе я скажу прямо: я боготворю тебя вот уже целый год, а сегодня два часа истекала соком в предвкушении твоего члена. Вот взгляни, – продолжала либертина, задирая свои юбки, – взгляни, до чего ты меня довел. Скажи, разве эта клетка не подходит для твоей птички?

После этого она бухнулась в кровать и, притянув монаха к себе, обнажила его орган.

И орган этот был великолепен.

– О, Жюльетта, ты только посмотри на это божество! – закричала Клервиль, едва не теряя сознание. – Возьми в руку эту мачту, если только сможешь обхватить её, и направь в мою норку, а потом я сделаю то же самое для тебя.

Клервиль закатила глаза; набухшая кровью дубина вонзилась в её вагину, уже залитую спермой, трепещущую от вожделения. О, друзья мои, не зря поминают кармелитов, когда хотят выразить всю мощь восставшего члена. Инструмент нашего Клода, сравнимый разве что с членом мула, имел больше двадцати сантиметров в окружности и сантиметров тридцать в длину, включая головку, и эту головку я, наверное, не смогла бы обхватить двумя руками. Это был самый благородный гриб, самый румяный гриб, какой только может представить человеческое воображение. Мало того: в силу какой-то прихоти матушки-Природы, какого-то чуда, которое она творит лишь для немногих избранных, Клод был оснащен тремя яичками… А как же они были велики и тяжелы в своей туго натянутой оболочке! Кстати, он признался, что за последний месяц не пролил ни капли спермы. Зато какой ливень хлынул во влагалище Клервиль в тот момент, когда божественная головка коснулась самого дна её пещерки! И это неописуемое извержение унесло мою сластолюбивую подругу на седьмое небо. Удовлетворяя её, Клод искусно ласкал пальцами мой клитор, и скоро исторг и из меня обильную порцию спермы. Монах в изнеможении откинулся назад, я завладела его членом и через некоторое время, благодаря умелым действиям, привела его в прежнее состояние [Человек всегда искусен в том деле, которое ему нравится; пусть читательницы помнят слова Жюльетты о том, что самое большое наслаждение она испытывает, лаская мужской член. Это и неудивительно, потому что нет занятия более сладострастного. В самом деле, что может сравниться с видом прекрасного органа, который постепенно набухает, наливается силой, вздымается в ответ на трепетные прикосновения! Что больше льстит самолюбию женщины, чем созерцать, как принимает законченную форму дело её рук! Как оживает эта животрепещущая плоть, особенно когда процедура близится к завершению! Кто может удержаться от извержения при виде волшебной брызжущей струи? Но разве только женщинам доступно такое удовольствие? Какой мужчина, обладающий хоть каплей чувственности, не в состоянии ценить его? И есть ли такие, кто, хотя бы раз в жизни, не испытывал тайного желания коснуться рукой чужого члена? (Прим. автора)].

Клод, оттолкнув мою руку, вновь приготовился нырнуть в разверзтое влагалище…

– Нет, нет, – проговорила Клервиль, отстраняя своего неистового любовника, – прежде пусть Жюльетта оближет мне клитор.

Клод, чтобы не оставаться безучастным в продолжение этой успокаивающей процедуры, одной рукой придерживал нижние губки моей подруги, другой ласкал мне влагалище; однако, словно норовистый конь, которого невозможно удержать в узде, через минуту Клод снова бросился в вожделенную пещеру, оттолкнув мою голову, но не убирая пальцев из моего влагалища.

– О, скотина, он же убьет меня! – заезжала Клервиль. – Клянусь спермой Всевышнего, я не могу больше терпеть эту пытку! Каждый толчок разрывает меня на куски, у меня уже не осталось спермы; ты можешь хотя бы поцеловать меня, свинья ты эдакая? Засунь же свой язык мне в рот, как ты сунул свою колотушку в моё чрево! О, гром и молния! Я кончаю… Но ты не смей этого делать, – быстро добавила она, сбрасывая с себя его тело быстрым движением сильных бедер. – Не вздумай кончить, я хочу ещё раз побаловаться с тобой.

Однако бедняга Клод не смог больше сдерживаться и приготовился сбросить вторую порцию семени; увидев это, я схватила его член и, потрясая им, направила кипящую струю в широко раскрытую вагину Клервиль. Так я спермой тушила пожар, разгоревшийся также от спермы.

– О, лопни мои глаза! – взвыла Клервиль, поднимаясь на ноги. – Этот костолом едва не разорвал меня на части… Мне кажется, что ты не выдержишь этого натиска, Жюльетта.

Тем не менее она не отпустила монаха и начала усиленно растирать и разминать его копье; чтобы привести его в боевое состояние, она хотела взять его в рот, но инструмент служителя Бога не поместился там – она не смогла обхватить его даже губами; тогда распутница избрала другую тактику: вставила два пальца в его задний проход, очевидно, зная, что монахи, как прирожденные содомиты, не могут устоять против такого средства, и на её вопрос, заданный с обезоруживающей прямотой и бесстыдством, Клод смущенно признался, что в молодости часто играл в такие игры со своими собратьями.

– В таком случае мы тоже будем содомировать тебя, – обрадовалась Клервиль и, перевернув Клода на живот, расцеловала ему ягодицы и пощекотала язычком анус. – Сейчас мы это сделаем, – деловито продолжала она, доставая неизвестно откуда взявшийся искусственный орган, – сейчас я стану твоим любовником. Наклонись, друг мой, я сама займусь твоей задницей, а после этого, если хочешь, можешь сделать то же самое с нами. – С этими словами она подставила свои ягодицы к самому лицу монаха. – Скажи, разве это хуже, чем куночка, с которой ты только что тешился? И пойми, дурья твоя голова, что мы шлюхи, отъявленные шлюхи, мы хороши с обеих сторон, и уж если мы приходим куда-нибудь сношаться, так для того, чтобы ублажить все части своего тела. Принимайся за работу, скотина, член твой уже готов: отделай эту юную прихожанку, которая так мило исповедовалась перед тобой, прочисти ей вагину, и пусть это будет для неё искуплением грехов; только постарайся как следует – так же, как старался со мной.

И она, взявши в руку чудовищный, налившийся кровью предмет, повернула монаха ко мне. Я лежала, раскинув в стороны свои похотливые ляжки и обнажив алтарь, жаждущий своего жреца. Однако даже я, великая блудница, повидавшая лучшие в Париже мужские члены, была неспособна сразу, без подготовки, принять его. Клервиль сжалилась надо мной: смочила слюной мои нижние губки и колоссальное полушарие, венчавшее инструмент Клода, после чего, надавливая одной рукой на мои ягодицы и медленно сокращая расстояние между мишенью и снарядом, ввела член на глубину нескольких сантиметров. Подстегиваемый нетерпением, Клод вцепился мне в бока, грязно выругался, застонал, разбрызгивая слюну, и с треском и хрустом взломал ворота. Крепость пала, но его торжество стоило мне дорого: никогда я так обильно не обливалась кровью с того самого дня, как потеряла невинность; однако острая боль скоро сменилась неописуемым блаженством, и на каждый выпад своего победителя я отвечала восторженным стоном.

– Спокойнее, спокойнее, – приговаривала Клервиль, удерживая моего всадника, – не дергайся так сильно: я не могу вставить эту штуку в твой зад; ты ведь помнишь, что я обещала совершить с тобой содомию.

Клод несколько притих, Клервиль раздвинула ему обворожительные ягодицы, и искусственный орган плавно вошел в его чрево. Эта операция, столь желанная и столь необходимая для распутницы, ещё сильнее распалила его: он начал извиваться, громко стонать и скоро испытал оргазм. Я даже не успела выскользнуть из-под него, но если бы это случилось не так неожиданно, я все равно бы этого не сделала. Ведь опьяненный страстью человек глух к голосу рассудка.

– Теперь моя очередь, – заявила Клервиль, – и пощады ему не будет, Вот тебе моя жопка, бычок ты наш дорогой, видишь, как она изнывает от жажды; даже если ты порвешь её в клочья, мне наплевать. Бери колотушку, Жюльетта, прочисти ему задницу, а я буду вкушать эти сладкие плоды, которыми ты только что наслаждалась.

Монах, вдохновленный моими ласками, роскошным зрелищем, Которое представляли собой ягодицы Клервиль, и манящей, как будто даже улыбающейся норкой между ними, не замедлил обрести твердость в чреслах; я облизала анус блудницы, потом священный дротик любимца христова. Но как тяжко досталось моей подруге это проникновение! Монах раз двадцать, дрогнув, падал духом и отступал и двадцать раз возобновлял приступ; зато настолько искусно действовала Клервиль, настолько умелы были её маневры и велика её жажда этого члена, что в конце концов он вошел по самые корешки волос в её потроха.

– Он сейчас искалечит меня! – застонала она, едва это случилось.

Она хотела вырваться, избавиться от беспощадного меча, 'вонзившегося в её нутро. Но было слишком поздно. Устрашающее оружие вошло в неё все, без остатка, и теперь составляло нерасторжимую живую -связь между нею и оруженосцем.

– Ах, Жюльетта, – отдышавшись, произнесла Клервиль, – оставь его в покое: он уже достаточно возбужден, теперь твоя помощь больше нужна мне, чем его заднице твоя колотушка. Иди ко мне и ласкай меня скорее, иначе я сейчас умру.

Несмотря на её мольбы, я не оставила без внимания анус монаха – я просто прижала палец к клитору подруги и начала массировать его. И тут случилось чудо: благодаря моей нежной ласке она успокоилась и с восхитительным мужеством отдалась на милость победителя.

– В самом деле, – вздохнула она минуту спустя, – я переоценила свои возможности. Я не советую тебе, Жюльетта, повторять мой опыт: это может стоить тебе жизни.

Клод тем временем дошел до кульминации; он начал мычать, реветь, рычать, изрыгать нечленораздельные проклятия и, наконец, в самых потаенных глубинах сластолюбивого тела оставил свидетельство переполнявшей его радости.

Клервиль вышла из этого испытания истерзанная и как-то сразу поникшая; я встала на четвереньки, собираясь заменить её

– Я запрещаю тебе, – непреклонно заявила она. – Не стоит рисковать жизнью ради минутного удовольствия. Ведь это не человек, а буйвол. Я готова поклясться чем угодно, что до сегодняшнего дня он не мог найти себе подходящую женщину.

И монах молча кивнул в знак согласия. Во всем Париже, признался он, только задница настоятеля могла выдержать его член.

– Ого! Так ты до сих пор с ним сношаешься? – спросила заинтригованная Клервиль.

– Довольно часто.

– Как же ты служишь мессы и отпускаешь грехи, если осквернил себя подобной мерзостью?

– А что тут особенного? Из мужчин самый верующий тот, кто служит множеству богов.

– Милые дамы, – продолжал священнослужитель, усаживаясь между нами и поглаживая наши ягодицы, – неужели вы всерьез думаете, будто мы уделяем религии больше внимания, чем вы сами? Мы находимся ближе к ней, поэтому лучше, чем кто-либо другой, видим всю её фальшь; религия – не что иное, как нелепая фикция, однако она дает нам средство к существованию, а торговец не должен пренебрежительно относиться, к своему товару. Да, мы торгуем отпущениями грехов и божьими милостями так же, как сводник торгует шлюхами; но это не значит, что мы скроены из иного материала, чем прочие смертные, и не способны на страсти. Неужели вы считаете, что елейные речи, глупые ужимки и ухмылки являются достаточной защитой от соблазнительных укусов человеческого инстинкта? Совсем нет! Один мудрый философ сказал, что страсти, если их скрывать под рясой, становятся ещё сильнее: их семена падают в самое сердце, чужой пример заставляет их проклюнуться, праздность служит для них удобрением, а случай приводит к обильным всходам. Именно среди духовенства, милые мои дамы, вы встретите настоящих атеистов: все прочие люди могут сомневаться, могут быть даже скептиками, но никогда не понять им бессмысленности высшего идола, между тем как среди служителей, коим поручено заботиться о его процветании, нет ни одного, кто бы не был убежден в том, что идол этот не существует. Все религии, известные на земле, полны непонятных догматов, невразумительных принципов, невероятных чудес, фантастических историй, и вся эта чушь придумана с единственной целью – оскорбить разум и плюнуть на здравый смысл, ибо все они, без исключения, основаны на невидимом Боге, чьё существование по меньшей мере абсурдно. Поведение, которое ему приписывается, настолько нелепо и непоследовательно, насколько немыслима сама его сущность; если бы он существовал, разве изрекал бы он свои истины столь загадочным образом? Какой ему смысл показывать себя таким недоумком? Чем больший страх внушают религиозные мистерии, тем менее понятна религия и тем больше нравится она глупцам, которые погрязают в ней как в своем собственном дерьме; чем мрачнее, туманнее и сомнительнее постулаты религии, тем фантастичнее она выглядит, то есть тем больше соответствует сути того неизвестного и бесплотного существа, о котором никто из нас, людей, не имеет никакого понятия. Невежество всегда предпочитает неизвестное, фантастическое, запредельное, невозможное, ужасное простым, ясным и понятным истинам. Истина не так приятно щекочет человеческое воображение, как чудесная сказка; чернь с большим удовольствием выслушивает нелепые басни, которые мы ей рассказываем; придумывая притчи и жуткие тайны, священники и законодатели в полной мере удовлетворяют потребности толпы; посредством символов веры и законов они увлекают за собой сонм приверженцев, главным образом женщин и простаков, которые охотнее всего верят этим россказням, даже не пытаясь вникнуть в них; любовь к простоте и истине встречается только среди тех – а их так мало среди людей, – чьё воображение питается опытом и размышлением. Нет, милые женщины, поверьте, что никакого Бога нет; существование этого призрака невозможно, достаточно обратить внимание на бесчисленные противоречия, из которых он состоит, чтобы усомниться в нем, и стоит лишь дать себе труд внимательно рассмотреть их, как от него ничего не останется.

В продолжение этой речи монах, как я уже говорила, сидел между нами и ласкал нас.

– О, какая чудная попочка, – неожиданно забормотал он, прижимаясь ко мне, – как жаль, что нельзя забраться туда… Но, может быть, если мы попробуем… Да, мадам, чуточку старания с вашей стороны, и это будет не так больно…

– Ах ты, зверюга, – сказала я, поднимаясь с дивана, – да я не дам тебе даже свою куночку: у меня до сих пор все болит внутри, и я не хочу испытать ещё худшего. Подержите его, Клервиль, сейчас мы заставим этого негодника кончать до тех пор, пока кровь не потечет из его яиц, иначе он не даст нам покоя.

Мы уложили его на кровать, Клервиль зажала его член между своих грудей, а я, усевшись ему на лицо, заставила его целовать калитку храма, в который так его и не допустила; вначале он робко и даже неумело водил языком по краям отверстия, затем немного оживился, заработал энергичнее, потом, раздвинув шелковистые заросли, коснулся клитора и кончил ещё раз.

После этого Клервиль спросила Клода, есть ли ещё у них в монастыре такие развратники, на что он с готовностью ответил, что таких в заведении человек тридцать, тогда моя подруга захотела узнать, нельзя ли провести вечер вместе с ними.

– Разумеется, – отвечал Клод, – как только захотите испытать незабываемые плотские утехи, приходите прямо к нам, и мы примем вас как королев.

Затем Клервиль поинтересовалась, можно ли устроить оргию, которую она имеет в виду, в стенах монастыря.

– Это самое лучшее место, – заверил кармелит, – и там можно делать все, что вашей душе угодно.

– Тогда, дорогой мой, – сказала Клервиль, – чтобы не оставалось никаких сомнений, я прошу тебя прямо сейчас пойти и поговорить с настоятелем; объясни ему суть дела, а мы подождем тебя здесь.

Как только монах ушел, Клервиль повернулась ко мне, и я заметила блудливый огонек в её глазах.

– Жюльетта, – сказала она, – не удивляйся моим словам: этот монах доставил мне большое удовольствие, настолько сильное, что я начинаю подумывать о его смерти…

– Что я слышу! Не успела высохнуть его сперма, а вы уже замышляете смертоубийство!

– Презрение и ненависть к мужчинам после того, как они меня удовлетворили, находятся в прямой зависимости от полученного мною удовольствия, а я, признаться, давно не кончала с таким восторгом. Следовательно, он должен умереть. У меня есть две возможности: поссорить его с настоятелем, для чего достаточно лишь намекнуть старику на то, что очень рискованно с его стороны держать при себе такого типа, как Клод, который может разболтать тайны монастыря любому встречному и поперечному. Но в этом случае он будет навсегда для меня потерян, а ведь я имею кое-какие виды на его божественный инструмент…

– Я вас что-то не совсем понимаю: то вы приговариваете его к смерти, то мечтаете о его члене.

– Не вижу здесь никакого противоречия: давай пригласим его в твоё поместье, а об остальном можешь не беспокоиться… Разве могу я забыть эту колотушку, что болтается у него между ног!

Она отказалась объяснить свой план, и в ожидании монаха мы решили осмотреть его жилище.

Мы обнаружили много непристойных гравюр и литературы скабрезного содержания: во-первых, это был «Привратник из Шартре» [Иногда клеветники приписывают это произведение перу Ретифа де ля Бретрна. (Прим. автора)] – произведение скорее похабное, нежели навеянное духом истинного либертинажа; если верить слухам, автор отрекся от него на смертном одре. Это я считаю глупостью несусветной: человек, способный в какой-то момент раскаяться в том, что он сказал или написал когда-то раньше, есть не что иное, как круглый идиот, от которого в памяти потомства не должно остаться даже имени.

Второй книгой была «Дамская академия» – хорошо задуманная, но дурно исполненная вещь, написанная, без сомнения, человеком с трусливым сердцем, который, очевидно, чувствовал истину, но побоялся высказать её; кроме того, эта книга напичкана сверх всякой меры нудными разговорами.

Еще мы нашли «Воспитание Лауры» – также совершенно неудачное произведение из-за того, что на каждой странице встречаются пустые, не относящиеся к делу рассуждения. Если бы автор вывел прямо на сцену убийцу своей жены, вместо того, чтобы держать его где-то на задворках, и вразумительно рассказал бы об инцесте, на который он намекает, но не идет дальше этих намеков, если бы он увеличил количество эпизодов разврата, показал бы воочию те жестокие утехи, о которых упоминает вскользь, как будто стыдясь этого, в своем предисловии, тогда эта книга, написанная с несомненным талантом и с удивительной силой воображения, стала бы настоящим маленьким шедевром; но, увы, автор оказался трусом, а трусы всегда приводят меня в отчаяние и выводят из терпения – уж лучше бы они предлагали читателю только голые мысли и идеи и не пытались разжевывать их.

Мы нашли также «Терезу-философа» – прелестную вещицу, вышедшую из-под пера маркиза д'Аржанса [Гравюры к ней сделал знаменитый Кайлюс (Caylus). (Прим. автора)], единственного автора, владеющего секретами этого жанра, хотя он и не реализовал свои возможности в полной мере; зато он стал единственным, кто достиг хороших результатов в изображении похоти и богохульства. И эти результаты, представленные на скорую руку на суд публики в той форме, в какой это задумал автор, дают нам представление о том, что такое бессмертная книга.

Все остальные найденные нами книжонки являли собой образчики тех удручающих и куцых памфлетов, какие встречаются в дешевых тавернах или публичных домах и обнаруживают скудость ума сочинителей – балаганных шутов, подстегиваемых голодом и ведомых шершавой рукой дешевой музы бурлеска. Похоть – дитя роскоши, изобилия и превосходства, и рассуждать о ней могут лишь люди, имеющие определенные для этого условия, те, к кому Природа благоволила с самого рождения, кто обладает богатством, позволявшим им испытать те самые ощущения, которые они описывают в своих непристойных произведениях. Как красноречиво свидетельствуют некоторые беспомощные попытки, сопровождаемые слабостью выражения, такой опыт абсолютно недоступен мелким личностям, наводняющим страну своими писульками, о которых я веду речь, и я, не колеблясь, включила бы в их число Мирабо, ибо он, натужно пытаясь сделаться значительным хоть в чём-то, притворялся распутником и, в конце концов, так ничем и не стал за всю свою жизнь [Ничем, даже законодателем. Убедительнейшим доказательством непонимания и глупости, с какими во Франции судили о 1789 годе, является смешной энтузиазм, отличавший этого ничтожного шпиона-монархиста. А кем нынче считают эту недостойную и в высшей степени неумную личность? Её считают подлецом, предателем и мошенником. (Прим. автора)].

Продолжая рыться в вещах Клода, мы нашли искусственные члены, девятихвостые плетки и прочие предметы, по которым могли судить о том, что монах был неплохо знаком с практикой либертинажа. В этот момент вернулся он сам.

– Я получил официальное согласие настоятеля, и вы можете приходить в любое время.

– Мы не замедлим сделать это, друг мой, – сказала я. – После этого развлечения с одним членом ордена мы заранее предвкушаем, что будет, когда соберутся остальные; надеюсь, не стоит говорить тебе, что у нас обеих просто бешеные вагины, и ты сам убедился, на что они способны, если приласкать их как следует. А теперь, милый Клод, я приглашаю тебя нанести нам визит: мы с подругой будем рады принять тебя в уютном сельском гнездышке, куда намерены выехать дня через три. Так ты приедешь? Мы весело проведем время. А покамест советуем тебе хорошенько отдохнуть, чтобы ты не разочаровал нас.

Воспользовавшись возможностью, мы решили сами поговорить с настоятелем. Он оказался красивым благообразным мужчиной лет шестидесяти и приветствовал нас с исключительной сердечностью.

– Уважаемые дамы, мы будем счастливы оказать вам прием, – заявил он, – вас с нетерпением будут ожидать тридцать монахов, достойных участвовать в оргии; я обещаю вам мужчин в возрасте от тридцати до тридцати пяти лет, оснащенных не хуже, чем Клод, и обладающих силой, которую предполагает наше призвание, и смею думать, они оправдают ваши самые смелые надежды. Что же касается секретности, у вас нет никаких оснований для беспокойства, которые могут иметь место в светском обществе. Кажется, вы интересуетесь богохульствами? Ну что ж, мы прекрасно разбираемся в таких вещах, поэтому предоставьте это нам. Глупцы полагают, будто монахи ни на что не пригодны, и мы намерены доказать вам, глубокоуважаемые дамы, что кармелиты, по крайней мере, хороши в плотских утехах.

Столь прямые речи вместе с недавним приключением сняли у нас последние сомнения касательно предстоящего визита, и мы уведомили досточтимых анахоретов, что непременно воспользуемся их гостеприимством и прихватим с собой парочку хорошеньких девиц, которые помогут нам развлекаться; однако, добавили мы, к нашей крайней досаде у нас есть спешные дела, которые никак не позволят нам прибыть ранее Пасхи.

Наши хозяева согласились с этой датой, и когда мы ушли, Клервиль заметила мне, что это – самое лучшее время для нечестивых дел.

– Мне наплевать на то, что думают другие, я собираюсь получить удовольствие от осквернения этой самой священной мистерии христианства именно в это время года, на которое выпадает один из самых великих христианских праздников.

От Пасхи нас отделял целый месяц, и этот период был отмечен двумя очень важными событиями. Мне кажется, уместнее будет рассказать о них именно сейчас, прежде чем перейти к тому, что случилось в кармелитском монастыре.

Первым из этих событий была трагическая смерть Клода; бедняга явился в поместье в назначенный день; со мной была Клервиль; мы провели его в роскошные апартаменты, и он чувствовал себя на седьмом небе, а когда эрекция его достигла предела, моя жестокая подруга дала пятерым служанкам условленный знак, те мигом навалились на монаха, связали его и острой бритвой отсекли его бесценное сокровище по самый корень; позже обрубок передали опытному хирургу, так Клервиль стала обладательницей самого оригинального и, смею думать, самого большого искусственного члена. Клод ушел из этого мира в ужасных муках, на его агонию было страшно смотреть: это жуткое зрелище подогревало похоть Клервиль, и пока она им любовалась, я и ещё трое служанок ласкали её тело в двух шагах от умирающего.

– Вот так, – сказала распутница после того, как забрызгала всех нас спермой, – я же говорила, что найду отличный способ отправить этого буйвола в мир иной и сохранить при этом его самую ценную часть.

Теперь я перехожу ко второму событию и с полным правом считаю, что оно сделало мне честь, и я могу им гордиться не меньше, чем моя подруга гордится ловкой проделкой, о которой я только что рассказала.

Однажды, когда в окружении толпы лизоблюдов и просителей, которые вполне справедливо считали, что их судьба зависит от самочувствия моего влагалища, я занималась своим туалетом, дворецкий объявил о приходе незнакомого человека средних лет, невзрачного вида, который просит уделить ему время для личной беседы. Я велела передать, что обычно не принимаю подобных посетителей, что если речь идет об оказании помощи или о том, чтобы замолвить слово перед министром, он должен изложить свою просьбу в письменном виде, а я посмотрю, что можно будет сделать; однако упрямец; стоял на своем, и я, скорее из любопытства, решила дать ему аудиенцию и велела провести его в маленькую гостиную, где обыкновенно вела частные беседы; затем, наказав слугам находиться поблизости, я пошла узнать, что он от меня хочет.

– Меня зовут Берноль, мадам, – начал незнакомец, – это имя, конечно, вам незнакомо, но оно было небезызвестно вашей покойной матушке, благороднейшей женщине, которая, будь она жива, не позволила бы вам вести столь бессовестный и беспорядочный образ жизни.

– Сударь, – прервала я, – судя по вашему тону вы не из тех, кто пришел с просьбой.

– Спокойнее, Жюльетта, спокойнее, – ответил Берноль. – Вполне возможно, что я собираюсь обратиться к вам с просьбой, также возможно, что у меня есть все права разговаривать с вами таким тоном, который вам не нравится.

– Каковы бы ни были ваши права, сударь, вы должны уяснить, что…

– А вы должны уяснить, Жюльетта, что если я и пришел к вам за помощью, моя просьба только делает вам честь. Будьте добры взглянуть на эти бумаги, юная дама, и вы поймете, что мне нужна помощь и что ваш долг – оказать мне её.

Я мельком пробежала глазами протянутые мне документы и ахнула:

– Боже мой! Это значит, что моя мать… что она согрешила с вами?

– Именно так, Жюльетта: я – твой отец, – потом Берноль заговорил срывающимся голосом. – Я дал тебе жизнь, я – кузен твоей матери; мои родители уже готовились к нашей свадьбе, мы уже были помолвлены, когда перспектива другого, более выгодного брака заставила моего отца изменить свои планы. Так он принес в жертву твою матушку, к тому времени она была беременна… носила тебя в своем чреве. Потом нам удалось обмануть человека, которого ты считала своим отцом, и он ни о чем не заподозрил. Но ты не его дочь, а моя, и я могу доказать это. Под твоей правой грудью есть родинка, коричневое пятнышко размером в маленькую монетку… у тебя есть такая отметина, Жюльетта?

– Есть, сударь.

– Тогда обними своего отца, бесчувственная ты душа! А если не хочешь мне поверить на слово, прочти внимательно эти бумаги, и все твои сомнения исчезнут. После смерти твоей матери… это была ужасная смерть – результат преступления некоего Нуарсея, того самого, с которым ты – впрочем, тебя извиняет то, что ты об этом не знала, – осмеливаешься поддерживать преступную связь и которого завтра же колесуют, если у нас будут необходимые доказательства, но к сожалению их у нас нет. Так вот, после смерти твоей матушки меня стали преследовать всевозможные несчастья. Я потерял все, что у меня было. Потерял даже то, что оставила мне она. Вот уже пятнадцать лет я существую только благодаря общественному милосердию, но наконец я нашел тебя, Жюльетта, и мои страдания теперь кончатся.

– Сударь, у меня есть сестра, и она, по всей вероятности, переживает немыслимые трудности из-за предрассудков, от которых я, слава Богу, избавилась в раннем возрасте. Она тоже ваша дочь?

– Жюстина?

– Да.

– Она – моя дочь. Женщина, родившая вас обеих, любила меня, любовь наша продолжалась несмотря на все препятствия; только я дал ей счастье материнства.

– Великий Боже! – вскричала изумленная Жюстина. – Мой отец жив, а я ничего не знала о нем! О, Господи, сделай так, чтобы мы встретились, чтобы я утешила его в несчастье; я поделилась бы с ним тем немногим, что у меня есть, и моя преданность вознаградила бы его за тот грубый прием, который ты, очевидно, ему оказала, сестрица.

– Слушай, девочка, – недовольно заметил маркиз, уже уставший от Жюстины, с которой провел предыдущую ночь, – если тебе оказали честь и пригласили сюда, избавь нас от своих причитаний. А вас прошу продолжать, мадам.

– Вы достаточно знаете меня, друзья; и должны понять, что эта встреча была мне очень неприятна, потому что мало найдется сердец, которым была бы столь чужда благодарность и дочерние чувства, как моему сердцу; я не пролила ни одной слезинки, потеряв человека, которого всегда считала своим отцом, и естественно меня ничуть не тронули жалобы этого второго, которого злая судьба подсунула мне. Вряд ли стоит напоминать вам, что раздавать милостыню не в моих правилах: я всегда считала милосердие наихудшим применением деньгам, и этот нахальный проситель мог сколько угодно рассказывать о том, что он мой отец, факт оставался фактом – чтобы помочь ему, мне пришлось бы расстаться с частичкой своих богатств или же замолвить за него словечко перед министром, который был так же суров и непреклонен в такого рода вещах, как и я сама, и вряд ли отнесся бы благосклонно к моему ходатайству. Разумеется, этот незнакомец был моим отцом – сомнений в этом не оставалось, доказательства были налицо, но в душе я не ощущала никаких намеков на сей счет, внушенных мне Природой. И я с абсолютным безразличием смотрела на стоявшего передо мной человека. Молчание продолжалось несколько минут.

– Сударь, – сказала я наконец, – все, что вы рассказываете, может быть, и правда, однако я не вижу никаких причин, почему должна выслушивать вашу историю. У меня есть твердые принципы, сударь, которые, к вашему сожалению, совершенно несовместимы с благотворительной деятельностью, на какую вы, видимо, рассчитываете. Что же до документов, подтверждающих наше родство, вы можете забрать их, и позвольте мне добавить, что они меня совсем не интересуют; мне безразлично, как вы понимаете, есть у меня отец или его не существует. И вот вам мой совет: избавьте, и как можно скорее, меня от вашего присутствия, в противном случае вам придется покинуть этот дом через окно.

С этими словами я поднялась с намерением вызвать слуг, но Берноль бросился вперед и остановил мою руку, взявшуюся за шнурок звонка.

– Неблагодарное отродье! – закричал он. – Зачем наказывать меня за тот давний мой грех, из-за которого я пролил уже столько слез? Увы, ты – незаконнорожденная, но разве из-за этого в твоих жилах не течет моя кровь? Разве не обязана ты помочь мне? Если Природа забыла вложить в твоё сердце дочерние чувства, то, по крайней мере, должна же ты иметь сострадание к нищете и отчаянию! – Он опустился передо мной на колени, обхватил мои ноги, увлажнил их слезами. – Жюльетта, – снова заговорил он, подняв ко мне страдальческое лицо, – ведь ты сказочно богата, Жюльетта, а твой родной нищий отец просит у тебя только корочку хлеба! Вспомни свою мать, дочка, и подумай, можешь ли ты отказать в такой малости человеку, который любил её? Единственному в мире мужчине, который любил её – эту женщину, носившую тебя девять месяцев в своем чреве! Помоги же страждущему, услышь его мольбы, иначе Небо жестоко покарает тебя.

Конечно, речь его изобиловала трогательным пафосом, но есть сердца, которые, вместо того, чтобы смягчиться, становятся ещё тверже перед людьми, взывающими к ним. Бывают такие деревья, которые делаются прочнее от огня: казалось бы огонь должен пожрать их плоть, но не тут то было – они обретают от него лишь дополнительную силу. Вот так, вместо того, чтобы пробудить во мне сочувствие, причитания Берноля только сильнее разожгли мою похотливую ярость, которую обычно порождает во мне отказ от добрых дел; впрочем, ярость эта не сравнима с той, что бушует в нашем сердце, когда мы активно творим зло. Вначале я смотрела на Берноля с ледяным безразличием, потом мой взгляд смягчился и потеплел: в глазах у меня загорелся огонек предвкушения приближавшегося удовольствия; в горле защипало, как всегда бывает, когда по жилам пробегает ислорка порочного коварства при мысле о злодействе; брови мои сошлись на переносице, дыхание участилось, в душе начала подниматься сладостная и упоительная волна – прилив, предвещающий скорую бурю, влагалище затрепетало словно перед оргазмом… Но я взяла себя в руки и решила играть роль до конца.

– Вам сказано, – грубо заявила я, с презрением глядя на ничтожество, которое валялось у моих ног, – что мне наплевать, кто вы такой, мне всегда будет на это наплевать, и вы ничего от меня не получите. Повторяю ещё раз, в последний раз: сейчас же убирайтесь, если не хотите сгнить в тюрьме!

И тут он словно обезумел: выкрикивая то проклятия, то мольбы, то грязные ругательства, то нежные слова, он бился лбом об пол, разбил себе лицо, и комната забрызгалась его кровью… Это была моя кровь! Я смотрела на неё и была счастлива. Счастье сдавливало мне горло. Через несколько минут я позвонила.

– Вышвырните этого паяца из моего дома! – приказала я слугам. – Но не забудьте узнать его адрес.

После того, как беднягу вывели, я была настолько возбуждена, что пришлось немедленно прибегнуть к помощи служанок, которые два часа подряд приводили меня в чувство. Как сильно действует мысль о злодействе на наши сердца! Не зря в священной книге Природы записаны эти мудрые слова: все, что по мнению толпы оскорбляет Природу, служит для человека источником наслаждения.

В тот день у меня обедали оба – Нуарсей и министр. Я спросила первого, знаком ли он с человеком по имени Берноль, который утверждает, что был любовником моей матери и является моим отцом.

– Да, – ответил Нуарсей, – я знал некоего Берноля. Он вел какие-то финансовые дела с твоим отцом и потерял свое состояние в то же самое время, когда я разорил твою семью. Если я не ошибаюсь, он действительно был влюблен в твою мать; он очень горевал, когда она умерла, мне даже припоминается, что именно благодаря ему я избежал виселицы… Так ты говоришь, что этот субъект ещё жив? Значит, самое время разделаться с ним.

– Мы сегодня же отправим его в Бастилию, – предложил Сен-Фон. – Стоит Жюльетте сказать слово…

– Нет, – возразил Нуарсей, – спешить не стоит: на мой взгляд здесь есть более интересные варианты. Я уже предвкушаю волнующую сцену.

– Вы совершенно правы, – сказала я. – А тюрьма – это ерунда: такие негодяи заслуживают большего. Вы, Нуарсей, и вы, Сен-Фон, славно потрудились над трансформацией моей души, и я собираюсь доказать вам, что усилия ваши не были напрасны. Если уж браться за злодейство, так давайте обставим его с должным размахом. План у меня простой: пока этот пес будет издыхать от моей руки, вы оба будете сношать меня.

– Разрази гром мои потроха! – воскликнул министр, опрокидывая очередной бокал шампанского. – Ты просто прелесть, Жюльетта. – И начал расстегивать панталоны. – Какая же ты у нас умница! Стоит ей изречь одно лишь слово, и бац! – мой член разбухает. Так ты действительно намерена осуществить свой план?

– Клянусь головкой вот этого члена, в который я вдыхаю жизнь, – с жаром сказала я, сжимая в руках покрасневший и уже отвердевший орган Сен-Фона.

Улучив момент, когда я нагнулась, Нуарсей схватил меня за ягодицы.

– Чёрт меня побери, Сен-Фон, я всегда говорил вам, что это – прелестное создание. – И он вставил свой инструмент между моих трепетных полушарий.

– Будет, будет вам, господа, сначала выслушайте мой план до конца. Я хочу украсить это событие некоторыми очаровательными деталями. Я встречусь с Бернолем ещё раз и скажу ему, что ужасно раскаиваюсь в своей резкости, которую допустила в прошлый раз, скажу, что это было недоразумение, расцелую его, и за полчаса он в меня влюбится, потеряет голову от возбуждения и трахнет меня… Нет, не так – он будет содомировать меня! И в этот критический момент вы, Сен-Фон, неожиданно ворветесь в комнату как раз, когда он будет кончать. Вы будете кричать, что вы – мой любовник, изобразите гнев, приставите кинжал к моей груди и добавите, что я должна или убить Берноля или умереть сама. Я, конечно, убью его. Мы пригласим Клервиль, и она придумает ещё что-нибудь пооригинальнее.

Обсуждение предстоящих злодеяний всегда нравилось моим распутникам: слушая меня, они трепетали от вожделения и больше не могли сдерживаться. Двери будуара открылись, вошли несколько служанок, и все присутствующие осыпали мой зад жаркими ласками, причем особенно усердствовали оба злодея, которых воображение приводило в экстаз. Вскоре ураган утих, мне выдали пятьсот тысяч франков в виде награды и обещали ещё миллион в тот день, когда мой план осуществится.

Мысль об этом миллионе чрезвычайно меня взволновала, кроме того, отступать было уже поздно. Я поспешно выехала в поместье, взяла перо, бумагу и написала Бернолю. «Добрый господин, – так начала я, – наконец-то в моём сердце проснулись дочерние чувства, я пишу это письмо и плачу: скорее всего, мне помог чистый деревенский воздух, изгнавший жестокость из моей души-, жестокость, коюрой насыщена душная парижская атмосфера; прошу вас навестить меня в моём уютном идиллическом уголке, в моём гнездышке, где царит мудрая Природа; дайте мне возможность излить свои чувства к вам, которые она мне внушает». И он приехал… Ах, как сладка была моя радость, как дрожала я в предвкушении своего коварного злодейства – словами это выразить невозможно. Первым делом я показала ему свое роскошное жилище, и он был приятно поражен, а мои искусные ласки довершили его искушение.

Когда мы поужинали за великолепно сервированным столом, я его спросила:

– Как мне исправить то зло, что я принесла вам из-за своей испорченности? Знаете, господин Берноль, моё положение не из легких. Я постоянно настороже, мне приходится следить за каждым своим шагом. Я близка к всесильному министру, я – его подруга; стоит ему только шевельнуть пальцем, и я погибла. А в прошлый раз, когда вы стояли передо мной, я воспринимала вас не как своего отца и, признаться, чувства, обуревавшие меня, были совсем не дочерними. Я ощущала в себе что-то в тысячу раз более нежное, более возвышенное, чем чувство дочери к отцу, я боялась не совладать с собой и была вынуждена притвориться холодной и даже грубой и жестокой. Что ещё оставалось мне делать? Ведь меня переполняла святая неземная любовь… Да, Берноль, я знала, что вы любили мою мать, и я отела, чтобы вы так же полюбили меня, но если мы оба хотим познать счастье, нам надо быть предельно осторожными: осторожность – это наше спасение. Но из тех ли вы мужчин, на которых может положиться женщина?

Честный и добропорядочный Берноль содрогнулся, услышав такие слова.

– Милая моя девочка, – заговорил он в глубоком смятении и замешательстве, – я хочу лишь пробудить в тебе чувство дочерней любви, только это мне нужно; религия и честь, которыми я дорожу несмотря на моё нынешнее положение, не позволяют мне принять от тебя другое чувство. Не упрекай меня в_, бесчестии за то, что я тайно сожительствовал с твоей матерью, ведь мы оба считали, что наши добровольные и нерасторжимые узы угодны Небу, хотя то, что мы делали, было незаконным с точки зрения морали. Я понимаю это, я это понимал и тогда. Природа и Бог простили нас, но то, что ты предлагаешь сейчас, – это чудовищно! Чудовищно в глазах Природы и в глазах Бога!

– Какой же вы косный и отсталый человек! – воскликнула я, ласково целуя его в щеку и поглаживая ему бедро. – Но, увы, я вас обожаю, – продолжала я с возрастающим жаром. – Неужели мои чувства вас нисколько не трогают? Дайте же мне жизнь во второй раз, ибо моя единственная мечта – иметь от вас ребёнка; своей первой жизнью я обязана вашей любви, так пусть и со второй будет то же самое. Вы дали мне жизнь, так неужели теперь отнимете её у меня? Да, Берноль, да, я без тебя умру.

Две, белые как снег груди, красивейшие в мире груди, как бы невзначай выглянувшие из-под корсажа, глаза, наполненные истомой и надеждой, и вожделением, блуждающие руки, гладящие отцовские бедра, расстегивающие отцовские панталоны, подбирающиеся к твердеющему на глазах органу, который дал мне жизнь, – все это не могло не пробудить страсть Берноля.

– Боже мой, что ты со мной делаешь? – жалобно произнес он. – Я же не вынесу этого! Как я буду смотреть в глаза живому образу твоей матери, которую я боготворил до самой её кончины?

– Сегодня, милый Берноль, твоя возлюбленная оживает: посмотри на меня – ведь перед тобой та, кого ты так страстно любил когда-то; смотри, как волнуется её грудь, целуй же её жарче, и любовь твоя возродится. Разве ты не видишь, до какого состояния ты меня довел? Взгляни, жестокий, – добавила я, приподнимая юбки и откидываясь на спину. – Да, да, смотри и продолжай упрямиться, если у тебя нет сердца.

Так простодушный Берноль, сраженный наповал, угодил в западню, которую я ловко подстроила для его добродетели; где ему было понять, что если женщина ласкает ничтожное существо, она лелеет в своей черной душе только одну мысль – уничтожить его. Обладавший трепетным членом – жестким, каким-то, я бы сказала, таинственно одухотворенным, а самое главное, необыкновенно длинным, – Берноль доставил мне немалое наслаждение, а я, вдохновленная его искренним пылом, отвечала ему тем же и, впиваясь руками в его ягодицы, судорожно прижимала его к себе. Наслаждение это длилось несколько долгих минут, затем я высвободилась из его объятий, скользнула вниз и мёртвой хваткой впилась губами в предмет – первопричину моего земного существования, после чего снова втолкнула его в свое влагалище до самого корня. Берноль кончил и едва не потерял сознание, я моментально ответила мощнейшим оргазмом, почувствовав, что моё греховное чрево, запятнавшее себя кровосмешением, наполнилось тем самым семенем, которое много лет назад было брошено в утробу моей матери. И я зачала. Но о своей беременности я расскажу немного позже.

Изнемогая от любви, оказавшись во власти божества, которое заставило его забыть и честь и совесть, чьи веления он исправно исполнял до сих пор, Берноль упросил позволить ему остаться у меня на ночь. Разумеется, я согласилась с радостью – настолько возбуждала меня мысль о том, что я до утра буду совокупляться со своим родным отцом, которому моя порочность вынесла смертный приговор. Усердие Берноля превзошло все мои ожидания: он семь раз сбросил в меня свою сперму, а я, подстегиваемая чудовищными картинами, теснившимися у меня в голове, отвечала на каждый его оргазм двумя, ещё более бурными извержениями, так как предвкушала наутро лишить жизни этого вдвойне несчастного человека: во-первых, потому что он оказался моим отцом, во-вторых, – и это для него было ещё хуже, – потому что доставил мне огромное наслаждение. Посреди ночных утех я с притворным испугом сказала ему, что боюсь, как бы наша беспечность не привела к беременности, которая скоро сделает нашу связь очевидной, и подставила ему свой восхитительный зад, предлагая изменить маршрут и проторить безопасную тропинку, но, увы, порок был совершенно чужд сердцу моего порядочного отца; вы мне не поверите, но он, оказывается, не имел никакого понятия о подобной гадости (он именно так и выразился «гадости»), однако он тут же стал уверять меня, что если и совершит этот постыдный акт, то только из предосторожности и от избытка любви. Словом, этот неплохо оснащенный софист три раза проникал в мою заднюю норку. Так прошла генеральная репетиция, необходимая для спектакля, который должен был состояться на следующий день, и она так сильно на меня подействовала, что я лишилась чувств от необыкновенного удовольствия.

Наконец наступил вожделенный день, когда мне предстояло насладиться неописуемыми радостями преступления, к которому я стремилась так страстно, что даже ощущала в себе нечто, похожее на панический страх. Рассвет я встретила с открытыми глазами; никогда ещё Природа, которую я собиралась жестоко оскорбить, не представала передо мной в такой красоте, а посмотрев на себя в зеркало, я увидела самую прекрасную, самую оживленную и самую обольстительную женщину из всех, кого встречала до сих пор. Во всем моём облике ощущалось какое-то затаенное, будто перед бурей, волнение, никогда у меня не было столь решительного и царственного вида, как в то утро. Едва поднявшись с постели, я чувствовала, как из меня наружу рвется похоть, порочная похоть, жажда страшных, чудовищных злодеяний. И в то же время была в моей душе горечь, невыразимая словами: ведь я понимала, что мне не под силу совершить все те ужасы, что пребывали в моём воображении и в моих неутолимых желаниях…

«Сегодня я совершу преступление, – размышляла я, – очень серьезное преступление, из тех, что называют черным злодейством. Однако, хотя оно и серьезное и гнусное, это всего лишь одно-единственное преступление. А что значит одно преступление для того, кто мечтает жить посреди сплошных злодейств, жить только ради злодейств, кто поклоняется лишь злодейству??

Все утро я была беспокойной, мрачной, раздражительной; нервы мои были напряжены до предела; я высекла до крови двух юных служанок, но это меня не успокоило, тогда я потискала ребёнка, доверенною заботам одной из них, и вышвырнула его из окна, и он разбился насмерть. Этот факт несколько улучшил моё настроение, и остаток дня, чтобы убить время, я провела в довольно безобидных развлечениях. Я думала, что час обещанного ужина так никогда и не настанет. Когда же этот час настал, я велела челядинцам приготовиться к роскошному празднеству, снова затащила Берноля на кушетку и тотчас обнажила свой зад. Простофиля, опьяненный моей милой и беспечной болтовней, начал меня содомировать, а через несколько мгновений дверь широко распахнулась, и в комнату ворвались Клервиль, Нуарсей и Сен-Фон – вооруженные и изрыгавшие ругательства. Берноля стащили с меня и связали по рукам и ногам.

– Жюльетта, – зарычал Сен-Фон, – тебя надо изрубить на куски вместе с этим негодяем за то, что ты обманула доверие, которым я одарил тебя. Но я дам тебе возможность спасти свою шкуру: в этом пистолете три пули, возьми его и размозжи голову своему любовнику.

– Великий Боже! – заверещала я с театральным ужасом в голосе. – Ведь этот человек – мой отец…

– Сучка, которая подставляет задницу своему отцу, вполне может совершить отцеубийство.

– Нет, это невозможно!

– Ерунда. Не упрямься, бери пистолет или умрешь сама.

– О, горе мне, – тяжко вздохнула я. – У меня дрожат руки, но выхода нет: дайте мне оружие. Чему быть, того не миновать. Любимый папа, ведь ты простишь меня? Ты же видишь, что у меня нет выбора.

– Делай, что тебе говорят, порочное создание, – с достоинством отвечал Берноль, – только избавь меня от этой дешевой комедии. Я не желаю в ней участвовать.

– Ну и прекрасно, папаша, – весело сказала Клервиль, – если не хочешь участвовать в комедии, пусть будет по-твоему; кстати, ты не ошибся – все это подстроила твоя дочь, и она совершенно права, пожелав убить величайшего негодяя, который дал жизнь такому порочному ребёнку.

Берноля привязали к креслу, намёртво прикрепленному к полу. Я приняла соответствующую позу в пяти шагах от него, Сен-Фон вставил член в мой анус, Нуарсей одной рукой помогал министру, другой массировал себе член, Клервиль сосала Сен-Фону язык и щекотала мне клитор. Я прицелилась, но сначала осведомилась у своего содомита:

– Мне подождать, пока вы кончите?

– Не надо, стерва! – выкрикнул он. – Убей, убей его скорее, и вместе с выстрелом брызнет моя сперма.

Я выстрелила. Пуля вошла Бернолю прямо в лоб, он тут же испустил дух, а мы, все четверо, кончили в тот же миг с душераздирающими криками.

Жестокий Сен-Фон встал и подошел ближе к убитому; он долго смотрел на него, испытывая блаженство. Кстати, он никогда не упускал таких случаев. Потом подозвал меня, желая, чтобы я также полюбовалась на дело своих рук. Пока я смотрела на Берноля, Сен-Фон искоса поглядывал на меня, изучая мою реакцию. Мое хладнокровие его явно удовлетворило. А тем временем Клервиль, ощерившись в злобной улыбке, не сводила глаз с застывшего, искаженного смертью лица бедного моего отца.

– Ничто так не возбуждает меня, как вид смерти, – как бы про себя пробормотала она. Потом её взгляд обратился к нам. – Ну, а кто будет меня ласкать?

Я шагнула к ней, Нуарсей вонзил свой меч между моих ягодиц, Сен-Фон пристроился к заднице Клервиль, и через некоторое время мы испытали новый оргазм. Вслед за тем подали горячий и сытный обед, и мы сели за стол, во главе которого, на председательском месте, восседал труп.

Сен-Фон поцеловал меня в щеку и положил в мою пустую тарелку деньги.

– Вот то, что я обещал тебе, Жюльетта. Не пойми меня превратно, но я скажу, что до нынешнего дня у меня ещё оставались кое-какие сомнения по поводу твоей решимости и стойкости. Теперь они исчезли. Ты вела себя безупречно.

– Простите, – вставила Клервиль, – но я с вами не согласна. Я всё-таки не совсем довольна её поведением. Конечно, Жюльетта всегда с радостью совершает преступление, но до тех пор, пока её влагалище не увлажнится, ей недостает твердости духа. Между тем это надо делать спокойно, хладнокровно, с сознанием цели и с ясной головой. Преступление есть факел, который разжигает костер страсти, – это всем понятно, однако мне сдается, что у Жюльетты все обстоит наоборот: страсть подвигает её к преступлению.

– Да, это огромная разница, – согласился министр, – так как в этом случае преступление является чём-то вспомогательным, второстепенным, а ведь оно должно стоять на первом месте.

– Боюсь, что я согласен с Клервиль, милая Жюльетта, – сказал Нуарсей, – и считаю, что тебе недостает твердости; мне кажется, всему виной – твоя пагубная чувствительность. Дурные поступки, на которые вдохновляет нас воображение, – продолжал он, – являются точным показателем степени нашего умственного развития. Живость и необузданность в существе высшего порядка настолько сильны, что такой человек не остановится ни перед чем; стоящие перед ним препятствия служат для него дополнительными удовольствиями, а их преодоление свидетельствует не об испорченности, как полагают недалекие умы, а о твердости духа. Ты, Жюльетта, в таком возрасте, когда способности твои должны достигнуть апогея; ты вступила в юность уже достаточно подготовленной – ты много размышляла и стряхнула с себя все глупости и предрассудки, навязанные тебе в детстве. Словом, у тебя нет причин для беспокойства, так как солидная подготовка не прошла даром, и карьера твоя обещает быть блестящей; кроме того, у тебя есть все для этого необходимое: сильный и пылкий темперамент, крепкое здоровье, жар в чреслах и холодное сердце, не говоря уже о неутомимом и не знающем пределов воображении и порочном уме. Поэтому мы можем надеяться, друзья, что Жюльетта пойдет очень далеко; однако я боюсь, как бы она не споткнулась на своем пути, не замедлила свою поступь; и если тебе случится оглянуться назад, девочка, пусть это будет только для того, чтобы упрекнуть себя за то, что ты сделала так мало, а не для того, чтобы похвалить себя за достигнутые успехи.

– Я ожидаю от неё ещё большего, – снова заговорила Клервиль, – и хочу повторить: я надеюсь, что Жюльетта будет творить зло, в том нет никаких сомнений, но не для того, чтобы подогреть похоть, чем, по-моему, она занимается сейчас, а только ради удовольствия творить его. Я надеюсь, именно в чистом злодействе, в злодействе, свободном от плотских удовольствий, она найдет наслаждение, не меньшее, чем то, которое дает ей похоть; я думаю, она будет употреблять все средства и возможности, чтобы творить это черное дело. Запомни, Жюльетта, что это нисколько не уменьшит наслаждений, которые ты получаешь от распутства, ты будешь наслаждаться им так же, как прежде, и, быть может, даже ещё больше. Но мне решительно не нравится, когда ты возбуждаешь себя физически для того, чтобы дойти до готовности к преступлению; последствия таких упражнений могут быть весьма неприятными: наступит день, когда твой аппетит начнет угасать, и желания покинут тебя, вот тогда ты окажешься неспособной ни к чему дурному. Если же ты будешь следовать моим советам, преступление сделается источником твоих страстей. И не будет надобности совать пальцы во влагалище, чтобы вдохновить себя на злое дело, напротив, творя зло, ты будешь ощущать потребность в физической ласке. Надеюсь, я ясно выразила свою мысль.

– Дорогая моя, – отвечала я, – ваша философия ясна как день, и я её принимаю целиком, потому что она мне по сердцу. Неужели вы в этом ещё сомневаетесь? Чтобы доказать это, я готова пройти любое испытание. Если бы вы внимательно проанализировали моё поведение нынче вечером, я уверена, вы бы не упрекали меня с такой суровостью; я дошла до стадии, где человек любит злодейство ради самого злодейства; мне только недавно стало ясно, что преступление разжигает мои страсти, и там, где нет приправы в виде преступления, я не нахожу радости. Однако же мне нужен ваш совет. Дело в том, что никаких угрызений совести я больше не испытываю и говорю честно, что с ними покончено навсегда, как бы чудовищны ни были мои поступки, но мне стыдно признаться, что иногда я краснею, как стыдливая Ева, только что съевшая запретный плод. Наши оргии, наши безумства – все это дела, о которых мне бы не хотелось кричать на весь белый свет, не хотелось бы, чтобы о них знал ещё кто-то, кроме моих близких друзей, и я не понимаю, почему я стыжусь их. Объясните, сделайте милость, почему из этих двух недостойных чувств – угрызения и стыда – я совершенно невосприимчива к первому, но не могу избавиться от второго? Я знаю, что между ними существует большое различие, но не понимаю, в чем оно состоит.

– Различие в том, – ответил Сен-Фон, – что стыд связан с оскорблением, которое наносит общественному мнению какой-нибудь определенный порок, а угрызение связано с болью, которую этот порок причиняет нашей собственной совести; таким образом, можно устыдиться поступка, который не вызывает угрызений, если этот поступок оскорбляет общепринятую мораль, не затрагивая ничьей совести; точно так же можно чувствовать в себе раскаяние, не испытывая при этом стыда, если совершённый поступок не нарушает обычаев данной страны, но тревожит совесть человека. Приведу пример: если тебе доведется гулять обнажённой в саду Тюильри, ты покраснеешь от стыда, но вряд ли будешь испытывать угрызения совести, а вот, скажем, полководец будет терзаться от того, что послал двадцать тысяч своих солдат на неминуемую смерть, однако стыда при этом чувствовать не будет. Тем не менее оба этих тягостных чувства в конечном счете можно устранить посредством привычки. Теперь ты принадлежишь к Братству Друзей Преступления, и я уверен, что постоянное участие в собраниях клуба постепенно избавит тебя от чувства стыда, взамен ты приобретешь такое ценное свойство, как цинизм, который поможет тебе преодолеть твою нынешнюю слабость; а чтобы ускорить процесс лечения, я советую тебе как можно чаще демонстрировать свое дурное поведение, иными словами, чаще показываться нагишом на публике и носить самые вызывающие туалеты, вот тогда ты вообще отвыкнешь краснеть. Эти меры следует сочетать с твердыми принципами, и скоро все твои треволнения и тягостные мысли останутся в прошлом, потому что у тебя появится совершенно иной взгляд на вещи, и поступки, которых ты стыдилась прежде, будут доставлять тебе только удовольствие.

Затем мы перешли к житейским вопросам, и Сен-Фон сообщил мне, что в самом скором времени состоится свадьба его дочери Александрины с его другом Нуарсеем и что он договорился с будущим зятем отправить юную даму на все лето ко мне, чтобы та пожила в моём доме и получше узнала вкусы человека, с которым ей предстоит связать свою судьбу.

– Мы с Нуарсеем хотим, – добавил министр, – чтобы ты вылепила её душу по своему образу и подобию. Ты должна терпеливо воспитывать юную девицу, питать её мудрыми советами и добрыми примерами. Я не знаю, как долго будет продолжаться её брак с моим другом после твоего воспитания, но знаю наверняка, что она ему не понравится, если окажется неловкой или, что ещё хуже, целомудренной. Поэтому сделай все возможное, Жюльетта, и ты окажешь нам неоценимую услугу, о которой мы никогда не забудем.

– Сударь, – обратилась я к нему, – ведь вы понимаете, что подобные уроки даются только в постели.

– Разумеется, дорогая, разумеется, – кивнул Сен-Фон. – Я это и имею в виду.

– В этом нет никаких сомнений, – откликнулся Нуарсей.

– Это вполне естественно, – добавила Клервиль. – Как же воспитывать девочку, если не спать с ней?

– Я бы даже сказал, – продолжал Нуарсей, – что наша милая Жюльетта может развлекаться с моей женой и после свадьбы, в любое время, когда пожелает.

Потом Сен-Фон заговорил о своем жестоком плане опустошения Франции.

– В настоящее время, – говорил он, – появились тревожные признаки надвигающейся революции, и особенно беспокоит нас неконтролируемый рост населения, в чем, на мой взгляд, заключается причина всех бед. Чем больше людей в стране, тем большую опасность они собой представляют; пробуждение умов, распространение критического образа мыслей – вот к чему ведет прогресс. С угнетением мирятся только невежественные граждане, следовательно, – повысил голос министр, – прежде всего мы намерены покончить со всеми школами грамматики [Учебные заведения светского гуманитарного направления.], с этими рассадниками вольнодумства, которые порождают устрашающее количество поэтов, художников и мыслителей, вместо того, чтобы готовить «рабочих мулов» или воров-карманников, в которых мы нуждаемся. А что нам делать с такой толпой талантливых бездельников и дармоедов. Мой девиз заключается в следующем: меньше мудрости и больше бережливости в стране. Франция давно требует капитальной чистки и перестройки, и это надо начинать с самых низов. Исходя из этих задач, мы собираемся решительно и без всякой жалости расправиться с нищими, которые просят подаяние, ибо именно эта среда порождает девять десятых возмутителей спокойствия и порядка. Мы сократим число благотворительных заведений до минимума, то же самое относится к домам призрения, чтобы не осталось мест, где выращивают наглецов и бунтарей. Мы предполагаем заковать наш народ в цепи, которые будут в тысячу раз тяжелее, чем, скажем, в Азии, и с этой целью готовы употребить самые разные и самые кардинальные меры.

– Сколько же пройдет времени, прежде чем эти меры принесут результаты, – заметила Клервиль. – Если вам нужен быстрый эффект, я бы порекомендовала более действенные: война, голод, эпидемии…

– Кстати, насчет войны, – оживился Сен-Фон, – мы также имеем её в виду и не сбрасываем со счетов. Что же касается эпидемии, этого лучше избегать, потому что мы также можем сделаться первыми её жертвами. А вот голод – это отличная мера, и мы думаем над полной монополизацией торговли зерном: во-первых, это принесет нам большую выгоду, во-вторых, в самом близком времени обречет население на настоящее людоедство. Только сегодня совет министров принял решение на этот счет, и я надеюсь, это принесет быстрый, верный и благотворный результат.

Одобряя принципы, которые так ясно изложил Макиавелли, – продолжал министр, – я глубоко убежден, что отдельные личности не имеют никакой ценности для государственного мужа: люди должны быть простыми механизмами, должны трудиться в поте лица на благо правительства и беспрекословно ему подчиняться, а оно не обязано заботиться о их благосостоянии. Правительство, проявляющее заботу о своих подданных, обнаруживает свою слабость, сила любого правительства заключается в том, оно считает себя всем, а народ – ничем. Не имеет никакого значения – больше или меньше рабов будет в государстве, главное, чтобы народ находился в ярме и чтобы правление было деспотичным.

Рим зашатался в те времена, когда римские граждане взяли власть в свои руки, а когда к власти пришли тираны, он стал покорителем мира; вся власть должна быть сосредоточена в суверене – только так надо подходить к этому вопросу. Поскольку власть становится лишь моральным фактором или фикцией, пока физической силой обладает народ, правительство может обеспечить свои функции только непрерывными деспотическими действиями, а до тех пор оно существует только как голая идея. Если мы хотим подчинить себе других, мы должны шаг за шагом, постепенно, приучить их к тому, чтобы они видели в нас то, чего на самом деле нет, в противном случае, они будут видеть нас такими, какие мы есть, и в этом будет заключаться наше неизбежное поражение.

– Мне всегда казалось, – заметила Клервиль, – что искусство управлять людьми требует больше коварства, двуличия и обмана, нежели любое другое.

– Вы совершенно правы, – подхватил Сен-Фон, – и причина здесь проста: вам не удастся подчинить себе человека, пока вы его не обманете. А чтобы это сделать, надо употребить ложь. Просвещенный человек никогда не позволит водить себя за нос, следовательно, надо лишить его света, держать в потемках, оболванить его, а это невозможно без двуличности.

– Но разве двуличность – это порок? – удивилась я.

– Её скорее следовало бы считать добродетелью, – ответил министр, – потому что она – единственный ключ, открывающий человеческое сердце. Невозможно жить в человеческом обществе и быть честным, так как люди постоянно стремятся обмануть вас, и горька будет ваша участь, если вы не научитесь обманывать их. Главнейшая забота человека, и государственного мужа в особенности, заключается в том, чтобы проникнуть в чужие сердца, не раскрывая своих мыслей. Стало быть, если этого можно добиться только двуличием, тогда оно есть добродетель; в насквозь прогнившем мире самая страшная опасность исходит от вашего соседа. Но вообще механизм правления не может опираться на добро, так как невозможно справиться с преступностью и уберечься от преступников, если самому не быть таким же, как они. Система, управляющая развращенным обществом, сама должна быть развращенной; посредством добродетели, которая по природе своей инертна и пассивна, нельзя держать в руках активный, жизнеспособный порок: правитель всегда должен быть энергичнее, нежели его подданные, ведь если энергия всех подданных направлена на всевозможные преступления, грозящие обществу, как может справиться с ними вялое и слабое правительство? А что такое предусмотренные законом наказания, как не те же преступления? Чем в сущности они оправдываются? Необходимостью управлять людьми. Получается, что преступление есть один из побудительных мотивов правительства, и я вас спрашиваю, для чего нужна такая вещь, как добродетель, если совершенно очевидно, что всем управляет зло? Могу добавить к этому, что для правительства абсолютно необходимо, чтобы народ был испорчен и развращен, так как чем развращеннее люди, тем легче иметь с ними дело. Давайте в заключение рассмотрим добродетель со всех сторон и убедимся ещё раз, что она в высшей степени бесполезна и опасна.

И Сен-Фон продолжал, обращаясь теперь только ко мне: – Если в тебе до сих пор остаются какие-то предрассудки относительно этого предмета, я с удовольствием ещё раз избавлю тебя от них, потому что они самым пагубным образом отразятся на твоей судьбе. В жизни очень важны принципы, и я рад констатировать, что они у тебя здоровые и надежные, ибо ужасно, когда человек с врожденной склонностью к злу способен творить его, только дрожа от страха. Поэтому выслушай меня внимательно, мой ангел, и запомни хорошенько то, что я тебе скажу. Даже если своими поступками ты перевернешь вверх дном весь естественный порядок, ты всего лишь реализуешь способности, которые дала тебе Природа, а дала она их для того, чтобы ты их употребляла в повседневной жизни, следовательно, Природа не может осуждать их, так как в противном, случае она бы нейтрализовала вложенные в тебя разрушительные способности или лишила бы тебя их впоследствии, стало быть, её задача – постоянно вдохновлять тебя на них. Поэтому твори любое зло, какое тебе придет в голову, и спи спокойно. Имей в виду, что любое твоё злодейство никогда не превзойдет и не удовлетворит ожидания Природы, которая приветствует разрушение, любит его, стремится к нему, питается им; имей в виду, что ты можешь угодить ей, только следуя её примеру и занимаясь разрушительной работой. А если речь зайдет о её оскорблении, о посягательстве на её священные права, так ть! оскорбишь её только тогда, когда будешь способствовать созиданию, которое ей ненавистно, или когда оставишь в покое эту огромную массу человечества, которая представляет для неё постоянную угрозу. Запомни раз и навсегда, что истинные законы Природы – преступление и смерть, и только тогда мы становимся верными её слугами, когда по её примеру яростно и безжалостно крушим все, что попадет под руку.

– Верьте мне, Сен-Фон, – ответила я своему любовнику, – что я всем сердцем принимаю принципы, которые вы мне изложили. Только одно беспокоит меня: вы говорите, что надо поступать вероломным образом со всеми окружающими, а что если в один прекрасный день, по какой-нибудь злой иронии судьбы, вы точно так же поступите и со мной? – – Тебе не следует бояться этого, – решительно произнес министр. – Я не бываю вероломным со своими друзьями, потому что в жизни необходимо иметь прочную и надежную опору, но что со мной будет, если я не смогу положиться на своих друзей? Поэтому вы, все трое, можете быть уверены, что первым я никогда не сделаю вам зла. Это объяснить довольно просто: я исхожу из собственного интереса – единственного правила, которым я руководствуюсь в отношениях с людьми. Ведь мы живем бок о бок, и если вы заметите, что я вас обманываю, вы сделаете то же самое со мной при первой же возможности, а я не люблю, когда меня обманывают, – вот каков мой принцип касательно дружбы. Опыт показывает, что нелегко сохранить дружбу между людьми одного пола и вообще невозможно – между представителями пола противоположного. Это возможно, когда люди имеют одинаковые вкусы и наклонности, что случается крайне редко; но совершает огромную ошибку тот, кто полагает, будто опорой дружбы может быть добродетель; если бы дело обстояло так, дружба стала бы невыносимо скучным ощущением, которое неизбежно исчезает в силу его однообразия и монотонности. Когда же её основой становятся удовольствия, каждая новая идея дает дополнительный импульс, питающий дружбу, а ещё сильнее скрепляет её потребность – единственная питательная среда для дружбы. Таким образом, привязанность растет с каждым днем, и с каждым днем увеличивается потребность друг в друге; вы наслаждаетесь своим другом, наслаждаетесь вместе с ним, наслаждаетесь сами ради его удовольствия, приятные минуты сливаются в часы, в дни, в годы… А что дает вам добродетельное чувство? Ничего, кроме слабого и пустого в сущности вознаграждения, кроме нескольких пресных удовольствий умственного порядка; они скоро испаряются, как туман, и оставляют за собой лишь сожаления, которые особенно невыносимы, если при этом оказывается затронутой ваша гордость, так как сильнее всего человеческое сердце ранят стрелы добродетели.

Тем временем наступила ночь; мы вчетвером легли в огромную кровать – почти три на три метра, – специально сделанную для таких занятий, и после недолгих утех самой мерзкой и грязной похоти заснули спокойным сном. Нуарсея ожидали дела в городе, и он покинул нас рано утром, Клервиль решила составить компанию нам с министром, который намеревался пробыть в деревне ещё несколько дней.

Когда мы вернулись в Париж, Сен-Фон привез мне свою дочь. Александрита поразила меня изысканной и безупречной красотой; она могла похвастать величественным бюстом, стан её отличался волнующими линиями, кожа была удивительно гладкая и как будто излучала таинственный свет, а лицо было озарено неземным очарованием, словом, её физическая оболочка наводила на сладостные мысли, зато её ум удручал романтической возвышенностью.

– Это моя дочь, – обратился ко мне Сен-Фон. – Тебе известно, что я собираюсь выдать её за Нуарсея, а он не из тех мужчин, кого может смутить каждодневный разврат, которым я с ней занимаюсь до сих пор. На этом молодом дереве остались свежие плоды – я имею в виду с передней стороны – у Александрины ещё есть нетронутое сокровище. А вот сзади… Словом, её величественный зад, Жюльетта, долго служил объектом моих страстей. Но кто бы устоял перед таким искушением? Взгляни на него, мой ангел, и скажи, видела ли ты в своей жизни что-нибудь более соблазнительное?

В самом деле, мне редко приходилось встречать такую парочку прекрасно сложенных и посаженных точно на свое место полушарий.

– А что касается выносливости, упругости и трепетности, им вообще нет равных, – продолжал Сен-Фон, раздвигая ягодицы дочери. – Кто, увидев этот плод, поверит, что я обрабатываю это местечко хлыстом каждое утро в девять и прочищаю эту пещерку каждый вечер в десять часов? Итак,, я доверяю эту девочку тебе, Жюльетта, воспитывай её, как считаешь нужным, сделай её достойной господина, чьей женой ей предназначено стать, прививай ей любовь ко всем порокам и крайнее отвращение ко всем добродетелям. Я уступаю тебе все права на неё, внуши ей философские принципы, которые ты сама усвоила от того, кто поведет её под венец, передай ей все наши наклонности, все наши страсти. Пусть никогда её уши не услышат имя Бога – в этом, я думаю, можно на тебя положиться. Еще хочу предупредить, что пущу в её головку пулю, как только услышу из её уст имя этого презренного призрака. По некоторым важным причинам ни я, ни мой друг, мы не можем взять на себя эту задачу, поэтому доверяем её тебе, надеясь, что Александрина будет в надежных руках.

Заодно министр упомянул о том, что Нуарсей назначен на один из высших постов при дворе с жалованьем сто тысяч франков в год, и добавил, что одновременно король и ему самому увеличил содержание.

«Пока порок, – подумала я, – дерзкий порок торжествующей поступью шагает от одной победы к другой, злая судьба так же неумолимо поражает всех, кого выбирают себе в жертву эти всемогущие злодеи». Я долго размышляла над этим, ещё и ещё раз перебирая в памяти события своей недолгой жизни, и все больше отвращала свой взор от добродетели и убеждалась в правильности своего выбора – укрыться от невзгод в самом чреве порока и бесчестья. Да, друзья мои, я даже не могу выразить словами, насколько противна и ненавистна сделалась для меня с того дня добродетель.

Следующую ночь я провела в постели с Александриной. Двух мнений здесь быть не могло: эта девочка была восхитительна. Может быть, я слишком строго подхожу к этому, но тем не менее должна признать, что не могу припомнить ни одного по-настоящему острого удовольствия, которое она мне доставила; одним словом, она меня просто не вдохновляла. В ту пору рассудок настолько властвовал надо мной, настолько подавлял мою физическую сущность, я была во власти такого безразличия и несокрушимого самообладания – возможно, это было вызвано пресыщением, или распутством, или, если хотите, каким-то беспричинным упрямством, – что мы, случалось, по десять часов кряду валялись голыми в постели, лаская, облизывая, обсасывая друг друга беспрерывно, и во мне не пробуждалось никаких чувств. Кстати, вот вам отличный пример того, какую пользу может принести стоицизм. Закаляя душу и защищая её от всех треволнений надежным щитом распутства, доходящего до преступления, низводя сладострастие до чисто плотского упражнения и свергая в нем всякий элемент чувствительности, стоицизм расслабляет душу, и из этого состояния, в котором она не может пребывать долго в силу своей врожденной активности, душа переходит в состояние апатии, а оно, в свою очередь, очень скоро превращается в наслаждение, в тысячу раз более; дивное, нежели то, что доставляют унылые радости любви. Многочисленные оргазмы, которые я испытала с Александриной, несмотря на то, что они были вызваны скорее моим упорством, чем её искусством, доставили мне немало сладостных минут.

Как бы то ни было, Александрина показалась мне настолько же невежественной в моральном отношении, насколько была неопытна в физическом, так что мне предстояло хорошенько потрудиться и над её сердцем и над её умом. Однако у этой прелестной лисички были обнадеживающие задатки, и всякий раз, возбуждая её, я находила маленькую её вагину трепещущей и наполненной нектаром. Однажды я поинтересовалась, истязал ли её отец, занимаясь с ней содомией. Девушка призналась, что он делает это довольно часто, но что она привыкла и боли почти не ощущает.

На мой вопрос, имела ли она связи с другими мужчинами, кроме министра и Нуарсея, она рассказала, что Сен-Фон принуждал её принимать знаки внимания от одного человека, в котором, из её описания, я узнала Делькура. «Под этими знаками внимания ты имеешь в виду, что он также тебя содомировал?» – спросила я. Она отрицательно покачала головой и ответила, что он только бил её хлыстом, а отец наблюдал за экзекуцией. Предоставляю вам самим судить о личности и силе воображения человека, чей член поднимается и извергает сперму, когда он смотрит, как его родную дочь истязает профессиональный палач. В первую же ночь, которую мы провели вместе, я дала своей ученице общие сведения о теории либертинажа, и через три дня она уже ласкала меня не менее искусно, чем это делала Клервиль. А ещё несколько дней спустя ласки этого ребёнка бросали меня в такую сладостную дрожь, что я стала подумывать о том, чтобы принести её в жертву, и спросила Нуарсея о его намерениях относительно этого создания.

– Разумеется, она станет моей жертвой, об этом даже и спрашивать не стоит: по-иному я со своими женами не поступал.

– В чем же тогда задержка?

Он снисходительно улыбнулся и ответил:

– Все дело в приданом, которое я должен получить, в ребёнке, которого она должна зачать от меня или кого-нибудь другого, и в том, что я не хочу терять расположения министра..

Признаться, эти соображения раньше не приходили мне в голову, и я была вынуждена отказаться от своего плана. Одновременно я утратила всякий интерес к Александрине, и чтобы больше не упоминать о ней, поскольку мне предстоит рассказать вам более важные и интересные вещи, добавлю, что она вышла замуж за Нуарсея, забеременела – не знаю, от мужа или кого-то другого, – и, как оказалось, мои уроки не пошли ей впрок: в самом начале своей карьеры она ушла из жизни в результате совместных усилий её отца и супруга – погибла во время бурных развлечений; я в них не участвовала по причине событий, о которых я расскажу чуть позже.

Девочки, которых я поставляла министру, часто стоили мне много дешевле, чем я за них получала, а иногда даже случалось, что я зарабатывала и во время их приобретения. Я приведу вам один пример, хотя я отдаю себе отчет в том, что он вовсе не свидетельствует в пользу моей честности по отношению к моему благодетелю.

В один прекрасный день я получила письмо от незнакомого человека, живущего в провинции. Он писал, что правительство задолжало ему полмиллиона франков, которые он давал в долг государству во время последней войны; теперь его дела совершенно расстроились, и без указанной суммы, которую он приберегал на самый крайний случай, он оказался перед лицом голода вместе с шестнадцатилетней дочерью; если бы ему удалось получить эти деньги, он бы выдал её замуж и устроил её судьбу. Зная о моём влиянии на министра, он был вынужден прибегнуть к моей помощи; к письму были приложены все необходимые документы. Я навела справки и узнала, что все написанное им – правда; конечно, возвращение денег будет сопряжено с определенными трудностями и потребует вмешательства могущественных сил, иск просителя был, безусловно, справедлив. Кроме того, я выяснила, что девушка, о которой шла речь в письме, – одно из самых очаровательных созданий во всей стране. Скрыв свой план от министра, я попросила его дать все необходимые распоряжения о выплате этих денег. Я их немедленно получила и за двадцать четыре часа добилась того, о чем бедняга безуспешно хлопотал в течение десяти лет. После этого, имея на руках полмиллиона, я известила просителя о том, что предпринимаю соответствующие меры, но что для полного успеха потребуется его присутствие вместе с дочерью, словом, я вынудила его привезти очаровательную девочку в столицу. Простак принял это за чистую монету и вскоре появился в моём доме, разумеется, с ним была одна из самых красивых девушек, какую мне приходилось видеть. Я поместила их в надежное место и не замедлила развеять все их сомнения относительно ожидавшей их участи: им предстояло в самое ближайшее время стать украшением одной , из оргий, которые я еженедельно устраивала для министра. Итак, у меня нежданно-негаданно появилось пятьсот тысяч франков, кроме того, я стала обладательницей превосходной парочки – отца и дочери, – думаю, вы догадываетесь, как я собиралась поступить с этой добычей. Деньги, достаточные для того, чтобы обеспечить безбедное пожизненное существование нескольких семейств, я истратила менее, чем за неделю; дочь, которая, будь судьба милостивее к ней, могла бы составить счастье любого честного человека, вместо этого, испытав все возможные унижения и страдания, продолжавшиеся три ночи подряд, стала четвертой жертвой, её отец был пятой, и оба умерли ужасной мучительной смертью после жесточайших пыток в продолжение двенадцати часов.

Я описала вам свое коварство, а чтобы дополнить свой автопортрет, хочу рассказать о своей алчности. Я дошла до того, что занялась ростовщичеством. Заполучив восемьсот тысяч франков за предметы, отданные мне в залог, которые, если бы я продала их на торгах, не выручили бы и четвертую часть этих денег, я объявила о своем банкротстве, и этого ловкого трюка оказалось достаточно, чтобы разорить двадцать порядочных семей, отдавших в мои руки все свое имущество в обмен за ничтожную сумму, которой едва ли хватило им надолго в отчаянной борьбе за существование.

Между тем приближались пасхальные праздники, которые должны были продлиться до Троицы, и Клервиль напомнила мне о свидании, назначенном нам кармелитами. И мы отправились в монастырь, захватив с собой Эльвиру и Шармей, двух самых очаровательных сучек моего многочисленного гарема. Не успели мы переступить порог святой обители, как настоятель с беспокойством осведомился о Клоде, о котором ничего не было слышно с тех самых пор, как тот принял наше приглашение. В ответ мы удивились и заметили, что поскольку Клод – отъявленный распутник, возможно, он просто-напросто сбежал из монастыря. Больше о Клоде не было сказано ни слова. Мы вошли в просторный зал, где настоятель представил нам своих легионеров. Эйсебиус, так звали настоятеля, вызывал их по одному из строя, они делали шаг вперед и попадали в руки двух моих служанок, которые осыпали их ласками и демонстрировали их безупречные, в полном расцвете сил, члены. Обладатели копий меньше пятнадцати сантиметров в обхвате и двадцати в длину сразу отвергались, также отвергались пожилые монахи – старше пятидесяти лет. В прошлый раз нам обещали тридцать воинов, здесь же собрались пятьдесят четыре самца да ещё десять монахов-послушников с инструментами не меньших размеров, чем те, о которых я упоминала, а некоторые обладали экземплярами поистине устрашающими.

Церемония началась. Она проходила в том же зале. Нас с Клервиль раздели, уложили на широкую кушетку с толстыми упругими матрацами и подложили под зад большие подушки; во время первого приступа мы подставили нападавшим влагалище. Наши прислужницы отсортировали монахов по размерам членов и первым ввели в бой обладателя самого маленького; с этого момента вся инициатива принадлежала нам, то есть каждая из нас подготавливала к работе пару очередных инструментов, которые были должны заменить те, что уже находились в наших норках. Когда член переходил из руки во влагалище, в освободившуюся ладонь вкладывали следующий, таким образом, мы постоянно находились в окружении трёх мужчин. Завершив свое дело, монах покидал поле боя и удалялся в соседнюю комнату отдохнуть и набраться сил для следующего эпизода. Кстати, я забыла сказать, что на все члены была надета специальная оболочка из животных кишок, в которую они извергали свое семя.

В ходе первой атаки каждая из нас совокупилась шестьдесят четыре раза подряд, после чего наши помощницы ушли вместе с опустошенными монахами в другую комнату и занялись их подготовкой ко второму акту. Началась вторая атака… И вновь мы приняли шестьдесят четыре члена. Третий натиск проходил в тех же условиях, что и первые два, за исключением того, что теперь мишенями служили наши задницы, а мы, вместо того, чтобы возбуждать очередной член рукой, держали его во рту: сосали тот, который только что сбросил свой груз, готовя его к следующему заходу. И вот здесь мы, для разнообразия, ввели новый элемент: я обсасывала орган, извлеченный из ануса моей подруги, а она – орган моего содомита. К тому времени, когда объявили передышку, каждая из нас имела на своем счету сто двадцать восемь совокуплений во влагалище и столько же в задний проход, то есть всего двести пятьдесят шесть. После этого подали пирожные и ликер, и битва возобновилась.

Мы распределили мужчин на группы по восемь человек в каждой; на этот раз мы принимали по одному члену с каждой стороны под мышку, по одному в каждую руку, один между грудей, один в рот, седьмой во влагалище и восьмой в анус. Предохранительные оболочки были сняты, потому что была поставлена другая задача – полить наши тела спермой так, чтобы мы пропитались ею до самого нутра.

Каждый отряд из восьми копьеносцев сбросил по два заряда – вначале обстреляв одну цель, затем вторую, после чего мы сменили положение и вновь испытали восемь таких же атак. Когда все кончилось, мы в один голос заявили, что наконец-то удовлетворены полностью и теперь находимся в распоряжении наших гостеприимных хозяев, которые могут делать с нами все, что подскажет им воображение. И снова моя подруга совокупилась пятнадцать раз в рот, десять – в вагину и тридцать девять раз в зад, а я – сорок шесть раз в зад, восемь – в рот и десять – во влагалище. [Мы подсчитали, что наши прелестницы, не считая оральных сношений – ибо совокупление в рот действует на женщину недостаточно сильно, чтобы принимать его во внимание, – на тот момент совокупились: Клервиль – сто восемьдесят пять раз, Жюльетта – сто девяносто два раза в оба отверстия. Мы сочли нужным подвести общий итог, чтобы избавить читательниц от утомительных подсчетов, для которых им пришлось бы прервать чтение. Поэтому, милые дамы, мы заранее принимаем вашу благодарность и надеемся, что вы по достоинству оцените наших героинь – большего нам не требуется; ваше просвещение, ваши ощущения и ваше счастье, в конце концов, – вот единственные задачи наших усилий, и если вы ругали нас за «Жюстину», мы смеем надеяться, что заслужили вашу признательность за «Жюльетту». (Прим. автора)] Если подсчитать все, получится по двести раз каждая.

Взошло солнце, наступила Пасха; наши шалуны, которые всю ночь ублажали ненасытную женскую плоть, отправились на мессу, потом вернулись обратно. Близился час обеда, и мы напомнили настоятелю о богохульных развлечениях, которые были нам обещаны, и предложили приступить к ним, прежде чем сесть за трапезу. Эйсебиус, имевший влечение только к мужскому полу, во время наших сладострастных утех ограничился тем, что массировал члены и совершил содомию с несколькими собратьями.

– Разумеется, – подтвердил он, – я сам собираюсь совершить обряд святого таинства в часовне Пресвятой Девы. Может быть, у вас есть какие-нибудь конкретные предложения?

– Сделаем так, – сказала Клервиль, – кроме вас в службе будет участвовать ещё один монах, и обе мессы будем служить на влагалищах двух наших лесбиянок; в это время другой монах будет сношать их в рот по очереди, подставив свою задницу в распоряжение главного служителя, то есть в ваше, уважаемый Эйсебиус, и в тот момент, когда будет освящаться тело Христово, он выложит на грудь девицы порцию экскрементов, и вы засунете облатку в дерьмо; мы с подругой примем причастие, потом поджарим эту смесь, разрежем её на четыре части: две части вложим в задницу служителей и забьем поглубже посредством самых стойких и мощных членов, а две других вставим в наши с Жюльеттой попки, затем возьмем спринцовки – они, кстати, у нас с собой – и вольем внутрь освященное вино. После этого нас, всех четверых, будут содомировать ещё раз и добавят спермы в наши потроха. Во время этой процедуры мы будем прижимать к промежности самые ценные ваши распятия и испражняться на них; но это ещё не все: сразу после совокупления мы снова облегчимся в ваши потиры и прочие священные сосуды.

Все было сделано в точном соответствии с желаниями моей подруги, и она осталась очень довольна этим сложным ритуалом.

– Восхитительно, – несколько раз повторяла она с блаженной улыбкой. – Конечно, в этом много ребячества, но это очень стимулирует и возбуждает, поэтому вполне стоит таких хлопот. В сущности, сладострастие любому ощущению придает лишь наше воображение, и степень нашего удовольствия определяется нашими вкусами. Помните, что сказал поэт:

«Благословенны свыше все желания, все вкусы,

Благословенны трижды собственные ваши».

Вслед за тем мы разделили трапезу с Эйсебиусом и четырьмя монахами, проявившими наибольшее искусство в богохульной церемонии, отдохнули два часа, и оргия возобновилась.

Наши лесбиянки устроились по обе стороны от Клервиль: одна из них пальцами придерживала ей нижние губки, открывая влагалище, другая таким же образом раскрывала задний проход; в мои обязанности входило возбуждать шестьдесят четыре члена и по очереди вставлять их – вначале в вагину подруги, затем – в её анус. Клервиль возлежала на спине, раскинув в стороны и приподняв ноги, и опиралась лодыжками в специальные возвышения, устроенные в изножье кровати; самцы доходили до крайней степени возбуждения в её влагалище, а сперму сбрасывали в задний проход. Потом я заняла место Клерзиль, и она оказывала мне такие же услуги. Таким образом, наши кармелиты получали огромное удовольствие не только от того, что долбили нас с обеих сторон, но, наслаждались ещё и тем, что им помогала и направляла их орудия в нужное место самая прекрасная женская ручка в мире; кроме того, они целовали губы, влагалища и ягодицы наших наперсниц. И сперма лилась беспрерывным потоком.

Во втором акте служанки втирали по одному члену в наши лица, ещё по два мы массировали руками, а двое монахов обсасывали наши языки, при этом мы стояли на корточках, упираясь задом в лицо монаха, который облизывал нам заднее отверстие, и сжимали бедрами голову другого, который сосал наши влагалища; ещё два монаха стояли рядом, с членами наизготовку, ожидая, когда мы, насытившись изысканными ласками сосателей, подадим сигнал приступить к совокуплению. Так прошел час, и общее число извержений увеличилось ещё на восемь.

Наша энергия уже начала иссякать, когда в голову Клервиль пришла свежая идея, которая сразу возбудила нас обеих. Она выразила её такими словами:

– Если немного постараться, можно сделать так, что в одно и то же время женщина будет принимать во влагалище сразу два члена. Давайте попробуем этот вариант. Кто из вас сможет это сделать?

Несколько монахов выступили вперед, и моя подруга выбрала двоих.

– Вот ты, – указала она на того, что имел орган повнушительнее, – ляжешь на спину, а я сяду на твой кол. А ты, – кивнула она второму, – будешь сношать меня сзади и также в куночку, и одновременно щекотать пальцем заднюю норку. Тем временем я могу взять в рот третий член, ну, а что мне помешает ласкать руками ещё два?

Не всякая вагина пригодна для такого рода упражнений, к счастью, пещерка Клервиль была достаточно просторной. Два гигантских члена скоблили её таким образом, что когда один выходил наружу, второй, задевая его, бросался вперед; темп постепенно убыстрялся, процедура продолжалась не менее трёх часов, после чего блудница, принявшая за это время двадцать шесть монахов, пришла в бешенство: её невидящие глаза безумно бегали по сторонам и метали молнии, на губах вскипала пена, все её тело блестело от пота, но несмотря на состояние загнанной лошади, в котором она пребывала, Клервиль никак не могла успокоиться – как одержимая, она извивалась, ухватившись обеими руками за члены, яростно дергала и жадно сосала их, стараясь любым путем восстановить их твердость. ["Я авторитетно и безапелляционно заявляю, что женщина, чья конституция позволяет использовать этот способ, извлечет из него такие потрясающие ощущения. такие сладостные вибрации, что это часто заканчивается потерей сознания; а если при этом третий мужчина сможет содомировать её, тогда она испытает величайшее наслаждение, какое доступно нашему полу» (из частного письма одной тридцатилетней дамы, которая, по её словам, наслаждалась таким образом не менее ста раз). (Прим. автора)] Я была слишком молода и хрупка телом, чтобы даже попытаться повторить необыкновенно возбуждающий и никогда не виданный мною акт, которому самозабвенно предавалась моя спутница: я просто наслаждалась тем, что подогревала блюда, которых требовала её трапеза, но большего я сделать не могла. Кроме того, в обоих местах, наиболее восприимчивых к удовольствиям, я испытывала столь сильное жжение, столь нестерпимый зуд, что после той бурной ночи долго ещё не могла сесть без того,, чтобы не скривиться от боли.

Пока мы ужинали, стало совсем поздно, и Клервиль заявила, что предпочитает ночевать в монастыре.

– Будьте любезны постелить мне на алтаре в вашей церквушке, – рбратилась она к настоятелю. – Я ещё не насытилась. Со мной будет Жюльетта. Погода нынче теплая, и нам будет очень удобно в прохладном помещении. А если она желает, Жюльетта может устроиться в часовне, посвященной той шлюхе, которая, как утверждают, произвела на свет распятого Бога ваших глупых прихожан. Что ты на это скажешь, Жюльетта? Я предлагаю тебе возлечь на этот алтарь и раскинуть свои сладкие ляжки так же, как это делала блудливая Мария. Только вместо солдат иерусалимского гарнизона, которым эта педерасточка отдавалась каждый день, ты выберешь из нашей кармелитской гвардии несколько молодцов, из тех, что тебе особенно приглянулись.

– Но я не могу больше сношаться, – запротестовала я.

– Вздор! Ты будешь ласкать их, они будут ласкать тебя, ты будешь их сосать, они ответят тебе тем же. И увидишь, что все будет хорошо. Я уверена, что женщина в любое время может выдавить из себя сколько угодно спермы. Ты говоришь, что выжата до капли? А я вот нет, совсем нет. Меня сегодня помяли посильнее, чем тебя, а мне хочется ещё и ещё. Потоки спермы, которую влили в мою попку и куночку, не только не погасили пожар, а напротив – ещё сильнее разожгли его. Я сгорю дотла, если остановлюсь на этом. Чем больше женщина сношается, дорогая моя, тем больше ей хочется: только сношение может утолить пламя, вызванное сношением же, а если Природа одарила женщину таким темпераментом, как у меня, только во время плотских утех она может быть счастлива. У женщины есть одна единственная врожденная добродетель – её блудливость; все мы созданы для того, чтобы сношаться, и другого предназначения у нас нет; горе той, кто в силу своей непроходимой глупости и тупости, живет в плену идиотских предрассудков, – она вечно пребудет жертвой своих взглядов и своей почти никогда не сбывающейся веры в мужчин и всю свою жизнь проживет с сухим, не познавшим радостей влагалищем, она умрет от одиночества, и некому будет её оплакивать. Женское распутство почитается во всем мире, повсюду оно находит поклонников, множество алтарей выстроено в его честь. С каждым днем я все больше и все фанатичнее предаюсь ему. В этом моё кредо, моя единственная забота; пока бьется сердце в моей груди, я буду шлюхой и клянусь, что не отступлю от этого. Если я кому и благодарна в этом мире, так только тем людям, которые направили меня на этот путь. Им я обязана всем, что имею, обязана самой жизнью. Все ценное, что я получила от своих родителей, было втоптано в грязь гнусными лицемерами, и предрассудки сделались стенами моей тюрьмы, но я взломала их, мои страсти разметали их в стороны и обратили в прах. Только тогда глаза мои открылись, когда я научилась искусству блуда и распутства, и я считаю, что моё существование начинается именно с того благословенного дня… Мужские члены, прекрасные, налитые силой столпы, – вот мои единственные боги, мои добрые и верные спутники; они являются для меня всем на свете, я живу только во славу верховного божества – пениса. Когда нет его ни в моей вагине, ни в моём анусе, он все равно пребывает в моих мыслях, и вы можете убедиться в этом, если вскроете мой мозг.

После этой страстной речи, произнесенной, конечно, не с той последовательностью и логикой, как я вам изобразила, потому что голос Клервиль то и дело срывался на крик, величайшая блудница обняла двоих кармелитов и вместе с ними исчезла в сумраке церкви, где находился главный алтарь. Я направилась в часовню, обрызгала тело розовой водой и отдала его в распоряжение парочки превосходно сложенных молодых монахов-послушников, выбранных мною. Через несколько минут я уже была охвачена новым порывом, и в это время на пороге появилась Клервиль и громко потребовала свежих самцов.

– Хорошо, когда есть большой выбор, но, увы, все мои запасы кончились, потому что я выжала все из своих бомбардиров. Ты не поверишь, Жюльетта, но я только что потерпела неудачу – не смогла поднять их для очередной атаки, это я-то, которая до сих пор никогда не испытывала подобного оскорбления! Вставай, девочка моя, в монастыре ещё осталось достаточно членов, мы сняли только пенки, теперь надо зачерпнуть поглубже. Если распорядитель, – продолжала она, послав одного монаха за Эйсебиусом, – лично не участвовал в удовлетворении моих желаний, пусть он хотя бы удовлетворит их при помощи своих подручных, у которых есть ещё ветер в парусах и сила в чреслах и которые ещё не поднимали оружия. А вот и наш Эйсебиус, – воскликнула она, увидев входящего настоятеля. – Послушайте, милейший, отведите нас в кельи с монахами, которых мы ещё не попробовали, но которые нам сейчас очень нужны. Пойдемте скорее.

Мы обошли всю обитель, перед нами открывались все двери, и независимо от желания обитателей им всем пришлось спариваться с нами. Все они подтвердили свою причастность к нашим утехам, пролив немало спермы, некоторые брали нас приступом спереди, в лоб, другие, и таких было большинство, предпочитали атаковать сзади, а мы, одержимые одной мыслью – утолить ненасытную свою плоть, – не теряли времени на пустые разговоры и сразу, без подготовки, принимали соответствующую позу и с радостью получали очередную порцию семени то в одно, то в другое отверстие, словом, мы делали не более того, что должна делать ежедневно каждая женщина. В самом деле, есть ли что-нибудь более абсурдное в этом мире, чем думать, будто существует только одна часть тела, имеющая право принимать мужской член; как можно считать преступником того, кто случайно или намеренно, сбивается с проторенной дорожки, или считать преступницей ту, которая с радостью принимает заблудившегося путника? В конце концов, сотворив нас с двумя укромными и весьма уютными отверстиями, Природа не указала мужчине, в какое можно входить и в какое – нельзя, и предоставила ему свободу выбора сообразно его вкусам и желаниям; в любом случае он действует в соответствии с законами нашей праматери, которая мудра бесконечно и в силу этого обстоятельства не дала своим ничтожным творениям ни единой возможности оскорбить её.

Будучи рьяной сторонницей такого способа совокупления, считая его намного приятнее всех прочих, я во время обхода монастыря не отказывала никому из его обитателей, предпочитавших мой зад.

Наконец, мы добрались до уединенных келий, где жили монахи преклонного возраста.

– Не будем никого пропускать, никому не дадим поблажки, – решительно сказала Клервиль. – Не стоит гнушаться ничьей спермой, раз уж мы попали сюда.

Однако многие, лежа в постелях вместе с молодыми послушниками, обратили в нашу сторону холодные равнодушные взгляды.

– Вам нечего предложить нам из того, что могло бы оправдать неверность с нашей стороны, – отвечали они, крепче обнимая своих юных наперсников. – Даже если бы вы пригласили нас в храм, в котором мы совершаем нашу обычную службу, и тогда бы вот этот алтарь, что у нас под боком, уберег бы нас от искушения.

А кто-то по этому поводу процитировал из Марциала:

«Как ни крутись она и как ни изощряйся,

Не станет женщина ничем другим вовек».

Другие встретили нас приветливее, но каких же трудов стоило сделать достаточно твердыми их дряхлые доисторические инструменты! На какие только ухищрения и унижения мы не пускались! Какие обольстительно-мерзкие позы мы не принимали! Мы становились то жестокими жрицами любви, то покорными рабынями, и, в конце концов, в некоторых чреслах нам удалось пробудить давно потухший инстинкт Природы, между тем как других мы не смогли вырвать из летаргического сна до тех пор, пока они не выпороли нас до крови и пока то же самое мы не сделали с ними. Пятеро или шестеро опорожнили свои дряхлые семенники нам в рот таким подлым образом, что мы даже не успели насладиться, другие потребовали от нас более изощренных и унизительных услуг, в которых мы не отказали никому. Одним словом, все они испытали оргазм, включая дьячка, церковного сторожа и церковных уборщиков, которые сношали нас особенно долго и нудно и после этого не могли держаться на ногах. Осквернив себя не менее трехсот раз самыми невероятными способами, мы распрощались с гостеприимными хозяевами и ушли из монастыря бесконечно утомленные, разбитые страшной усталостью. Девять дней скромной умеренной жизни, горячие ванны и целебные мази и натирания сотворили чудо, и мы почувствовали себя так, будто в гостях у кармелитов занимались только тем, что пили чай.

Хотя на моём теле и не осталось следов той безумной ночи, проведенной в монастыре, она ещё сильнее разожгла моё воображение; душевное состояние, в котором я находилась в ту пору, трудно передать словами – меня одолевало исступление похоти, и чтобы избавиться от него, вернее, чтобы ещё больше воспламениться, я решила отправиться на очередное собрание нашего клуба одна, без Клервиль: случаются в жизни моменты, когда, как бы ни была приятна компания близкого нам по духу человека, мы предпочитаем одиночество, возможно, надеясь, что будем чувствовать себя много свободнее и полнее утолим свои желания, так как в одиночестве человек меньше подвержен стыдливости или застенчивости, от которых так трудно избавиться в присутствии постороннего; кроме того, ничто не может сравниться по глубине восприятия со злодейством, совершаемым в уединении. Я уже довольно давно не посещала ассамблей, потому что постоянно крутилась в вихре самых разных удовольствий и часто даже не могла выбрать самое подходящее. Не успела я появиться в зале, как оказалась в кругу поклонников, осыпавших меня сотнями комплиментов, и скоро мне стало ясно, что несмотря на мои кровожадные намерения, мне предстоит играть роль не палача, а скорее жертвы. Первым мною овладел мужчина лет сорока, на чей пыл я ответила без особой охоты – с той минимальной готовностью, которую требовала элементарная вежливость. Я оставалась вялой и безразличной до тех пор, пока не увидела чрезвычайно красивого молодого аббата, который как раз занимался содомией с двумя девушками и сам принимал в задницу член своего приятеля. Он развлекался метрах в трёх от меня; я отпустила в его сторону несколько непристойных замечаний и .увидела, что они его возбудили, после чего он больше внимания обращал на меня, нежели на предметы своего удовольствия. Через некоторое время мы, не без труда избавившись от своих партнеров, оказались вместе.

– Ваша манера сношаться мне гораздо больше по душе, чем у того противного субъекта, который совокуплялся со мной, – прямо призналась я. – Меня вообще поражает, как мужчина, считающий себя членом Братства, не стыдится баловаться с влагалищем.

– Я тоже удивляюсь этому, – согласился Шабер.

(Ибо это был Шабер, друзья мои, тот самый, кто нынче служит самым лучшим украшением нашего маленького общества в сельском уединении и о котором вы ещё не раз услышите, так как ему предстоит играть немалую роль в моих приключениях.)

– И должен сказать тебе, – добавил обаятельный аббат, – что вот этот член – видишь, какой он большой и красивый – предпочитает попку, а не куночку.

– Я в этом не сомневаюсь.

– В таком случае, – сказал он, взявши меня за руку и кивнув своему партнеру, чтобы тот следовал за нами, – пойдем в будуар, и я покажу тебе, насколько близки наши вкусы.

Содомит, который сношал Шабера, имел орган не меньших размеров, чем у мула, да и самого аббата Природа не обделила, и я за несколько минут опустошила все четыре яйца. После чего обещала Шаберу встретиться – ещё раз и направилась в сераль, куда пришла в состоянии холодного бешенства. Пробыв три часа в мужском серале, где безропотные рабы, беспрерывно сменяясь, неистово ласкали мне задний проход, я пошла в женскую половину на поиски жертв. По дороге я вспомнила глубокие ямы, вырытые снаружи между стенами, на дне которых чувствуешь себя словно в самом чреве земли, выбрала двух девочек – пяти и шести лет – и взяла их с собой. Я прекрасно провела время: там, под землей, можно было кричать и надрывать глотку, сколько душе угодно, и вас скорее бы услышали обитатели противоположного полушария, нежели парижане; думаю, не стоит описывать все те зверства, что я совершила до того, как поднялась одна из глубокого колодца, куда незадолго до того спустились три существа.

Вскоре после этого события я обедала в доме Нуарсея, где мне представили ещё одного гостя – графа де Бельмора, человека с необычной и незабываемой внешностью.

– Это наш новый президент, – сказал Нуарсей. – На сегодняшней ассамблее граф намерен произнести вступительную речь, посвященную вопросам любви. Если я не ошибаюсь, она послужит защите женского сердца от чувства, которое женщины слишком часто и необдуманно питают к мужчинам. Позвольте мне, друг мой, – обратился он к Бельмору, – представить вам нашу знаменитую Жюльетту. Кстати, возможно, вы уже встречались в клубе.

– Нет, – покачал головой граф. – Я не думаю, что встречался с мадам прежде.

– Тогда вы успеете хорошенько познакомиться с ней ещё до того, как мы отобедаем. У неё самый прекрасный в мире зад и самая черная душа, словом, это нашего поля ягода, дорогой граф. И она с удовольствием послушает нынче вашу мудрую речь. Может быть, вы желаете уединиться прямо сейчас? Дело в том, что я жду Клервиль, а вы ведь знаете, что она долго возится со своим туалетом и постоянно запаздывает. Она обещала быть к четырем часам, сейчас только три, и я могу проводить вас в свой будуар, там к вашим услугам будет мой лакей.

Бельмор согласился; пришел лакей, и мы втроем ушли в другую комнату. Причуда Бельмора показалась мне неприхотливой: он прижимался лицом к моим ягодицам и неторопливо, как будто даже задумчиво, целовал и облизывал их, а его в это время содомировал лакей. Затем, когда содомит кончил, граф вновь возбудил его, крепко прижимая лакейский член к моему заду и массируя его, добился второго извержения, заботливо следя за тем, чтобы струя попала мне точно в задний проход, и высосал сперму, попросив меня громко испускать газы ему в рот. После этой процедуры мы с содомитом выпороли его. Граф повторил каждую сцену со всеми подробностями ещё раз, но памятуя о том, что вечером его ждут довольно обременительные обязанности, воздержался от второго оргазма. Когда мы вышли из будуара, в гостиную как раз входила улыбающаяся и, как всегда, ослепительная Клервиль.

Мы сели за стол, и Нуарсей заметил мне:

– Не думай, Жюльетта, что утехи графа ограничиваются тем, что вы сейчас проделали. Ты принадлежишь к нашему кругу, и граф знает это, поэтому он вел себя с подобающей учтивостью.

– Да, наш Бельмор обладает необыкновенной способностью держать себя в руках, – вставила Клервиль.

– Так вы знаете, мадам, – лукаво спросила я, – чем занимается этот господин, когда дает волю своим чувствам. Тогда прошу вас поделиться со мной – я не хочу оставаться в неведении, так как меня интересует все, что касается такого любезного кавалера.

– Как вы относитесь к её просьбе, граф? – спросил Нуарсей.

– Даже и не знаю, что сказать. Боюсь, что в этом случае мадам составит неблагоприятное мнение о моём характере.

– Не беспокойтесь, – улыбнулась Клервиль, – моя подруга прежде всего будет ценить вас за разнообразие и неординарность ваших пороков.

– Любимая прихоть этого шалуна, – заговорил Нуарсей, – заключается в следующем: на плечи красивой женщины усаживают мальчика пяти-шести лет, крепко привязывают его, в тело жертвы вонзают нож, наносят бесчисленные раны, кровь струйкой сбегает вниз между ягодицами и попадает в задний проход женщины, которая в это время испражняется. Что касается Бельмора, он опускается на колени перед залитой кровью задницей… Я правильно объясняю, дорогой граф?

Граф молча кивнул.

– Так вот, Бельмор, стоя перед этим задом на коленях, слизывает кровь, а трое мужчин по очереди извергаются в его потроха. Теперь ты видишь, что ваши сегодняшние упражнения – это лишь мягкий вариант его любимой причуды, и здесь ещё раз подтверждается старая истина: даже самая маленькая прихоть в человеке свидетельствует о его характере, и внимательный взгляд без труда найдет в ней признаки всех его пороков.

– Чёрт возьми! – радостно воскликнула я, обнимая графа за шею. – Ваша мания приводит меня в восторг, надеюсь, вы используете моё тело для таких развлечений, и будьте уверены, что я сделаю все, чтобы доставить вам наивысшее удовольствие.

Бельмор с важным видом заверил меня, что мои услуги потребуются ему нынче же, и шепотом попросил припасти для него побольше экскрементов в моих потрохах.

– Я так и думала, – всплеснула руками Клервиль. – Я знала, что ваши вкусы придутся Жюльетте по душе.

– Действительно, воздержанность – это очень глупая добродетель, – поддакнул Нуарсей. – Человек рожден для наслаждений и только через распутство может получить самые сладкие удовольствия в жизни. Одни лишь идиоты не понимают этого.

Тут снова заговорила Клервиль:

– Со своей стороны я думаю, что мы не имеем права ни в чем себе отказывать и должны любой ценой добиваться счастья, которое заключается в самых глубинах порока и блуда.

Граф согласно кивнул.

– Сама великая Природа рекомендует нам искать счастье только в пороке; она определила человеку предел существования, тем самым она заставляет его непрерывно расширять область своих ощущений, и подсказывает, что самые сильные и самые приятные можно встретить где угодно, только не на дороге скучных общепринятых радостей. Будь прокляты те, кто, надевая узду на страсти человека, пока он молод, формируют в нем привычку к самоотрицанию и самоограничению и делают его несчастнейшим из живых существ. Какая это ужасная участь!

– Пусть ни у кого не возникает сомнений относительно намерений праведников, которые поступают таким образом, – прервал его Нуарсей. – Ими движет ревность, мстительность и зависть к людям, которые не стыдятся своих страстей и смеются над мелкими страстишками этих наставников.

– Здесь большую роль играет суеверие, – добавил Бельмор. – Суеверие породило Бога, затем суеверные люди придумали всевозможные оскорбления для своего идола. И вот Бог, до которого в сущности никому нет дела, вместо того, чтобы оставаться всесильным и недоступным, напускает на себя беспомощный вид, и так создается среда, в которой дают всходы семена злодейства.

– Религия вообще принесла человечеству неисчислимые бедствия, – проворчал Нуарсей.

– Из всех болезней, грозящих человечеству, – сказала я, – я считаю её самой опасной, а тот, кто первым подсунул людям эту мысль, был самым заклятым их врагом, и с тех пор в истории злейшего не было. Он заслуживает самой ужасной смерти, да и не существует наказания, достойного его.

– Однако в нашей стране, – сказал Бельмор, – ещё не совсем поняли её опасность.

– Это не так просто, – заметил Нуарсей. – Ведь больше всего на свете человек цепляется за принципы, которые внушили ему в детстве. Возможно, придет время, когда люди станут пленниками других предрассудков, не менее нелепых, чем религия, и во имя новых идолов безжалостно растопчут старого. Но пройдет ещё немного времени, и наша нация, как несмышленое дитя, начнет плакать о разбитой игрушке, отыщет её среди хлама и будет лелеять ещё пуще прежнего. Нет, друзья мои, философия – это не та вещь, которую можно когда-нибудь встретить среди людей, ибо они слишком грубы и невежественны, чтобы их сердца мог согреть и осветить священный огонь этой великой богини; власть жречества может ослабнуть на какое-то непродолжительное время, но затем она становится ещё сильнее, и суеверие будет отравлять томящееся человеческое сердце до скончания века.

– Какое жуткое предсказание.

– Достаточно жуткое, чтобы быть правдой.

– Неужели нет никакого лекарства от этой чумы?

– Есть одно, – сказал граф, – только одно. Хотя жестокое, но очень надежное. Нужно арестовать и казнить всех священников – всех в один и тот же день – и поступить точно так же с их последователями; одновременно, в ту же самую минуту, уничтожить католицизм до самого основания; затем провозгласить всеобщий атеизм и доверить воспитание молодежи философам; следует печатать, публиковать, продавать, раздавать бесплатно те книги, в которых проповедуется неверие, и в течение пятидесяти лет после этого жестоко преследовать и карать смертью всех, не делая никаких исключений, кто замышляет или может замыслить снова надуть этот мыльный пузырь. [Достаточно сравнить моря крови, пролитые этими мошенниками в течение восемнадцати веков, и ту малую кровь, которая прольется, если последовать совету Бельмора, и станет ясно, что граф называет это лекарство жестоким скорее в шутку, с иронией. Ибо никто ещё не предлагал более гуманного средства, и мир не воцарится в душах людей до тех пор, пока это не будет сделано, причем самым безжалостным образом. (Прим. автора)] На сколько возмущенных голосов вы услышите в ответ на подобное предложение: мол, суровость всегда формирует сторонников любой, самой нелепой идеи, а нетерпимость – почва, в которой произрастают мученики. Но подобные возражения беспочвенны. Борьба с этим злом, разумеется, уже имела место в прошлом, но процесс этот был слишком мягким, ленивым и неконкретным; конечно, проводилось и хирургическое вмешательство, но опять как-то робко и осторожно, без должного усердия, и никогда не доводилось до конца. Нельзя ограничиваться тем, чтобы отрубить одну из голов Гидры – надо уничтожить все чудовище, а если ваши мученики встречают смерть с большим мужеством, так только потому, что их вдохновляет и укрепляет их дух пример предшественников. Но попробуйте сокрушить их сразу всех, одним махом, – и вы покончите и с последователями и с мучениками.

– И всё-таки это не так просто, – повторила Клервиль.

– Это намного легче, чем обычно думают, – ответил Бельмор, – и я готов возглавить этот поход, если правительство поставит под моё начало двадцать пять тысяч человек; залогом успеха будут политическая поддержка, секретность и твердость, а самое главное – никаких поблажек. Вы опасаетесь мучеников, но вы будете иметь их до тех пор, пока жив хоть один поклонник этого отвратительного христианского Божества.

– Однако, – заявила я, – вы ведь не собираетесь снести с лица земли две трети Франции?

– Не меньше одной трети, – твердо сказал граф. – Но даже если масштабы будут таковы, как вы только что сказали, все равно будет в тысячу раз лучше, когда на оставшейся части Франции останутся жить десять миллионов честных людей, нежели двадцать пять миллионов негодяев. И все же хочу повторить ещё раз: мне кажется крайне сомнительным, что в стране так много христиан, как вы полагаете, во всяком случае не так уж и трудно отделить баранов от козлов. Осуществление моего плана потребует не более года кропотливой работы, кроме того, я не начну кампанию, пока точно не определю все мишени.

– Это была бы кровавая бойня.

– Согласен. Но она навсегда обеспечит Франции здоровье, счастье и благополучие. Один мощный удар избавит нас от необходимости проводить постоянные периодические чистки, которые в конечном счете приведут страну к полному истощению и вымиранию. Не забывайте, что только религиозные распри были виной бедствий, которые восемнадцать столетий терзали Францию [Нетрудно понять, что нынешняя революция – дело рук иезуитов и что орлеанско-якобинская шайка, сделавшая её, состояла сплошь из последователей Лойолы! (Прим. автора к последующему изданию.)].

– Судя по тому, что вы говорите, граф, вы вообще плохо думаете о религии?

– Я считаю её бичом нации, настоящей чумой. Если бы я меньше любил свою страну, возможно, я бы не так яростно восставал против сил, которые стремятся искалечить и разрушить её.

– Если бы правительство поручило вам такую миссию, – заметил Нуарсей, – я бы ликовал и с нетерпением ожидал бы результатов, потому что это избавит ту часть земли, где я живу, от ужасной конфессии, которую я ненавижу не меньше вашего.

Так мы закончили эту приятную трапезу и, поскольку час был поздний, отправились в клуб.

Инагурация [Вступление в должность.] президента сопровождалась любопытным обычаем. Как вы уже знаете, президентское кресло стояло на возвышении, а перед ним и немного ниже поставили большой пуф, на который, согнувшись, оперся новый председатель, и каждый член Братства подходил к нему и целовал его голый зад. Получив почести от всех присутствующих, граф поднялся и взошел на трон.

– Уважаемые собратья, – начал он, – любовь – вот предмет моей речи, которую я приготовил по этому торжественному случаю. Хотя мои рассуждения покажутся обращенными только к мужчинам, осмелюсь заявить, что в них содержится все, что должна знать и женщина, дабы уберечь себя от этой жестокой погибели.

Когда собравшиеся притихли, внимая его словам, он продолжал так:

– Слово «любовь» употребляется для обозначения глубоко сидящего в человеческой душе чувства, которое подвигает нас, помимо нашей воли к тому или иному постороннему предмету, которое провоцирует в нас сладкое желание слиться с этим предметом, сделать расстояние между ним и нами как можно меньшим. Это чувство радует и восхищает нас, приводит нашу душу в экстаз, когда мы добиваемся этого слияния, или ввергает в уныние, исторгает из наших глаз потоки слез, когда вмешательство внешних сил вынуждает нас расторгнуть этот союз. Если бы только эта блажь никогда не приводила ни к чему, кроме удовольствия, усиленного пылом страсти, кроме присущей ей развязности, её можно было бы считать забавной и безобидной, но поскольку она приводит к метафизике, которая заставляет нас путать себя с предметом нашего желания, превращаться в него, повторять его действия, воспринимать его потребности и желания как наши собственные, только по одной этой причине она становится в высшей степени опасной, так как расчленяет человека на части, вынуждает его пренебрегать своими интересами ради интересов предмета любви, отождествляет его, если можно так выразиться, с этим предметом, и тогда человек взваливает на себя чужие беды, заботы, печали и горести, добавляя их к своим собственным. Между тем панический страх потерять желанный предмет или страх того, что его чувства к нам поблекнут, постоянно гнетет нас, и хотя в самом начале мы пребываем в безмятежнейшем из всех возможных состояний, впоследствии этот груз делается тяжким бременем, и мы постепенно погружаемся в самое жестокое из состояний на земле, Если бы только наградой за столь неисчислимые злоключения были обычные спазмы наслаждения, я, быть может, и порекомендовал бы испытать это чувство, но все хлопоты, все муки, все страхи и неблагоприятные последствия любви никогда не дадут возможности получить то, чего можно добиться и без них, так какой смысл надевать на себя эти оковы! Когда красивая женщина предлагает мне себя, когда я в неё влюбляюсь, моё отношение к ней ничем не отличается от отношения другого мужчины, который возжелал её без всякого любовного чувства. Мы оба хотим одного – совокупиться с ней, но он желает лишь её тело, а я, впав в метафизическое и всегда роковое заблуждение, тешу себя другой мечтой, которая, по сути своей, абсолютно совпадает с желанием моего соперника. Я убеждаю себя, что жажду только её сердце, что в мыслях моих нет никакого намека на плотское обладание. И эта убежденность становится настолько сильной, что я с радостью и благодарностью соединяюсь с этой женщиной, но думаю при этом, будто я люблю в ней только душу, и в результате получаю её сердце, пожертвовав своими физическими удовольствиями. В этом-то и заключается роковой источник моей ошибки, которая неумолимо увлекает меня в пучину горя, из-за этого я порчу себе жизнь: я влюблен, и с этого момента все вокруг меняется – ревность, тревога, забота становятся моими вечными спутниками, становятся самой сутью моей ничтожной жизнью. Чем ближе я подхожу к предполагаемому счастью, чем больше вкладываю в него своих надежд, тем сильнее становится фатальный ужас потерять его.

Отказываясь от терний этого опасного чувства, не следует думать, будто я лишаю себя и цветов, напротив, это позволит мне без опаски наслаждаться ими. Таким образом, я извлеку из цветка только нектар, отбросив ненужную и невкусную часть; точно так же я буду обладать вожделенным телом и обойдусь без души, которая мне совершенно ни к чему. Если бы человек хорошенько поразмыслил над своими истинными интересами, что касается получения удовольствия, он уберег бы свое сердце от этой жестокой лихорадки, которая сожжет его дотла; если бы только он понял, что нет никакой нужды быть любимым, чтобы удовлетворить свою страсть, и что любовь скорее затрудняет путь к блаженству, он бы с презрением отверг это метафизическое чувство, затуманивающее его мозги, и ограничился бы телом, навеки избавив себя от треволнений, неотделимых от любовного томления.

Теперь я перехожу к тому, что является простым умственным упражнением, чём-то вроде мистификации, сплошной фикцией и химерой – я имею в виду утонченность, которую мы стремимся привнести в свои наслаждения; иногда она приобретает важное значение в метафизике любви, и, с ней происходит то же самое, что со всеми иллюзиями, которые служат пустым и ненужным украшательством.

Хуже того – утонченность не только бесполезна, но и разрушительна для всего, что способствует удовлетворению плотских желаний. Сегодня абсолютная бесполезность любви стала очевидной, и обладающий рациональным умом человек должен рассматривать объект своих удовольствий только как предмет, вызывающий резкое повышение температуры нервных флюидов, как существо, имеющее само по себе незначительную ценность, чья роль заключается в том, чтобы обеспечить чисто физическое утоление желаний, которые возникают в ответ на жар в нервных флюидах, а после того, как удовольствие получено, оно теряет в глазах мыслящего человека все соответствующие атрибуты и возвращается на свое прежнее, безликое место в классе себе подобных. Следует осознать, что ни один из этих предметов не является единственным в своем роде, можно найти другие, подобные ему, столь же приятные и услужливые. Человек жил прекрасно и до совокупления, почему он не должен жить так же и после него?

Перейдем к следующему, не менее важному вопросу, к вопросу о женской неверности, и посмотрим, чего лишает женщина своего любовника, когда её благосклонность обращается на другого. Ведь он в любом случае сполна получит свою долю, и ему грех жаловаться, если такую же долю получит и другой, посторонний мужчина. И даже если он потеряет эту женщину, разве так трудно найти другую? Допустим, она неверна ему, обманывает его с другим, но с такой же легкостью она может обмануть и соперника и вернуться обратно в его постель; получается, что женщина любит второго не больше, чем первого, поэтому нет никакого смысла ревновать её. Чувство ревности могло бы иметь оправдание, если бы эта обожаемая женщина была единственной на земле, но в нашем мире всегда можно найти замену. Я ставлю себя на место нашего любовника и задаю себе вопрос: какую боль может принести мне потеря этой женщины? Если она вызвала волнение у меня в крови и ответила на мои чувства, если эти чувства были страстными, их силу на девять десятых определяло моё воображение; острое желание обладать этой женщиной, её таинственность, препятствия, стоявшие на моём пути, – все это делало её прекрасной в моих глазах. А если и после обладания она не потеряла для меня привлекательность, это могло случиться по двум причинам; либо я ещё раз хочу испытать удовольствие, либо все ещё нахожусь в сетях своих прежних заблуждений, которые сохранились с тех пор, когда я был слеп и ничего не понимал в женщинах; теперь эта слепота вернулась и вновь туманит мой мозг, а я не в силах сорвать со своих глаз повязку. Тем самым я проявляю слабость, непростительную для мужчины, и чтобы с ней справиться, я должен критическим взором посмотреть на неё, на эту Афродиту, которая некоторое время назад околдовала меня. И вот, охваченный приятной истомой и успокоенный, я приступаю к научному анализу: как говаривал Лукреций, пора взглянуть на изнанку действительности. И я вижу, что это небесное создание, которое меня очаровало, которое привело меня в экстаз, имеет те же самые естественные желания и естественные потребности, такие же формы тела, такой же аппетит, обладает теми же несовершенствами, что и все остальные представительницы её пола. Таким образом, хладнокровный анализ снимает покров таинственности и очарования, который неудержимо притягивал нас к этому предмету, и вдруг оказывается, что этот предмет ничем не выделяется из толпы ему подобных. Приятности характера не имеют никакого отношения к нашему рассуждению, так как они целиком относятся к области дружбы, и только с этой точки зрения можно их рассматривать, но в любви дело обстоит совершенно по-иному, и я глубоко заблуждаюсь, если полагаю, будто именно характер женщины пленил меня, между тем как целью моей было только её тело, и оплакиваю я только потерю этого тела, хотя в любое время могу найти другое, не менее обольстительное, так что судите сами: насколько беспочвенно было моё восхищение и насколько нелепо теперь моё сожаление.

Давайте найдем мужество признать и такую истину, что ни одна женщина не может составить полное счастье мужчины. Если посмотреть на этот вопрос с точки зрения его наслаждения, вряд ли можно сказать, что она делает счастье его всесторонним, ибо он испытывает более приятные минуты в беседах с друзьями, а если обратимся к её роли в качестве друга, и здесь мы обнаружим, что её двуличность, её лживость и раболепие, словом, её низость, не могут поощрять дружеские чувства, ведь дружба требует открытости и равенства. Когда один из друзей подавляет другого, о дружбе не может быть и речи, превосходство одного пола над другим, фатальное для дружбы, обязательно присутствует там, где два друга принадлежат к разному полу. Таким образом, женщина непригодна ни в роли любовницы, ни в роли друга – она хороша лишь в качестве рабыни, в каком держат её на Востоке; её полезность не простирается за пределы физических удовольствий, которые она может доставить, после чего, как говаривал король Хлодвиг, от неё лучше всего избавиться и как можно скорее.

Нетрудно доказать, что любовь – не что иное, как национальное суеверие, что три четверти народов мира, которые обычно содержат своих самок взаперти, никогда не были жертвами этого безумия, но, обращаясь к истокам этого предрассудка, нам придется столкнуться с определенными трудностями, если мы захотим убедить себя, что это – разновидность болезни, и найти надежное средство исцеления от неё. Здесь прежде всего надо понять, что наша рыцарская галантность, которая самым нелепым образом возводит в предмет поклонения существо, сотворенное только для удовлетворения наших потребностей, проистекает из следующего исторического факта: когда-то, давным-давно, наши предки питали уважение к женщинам, обладавшим колдовскими способностями и даром предсказания и использовавшим эти способности на городских площадях и в храмах; позже суеверный страх превратил уважение в поклонение, стало быть, рыцарство родилось в утробе невежества и суеверия. Но это уважение не было, естественным чувством, и вы напрасно потратите время в поисках хоть чего-нибудь похожего в Природе. Неполноценность самок по сравнению с самцами – давно установленный факт, в женщине нет ничего, что может вызвать уважение, и любовь, порожденная слепым поклонением, также представляет собой суеверие; уважение к женщине больше и чаще проявляется там, где человеческое общество дальше отходит от Природы. Пока люди верны её фундаментальным законам, они относятся к женщинам с крайним презрением; женщина становится божеством только тогда, когда эти законы попираются, потому что в этом случае люди не слышат голоса Природы и неизбежно приходят к такому состоянию, что слабый начинает властвовать там, где сильный деградирует. Когда царят женщины, правительство всегда впадает в слабоумие, только не приводите мне пример Турции; да, её правительство сегодня слабое, но разве дело обстояло бы таким образом, если бы власть не перешла в руки обитательниц гарема? Турки разрушили Византийскую Империю в те времена, когда этот презренный пол был закован в цепи, когда на глазах своей армии Магомет II отрубил голову Ирине, заподозрив её в том, что она оказывает на него слишком большое влияние [Султан Оттоманской Империи (1413-1421 гг.), известен тем, что отобрал у Константина Палеолога город Константинополь. Ирина – дочь Палеолога, Византийского императора.]. Поклонение женщине, даже самое невинное, свидетельствует о ничтожестве и испорченности мужчин, оно немыслимо в моменты экстаза, тем более недопустимо в спокойном состоянии. Если какой-то предмет полезен для нас, это ещё не причина, чтобы его обожествлять, иначе такие почести пришлось бы оказывать быку, ослу или, скажем, ночному горшку.

Короче говоря, то, что называется любовью, – это всего лишь желание получить удовольствие: пока это желание существует, поклонение бесполезно, а когда вы его удовлетворили, поклонение бессмысленно. Об этом же говорит и тот факт, что не уважение произошло от поклонения, а наоборот. Обратитесь к примерам, которые показывают, какое низкое положение занимали женщины в прошлом и занимают сегодня во многих странах, и вы увидите, если до сих пор сомневаетесь, что метафизическое чувство любви никоим образом не является врожденным для человека, что это – плод его ошибочного мышления и неправильного поведения и что предмет, вызывающий это всюду презираемое чувство, не обладает необходимыми для этого атрибутами.

Это презрение настолько велико у хорватов, которые больше известны географам под именем «ушкоков» или «морлаков» [В свое время эти горцы активно служили австрийскому царствующему дому и получили название «пандуров», т. е. разбойников с большой дороги. Эти народы поставляли бесстрашных и безжалостных солдат. (Прим. автора)], что они называют своих жён таким грубым и вульгарным словом, каким обозначают скотину и которое я не буду здесь произносить, чтобы не оскорблять ваш слух. Они никогда не допускают их к себе в постель, женщины спят на голой земле и без жалоб и ропота исполняют все, что им приказывают; их жестоко избивают при малейшем признаке неповиновения. Их рабская доля остается неизменной с незапамятных времен и не улучшается, даже когда они рожают детей: роды часто происходят в чистом поле, матери забирают своих вылупившихся отпрысков, обмывают их в ближайшем ручье, приносят домой, и все начинается сызнова. Причем путешественники отмечают, что в этой стране дети намного здоровее и крепче, а женщины болеют реже, чем в других местах, – очевидно, Природа неохотно расстается со своими правами, которые стремятся отобрать у неё некоторые народы, подверженные деградации и ложной утонченности и унижающие наш пол, делая его равным противоположному, созданному Природой для нашего употребления.

В стране запорожских казаков женщины изгоняются из общества. Тех, что служат для деторождения, отсылают на острова, и по мере нужды мужчины приезжают туда и пользуются ими без всякого чувства и самым беспорядочным образом, не разбирая ни возраста, ни внешности, ни родства: отец бросает семя в чрево дочери, брат делает беременной сестру, словом, единственным законом служит принцип потребности.

Есть земли, где с женщинами во время менструации обращаются как с животными: их помещают за изгородь или в клетку и бросают им пищу с безопасного расстояния как тиграм или медведям. И можете ли вы себе представить, что эти народы способны испытывать такое чувство, как любовь к женщине?

В королевстве Лоанго [Часть нынешнего Конго.] в Африке беременных женщин третируют ещё более жестоко: их сторонятся словно чего-то нечистого и отвратительного, в самом деле, можно ли вообразить нечто более отталкивающее, нежели вид женщины, готовящейся стать матерью? Вообще, их надо показывать поклонникам в голом виде, с огромным животом, похожими на чудовищную карикатуру на человека.

После родов чернокожие обитатели другого африканского королевства, кажется, оно называется Баррей, прекращают всяческие сношения с женщиной на четыре года и более.

Женщины в Мадуре [Город в нынешней Индии.], обращаясь к мужьям, употребляют цветистые, иносказательные выражения, свидетельствующие о глубочайшем почтении к своим повелителям.

Римляне и кельты обладали правом на жизнь и смерть своих жён и часто убивали их. Это право предоставила нам Природа, пренебрегая им, мы нарушаем и попираем её законы.

Такое положение до сих пор сохраняется по всей Африке: женщина чувствует себя на седьмом небе от счастья, когда муж обращает на неё внимание.

В княжестве Жуида [Местность в юго-западной Африке.] все женщины глубоко несчастны, все подвергаются жестокому обращению точно так же, как и наложницы в княжеском гареме, где распространены самоубийства, потому что властитель никогда не начинает развлекаться с женщиной, пока не заставит её претерпеть самые жестокие муки и унижения.

Если мы заглянем в роскошные дворцы в Азии, мы увидим там гордых деспотов, чьи желания являются законом; они требуют от прекраснейших созданий таких мерзких услуг, которые невозможно себе представить, и таким образом низводят до самого униженного положения этих наглых богинь, возводимых на пьедестал в нашей стране.

Китайцы относятся к женщинам с надменным презрением и даже пользуются ими, преодолевая отвращение, не говоря уже о том, что не выносят их вида и присутствия.

Когда император Голконды [Город в Индии около Хайдарабада, был известен сказочными богатствами.] отправлялся на прогулку, дюжина самых высоких и сильных девушек из его гарема, взобравшись друг на друга, образовывали нечто вроде двугорбого верблюда, а четверо самых выносливых служили его ногами. Его Величество садился в седло и погонял их рысью. Можете сами представить, как вел себя монарх во дворце наслаждений, и каково было бы его изумление, если бы ему сказали, что эти создания, которые служат для того, чтобы подтирать ему зад, у нас в Европе являются объектами поклонения.

Жители Московии брезговали есть мясо животных, убитых женской рукой.

Да, будьте уверены, собратья, не для того Природа подарила нам разум и силу, чтобы мы сгнили в оковах столь низменного чувства, как любовь. Слабый и лживый пол предназначен для удовлетворения наших желаний, и мы совершенно забываем о предназначении женщин, когда предоставляем им самую даже малую независимость и позволяем им возвыситься над собой.

Мы иногда полагаем, будто нас делает счастливыми женская привязанность, но это чувство всегда показное, и оно постоянно меняется в зависимости от того, какую нужду испытывает в нас женщина и от степени страсти, которую мы в ней возбуждаем. Как только волосы наши начинают седеть или в наших денежных делах обнаруживается упадок, то есть, как только она не может в полной мере утолять свои плотские желания, свою алчность или гордыню, она немедленно бросает нас и зачастую делается нашим заклятым врагом. В любом случае у нас нет более жестоких недругов, чем женщины, даже те, кто искренне обожают нас. Если же мы обращаемся к ним, чтобы получить удовольствие, они начинают нас тиранить, если мы в чём-то обидим их, они тут же ищут случая отомстить, и всегда это кончается тем, что они приносят нам несчастье. Следовательно, из всех человеческих страстей любовь -> самая опасная, и надо принять все меры, чтобы защититься от неё.

Разве отчаяние любовника недостаточно свидетельствует о том, что любовь – есть безумие? Что только фатальная иллюзия заставила его наделить столькими прелестями существо, от которого он был без ума и которое превозносил до небес? Нет ни одного порока, который не превратился бы в добродетель, ни одного недостатка, который не обратился бы в красоту. Все, что есть в ней смешного, стало очарованием; но как только ураган страсти стихает, любовник, открыв глаза, может спокойно рассмотреть обожаемый предмет, и вот тогда он заливается краской стыда перед своей глупейшей ошибкой и зарекается впредь попадаться в эту западню.

От любви, уважаемые собратья, есть два верных средства: непостоянство и распутство. Приучая нас соответствующим образом относиться к ложным божествам, эти два свойства оказывают разрушительное действие на иллюзию и, в конце концов, сводят её к нулю. Со временем человек перестает обожать то, что каждодневно видит перед собой, благодаря непостоянству и распутству, если они войдут в привычку, сердце человеческое постепенно утрачивает пагубную мягкость и становится невосприимчивым к любовному томлению, по мере пресыщения оно твердеет, ужесточается, и больной, в конце концов, выздоравливает. В самом деле, зачем мне тосковать у дверей этого коварного создания, которое если и впустит меня к себе, так только затем, чтобы окончательно испортить остатки хорошего настроения? Для чего терпеть такие муки, если, немного подумав, я вижу, что без всякого труда, за несколько франков, я могу купить не менее прекрасное тело? Надо постоянно иметь в виду, что женщина, страстно жаждущая заполучить нас в свои сети, обязательно скрывает в себе какие-нибудь недостатки, которые вызовут у нас отвращение, как только они обнаружатся. Стоит лишь употребить свое воображение и представить себе, какие дефекты прячутся под роскошными одеждами, и этот анализ поможет вам погасить родившееся чувство любви в самом зародыше. Если вы имеете дело с девушкой, от неё непременно исходит нездоровый запах, пусть не сразу, но это рано или поздно произойдет, так какой вам смысл, господа, дышать смрадом? Если она уже женщина, я допускаю, что какие-то другие отбросы её тела могут ненадолго возбудить ваши желания, но что до нашей любви, уж это увольте! Не говоря уже о том, чтобы сделать из неё идола. Стоит только представить эту унавоженную почву, из которой вырастает бесчисленное потомство… Вообразите сокровище вашего сердца в тот момент, когда она рожает, посмотрите на этот бесформенный кусок плоти, грязный, мокрый, вылезающий из раскрытой настежь полости, в которой вы предполагаете найти блаженство. Разденьте этого идола своей души, разденьте его в любое другое время и скажите, неужели вы бредили вот этими мясистыми потными ляжками? Или этой зловонной бездонной ямой, чернеющей между ними? Тогда, может быть, вас приводит в экстаз этот клок спутанных волос, что самым нахальным образом торчит между этими ляжками… или эти дряблые куски плоти, свисающие до пупа? Неужели в одном из этих укромных местечек она скрывает свои прелести, достойные вашего обожания? Полноте! Вы же видите эти, похожие на губы, отростки из изношенной, цвета свиного сала плоти, прикрывающие мрачное отверстие, которое почти соединяется с другим, ещё более отвратительным. Так неужели это и есть те чудесные предметы, которым вы намерены молиться и ради которых пресмыкаетесь как червь? Ах, вот как? Значит, я ошибаюсь? Значит, вас привлекают не они, и есть нечто, более благородное, что ослепляет ваш разум? Может быть, вас пленяет другое: предательский и коварный характер, мерзкие поступки, лживый и длинный язык, противный, визгливый голос, похожий на мяукание, а быть может, безграничное распутство или безмерная стыдливость, ведь женщина всю свою жизнь проводит на одном из этих противоположных полюсов; или безудержная страсть к клевете, злобность, упрямство, глупая непоследовательность, удручающая придирчивость и неприкрытая тупость? Вот каковы свойства, которые вы цените в женщине и которые бросают вас в дрожь [Разница между мужчиной и женщиной, и в том нет никаких сомнений, не меньше, чем между человеком и обезьяной. Причины, по которым мы отказываемся включить женщин в категорию высших существ, не менее веские, чем те, которые мешают считать шимпанзе нашим собратом. Поставьте рядом с обнажённой женщиной мужчину, также обнажённого и того же возраста, внимательно рассмотрите их, и вы без труда обнаружите ощутимую, ярко выраженную разницу (даже если оставить в стороне половые различия) в конституции двух этих существ; вам придется признать, что женщина – это тот же мужчина, только в состоянии полнейшей деградации; существуют, кроме того, и внутренние различия, которые можно выявить при анатомическом вскрытии. (Прим. автора)]!

Я ничуть не преувеличиваю, господа, если даже все эти недостатки и не собраны в одной женщине, скажем, в той, которую вы обожаете, то уж наверняка многими из них она обладает; если они ускользают от вашего взгляда, то виной тому – ваша слепота, но они существуют; одежды или манеры могут скрыть то, что привело бы вас в ужас, если бы вы это увидели; дефект остается дефектом независимо от того, виден или пока ещё не виден; поищите его хорошенько, прежде чем принимать решение, и вы его обнаружите непременно, а если вы не глупы, сударь мой, то обязательно поостережетесь и не бросите свое счастье и спокойствие на потребу существа, которое вы обязательно, неизбежно будете презирать, как только узнаете его получше.

Да, друзья мои, взгляните на сонм бедствий, которые сулит вам эта проклятая страсть, представьте ужасные болезни, жестокие страдания, материальные расходы, потерю сна, покоя, аппетита, здоровья, непременный отказ от всех других удовольствий; вообразите неисчислимые жертвы, которых она требует, извлеките уроки из моих примеров и поступите, как поступает осторожный кормчий, который сторонится рифов, усеянных обломками тысяч разбитых кораблей.

Скажите, разве так уж трудно обойтись без этих сомнительных удовольствий, когда окружающий вас мир полон других, не менее сладостных и вполне доступных? Протрите глаза, оглянитесь вокруг, и вы увидите, как прекрасна жизнь, если выбросить из неё все неприятное и сопряженное с заботами и треволнениями.

Возьмите, например, либертинаж – он даст вам ещё большее наслаждение, а взамен потребует только одно: чтобы вы избавились от мёртвящей метафизики, которая ничего не прибавляет к удовольствиям, но отнимает многое, чтобы вы наслаждались незамутненным счастьем. Подумайте сами, разве непременно надо любить женщину, чтобы пользоваться ею? Все собравшиеся здесь, надеюсь, понимают, что женщиной лучше наслаждаться, не любя её, или, по крайней мере, можно питать к ней страсть, но не слишком увлекаться. Зачем портить себе удовольствие, впадая в меланхолию и сумасшествие? Неужели недостаточно провести с ней пять или шесть часов? Одна ночь или сто ночей, проведенных в объятиях любимой, – какая разница, ведь вы получите только одно из бесчисленного количества возможных удовольствий, разбросанных на вашем пути! Тысячи, миллионы свежих, прекрасных женщин ожидают вас, так неужели вы настолько глупы, чтобы ограничиться одной-единственной? Разве не приходилось вам с насмешкой взирать на неотесанного мужлана, который, попав на роскошный ужин, уткнулся в одно понравившееся ему блюдо, хотя стол ломится от разнообразнейших, яств? Разнообразие и перемены – вот что делает жизнь по-настоящему счастливой; и если каждый свежий предмет доставляет вам новое удовольствие, каким же надо быть идиотом, чтобы сделаться пленником единственной женщины, которая за всю свою жизнь может доставить только одно, пусть даже самое приятное удовольствие.

То, что я говорил о женщинах, друзья мои, можно отнести в той же мере и к мужчинам. Наши недостатки не менее серьезные, чем у них, и они так же несчастливы, как и мы, когда обрекают себя на унылую жизнь с одним мужчиной; всякая узда – безумие, всякая связь – покушение на физическую свободу, которая дана всем нам от рождения, чтобы мы могли наслаждаться ею здесь, на земле. Ведь пока женщина проводит время с самым распрекрасным мужчиной, вокруг неё крутятся сотни и тысячи других, которые, может быть, ещё больше заслуживают её внимания.

Попутно сделаю одно важное замечание; если женщина удовлетворяет мужчину, почему она должна иметь над ним власть? Как же тогда он сможет думать о своих собственных желаниях, если ему приходится быть рабом её капризов и прихотей? Чтобы получить удовольствие, необходимо обладать превосходством: из двоих людей, лежащих в одной постели, тот, кто делится с другим, наслаждается меньше, чем мог бы, а тот, кто находится в подчиненном положении, не получает ничего. Поэтому надо отбросить идиотскую утонченность, которая заставляет нас находить очарование даже в страданиях; такие наслаждения можно назвать чисто умственными приступами радости, и они не имеют ничего общего с нашими естественными потребностями. Любовь к женщине напоминает любовь к Богу: в обоих случаях мы устремляемся в погоню за призраком. В первом случае мы желаем наслаждаться только духовным, отбрасывая в сторону телесное, плотское, а во втором облекаем в плоть чистейший дух, но и в том и в другом преклоняем колени перед фикцией.

Так давайте же наслаждаться по-настоящему, ибо в этом состоит закон Природы, и поскольку нельзя долго любить предмет удовольствия, не грех и поучиться у созданий, которых мы несправедливо называем низшими. Вам приходилось видеть, чтобы голубь или пес возвращались к своей подруге, кланялись, целовали ей лапу или коготок после того, как закончили сношаться с ней? Если в кобеле и вспыхивает любовь, то её уместнее считать потребностью или нуждой и ничем иным; как только сука удовлетворит его, его отношение к ней резко меняется – становится безразличным, и это продолжается до тех пор, пока он вновь не почувствует желание, но и здесь его желание необязательно будет направлено на ту же самую суку – объектом внимания кобеля будет первая попавшаяся на глаза сука, а если возникнет ссора, вчерашняя фаворитка будет принесена в жертву сегодняшней. Как же ошибаются люди, отступая от такого поведения, которое ближе к Природе, чем наше! Оно находится в гармонии с её извечными законами, и если Природа дала нам большую чувствительность, чем животным, она хотела сделать наши удовольствия более утонченными. Когда мы признаем, что человеческая самка есть существо более высокого порядка, нежели самка животного, мы оказываем ей плохую услугу, потому что боготворим ту из её сущностей, которая на деле унижает её. Я готов признать, что можно любить её тело, как животное любит тело самки, но зачем обожать нечто, к телу никакого отношения не имеющее, ибо в этом «нечто» заключен механизм, который сводит на нет все остальное, и один этот механизм способен внушить нам отвращение к целому. Я имею в виду характер женщины, её ворчливость, её черную душу – словом, то, что подавляет всякое желание насладиться женским телом, и если вы хотите узнать, до какой степени разум мужчины может быть исковеркан метафизическим безумием, послушайте, что плетет опьяненный этим безумием человек, заявляя, что он жаждет не тело возлюбленной, а её сердце, подумать только – её сердце! Вещь, заглянув в которую, он содрогнется от ужаса. Это сумасбродство не имеет себе равных, но скажу больше: коль скоро красота является предметом соглашения, то есть вещью абсолютно условной, стало быть, любовь – всего-навсего чисто произвольное понятие, так как не существует общепринятых признаков красоты, которая и порождает любовь.

Таким образом, любовь есть ощущение, характеризующее потребности каких-то конкретных органов человека, это не более, чем физический импульс, с которым не имеет ничего общего утонченность чувств или невероятно сложная и нелепая система куртуазности. Скажем, я люблю блондинку за то, что она обладает атрибутами, которые соответствуют моим ощущениям, вы любите брюнетку по тем же самым причинам, и поскольку в обоих случаях материальный объект становится орудием утомления наших не менее материальных потребностей, как же можно применять утонченность и бескорыстие к этому предмету, который уместнее сравнить разве что со сточной трубой? Неужели вы видите в нем что-нибудь метафизическое? Тогда гордыня сыграла с вами злую шутку, и одного внимательного взгляда достаточно, чтобы рассеять эту иллюзию. Разве не назовете вы сумасшедшим того, кто со всей серьезностью утверждает, что он влюблен в сладкий запах цветка и совершенно равнодушен к самому цветку? Просто невероятно, до какого абсурда может дойти человек, ослепленный Первым попавшимся метафизическим миражом.

Однако здесь я предвижу возможное возражение, что, мол, поклонение женщине существует уже много столетий: ещё древние греки и римляне обожествляли Любовь и её прародительницу. На это я отвечу так: с ними могло случиться то же самое, что и с нами, ведь и в Греции и в Риме женщины считались предсказательницами. Стало быть – разумеется, это только моё предположение, – этот факт мог породить уважение к ним, а из уважения могло родиться поклонение; я уже объяснял, как это происходит. Тем не менее, что касается предметов поклонения, следует с большой осторожностью ссылаться на древних: народы, которые обожали фекалии под именем бога Стрекулиуса и содержимое отхожих мест под видом богини Клоацины, вполне могли боготворить и женщин, если их так привлекал запах этих двух классических божеств древности.

Когда же мы, наконец, будем благоразумны и научимся обращаться с этими смешными идолами так же, как поступали со своими японцы, когда им не удавалось получить от них удовлетворения своих желаний. Давайте же, по примеру этого мудрого восточного народа, будем молиться или, если угодно, делать вид, что молимся, до тех пор, пока наши молитвы не будут услышаны, и пока мы не получим того, что просим. Если нам будет отказано, мы накажем идола сотней ударов палкой, чтобы проучить его, чтобы впредь он не пренебрегал нашими желаниями; или, если вы предпочитаете, давайте поступать по примеру остяков [Общее название народностей северо-западной Сибири.], которые, рассердившись на своих богов, просто берут в руки хлыст и бьют их, а что ещё делать с богом, который совершенно бесполезен, кроме как обратить его в прах? А в ожидании божьих милостей достаточно притворяться, будто веришь в него.

Любовь – это физическая потребность и ничем иным быть не может [По этому поводу интересные вещи может рассказать знаменитая Нинон де Ланкло, несмотря на то, что она – женщина и в своем роде фанатичка.(Прим. автора)]. «Любовь, – пишет Вольтер, – это прихотливые узоры воображения, вышиваемые на холстине Природы». Цель любви, её желания, словом, все, что с ней связано, имеет физическую природу, и пуще огня берегитесь женщины, которая претендует на большее. Разлука и изменчивость – вот самые верные средства от любви: мы забываем о человеке, как только перестаем его видеть, а новые удовольствия быстро стирают память о прежних; сожаления об утрате продолжаются недолго, разумеется, потеря уникальных в своем роде удовольствий может повлечь за собой более длительные сожаления, но им всегда можно найти замену на каждом углу, так что и здесь нет повода для слез.

А теперь подумайте, что произошло бы, если бы любовь была не злом, а истинным добром, которое приносит нам неподдельное счастье: тогда нам пришлось бы провести четвертую часть жизни без всяких наслаждений. Что делать мужчине, если ему за шестьдесят и если он не может покорить женское сердце? И в шестьдесят лет, если он здоров и крепок, мужчина может наслаждаться в течение ещё пятнадцати лет, но в этом возрасте внешняя привлекательность утрачена, так неужели он должен навеки распроститься с мыслью о счастье? Нет, мы не допускаем такой чудовищной перспективы: с возрастом увядают весенние розы, но не угасают желания и не исчезают возможности удовлетворить их, и удовольствия, вкушаемые в зрелом возрасте, бывают ещё глубже и утонченнее, более свободные от окаменевших метафизических догм, которые служат могилой для сладострастия; повторяю, эти удовольствия гнездятся в самых сокровенных глубинах разврата, мерзкой похоти и либертинажа, и они в тысячу раз приятнее, нежели те, что мужчина получал много лет назад, обхаживая прекрасную возлюбленную. В молодости он старался для неё, теперь же он думает только о себе. Посмотрите на него, понаблюдайте, как он цепляется за все, что может доставить ему мимолетное наслаждение, сколько богатства и разнообразия в его бесстыдных развлечениях, с какой жадностью срывает он каждый цветок удовольствия; полюбуйтесь, как он освобождается от всего несущественного и как властно требует внимания к себе. Малейший признак удовольствия, испытываемого предметом его страсти, настораживает его, приводит в ярость, он хочет только слепого повиновения и ничего больше. Златовласая Геба отворачивает от него свой взор, не скрывая отвращения, но какое до этого дело семидесятилетнему Филарету, ибо не для неё он старается; даже гримасы страха и ужаса, которые он вызывает у женщины, увеличивают его наслаждение. Вот он открывает свой жадный рот и всасывает в себя сладчайший, непорочный, можно сказать, девственный язычок, и юная красотка трепещет от страха и отвращения, а потом он грубо насилует её и получает очередное удовольствие. Разве испытывал он что-либо подобное в двадцать лет? В ту пору женщины увивались вокруг него, осыпали его поцелуями и жаркими ласками, а у него постоянно не хватало времени возжелать их, и все происходило настолько быстро, что он даже не успевал моргнуть глазом. В самом деле, можно ли назвать желанием то, что удовлетворяется, даже не успев народиться? И откуда было взяться этому желанию, если на его пути не было препятствий? А когда удовольствие становится ещё острее от встреченного сопротивления, когда оно питается страхом и отвращением женщины, он получает наслаждение уже от того, что сам является причиной этого отвращения, и все его прихоти, ужасающие женщину, становятся в тысячу раз сладострастнее и приятнее, нежели любовь. Любовь! Абсурднейшее из всех безумств, самое смешное и, без сомнения, самое опасное, которое, надеюсь, я представил вам во всей полноте.

Вы, конечно, понимаете, что эта диссертация была без восторга встречена присутствующими женщинами, но Бельмор, который заботился об их благосклонности не больше, чем об их ощущениях, утешился горячим одобрением мужчин. Передав на время президентские полномочия своему предшественнику, он загорелся желанием совершить обход сералей и утвердить там свою власть. Мы трое – Нуарсей, Клервиль и я -дождались, пока он спустится с помоста и все вместе поспешили к боковому выходу. На полпути Бельмора остановил пожилой мужчина, попросил позволения поздравить его с замечательной речью и заодно воспользоваться его задом. Не желая терять авторитет, Бельмор принял соответствующую позу, старик совершил с ним содомию и не отпустил его, пока не кончил в председательскую задницу.

– Какой приятный сюрприз, – удовлетворённо заметил граф.

– Этим вы обязаны своему красноречию, ваша светлость, – сказал Нуарсей.

– Я убежденный материалист, – возразил Бельмор, – и предпочел бы быть обязанным моему заду, а не моим мыслям.

И мы вошли в обитель развлечений, смеясь шутке его светлости.

Президент дал указания, чтобы во время инспекции в сераль никого не допускали, кроме нас, составлявших его свиту, и приступил к обходу. Легко себе представить, что человек с подобными претензиями всегда мог обнаружить большое число виновных, и его сопровождали, не считая нас, четверо палачей, два живодера, шестеро кнутобоев и четыре тюремщика. Вначале мы зашли в женский сераль, где он приказал выпороть тридцать девочек в возрасте от пяти до десяти лет, двадцать восемь – от десяти до пятнадцати, сорок семь – от пятнадцати до восемнадцати, шестьдесят пять – от восемнадцати до двадцати одного; с троих несчастных шестидесятилетнего возраста заживо содрали кожу, ещё трое услышали смертный приговор. Из обитательниц от десяти до пятнадцати лет выбрали шестерых для освежевания, ещё четверым предстояло умереть легкой смертью. Из следующей группы (пятнадцать-восемнадцать лет) взяли ещё шестерых для освежевания и восьмерых приговорили к смерти, а из последней группы смерть заслужили только четверо, и с пятерых должны были содрать кожу. Отобранных для наказания обитательниц увели в специальные камеры, где, прежде чем исполнить приговор, их отдали в руки распутников, которые могли удовлетворить любые свои прихоти. Четверых обитательниц препроводили в казематы, что же до порки, она происходила в нашем присутствии. Обнаженную жертву подводили к президенту, он придирчиво осматривал каждую, некоторое время забавлялся с ней, после чего девочку забирал кнутобой, укладывал себе на колени так, чтобы она не могла пошевелиться, и второй кнутобой, вооруженный хлыстом, девятихвостой плетью или другим орудием, по выбору президента, наносил соответствующее количество ударов. Бельмор был настолько любезен, что предоставлял нам право назначать это количество в каждом случае, и, на мой взгляд, мы не уступали ему в суровости: шестеро девочек получили такую взбучку, что их вынесли полумёртвыми. Пока продолжалась эта исполненная сладострастия экзекуция, мы вчетвером, сплетаясь в одном объятии, беспрестанно ласкали друг друга и буквально изошли спермой.

Вслед за тем мы перешли в мужской сераль. Здесь Клервиль категорически воспротивилась против малейшей снисходительности и дала волю своему жестокому воображению. Однако Бельмор, чьей слабостью, как вы уже знаете, было истребление маленьких мальчиков, и не думал усмирять свою жестокость. Сорок два ребёнка от семи до двенадцати лет были выпороты самым нещадным образом, из той же группы шестерых приговорили к смерти и десятерых к снятию кожи. Шестьдесят два подростка от двенадцати до восемнадцати лет были наказаны не менее сурово: трое из них заслужили смерть, восемь были отданы в руки живодеров, остальных выпороли. В старшей возрастной группе от восемнадцати до двадцати пяти лет облюбовали пятьдесят шесть самых красивых задниц для порки, двоих казнили, с троих содрали кожу; ещё троих молодых самцов бросили в каземат. Кроме того, выпороли двух матрон за недостаточную строгость в исполнении своих обязанностей, ими занялся сам граф и трудился до тех пор, пока не содрал с их ягодиц верхний слой кожи.

В продолжение всех этих операций я не переставала ласкать и возбуждать президента, и его член постоянно был в состоянии крайней эрекции, но чтобы отдать должное силе его характера, я добавлю, что он за это время не пролил ни капли спермы и не проявил ни грамма жалости.

– Может быть, достаточно? – обратился к нему Нуарсей. – Не пора ли вернуться к удовольствиям? Неужели вы ещё не утолили свою страсть, уважаемый Бельмор?

– Я намерен дойти до предела, – ответил граф. – Хотя я очень утомлен, но останавливаться не собираюсь.

– Чудесно, мы тоже будем наслаждаться этим зрелищем.

Президент ещё раз осмотрел всех мальчиков и выбрал из них десятерых не старше семи лет. Затем он потребовал такое же количество девушек, но я попросила позволения участвовать в оргии, и он приказал привести только девятерых. Все они были в возрасте от восемнадцати до двадцати одного года, и я заметила, что их выбрали из тех, кого Бельмор в пылу злобы только что приговорил к смерти или к сдиранию кожи. Привели также десятерых мужчин, подобранных только по выдающимся размерам члена, которым предстояло содомировать графа во время спектакля. И вот кровавая вакханалия началась.

На плечи одной из девушек – кстати, граф посоветовал мне не быть первой, чтобы я могла, по крайней мере, полюбоваться процедурой со стороны, прежде чем принять в ней участие, – посадили ребёнка и привязали таким образом, что оба тела теперь составляли одно целое; потом девушка с живым грузом на спине легла на софу, выставив ягодицы вверх. Бельмор осмотрел, пощекотал, несколько раз укусил и ущипнул маленький зад ребёнка и похлопал по тому же месту девушку; другую девочку – одну из трёх, отобранных для этой цели, – посадили между раздвинутых ног той, что держала на себе мальчика, а Бельмор, опустившись коленями на мягкую подушку, начал облизывать её влагалище; в это время его содомировал один из мужчин, а Клервиль с удовольствием порола содомита хлыстом. Некоторое время спустя граф поднял голову, и теперь два палача принялись за привязанного ребёнка: они со знанием дела кололи его кинжалом, и горячая алая кровь струилась в ложбинку между ягодицами, куда, не отрываясь, жадно смотрел граф.

– А ну-ка, напрягись и испражняйся, – приказал он девушке и потянулся к её ягодицам. – Скорее испражняйся мне в рот!

Девица повиновалась, развратник прильнул губами к её заднему проходу и начал поглощать кровь, льющуюся из тела жертвы, и дерьмо, вылезающее из задницы девушки. Ни один участник не прекратил своего занятия до тех пор, пока не вытекла вся кровь. Когда ребёнок испустил дух, девушка поднялась и, со своей ношей на спине, встала в изголовье софы к графу задом, чтобы он мог видеть дело своих рук. Только я была освобождена от этой части церемонии: я легла на софу третьей, и когда поднялась, мёртвого ребёнка отвязали. Всех десятерых замучили тем же способом, а в это время десять содомитов содомировали президента, десять девушек испражнялись, и ещё трое сосали по очереди графский член. Бельмор кончал им в рот, кончал, не прерывая своих занятий, и весь спектакль прошел без единой паузы и заминки. Клервиль выбилась из сил, обрабатывая хлыстом задницы десятерых содомитов графа. Что касается Нуарсея, он оставался довольно спокоен и довольствовался тем, что созерцал необычное зрелище и терзал ягодицы двух исключительно очаровательных шестнадцатилетних проституток, которые по очереди обсасывали его.

– У вас удивительно интересная страсть, – заметил Нуарсей Бельмору, когда тот испытывал последний оргазм, – но с разрешения вашей светлости я могу показать, как можно внести в неё разнообразие. Для этого мне потребуется десяток девочек пяти-шести, самое большее семи лет, и столько же юношей лет восемнадцати. Мне кажется, члены этих содомитов ещё не опали, и я могу взять их на себя.

И Нуарсей приступил к приготовлениям. Одного из юношей он положил на спину и к его груди привязал девочку, но привязал так, что её несозревшее влагалище упиралось юноше в лицо, да так сильно, что ему было трудно дышать.

– Обратите внимание, – сказал Нуарсей, – что в моём случае, тот, кто несет на себе жертву также получает свою долю страданий, между тем как в предыдущем случае девушка совсем не испытывала боли, и, на мой взгляд, это очень существенное дополнение; согласитесь, что таким образом мы получим в два раза больше жертв и заодно усилим их муки.

Нуарсей опустился перед юношей на колени и взял в рот его член; палачи вооружились кинжалами и подступили к девочке; сосательницы занялись членом Нуарсея, а содомит закупорил ему зад; скоро полилась кровь, окрасившая юношеский орган, который сосал распутник, а ещё через некоторое время он проглотил жуткую смесь крови и спермы. Наконец, было покончено с десятой девочкой; таким образом, двадцать детей отдали жизни, чтобы удовлетворить этот чудовищный каприз.

– Мне ещё больше понравился вариант Нуарсея, – призналась я, – и будь не столь поздний час, я бы сама разыграла подобный спектакль.

Бельмор нисколько не обиделся и даже сердечно поздравил своего друга с удачной выдумкой.

– Тем не менее, – добавил он, – я придерживаюсь прежнего мнения, потому что мне, к сожалению, больше по душе приносить в жертву маленьких мальчиков, хотя готов признать, что это, может быть, дурной вкус.

– Совершенно с вами согласна, – поддержала его Клервиль, – на всем белом свете нет ничего приятнее, чем мучить мужчин любого возраста. Подумайте сами, в чем смысл торжества сильного над слабым? И в чем вы видите здесь развлечение? Зато сколь сладостны победы, которые слабому полу удается одержать над сильным.

Потом, обращаясь к обоим либертенам с необыкновенной страстностью, которая делала её ещё прекраснее, Клервиль добавила:

– О, жестокие мужчины! Можете сколько вашей душе угодно истреблять женщин – мне наплевать, лишь бы я могла за каждую из них замучить десяток ваших собратьев.

На том мы и расстались. Нуарсей и Бельмор вернулись в женский сераль, и только позже мы узнали, что они растерзали ещё дюжину жертв самого разного возраста и самыми разными способами. Мы же, вместе с Клервиль, остались в серале, населенном мужским полом, и не вышли оттуда, пока не совокупились по нескольку десятков раз каждая и не совершили немало жестокостей, о которых нет смысла рассказывать, так как вы достаточно хорошо знаете такие вещи.

Через несколько дней после развлечений, которыми мы наслаждались в клубе вместе с Бельмором и его другом, любезный президент Братства сказал мне, что Клервиль была права, когда уверяла его, что он не будет разочарован, познакомившись со мной; и граф, сказочно богатый человек, предложил мне пятьдесят тысяч франков в месяц всего лишь за два вечера в неделю, которые я должна буду посвящать только ему. Коль скоро со стороны Сен-Фона я не предвидела никаких препятствий, я не нашла причин отказать Бельмору и сказала, что буду рада служить столь приятному господину, добавив, как бы между прочим, что предлагаемой им суммы недостаточно даже для того, чтобы покрыть расходы на ужины. Граф молча выслушал мои слова, удвоил ставку и, кроме того, согласился оплачивать все дополнительные и непредвиденные расходы, которые, кстати, обещали быть немалыми: в каждый свой визит распутник желал иметь трёх великолепных свежих женщин, чьи тела он намеревался терзать сам или же наблюдать за пытками, и такое же число маленьких мальчиков; после их убийства он собирался ещё два или три часа потешиться со мной наедине и только после этого покинуть мой дом. Таковы были его условия, и сделка состоялась.

Не считая Нуарсея и Сен-Фона, я знала немногих мужчин, столь развращенных как граф Бельмор. Все в нем было развращено до крайности: и темперамент, и вкусы, и принципы. Его необыкновенно злодейское воображение не давало ему покоя и заставляло его придумывать вещи, превосходящие по чудовищности все, что я до сих пор видела, о чем слышала и втайне мечтала.

– Богатое воображение, которым ты восхищаешься во мне, Жюльетта, – сказал он мне однажды, – это как раз то, что покорило меня в тебе: я редко встречал в женщине столько сладострастия, столько фантазии и энергии, и ты, наверное, заметила, что самые сладкие удовольствия я получаю с тобой в те минуты, когда каждый из нас дает полную свободу своей фантазии, когда мы оба стремимся к таким мерзким утехам, которые, к сожалению, осуществить невозможно. Ах, Жюльетта, как восхитительны удовольствия, рождающиеся в воображении, и как счастлив тот, кто неотступно следует за его прихотливыми образами! Да, милый ангел, как жаль, что людям не дано знать, что бурлит, что рождается у нас в голове в минуты высшего, неземного вдохновения, когда наши страстные, пылающие души погружаются в пучину самой гнусной похоти! Какие восторги мы испытываем, когда, возбуждая друг друга, творим призраков, которые начинают плодиться сами до бесконечности, как неистово мы ласкаем, как лелеем и холим их, окружаем множеством отвратительных подробностей! Вся земля в нашей власти в такие чудные мгновенья, ни одна живая тварь не смеет противиться нам, и каждая из них по-своему доставляет нам удовольствие, каждая утоляет одну из бесчисленных прихотей нашего кипящего воображения. Мы опустошаем планету и вновь заселяем её новыми тварями, и опять приносим их в жертву; мы способны на любое злодейство, и мы совершаем их, не пропуская ни одного; мы порождаем бесчисленные ужасы и умножаем их во сто крат, все самые чудовищные злодеяния в мире, внушенные самыми мрачными духами ада и тьмы, меркнут перед теми, что зреют в нашей голове… «Счастливы люди, – сказал Ламеттри, – которые благодаря своему безудержному воображению постоянно живут предчувствием удовольствий!» Знаешь, Жюльетта, порой мне кажется, что самая безумная реальность недостойна образов, в которые мы её облекаем, и я думаю, что мы получаем много больше наслаждения от того, что мы не имеем, нежели от того, что держим в руках: вот твой божественный зад, Жюльетта, я могу трогать его, любоваться его красотой, но воображение моё – творец, более вдохновенный, чем Природа, и мастер, более искусный, чем она, – рисует мне другие зады, которые ещё прекраснее твоего, и моё удовольствие, испытываемое от этой иллюзии, стократно превосходит то, что готова предоставить мне живая реальность. Красота, которую ты мне предлагаешь, – всего лишь красота, а воображение предлагает мне настоящее великолепие; с тобой я могу делать только то, что доступно любому другому смертному, а с предметом, рожденным в моём мозгу, я сделаю то, что не приснится и богам.

Неудивительно, что с таким воображением граф оказывался во власти необыкновенно сумасбродных порывов; я знала очень мало людей, которые творили бы свои сумасбродства с подобным совершенством и изяществом. Однако мне ещё многое надо рассказать вам, поэтому я не буду останавливаться на всех ужасах, которые мы совершили вместе с моим новым покровителем, не буду описывать, как безгранично мерзки и жестоки были наши дела, и любая ваша фантазия на этот счет будет недалека от истины.

Между тем истекли четыре месяца с того дня, как я оказала своему отцу честь разделить с ним ложе; в тот критический момент я, скорее в шутку, обронила, что боюсь, как бы он не сделал мне ребёнка. Страхи мои оказались не напрасны – опасения мои стали свершившимся фактом, и надо было принимать срочные меры. Я посоветовалась с известной акушеркой, которая, не будучи обременена никакими предрассудками в таких вопросах, без лишних слов, проворно ввела длинную, остро заточенную иглу в мою матку, наощупь нашла зародыш и проткнула его без боли и без особых хлопот; это средство, более надежное и безопасное, чем можжевельник, плохо действующий на пищеварение, я рекомендую всем женщинам, достаточно мудрым, чтобы больше заботиться о своей фигуре и своем здоровье, нежели о каких-то молекулах организованной спермы, которая со временем созреет и сделает невыносимым существование той, что взлелеяла её в своем чреве. Так я с корнем вырвала жалкий росток добродетели, брошенный родным отцом в неблагодатную почву.

– Я только что узнала адрес одной необыкновенной женщины, – призналась мне однажды Клервиль. – Мы должны навестить её; она – гадалка и, кроме того, готовит всевозможные яды на продажу.

– Она дает рецепты своих зелий? – заинтересовалась я.

– За пятьдесят луидоров.

– Как вы думаете, они надежны?

– Если хочешь, она испытает их в твоем присутствии.

– Тогда непременно надо побывать у неё. Мне давно не дает покоя мысль отравить кого-нибудь.

– Я прекрасно понимаю тебя, моя прелесть, ведь так приятно сознавать, что в твоих руках трепещет чья-то жизнь.

– Тем более, приятно положить конец этой жизни посредством яда, – с воодушевлением подхватила я. – Я уже предвкушаю это наслаждение; дотроньтесь до моей вагины, Клервиль, и вы увидите, что со мной происходит.

Клервиль, не заставив просить себя дважды, сунула руку мне под юбку.

– Ого, так оно и есть! Иногда, милая моя, я завидую твоему воображению. Но послушай, Жюльетта, – неожиданно нахмурилась она, – ты, кажется, говорила, что– Сен-Фон дал тебе целую шкатулку ядов?

Я кивнула.

– Ну и где же она?

– Там уже ничего не осталось, и я не смею попросить ещё.

– Ты хочешь сказать, что использовала их?

– Все до капли.

– По заданию министра?

– Да, треть была использована по его усмотрению, остальные пошли на мои прихоти.

– Наверное, для мщения?

– Некоторые для мщения. Другие для удовольствия.

– О, прелесть ты моя!

– Да, Клервиль, я даже боюсь сознаться во всех ужасах, которые совершила посредством яда… Боюсь, что вам не понять ту радость, которую я испытывала при этом. Я брала с собой коробочку с отравленным миндалем, переодевалась и бродила по общественным садам, по бульварам, заходила в публичные дома; я раздавала свои смертельные сладости всем встречным. Разумеется, и детям также – им в первую очередь. Потом я возвращалась туда, чтобы убедиться в результатах. Когда я видела гроб у дверей человека, с которым накануне сыграла свою злую шутку, щеки мои вспыхивали от радости, кровь сильнее бежала по жилам, голова кружилась… Чтобы не упасть, мне приходилось прислоняться к стене или фонарному столбу, а Природа, которая, несомненно, для каких-то своих целей сделала меня непохожей на остальных, вознаграждала мой поступок невыразимым словами пароксизмом блаженства… Так она благодарила свое любимое дитя за то, что я совершила поступок, который идиоты считают её оскорблением.

– Это вполне естественно, дорогая, – заметила Клервиль. – Ведь принципы, которыми питали твою душу и Сен-Фон, и Нуарсей, да и я сама, абсолютным образом выражают намерения Природы; поэтому нет ничего удивительного в том, что ты дошла до таких высот порока, что получаешь от этого не меньшее удовольствие, чем если бы собственноручно пытала жертву, только в твоем случае это удовольствие намного изысканнее. Когда мы обнаруживаем, что зрелище чужих страданий вызывает необыкновенный подъем и волнение в нашей нервной системе, что это волнение неизбежно вызывает похоть, тогда все возможные способы причинять боль становятся для нас средством испытать наслаждение, и, начав с довольно невинных проказ, мы вскоре доходим до чудовищных злодейств. Нами движут одинаковые причины, только приходим мы к этому разными путями: Природа, или, скорее, пресыщенность, требует, чтобы происходил постепенный, но неуклонный прогресс: ты начинаешь с булавки, которую вонзаешь в чужое тело, и в конце концов берешь в руки кинжал. А в яде, помимо того, есть коварство, которое таит в себе ещё большую привлекательность. Ну что ж, надо признать, что ты превзошла своих учителей, Жюльетта; быть может, моё воображение богаче, чем твоё, но боюсь, что я совершила меньше, чем могла бы…

– Чем же богаче ваше воображение? – прервала я свою подругу.

– Я бы хотела, – серьезно отвечала Клервиль, ничуть не рассердившись, – придумать такое преступление, последствия которого, даже после того, как я совершу его, длились бы вечно, чтобы покуда я жива, в любой час дня и ночи, я служила бы непрекращающейся причиной чьего-то страдания, чтобы это страдание могло шириться и расти, охватить весь мир, превратиться в гигантскую катастрофу, чтобы даже после своей смерти я продолжала существовать в нескончаемом и всеобъемлющем зле и пороке…

– Для осуществления ваших желаний, милая вы моя, лучше всего подойдет то, что можно назвать моральным убийством или просто растлением, через посредство советов, книг или личных примеров. Мы с Бельмором недавно обсуждали этот вопрос, и он набросал кое-какие расчеты, которые показывают, как быстро распространяется эта эпидемия и какое сладострастное ощущение она может вызвать, так как – и мы с вами прекрасно это знаем, – степень злодейства прямо зависит от его последствий.

И мадам де Лорсанж показала слушателям лист бумаги, который оставил ей Бельмор несколько лет назад. Там было написано следующее: «Посвятив себя пороку, один распутник без труда, в течение одного года, может развратить три сотни детей; в продолжение тридцати лет он развратит девять тысяч. Если каждый развращенный им ребёнок, когда вырастет, хотя бы на одну четверть усвоит уроки учителя – а на меньшее рассчитывать не приходится – и будет развращать такое же количество юных душ, что вполне возможно, к тому времени, когда истекут указанные тридцать лет, пороком будет охвачено два поколения, и на земле будет минимум девять миллионов человек, развращенных лично им и, ещё в большей мере, идеями и примерами, которыми он засеял свою пашню».

– Это блестящая идея, – согласилась Клервиль, – и её можно попробовать осуществить, но, к сожалению, этот процесс не может все время идти так гладко…

– Надо не только развращать по три сотни человек ежегодно – надо, по мере сил, помогать в этом и другим растлителям.

– Если даже ты найдешь десятерых сообщников, которые одновременно с тобой приступят к исполнению десяти таких планов, все равно размах распространения зла не сравнится с эффектом самой элементарной, чумы или другой заразной болезни.

– Разумеется, – сказала я, – но недостаточно быть простым наблюдателем, ибо столь масштабное предприятие требует постоянного руководства и поддержки. Для этой цели и для окончательного успеха необходимо употребить и другие средства, о которых я говорила минуту назад: советы, примеры, литературные произведения.

– Мне кажется, ты ступаешь на скользкий путь…

– Допустим, но вспомните Макиавелли, который говорил, что лучше действовать без оглядки, нежели быть осмотрительным, поскольку Природа – та же женщина, которую можно покорить только с кнутом в руке. Опыт показывает, как говорит этот мыслитель, что она охотнее дарит свои милости жестокому поклоннику, нежели робкому.

– Твой Бельмор, должно быть, великолепный наставник, – улыбнулась Клервиль.

– Я и не скрываю этого. Мало найдется таких любезных и таких развратных людей. Кстати, он в восторге от сделок, которые я предложила ему совершить: я имею в виду спекуляцию недвижимостью. А как вы считаете, дорогая, можем ли мы, женщины, обманывать человека несмотря на самые добрые с ним отношения?

– И ты ещё сомневаешься! – возмутилась Клервиль. – Имея дело с мужчиной, мы имеем перед собой человеческое существо, с которым постоянно приходится вести войну: мы вынуждены относиться к нему так, как он относится к нам, а коль скоро не существует в природе верных мужчин, для чего хранить им верность? Угождай вкусам своего любовника, пока они не противоречат твоим желаниям, выжми все, что можешь, из его моральных и физических способностей; подогревай себя огнем его страсти, вдохновляйся его талантами, но не забывай ни на миг, что он принадлежит к враждебному нам полу, к тому полу, который ведет с нами непрестанную войну. Не упускай ни единой возможности отомстить за оскорбления, которые мы терпим от мужчин и которые ты сама испытываешь каждый день; словом, твой граф – мужчина, и ты должна водить его за нос… Боюсь, Жюльетта, что в этой области ты все ещё блуждаешь в потемках невероятного невежества: ты добра, мягкосердечна, поэтому испытываешь к мужчинам уважение. А в принципе их надо только использовать и обманывать – большего они не заслуживают. Из Сен-Фона ты не выцарапала и шестой части того, что получила бы я, имей он ко мне такую же слабость; на твоем месте я бы каждый день относила в банк по миллиону.

На этом наш разговор, который мы вели в карете Клервиль по дороге в далекое предместье Сен-Жак, прервался, так как мы подъехали к дому, где жила колдунья.

Это был небольшой домик, стоявший уединенно посреди садов и огородов; один из наших лакеев позвонил в дверь, которую тут же открыла пожилая женщина, по виду служанка. Узнав о цели нашего визита, она прежде всего попросила нас отпустить кучера и сопровождающих, сказав, что они должны ждать нас возле винной лавки, довольно далеко от дома. Мы выполнили её желание, и она провела нас в маленькую комнату. Четверть часа спустя появилась мадам Дюран – сорокалетняя, очень красивая женщина, грациозная, прекрасно сложенная, высокого роста, поразившая меня царственной осанкой, римскими чертами лица, восхитительной кожей и большими выразительными глазами. Речь её была учтива, но без подобострастия, жесты – сдержанны, вообще весь её облик и манеры выдавали хорошее происхождение, воспитание и незаурядный ум.

– Сударыня, – обратилась к ней моя подруга, – нас прислали люди, хорошо вам знакомые, которым вы оказали не одну услугу. Прежде всего нам хотелось бы узнать, какое будущее уготовано нам, за что вы получите двадцать пять золотых монет; во-вторых, мы желали бы получить от вас средства, которые позволят нам держать это будущее под контролем, – я имею в виду полный комплект ваших знаменитых ядов. А вот это, – Клервиль протянула ей ещё пятьдесят луидоров, – плата за рецепт приготовления этих самых ядов и-за то, что вы покажете нам свою лабораторию и свой сад с ядовитыми растениями. Остается добавить, что нами движет чисто практический интерес.

– Начну с того, – отвечала Дюран, – что вижу перед собой двух исключительно очаровательных женщин, именно поэтому, прежде чем мы перейдем к делу, вам придется принять участие в совершенно необходимой церемонии, которая, возможно, в чём-то вам и не понравится.

Клервиль поинтересовалась, в чем именно будет заключаться эта церемония.

– Вы пройдете со мной в специальный кабинет, – сказала ведунья, – где снимете с себя одежды и получите от меня порку.

– Вы всерьез собираетесь выпороть нас?

– Пока не пойдет кровь, милые дамы, да, пока не брызнет кровь из ваших прекрасных тел. Я никогда не даю никаких сведений, пока не будет выполнено это, в сущности безобидное, требование. Кроме того, ваша кровь будет нужна мне для гадания, причем это должна быть свежая кровь после флагелляции.

– Я согласна, – вопросительно посмотрела я на Клервиль. – и у нас нет другого выхода.

Кабинет, в который ввела нас Дюран, был слишком необычен, чтобы не рассказать о нем поподробнее, и хотя его освещала одна маленькая коптящая лампа, мы хорошо разглядели находящиеся в нем предметы. Это была комната с окрашенными в черное стенами и потолком шириной три метра и длиной около четырех; у правой стены стояли перегонные кубы, небольшие печи и прочие химические приборы; слева висели полки с большим количеством бутылок и склянок, а также книг, и стоял рабочий стол со стулом; напротив нас, у дальней стены, висела черная ширма, отделяющая эту комнату от соседней; эта ширма ниспадала на диван и разделяла его таким образом, что половина дивана находилась в кабинете, а другая половина – в соседней комнате; кроме того, в самом центре стоял деревянный столб, обитый бархатом, к которому мадам Дюран и привязала нас лицом друг к другу.

– А теперь, – спросила хозяйка, – вы готовы испытать боль ради того, чтобы получить нужные знания?

– Приступайте, сударыня, – ответили мы, – приступайте: мы готовы на все.

После этого Дюран весьма горячо расцеловала каждую из нас, ласково похлопала ладонью по нашим ягодицам и завязала нам глаза. С этого момента воцарилась тишина; мы услышали легкие шаги и получили каждая по пятьдесят ударов, хотя так и не поняли от кого. Это были розги, которых мы ещё не пробовали, – тонкие гибкие ивовые прутья, – и несмотря на то, что мы обычно легко переносили экзекуцию, мне показалось, что с меня за две минуты содрали всю кожу. Однако мы не издали ни звука жалобы, нам тоже никто не сказал ни слова. Потом кто-то ощупал наши ягодицы, скорее всего это не была мадам Дюран.

После короткого перерыва экзекуция возобновилась, и теперь не оставалось никаких сомнений относительно пола экзекутора: моих окровавленных ягодиц коснулся мужской член, потерся о них, потом послышались вздохи, похотливые стоны; затем к заднему проходу прижался горячий рот, внутрь скользнул влажный язык, повращался там минуту или две, и порка продолжалась. Теперь это уже были не розги – хотя зад мой уже онемел, я без труда определила, что меня били многохвостой плеткой с заостренными металлическими наконечниками, и тут же почувствовала, как по бедрам потекла кровь, растекавшаяся лужей под моими голыми ногами. Снова моего тела коснулся член, затем язык, и церемония закончилась. С наших глаз сняли повязки, и мы увидели перед собой мадам Дюран с двумя чашками в руке, одну она подставила под ягодицы Клервиль, другую – под мои; когда они до краев наполнились кровью, она убрала их и развязала веревки. Потом обмыла истерзанные наши тела водой с уксусом и заботливо осведомилась, не больно ли нам.

– Все в порядке, – заверили мы. – Что теперь мы должны сделать?

– Теперь я поласкаю вам обеим клитор; я не смогу гадать, пока не увижу, как вы ведете себя в пылу страсти.

С этими словами колдунья уложила нас бок о бок на диван; благодаря ширме, разделявшей его пополам, нижняя половина наших тел оказалась в кабинете, а верхняя – в другой комнате. Дюран крепко привязала нас веревкой к дивану, чтобы мы не могли приподняться и увидеть, что с нами будут делать. После чего, обнажённая до пояса, она присела между нами и попросила целовать свои великолепные груди. Пока мы этим занимались, она время от времени бросала взгляды на обе чашки. Тем временем кто-то невидимый начал ласкать нам клитор, затем, столь же искусно и умело, перешел на влагалище и задний проход. Нам долго облизывали оба отверстия, кстати, я забыла сказать, что к нашим лодыжкам были также привязаны веревки, и вот теперь наши ноги приподнялись вверх, и средних размеров член начал, поочередно, со знанием дела, обрабатывать нам влагалище и задницу.

Неожиданно мною овладела неясная тревога, и я не удержалась от вопроса:

– Надеюсь, мадам, что этот мужчина, по крайней мере, ничем не болен?

– О, святая простота! – ответила колдунья. – Это не мужчина, это – Бог.

– Вы с ума сошли, сударыня, – подала голос Клервиль. – Никакого Бога нет, а если бы он и существовал, тогда, будучи совершённым во всех отношениях, он наверняка предпочел бы содомировать нас, а не сношать таким плебейским способом.

– Тихо, – приказала Дюран, – сосредоточьтесь на своих плотских ощущениях и не думайте о том, кто вам их доставляет. Еще одно только слово, и все пойдет насмарку.

– Больше не скажем ни слова, – пообещала я, – но запомните, мадам, мы не собираемся уйти отсюда с сифилисом или с подарочком в виде зародыша.

– Бог не допустит ни того, ни другого, – с важностью заявила Дюран, – а теперь молчите.

И я очень ясно почувствовала, что член, принадлежавший высшему потустороннему существу, извергнул в мои потроха приличную порцию спермы; невидимый содомит пришел в неистовство – рычал, стонал, издавал непонятные звуки, и в этот же миг, не успев сообразить, что произошло, мы вместе с диваном взмыли вверх.

В следующий момент мы увидели, что находимся в почти пустой комнате с очень высоким потолком; занавески, отделявшей наши головы от нижней части тела, уже не было, зато в этой комнате непонятным образом оказались мадам Дюран и две девочки лет тринадцати-четырнадцати. Девочки сидели в креслах, крепко связанные… По их бледным изможденным лицам я заключила, что эти жалкие создания долгое время жили в крайней нищете; неподалеку от них в одной колыбели лежали два ребёнка, скорее всего это были мальчики, месяцев девяти от роду. Посреди комнаты стоял большой стол, на нем были разложены многочисленные пакетики, похожие на те, в каких продаются лекарства в аптеке; кроме того, в этой комнате склянок и бутылок было больше, чем в первой.

– Вот здесь я и гадаю, – сказала Дюран, освобождая нас от веревок. – Вас зовут Клервиль, – продолжала она, пристально всматриваясь в сосуд с кровью моей подруги. – Вы, конечно, понимаете, что ваше имя никто не мог мне подсказать. Вам, Клервиль, осталось жить только пять лет, хотя, судя по излишествам, которым вы предаетесь, вы могли бы прожить до шестидесяти, но как бы то ни было, богатство ваше будет прирастать по мере ухудшения здоровья, и в тот день, когда Большая Медведица войдет в созвездие Весов, вы горько пожалеете об утрате весенних цветов.

– Я что-то не понимаю.

– Запишите мои слова, и придет день, когда смысл их станет для вас ясен.

При этом я заметила, что такое предсказание немало обеспокоило мою подругу.

– Что до вас, Жюльетта, – ну скажите на милость, откуда я могла узнать ваше имя? – что до вас, милая девушка, вам приснится вещий сон, перед вами появится ангел, который поведает вам что-то очень важное. А сейчас я могу сказать только одно: случится великое горе, когда в вашем сердце исчезнет зло.

После этих слов комнату заволокло густое облако. Дюран впала в транс, начала выкрикивать непонятные слова и судорожно дергаться, освобождаясь от последних одежд, скрывавших её обольстительное тело. Облако рассеялось, и она пришла в себя. В воздухе остался смешанный запах амбры и серы. Нам вернули одежду, и когда мы оделись, гадалка спросила, какие яды нас интересуют.

– Ваше предсказание просто убило меня, – сердито сказала Клервиль. – Подумать только: умереть через пять лет!

– Кто может знать? Возможно вы сумеете избежать этого, – философски заметила Дюран. – Я сказала то, что увидела в вашей судьбе, а мои глаза меня иногда подводят.

– Дайте мне хотя бы надежду, иначе есть от чего прийти в отчаяние, – сказала Клервиль. – А может быть, вы ошиблись совсем в другую сторону, и мне остается жить одну неделю? Но будь, что будет: сколько бы времени мне не оставалось, я употреблю его на злодейство. А теперь, мадам, поторопитесь и покажите свой товар; кроме того, позвольте взглянуть на смертоносные растения в вашем саду, а заодно объясните нам их свойства. Мы отберем то, что нам подходит, и расплатимся с вами.

– Я должна получить ещё двадцать пять золотых, – сказала колдунья, – это будет платой за показ, а потом вы заплатите за каждое выбранное снадобье отдельно, так как у каждого своя цена. Если вам захочется испытать их, вы можете сделать это прямо здесь; эти две девочки в вашем распоряжении, а если их недостаточно, я могу, по пятьдесят золотых за штуку, доставить сюда столько мужчин, сколько вы пожелаете.

– Вы просто прелесть, мадам, – воскликнула я, бросаясь ей на шею. – Я так рада, что мы обратились к вам, и уверена, что вы также не пожалеете об этом.

Снимая с полок склянку за склянкой, она показывала нам возбуждающие средства и любовные эликсиры, средства, усиливающие менструацию, электуарии [Лечебная кашка, электуарий.] и составы, ослабляющие половое влечение. Мы выбрали большое количество упакованных снадобий, среди них немало испанских мушек, пузырьков с настойкой женьшеня и чудодейственным соком из Японии, за который, по причине его редкости и необыкновенных свойств, Дюран взяла с нас по десять луидоров за каждый пузырек граммов по тридцать.

– Добавьте мне ещё несколько больших флаконов этого сока, – попросила Клервиль, – чтобы его хватило на целую армию мужчин.

– Теперь перейдем к ядам, – сказала хозяйка. – Иногда приятно потрудиться над увеличением рода человеческого, но чаще всего мы получаем удовольствие от его уменьшения.

– Как вы можете говорить об этих взаимоисключающих деяниях таким одинаково равнодушным тоном, – с упреком заметила я, – ведь первое ужасно, а второе диктуется Небом, и мы берем эти зелья не для увеличения народонаселения, а для того, чтобы возбудить свою похоть; что же до потомства, мы его ненавидим и для борьбы с ним покупаем все остальное.

– Поцелуйте меня, – неожиданно произнесла Дюран. – Я обожаю женщин вашего типа; чем лучше мы узнаем друг друга, тем лучше будет для меня и для вас.

Ядов мы набрали в неимоверном количестве, и каждый сопровождался подробнейшей инструкцией и входил в соответствующую категорию. Прежде всего Дюран обратила наше внимание на порошок, где главным компонентом служила засушенная болотная жаба, и мы услышали о его свойствах столько удивительного, что принялись умолять колдунью испытать его прямо на месте.

– Охотно, – кивнула она. – Выбирайте жертву.

Мы указали на одну из девочек, и Дюран спросила, не желаем ли мы отравить её в то время, когда её будет насиловать мужчина. Разумеется, мы с радостью согласились. Дюран дернула за сонетку, и тут же перед нами появился высокий субъект лет пятидесяти – худющий, мёртвенно-бледный, весь какой-то дерганый и одетый чрезвычайно неопрятно и неряшливо.

– По-моему, это тот самый, что развлекался с нами сегодня, – шепнула я своей спутнице.

Клервиль молча кивнула, не спуская с него глаз.

– Альзамор, – обратилась к вошедшему Дюран, – эту девочку надо лишить девственности, а наши гостьи в это время лишат её кое-чего посущественнее посредством порошка. Ты в состоянии сделать это?

– Давайте сюда девочку, – мрачно ответил Альзамор. – Я сделаю все, что смогу.

– Что это за человек? – вполголоса спросила я у Дюран.

– Это старый сильф [Сказочное существо, обитающее в воздухе и состоящее из него.], – ответила она, – и посредством волшебного заговора я могу заставить его исчезнуть. Может быть, вы хотите увидеть, как это происходит?

– Разумеется.

Дюран пробормотала несколько тарабарских слов, и на том месте, где стоял Альзамор, осталось только облако серого дыма.

– А теперь верните нашего сильфа, – попросила Клервиль.

Снова послышались непонятные слова, – и новое густое облако вернуло Альзамора обратно. Теперь у сильфа была изумительная эрекция, и с членом наперевес он подошел к девочке. Он весьма искусно и вместе с тем яростно приступил к делу и менее чем за две минуты разорвал девственную плеву и забрызгал кровью всю комнату. В тот же момент Клервиль влила в рот ребёнка зелье, растворенное в мясном бульоне, и маленькая несчастная душа скоро вылетела из тела. Конвульсии начались моментально. Когда они достигли апогея, Альзамор овладел ею сзади; её стоны и вопли стали громче, вид её был ужасен. Через шесть минут она лишилась чувств, и сильф придержал свое извержение до тех пор, пока худенькое тельце не перестало биться. Одним словом, страдания жертвы были неописуемы; насильник при этом издавал утробные, не похожие на человеческие, звуки, и его экстаз окончательно убедил нас в том, что именно этот субъект совокуплялся с нами некоторое время назад. Снова колдунья произнесла какую-то тарабарщину, и Альзамор исчез, с ним вместе исчезла и жертва.

После этого Дюран продолжила демонстрацию своих товаров и, показывая нам яды следующей категории, объяснила:

– А вот это пепел сожженного мяса «энгри», разновидности эфиопского тигра: действие этого порошка медленное и ужасное и, на мой взгляд, заслуживает того, чтобы любопытные дамы увидели его здесь же.

– С удовольствием, – оживилась Клервиль, – только испытаем его на мужчине.

– Какого возраста вы желаете?

– Лет восемнадцати-двадцати.

В мгновение ока в комнате появился юноша приятной наружности, прекрасного сложения, с превосходным членом, однако в лице его наблюдались признаки недавних лишений, и у нас не осталось сомнений относительно среды, в которой наша ведьма выбирала свои жертвы.

– Не хотите ли побаловаться с ним для начала?

– Непременно, – заявила я, – если и вы присоединитесь к нам. Мне кажется, он сумеет, ублажить всех троих.

– Что я слышу! Вы хотите посмотреть, как я сношаюсь?

– Решительно хотим.

– Но у меня зверский темперамент, который ужаснет вас.

– Вздор! – процедила Клервиль, прижимая её к себе. – Покажи все, на что ты способна, стерва! Ведь ты такая же, как и мы, поэтому давайте начнем поскорее.

И Клервиль без промедления бросилась на юношу и принялась возбуждать его. А я, ослепленная прелестями мадам Дюран, глазами, руками, языком ласкала каждую частичку этого божественного тела. Оно поражало изысканной симметрией и роскошным совершенством, никогда я не видела такой упругой, такой ослепительной, такой отзывчивой на прикосновение плоти; никогда не встречала таких гладких и округлых ягодиц и грудей, излучавших столько энергии. А какой клитор я ласкала! Ах, этот клитор, этот утес, горделиво и торжествующе возвышавшийся посреди густой, нежной, манящей к себе растительности. Признаться, едва увидев это чудо, я преисполнилась неодолимым влечением к этой женщине и уже обхватила клитор губами, когда Клервиль, крепко держа юношу, как за поводок, за конец члена, оттолкнула меня и приготовилась вставить вздувшийся орган во влагалище нашей обворожительной чародейки, однако та ужасным криком выразила свое негодование.

– Зачем вы требуете от меня невозможного? Я терпеть не могу сношаться во влагалище, неужели вы принимаете меня за дешевую потаскуху?

Она сильной рукой оттолкнула юношу, перевернулась на живот и подставила ему зад. Клервиль примерилась, одним толчком направила член в нужное место, и он без всякой подготовки, целиком погрузился в этот удивительный анус с такой легкостью, словно забрался в самую просторную вагину. После чего гадалка начала извиваться и выделывать невероятнейшие сладострастные курбеты. Мы с Клервиль добавляли масла в этот священный огонь, массируя, щекоча, лаская языком, целуя и обсасывая её влажное от выступившего пота тело в самых разных местах и употребляя для этого все свое искусство. Я ни разу не видала ничего более сладострастного, чем поведение этой женщины, ни разу не слышала таких мерзких и яростных ругательств и бессвязных выкриков, сопровождавших её телодвижения и вызванных бешеной страстью. Приближаясь к кульминации, она вцепилась в наши ягодицы руками и зубами, а когда добралась до потаенного отверстия, мне показалось, что в меня проник мужской член – настолько был твердым и длинным её язык, да к тому же негодница, в довершение всего, смачно плюнула в мой анус.

– Яду ему! Дайте ему скорее яду! – зарычала она, впадая в экстаз, который скорее напоминал исступленный бред.

– Ну уж черта с два! – откликнулась Клервиль. – Прежде пусть эта скотина прочистит нам задницы.

В этот момент Дюран испустила жуткий вопль, и все её члены судорожно напряглись, потом она бешено забилась в конвульсиях и сбросила мне в рот – ибо я в тот момент облизывала её – такое количество спермы, что горячая жидкость не уместилась в нем и перелилась через край.

Через минуту Дюран пришла в себя и, отшвырнув юношу, процедила сквозь зубы:

– Он ещё целенький. Не давайте ему кончить, пока не насладитесь вволю.

Мой зад оказался первым, и в него содомит извергнул свое семя, доведенное до кипения в раскаленных потрохах колдуньи. И я, чувствуя, как разливается внутри горячая жидкость, глотала сладкий нектар, все ещё выливающийся из влагалища Дюран, чей анус в это время облизывала моя подруга. После этого мы поменялись с ней местами, и пока юноша содомировал её, колдунья заставила его проглотить смертельный яд. Не успел он покинуть задний проход Клервиль, как у него начались судороги, так что он погиб на боевом посту, что привело мою подругу в неописуемый восторг, настолько дикий, что я испугалась, как бы она не отправилась вслед за своим содомитом.

– Клянусь Всевышним, – заявила блудница, – вместе с его спермой я приняла в себя и его душу. Вы не представляете себе, как разбух член этой твари, когда начал действовать яд, тем более невозможно представить, какое я испытала блаженство.

О, сластолюбивые женщины! Попробуйте отравить мужчину в тот момент, когда он совокупляется с вами, пока член его ещё находится в вашем анусе или в вашем влагалище, и вы познаете это неземное блаженство. Нам стоило больших трудов извлечь орган мёртвого юноши из прямой кишки моей спутницы, а когда это нам удалось, мы увидели, что смертельная агония не помешала ему испытать оргазм.

– Этого я и хотела, – удовлетворённо заметила Клервиль. – Разве я не говорила вам, что он одновременно отдаст мне свою душу и свою сперму?

Мертвое тело убрали из комнаты, и хозяйка выставила перед нами коробочки с ядами третьей категории.

Среди них мы увидели королевский яд, тот самый, который во время царствования Людовика XV стал причиной смерти многих членов его семьи; здесь были отравленные стрелы и шляпные булавки, вещества, составленные из змеиного яда и известные под названием «куркуру», «кокоб» и «аймороу», а также яд «польпо», названный так по имени рептилии, живущей на северо-западе далекого Юпатана.

– Я смешиваю его с сердечными каплями или с микстурами, способствующими пищеварению, – объяснила Дюран, – в пропорции по одной капле на пол-литра, это вполне достаточная доза; по своему опыту я знаю, что он никогда никого ещё не подводил. Хотите испытать его действие?

– Непременно, – заявила я. – Будьте уверены, что мы никогда не откажемся от такого предложения.

– Кого бы вы хотели принести в жертву?

– Симпатичного молодого мужчину, – не задумываясь, отвечала Клервиль.

Дюран позвонила в маленький колокольчик, и перед нами предстал юноша лет восемнадцати, прекраснее, чем предыдущий, и такого же жалкого вида.

– Может быть, вы хотите, чтобы Альзамор содомировал его?

– Великолепная идея!

Снова в комнате заклубился дым, и из него вышел наш сильф.

– Займись мальчишкой, – приказала ему хозяйка. – Эти дамы желают испытать на нем настойку «польпо».

– Погодите, – остановила её Клервиль, – пусть подопытный в это время содомирует меня.

– А что будем делать мы с мадам Дюран?

– Ты, Жюльетта, можешь щекотать языком задний проход Альзамору, я лягу на нашу милую хозяйку, и она будет сношать меня своим клитором, а когда увидит, что мальчишка близок к оргазму, вольет ему в рот рюмочку снадобья, которое мы собираемся опробовать.

Все происходило так, как хотела Клервиль, вплоть до того момента, когда юноша проглотил напиток: яд едва не вывернул его наизнанку, и нам пришлось отойти в сторону. Мы предоставили середину комнаты умирающему и возобновили свое занятие: Альзамор ласкал Клервиль, а я сплелась в объятиях с Дюран; её умелые и чуткие пальцы осыпали меня восхитительными ласками и обследовали все самые укромные уголки и потаенные полости моего тела, а её горячие губы не уступали в ловкости и нежности её рукам.

Тем временем наш подопытный стоял посреди комнаты, пошатываясь как пьяный, и постепенно погружался в жуткое оцепенение; яд оказал на его мозг настолько жестокое действие» что мальчик начал взвизгивать и бормотать, как будто про себя, что его голова наполняется кипящим маслом; за этой стадией последовала другая, ещё более ужасная: все его тело начало опухать на наших глазах, лицо сделалось мёртвенно-бледным, глаза вылезли из орбит, и вскидывая руки как тонущий в море человек, бедняга осел на пол и продолжал биться и бороться с невидимым врагом. А в это время, окружив его, мы вчетвером ликовали и извергали из себя плоды самой гнусной на свете похоти.

– Для меня это одна из самых восхитительных страстей, – сказала Клервиль, – и я никогда не смогу противиться ей. До конца своей жизни я буду использовать любую возможность, чтобы испытать такое блаженство.

– И вы можете ничего не опасаться, – добавила Дюран, – так как отравление – надежный и безопасный способ убийства: не остается никаких свидетелей. Откуда здесь взяться уликам? Пусть даже по следу бросится самый опытный врач, все его искусство окажется бессильным перед этой тайной; последствия яда неотличимы от признаков естественных кишечных заболеваний. Вам достаточно только твердо стоять на своем и начисто отрицать свое участие. Словом, такие преступления всегда остаются безнаказанными. До тех пор, пока не обнаружится ваш мотив убийства, вам нечего опасаться.

– Продолжай, искусительница, продолжай, – с улыбкой заметила Клервиль. – Глядишь, в одну прекрасную ночь я воспользуюсь твоими советами и опустошу весь Париж.

Дюран произнесла какое-то заклинание, и сильф испарился.

– Теперь пойдемте в сад, – сказала она и добавила извиняющимся тоном, – правда, боюсь, что там особенно нечего смотреть: прошлой зимой стояли такие сильные морозы, что большая часть моих растений погибла.

Сад, угрюмый и сильно затененный, напоминал собой кладбище; под высокими раскидистыми деревьями росли редкие растения невзрачного сероватого цвета. Любопытство привело нас в дальний уголок, где мы заметили свежевзрыхленную землю.

– Очевидно, здесь вы и прячете плоды своих преступлений? – спросила Клервиль.

– Пойдемте дальше, – ответила колдунья, увлекая нас в другую сторону, – я лучше покажу вам то, чем можно убивать, нежели то, что уже обратилось в прах.

Она начала объяснять нам свойства растений, мимо которых мы проходили, а я с нетерпением поглядывала в сторону кладбища, устроенного в дальнем конце сада.

– Послушайте, мадам, – наконец не выдержала я, – нельзя ли привести сюда девочку лет четырнадцати и испытать на ней яд, который вызывает самую мучительную агонию в человеческом организме? Мы выкопаем для неё яму на кладбище, и пусть Природа примет свою жертву; потом мы засыпем её землей и все трое испытаем оргазм на могиле.

– Я всегда к вашим услугам, – ответила на это Дюран. – Кстати, я предвидела такую просьбу и уже приготовила девочку. А теперь взгляните ещё раз на кладбище: видите вон в том углу свежевыкопанную яму? Так что могила готова.

В самом деле неподалеку от нас под кайенской смоковницей стояла, в чем мать родила, прехорошенькая девчушка; но могилу мы не смогли увидеть, как ни напрягали свои глаза, потом вдруг, самым чудесным, непостижимым образом, в отдалении словно разверзлась земля, и нашему взору предстала свежая чернеющая яма.

– Ну и как! – торжествующе взглянула на нас колдунья, а мы, не отрываясь, с изумлением взирали на чудо. – Вам не страшно?

– Страшно? Совсем нет, но мы ничего не понимаем.

– Природа подчиняется мне беспрекословно, – ответила Дюран. – Она всегда покоряется воле того, кто постиг её тайны. Зная химию и физику, человек может все. Архимед не мог найти место, чтобы установить свой рычаг, иначе он перевернул бы весь мир, а мне требуется всего лишь одно растение, чтобы уничтожить этот мир за пять минут…

– О, восхитительное создание! – И Клервиль крепко прижала её к своей груди. – Как я счастлива, что встретила, наконец, человека, чьи возможности отвечают моим целям.

Мы взяли за руки девочку, открыли калитку, отделявшую сад от кладбища, и оказались в стране мёртвых. Судороги жертвы начались в тот же миг, когда ей дали яд.

– Давайте присядем вон там, – предложила я, указывая на то место, где земля была недавно вскопана.

– Я словно читаю ваши мысли, – улыбнулась колдунья.

С этими словами она достала из кармана небольшую коробочку, открыла её и посыпала землю каким-то порошком. И мы увидели новое чудо: многочисленные скелеты, появившиеся у наших ног будто по мановению волшебной палочки.

– О, лопни мои глаза! – вскричала Клервиль, опускаясь на груду истлевших тел. – Какое прекрасное зрелище! Сбрасывайте скорее одежду, давайте ласкать друг друга, пока издыхает эта сучка!

– Отличная мысль, – одобрительно кивнула Дюран. – Мы будем кататься обнажёнными по этой падали и испытаем неземное блаженство.

– Мне кажется, – заметила я, дрожа от вожделения, – ^ что эти отполированные кости могут послужить нам вместо мужских членов.

Клервиль, едва не задохнувшись от восторга, схватила массивную бедренную кость и вставила её в свою вагину.

– Это хорошо, – сказала я, – но этого мало: мы должны сесть верхом на черепа таким образом, чтобы носовая кость упиралась нам в задний проход, вот посмотрите, как делаю я…

– Подвинься немного влево, – подсказала мне Дюран. -

Там как раз валяется голова, возможно, ещё не остывшая, но во всяком случае свеженькая – это тот самый мальчик, которого мы с вами умертвили сегодня. Погодина минутку, Жюльетта, я нашла его руку, и она будет ласкать тебе клитор.

Что ещё добавить, друзья мои? Исступление и сумасбродство овладели нами; мы, прямо на ходу, придумывали и совершали сотни поступков, ещё более мерзких, жутких и похотливых, а перед нашими глазами на краю могилы расставалась с жизнью девочка, извивавшаяся в неописуемых конвульсиях; наконец они прекратились, тело жертвы содрогнулось в последний раз и соскользнуло в яму, и это стало толчком к бурному оргазму: я испытала его в объятиях двух обезумевших женщин, одна из которых облизывала мне соски, другая жадно глотала мою слюну, и они обе забрызгали меня своей спермой. После этого мы оделись и возобновили прогулку, умиротворенные, как троица блаженных, только что совершивших в высшей степени доброе, богоугодное дело. Обойдя весь сад, мы возвратились в дом, где хозяйка обратилась к нам с такими словами:

– Двое грудных детей, которых вы видите в люльке, служат мне рабочим материалом: я готовлю из него самые дорогие и сильные яды. Вы не желаете насладиться ещё одним зрелищем?

– Охотно, – дружно ответили мы.

– Я так и думала, – сказала Дюран, – потому что чувствую в вас женщин с философским складом ума, которые видят в разрушении материи не более, чем простую химическую реакцию, и первостепенная важность научных результатов значит для вас намного больше, чем жизнь ничтожной твари. Итак, я начинаю.

Мадам Дюран вытащила детей из колыбели, одного за другим подвесила к потолку вниз головой за ноги, наподобие окороков, и жестоко выпорола их; когда из сведенных судорогой ротиков закапала розоватая пена, колдунья собрала её в пузырек и продала нам за сто луидоров, ещё раз подтвердив, что из всех приготовляемых ею ядов этот – самый сильный и опасный. Между тем дети, на которых Дюран больше не обращала никакого внимания, испустили дух прямо на крючьях. Кто из вас теперь усомнится в том, что для настоящего наслаждения требуется совершить хладнокровное преступление.

– Признаться, меня поразили секреты, которыми вы владеете, – сказала Клервиль, имея в виду все, что нам продемонстрировала любезная хозяйка.

– Вы многого ещё не видели, милые дамы, – скромно отвечала Дюран. – Я держу в своих руках жизнь великого множества людей; я могу наслать чуму на всю страну, отравить реки и колодцы, распространить ужасные эпидемии, заразить воздух в близлежащих провинциях, навести порчу на дома, нивы, виноградники, послать жестокий мор на домашний скот, могу, превратить мясо скота в смертельную отраву, вызвать пожары в деревнях и сделать так, что неожиданно умрет человек, вдохнувший запах цветка или распечатавший полученное письмо, короче говоря, мне нет равных в искусстве злодейства.

– Но скажите, мадам, – спросила я, – как может человек, постигнувший все тайны Природы, допускать существование Бога? Когда сегодня мы спросили у вас, кто нас сношает, вы сказали, что это Бог.

На что Дюран ответила вопросом.

– Разве существует на свете сила, более могущественная, чем мужской член?

– Тогда все понятно. Ваш ответ вполне удовлетворил меня. Однако признайтесь нам, как на духу: вы верите в Бога?

– Милые мои, – начала колдунья, – чем больше мы изучаем Природу, тем больше вникаем в её секреты; чем больше познаем её мощь и силу, тем глубже убеждаемся в ненужности Бога: из всех мистификаций, придуманных людьми, идея этого пустого идола – самая отвратительная, самая нелепая, самая опасная и презренная; это привлекательная сказка, которая, в какой бы форме она ни существовала, представляет собой последнюю стадию человеческого безумия. Ведь предположить, что у Природы был творец, значит, совершенно недооценить её возможности – только глухое невежество и потрясающее незнание всех последствий этой фундаментальной силы и перводвижителя всего сущего позволяет допустить наличие другой, более мощной силы, и только одни идиоты или негодяи признают Бога или верят в его существование. Чем же является этот придуманный Бог в представлении людей? Квинтэссенцией всех существ, всех свойств и всех сил, имманентной и невидимой глазу причиной всех естественных следствий. Постоянно сталкиваясь с непонятным поведением этого сказочного существа, наблюдая его то добрым, то злым, то ревнивым, то мстительным, люди все больше укреплялись во мнении, что оно имеет власть наказывать и вознаграждать. Но на самом деле их Бог – всего лишь Природа, а Природе чужда дискриминация, она не снисходит до того, чтобы судить свои творения, которые в её глазах абсолютно равны и все равно безразличны для неё; коль скоро создание одного стоит ей не больше, чем создание другого, уничтожение вола для неё ничем не хуже, чем уничтожение человека.

– А каковы ваши взгляды на душу, мадам? – спросила Клервиль. – Дело в том, что ваша философия настолько близка нам, что мы хотели бы узнать все ваши принципы.

– Я – материалистка в своих взглядах на душу так же, как и во взглядах на Творца. Я очень внимательно прочитала все, написанное на эту тему философами, и пришла к глубокому убеждению, что душа человека, абсолютно похожая на душу всех животных, только по-иному организованная в силу особенности его органов, представляет собой не что иное, как частичку той эфирной жидкости, той бесконечно малой материи, источником которой служит солнечная энергия. Эта душа, которая, на мой взгляд, одинакова у всех живых существ, есть самый чистый огонь, какой существует во вселенной: он не обжигает, не пожирает самого себя, но, проникая в пустоты в наших нервах, оказывает на них такое бурное действие и приводит, живой организм в такое сильное волнение, что делает его способным на любое чувство или на любую комбинацию чувств. Это действие напоминает электричество, природа которого нам до сих пор мало известна, но которое является тождественным самому себе; в момент смерти человека или другого животного этот огонь гаснет и, как дождевая капля, упавшая в океан, теряется в огромной всеобъемлющей массе той же самой материи, которая существовала всегда и будет существовать вечно и пребывать в непрерывном движении; остальная часть тела гибнет, разлагается и переходит в другие формы, в которые проникают другие частички этого небесного огня и оживляют их. Исходя из этого, подумайте сами, как можно всерьез относиться к смешным и нелепым басням о рае и аде.

– Дорогая моя, – сказала Клервиль, – после всего, что вы так живо рассказали нам, после того, как мы показали вам, что наши принципы одинаковы, я прошу вас так же откровенно объяснить, кто же всё-таки этот Бог, который с таким искусством выпорол нас и совокупился с нами. Если вы желаете открыть нам великие тайны Природы, зачем скрывать от нас ваши домашние секреты?

– Да потому что тайны Природы по праву принадлежат всем, – с достоинством отвечала Дюран, – между тем как секреты моего дома касаются только меня, следовательно, я вольна, открыть или не открыть – речь может идти лишь о моём желании, а я ни с кем не желаю обсуждать эту тему, и даже если вы предложите взамен сокровища всей Индии, вы уйдете отсюда с пустыми руками.

– Хорошо, пусть будет так, – вмешалась я, – не будем больше осаждать нашу любезную хозяйку вопросами, на которые она отвечать не намерена, но у меня есть и другие, которые она могла бы нам разъяснить. Ваш дом, несомненно, располагает большими возможностями для распутства, и мы желаем знать, что бы вы ещё могли предложить нам в этом плане.

– Нет ни одной страсти, – ответила Дюран, – ни одной прихоти или фантазии, ни одного желания, как бы сумасбродны или невероятны они ни были, которые вы не смогли бы удовлетворить в этих– стенах. Единственное, что от вас требуется, – это предупредить меня за несколько часов до вашего прихода, и вы получите все, что только возможно получить в этом мире. Пусть желания ваши будут самыми необычными, самыми мерзкими и фантастическими, я торжественно обещаю, что предоставлю в ваше распоряжение все средства удовлетворить их. Но и это ещё не все: если где-нибудь на земле, в самых удаленных её уголках, живут мужчины или женщины, с чьими вкусами и привычками вы захотите познакомиться, я доставлю этих людей сюда, и вы, оставаясь невидимыми для них, сможете наблюдать их действия через прозрачную ширму. Этот дом целиком принадлежит мне, со всех четырех его сторон вы можете войти и выйти незаметно; его уединенное местоположение и высокая неприступная ограда вокруг него, мне кажется, служат достаточной гарантией надежности и безопасности ваших развлечений, поэтому вам остается только сказать мне свое желание, и вы получите любой предмет любой расы, любой нации, любого пола и возраста, с которым можно будет сделать все, что вам подскажет воображение. Я знаю, что вы щедры, а деньги в моём заведении делают все.

– Однако вряд ли вы в них нуждаетесь, мадам, ведь состояние ваше, должно быть, огромное.

– Да, – согласилась Дюран, – но у меня есть свои прихоти и свои слабости, а поскольку одна из них – расточительность, я далеко не так богата, как вы думаете… Да, милые гостьи, строжайшая секретность и неограниченные возможности – вот чем отличается этот дом; например, не далее, чем сегодня, вы лишили жизни пять или шесть человек, но даже если вы оставите за собой пять сотен трупов, вам нечего будет опасаться, поэтому продолжайте развлекаться и экспериментировать с мальчиками, девочками, со взрослыми или престарелыми людьми, даже с грудными детьми, только предупредите меня, а об остальном не беспокойтесь.

– Я хотела бы, – сказала Клервиль, – прочистить задний проход двум отрокам лет по пятнадцати посредством раскаленного докрасна металлического стержня, чтобы в это время вы, мадам, собственноручно истязали их и чтобы меня содомировали по очереди двое красавцев, которых вы заранее угостите ядом.

– Сто луидоров за каждую голову, – спокойно ответила Дюран, – и они в вашем распоряжении.

– А мне бы хотелось поиздеваться над двумя юными девушками, – с воодушевлением подхватила я, – ибо мне нравится поступать с представительницами нашего пола точно так же, как моя подруга любит тешиться с мужчинами. Я буду сношать их во влагалище тем же самым инструментом, а ваш сильф будет рвать их тело на куски тяжелой плетью, только надо хорошенько раскалить железные наконечники. Кроме того, в продолжение этой процедуры меня так же будут пороть.

– По пятьдесят золотых за девицу, – сказала колдунья.

Мы полезли в свои кошельки, и через десять минут наши желания осуществились. Я получила девочек неописуемой красоты, жестокость сильфа была выше всяких похвал, злосчастные жертвы погибли в моих объятиях ужаснейшей смертью, и мой экстаз, больше похожий на исступление, невозможно выразить словами. Сильф и оба трупа испарились, как по мановению волшебной палочки, а похоть наша так и осталась неутоленной. Клервиль, растрепанная, с дико блуждающим взором, с выступившей на губах пеной, напоминала разъяренную тигрицу, наверное, и я выглядела со стороны не менее ужасной. Видя нашу ненасытность, Дюран предложила нам продолжить оргию и пригласить зрителей.

– Дайте нам ещё по одной жертве, – дружно отвечали мы, – и ваши зрители останутся довольны.

Для меня привели прелестную девочку – обнажённую, с завязанными за спиной руками, такой же предмет для жертвоприношения, только мужского пола, получила моя подруга; мы начали с того, что выпороли их крапивой, затем плетьми – девятихвостками. Не успели мы войти во вкус, как раздался стук в дверь. Дюран вышла из комнаты и тут же вернулась, объявив, что пришел один господин, который желает, чтобы мы продолжили истязания, повернувшись спиной к двери, так как он очень хочет полюбоваться нашими задницами.

– Передайте, что мы сделаем так, как ему хочется, – ответила Клервиль.

И мы вновь принялись за дело, которое закончилось тем, что жестокая блудница вскрыла грудную клетку своей жертвы, вырвала горячее трепещущее сердце и сунула его в свое влагалище.

– Ах, Жюльегга, – говорила она прерывающимся от восторга, голосом, – я всю жизнь мечтала совокупиться с живым сердцем мальчика.

Она легла на бездыханное тело, впилась губами в мёртвый рот и откусила язык, не переставая сношать себя окровавленным куском человеческой плоти.

– А теперь, – пробормотала она, – давай совсем похороним его.

С этими словами она проткнула сердце, продела через него шнурок, крепко завязала его, и скользкая красная масса исчезла в самых глубинах её утробы. В тот же миг из глотки Клервиль вырвался дикий торжествующий крик.

– Попробуй и ты, Жюльетта, попробуй! Я никогда не испытывала ничего подобного.

– Я знала одного человека, – сказала я, – у которого была такая же мания: он проделывал отверстие в вырванном сердце, вставлял туда свой член и таким образом испытывал неземное блаженство.

– Это также, должно быть, восхитительно, – кивнула Клервиль, – но с эстетической точки зрения не столь прекрасно, как то, что делаю я. Попробуй, мой ангел, ты должна сама испытать это.

Чужой пример всегда оказывает невероятное воздействие на моё воображение, которое не замедлило воспламениться. Я за несколько секунд, как заправский анатом, вскрыла грудь девочки и, раздвинув пошире свои нижние губки, попыталась вставить туда живое ещё сердце, но проход мой был не столь широк, как у моей подруги, и несмотря на все усилия горячая плоть никак не входила в мою вагину.

– Разрежь его пополам, – подсказала Клервиль, видя мою бесплодную возню, – другого выхода нет.

Я последовала её совету и, приняв те же меры предосторожности, то есть обвязав половинку сердца шнурком, чтобы легче было вытащить, погрузила её глубоко в свое чрево. Дьяволица была права: этот кусок плоти превосходил любой живой член как по трепету, так и по упругости. Что же касается морального аспекта, друзья мои, более сладостного и более жуткого ощущения вообразить невозможно!.. Да, да! Идея Клервиль была великолепна – я давным-давно не испытывала такого бурного и затяжного оргазма. Проведя целый час в подобных мерзких утехах, мы снова позвали нашу хозяйку.

– Чёрт меня подери! – воскликнула она, увидев ужасные остатки нашей трапезы, разбросанные по комнате. – У меня просто не хватает слов.

– Да будет вам, дорогая, – произнесла Клервиль с победной улыбкой на губах, – мы в любое время дня и ночи готовы сотворить вещи, ещё более ужасные. Признайтесь, что убийство – такая же обычная вещь для вас, как и для нас. Мы все трое страстно боготворим это занятие, и когда вы задумаете совершить такое жертвоприношение в своем доме, можете рассчитывать на нас.

– Милые мои, – обратилась к нам Дюран, – я хочу предложить вам ещё кое-что.

– Давайте, мадам, не стесняйтесь.

– Вы не поможете мне заработать ещё пятьдесят золотых монет?

– Разумеется, поможем.

– В таком случае прошу вас оказать внимание тому господину, что наблюдал за вами. Ваши развлечения едва не свели его с ума, и он горит желанием познакомиться с вами поближе.

– Очень хорошо, – сказала я, – однако мы так же хотели бы получить свою долю, ведь нет ничего приятнее на свете, чем тратить деньги, заработанные блудом. Потребуйте с него сотню луидоров, и нам двоим достанется по двадцати пяти.

– Я того же мнения, – добавила Клервиль. – А кстати, чем предполагает заняться этот субъект? Не собирается же он платить за обычное совокупление.

– Вы не будете разочарованы, потому что он исключительно распутен. Вместе с тем он понимает, что имеет дело с дамами определенного положения и будет обращаться с вами подобающим образом.

– Давайте его сюда, – заявила я, – только пусть заплатит заранее и ни о чем больше не беспокоится. В конце концов, мы шлюхи и готовы к любому обращению.

Дверь открылась, первым вошел маленький человек лет шестидесяти, румяный, упитанный, похожий на преуспевающего финансиста, за ним по пятам следовал содомит и на ходу терся членом о ягодицы толстяка.

– Прекрасные задницы, просто прелесть – эти задницы, – забормотал вошедший, бросаясь к предметам своего вожделения. – Ах, милые дамы, какие чудные вещи вы проделали только что… – С этими словами он принялся разминать в руках свой орган, стараясь привести его в нужное состояние. – Как красиво вы разделали этих детей; я тоже обожаю такие развлечения. Теперь давайте сделаем то же самое все вместе.

Распутник уложил меня на кровать и без всякой подготовки вставил мне в задний проход свой ещё не совсем отвердевший орган, впившись губами в ягодицы Клервиль; через некоторое время, которое он провел в неуклюжей возне, сопровождавшейся громким сопением и невнятными ругательствами, толстяк пристроился к заду моей подруги; наслаждаясь с ней по примеру сластолюбивых жителей Гоморры, он любовался моей жопкой и страстно лобзал её. В какой-то момент его лакей застонал и затрясся от оргазма, и распутник, видимо, сочтя невозможным продолжать натиск без поддержки мощного члена в своих потрохах, прекратил свое занятие, вооружился связкой розог, попросил помощника держать нас и принялся за флагелдяцию. При этом он расположил нас весьма необычным образом; лакей, высокий и сильный мужчина, зажал наши головы у себя под мышками, предоставив в распоряжение хозяина свой великолепный орган и две прекрасные задницы, на них-то и обрушился основной удар, который они выдержали с честью несмотря на невыносимую боль, ибо толстяк старался изо всех сил; пытка была столь же продолжительной, сколько кровавой, палач сменил шесть связок гибких прутьев, и наши бедра были в состоянии не менее жалком, чем наши бедные ягодицы. Во время коротких перерывов он усердно сосал член своего наперсника, и когда тот обрел достаточную твердость, заставил лакея прочистить наши задницы своим превосходным инструментом, и мы, после таких мучительных истязаний, наконец в полной мере оценили живительное воздействие этого благородного бальзама. Пока вассал по очереди содомировал нас, господин Мондор – мы узнали имя финансиста много позже – трудился над лакейским задом, неторопливо погружая туда и вытаскивая обратно свой отвердевший член. Скоро страсть его достигла предела, и чтобы добавить ветра в её паруса, он громко потребовал жертву. Ему тотчас доставили одиннадцатилетнего мальчика. Мондор с ходу овладел ребёнком, а слуга то же самое сделал с хозяином. Потом злодей попросил нас распороть мальчику грудь и вытащить оттуда сердце; он схватил его и начал натирать им свое лицо; минуту спустя, залитый с головы до ног кровью, испуская вопли, напоминавшие ослиный рев, старый распутник сбросил свое семя в бездыханное детское тело. Как только он кончил, вышел из комнаты, не сказав никому ни слова. Вот вам наглядный пример того, как разрушительно действует распутство на робкие души. Это всегда происходит именно так: угрызения совести и стыд накатывают волной в тот самый момент, когда изливается сперма, потому что такие люди, неспособные усвоить твердые принципы, полагают, будто в их поведении, если оно хоть в чём-то отличается от общепринятых норм, есть нечто постыдное и дурное.

– Кто этот странный субъект? – с удивлением спросили мы у мадам Дюран.

– Чрезвычайно богатый человек, – ответила она. – Но я не могу назвать вам его имя, ведь и вам бы не понравилось, если бы я направо и налево рассказывала о вас.

– Его развлечения не идут дальше того, что мы увидели нынче?

– Обычно он сам совершает убийство, однако сегодня, очевидно, был не в форме и попросил вашей помощи. Я вижу, вы удивлены его странным поведением? Ну что ж, вы не ошиблись: он действительно отличается стыдливостью и щепетильностью в подобных делах. Кроме того, он очень набожный человек и после таких жутких утех непременно бежит молиться Богу.

– Бедняга, он воистину достоин жалости. Если человек не в состоянии сокрушить вульгарные предрассудки, ему лучше вообще не ступать на наш путь, ибо тот, кто, избрав его, не пойдет по этой дороге твердым, уверенным шагом, обречен на многие неприятности в жизни.

После этого мы облачились в одежду, забрали свои покупки, ещё раз поблагодарили и щедро вознаградили гостеприимную хозяйку и возвратились в карету с решительным намерением регулярно посещать Дюран и как можно лучше и плодотворнее употребить снадобья, купленные у неё.

– Я собираюсь отравить первого, кто встретится на моём пути, – мечтательно сказала Клервиль, – причем без всякого повода, просто ради того, чтобы совершить то, что уже сейчас возбуждает меня безмерно и вытесняет из моего сердца все остальные соблазны.

А у меня вдруг возникло острое желание познакомить с Дюран Бельмора: мне показалось, что они созданы друг для друга, и я всю дорогу представляла своего любовника в объятиях этого исчадия ада. При первой же встрече я упомянула её имя; он был с ней не знаком, но согласился навестить её вместе со мной. Рассыпавшись в извинениях за то, что я столь непростительно игнорировала её – дело в том, что прошло довольно много времени после того памятного посещения её дома, так как у меня не нашлось ни одной свободной минуты, – я представила ей графа, и она очень благосклонно встретила его. Восхищенный всем увиденным, он сделал многочисленные покупки и, конечно же, воспылал вожделением к обольстительной хозяйке. Я не обманулась в своих надеждах, и моему взору предстала удивительно сладострастная сцена – первым делом Бельмор совершил с колдуньей акт содомии, затем спросил, не сможет ли она удовлетворить самое горячее его желание. Я дала ей необходимые пояснения, были доставлены жертвы, и Бельмор без промедления, с моей помощью, насладился вдосталь.

– Сударь, – обратилась к нему растроганная хозяйка, – позвольте выразить вам свое восхищение, потому что ваша страсть покорила меня. Если вы ещё раз навестите мой дом, скажем, послезавтра, я покажу вам спектакль примерно в том же духе, только в тысячу раз более впечатляющий.

Мы прибыли в назначенный день, но никто не открыл нам дверь. Окна были плотно прикрыты ставнями^ дом казался совершенно безлюдным, и мы уехали ни с чем. Несмотря на долгие и усердные поиски и запросы, которые я предприняла, мне так и не пришлось узнать, что сталось с этой необыкновенной женщиной.

В последующие два года моей жизни не произошло ничего, заслуживающего внимания. Я по-прежнему жила на широкую ногу, мои жестокие утехи множились с каждым днем и, в конечном счете, довели меня до того, что я утратила всякий вкус к, обычным удовольствиям, которые в изобилии предлагает нам Природа; я дошла до такой стадии, что если развлечения не сулили мне ничего из ряда вон выходящего или, на худой конец, просто преступного, я даже не давала себе труда притвориться, будто они меня заинтересовали. Очевидно, так случается, когда мы достигаем состояния полнейшего безразличия, из которого может нас вырвать только добродетельная мысль или столь же добродетельный поступок. Это можно объяснить тем, что душа наша истощена настолько, что самый слабый голос добродетели может перебороть наше оцепенение, или же тем, что, подстегиваемые вечной погоней за разнообразием и утомленные от злодейства, мы начинаем испытывать тоску по чему-то противоположному. Как бы то ни было, наступает момент, когда вновь появляются давно забытые предрассудки, и если подобное случается с человеком, который долго шел путем порока и свыкся с ним, на него могут внезапно обрушиться великие несчастья, ибо нет ничего страшнее, чем приползти назад в Сузу [Городок в Итальянских Альпах, где в 1629 г. потерпел сокрушительное поражение герцог Савойский.] потерпевшим поражение и опозоренным.

Мне как раз пошел двадцать второй год, когда Сен-Фон изложил мне очередной гнусный план. Он все ещё тешил себя мыслью сократить народонаселение и теперь задумал уморить голодом две трети Франции и с этой целью скупить в невероятном количестве съестные припасы, главным образом зерно; в исполнении этого грандиозного замысла мне предстояло играть главную роль.

А я – да, друзья мои, я не стыжусь признаться в этом, – испорченная, как мне казалось, до мозга костей, содрогнулась, узнав его план. О, фатальный миг слабости, которую я себе позволила! Зачем я не подавила в себе этот мимолетный, совсем слабый импульс? Сен-Фон, проницательный Сен-Фон, сразу заметил его, повернулся ко мне спиной и молча вышел из комнаты.

Я смотрела ему вслед, хотя за ним уже закрылась дверь, и слышны были только его удаляющиеся шаги. Я подождала ещё некоторое время, потом, поскольку уже наступила ночь, легла спать. Долго лежала я, не сомкнув глаз, а когда заснула, мне приснился страшный сон: я увидела неясную, жуткую в своей нереальности фигуру человека, который подносил пылающий факел к моему имуществу – моей мебели, моим картинам, коврам и дорогим безделушкам, к стенам моего роскошного жилища. Все разом вспыхнуло ярким пламенем, из которого внезапно возникло юное создание, простирающее ко мне руки… Оно отчаянно пыталось спасти меня и в следующий же миг погибло в огне. Я проснулась мокрая от пота, и в моём взбудораженном сознании всплыло то давнее предсказание гадалки: «Случится великое горе, когда в вашем сердце исчезнет зло». «О, небо! – беззвучно вскричала я. – Стоило лишь на краткий миг перестать быть порочной, и вот уже мне грозят неведомые беды». Мне стало ясно, что меня скоро поглотит бездна злоключений. Девушка, которую я видела во сне, была моя сестра, упорствующая в своих заблуждениях моя несчастная Жюстина, отвергнутая мною за то, что предпочла путь добродетели; ко мне взывала сама добродетель, и порок содрогнулся в моём сердце… Какое фатальное предсказание! И рядом нет никого, кто мог бы дать мне добрый совет, все доброжелатели исчезли в тот самый момент, когда были нужнее всего… Я все ещё пребывала во власти этих мрачных мыслей, когда в спальню без стука вошел незнакомый человек таинственного вида, молча протянул мне письмо и неожиданно исчез. Я сразу узнала почерк Нуарсея.

«Ты разорена, – писал он. – Никогда я не предполагал встретить трусость в человеке, которого воспитал сам по своему подобию и поведение которого до сих пор было безупречно. Советую тебе даже не пытаться исправить допущенную оплошность, так как теперь слишком поздно: твой порыв выдал тебя с головой, и не стоит лишний раз оскорблять министра, полагая, что это сойдет тебе с рук и что ты и впредь сможешь водить его за нос. До того, как стемнеет, ты должна покинуть Париж; возьми с собой деньги, которые есть при тебе, и больше ни па что не рассчитывай. Ты лишилась всего, что приобрела благодаря широте души Сен-Фона и его попустительству; тебе известно, что он всемогущ, ты знаешь также, каким может быть его гнев, когда он увидит себя обманутым, поэтому не медли – спасай свою жизнь. И крепко держи язык за зубами, иначе кара настигнет тебя даже на краю света. Я оставляю тебе десять тысяч ливров в год, которые ты от меня получаешь, они будут регулярно выплачиваться тебе в любом месте. А теперь спеши и ни о чем не рассказывай своим друзьям».

Если бы в этот момент рядом ударила молния, она поразила бы меня меньше, чем это известие, а страх перед Сен-Фоном был сильнее моего отчаяния. Я поспешно вскочила с постели; все свои ценности и сбережения я хранила у нотариуса министра и даже не подумала о том, чтобы каким-то образом попытаться забрать их. Я порылась в шкафах и комодах и набрала всего пятьсот луидоров – все, что хранила в доме. Спрятав деньги под юбки, я одна, тайком, посреди ночи выскользнула из дома, в котором ещё вчера жила как императрица и на который теперь бросила прощальный взгляд затуманенных слезами глаз… Куда идти? К Клервиль? Нет, нет, это исключено, кроме того, возможно, это она предала меня. Ведь она не раз намекала, что не прочь занять моё место. Ах, какими несправедливыми делает нас несчастье! И скоро вы увидите, как была я неправа, заподозрив в измене лучшую свою подругу.

А теперь возьми себя в руки и не надейся ни на кого, кроме самой себя… Ты ещё молода и по-прежнему обольстительна и можешь начать все сызнова, так говорила я себе, вспоминая уроки своей юности… О, роковая добродетель! Ты снова сыграла со мной злую шутку. Ну ничего, больше я никогда не попадусь в твои сети. Только одну ошибку я совершила в своей жизни, споткнулась только один лишь раз, и этой оплошностью, был проклятый порыв, приступ идиотской добропорядочности. Вырви с корнем добродетель из своего сердца, ибо она – смертельный враг человека, способный привести его к краю бездны; величайшая ошибка, какую можно сделать в этом насквозь развращенном мире, заключается в том, чтобы объявить безнадежную, одинокую войну всеобщему безумию. Великий Боже, как часто говорила я это себе!

Не имея никакого определенного плана, озабоченная только тем, как бы спастись от мести Сен-Фона, я, совершенно механически, вскочила в первый попавшийся экипаж, то была почтовая карета, отправлявшаяся в Анжер, куда я и прибыла несколько часов спустя. Я ни разу не была в этом городе, не знала в нем ни единой души, поэтому решила снять небольшой дом и открыть его для азартных игр. Мне повезло: в самом скором времени местная знать начала увиваться вокруг меня. Я получила множество любовных предложений, однако мой скромный вид и сдержанные манеры быстро охладили моих поклонников и убедили их в том, что я отдам свое сердце только человеку с серьезными намерениями, способному составить моё счастье. Некий граф де Лорсанж, чьё имя я ношу поныне, показался мне самым настойчивым и самым обеспеченным из всех прочих. В ту пору ему было сорок лет, он имел приятную наружность и импозантную фигуру, а его манера изъясняться выгодно отличала его от соперников. Словом, я . благосклонно приняла его ухаживания. Прошло совсем немного времени, и граф поведал мне свои намерения: он был бакалавр, имел ежегодный доход пятьдесят тысяч ливров, но не имел близких родственников, поэтому, если я окажусь достойной носить его имя, он намеревался сделать меня наследницей своего состояния; он попросил меня честно рассказать о моей жизни во всех подробностях, не упуская ничего, добавив, что собирается обвенчаться со мной и назначить мне ежегодное содержание двадцать тысяч ливров. Такое предложение было слишком заманчиво, чтобы не принять его без раздумий, и граф выслушал мою откровенную исповедь.

– Теперь вы послушайте меня, Жюльетта, – сказал граф, когда я закончила, – ваши признания свидетельствуют о чистосердечии, которое делает вам честь; человек, откровенно признающий свои грехи, ближе к тому, чтобы не грешить больше, нежели тот, кто до сих пор жил безупречно. Первый знает, что его ожидает, между тем как у второго в любой момент может появиться искушение испытать ещё неведомое ощущение. Соблаговолите послушать меня ещё немного, мадам, так как это очень важно для нас обоих, ибо я мечтаю вернуть вас на путь истинный. Я не буду докучать вам проповедями, совсем нет – я просто хочу открыть вам глаза на некоторые истины, которые скрывали от вас ваши страсти и которые вы всегда обнаружите в своем сердце, если захотите заглянуть туда.

Знаете, Жюльетта, тот, кто первым посмел сказать вам, что мораль – бесполезная вещь в этом мире, заманил вас в самую страшную западню, какую можно себе представить, а тот, кто к этому добавил, что добродетель пустое слово, а религия – ложь и обман, поступил с вами более жестоко, чем убийца. Убив вас на месте, он доставил бы вам только один миг страдания, а так оба они уготовили для вас бесчисленные бедствия и горести. Причиной всех ваших ошибок служит путаница в словах и понятиях, поэтому давайте аналитически рассмотрим, что значит добродетель, ненависть и презрение к которой хотели вызвать в вашей душе порочные наставники. Добродетель, Жюльетта, – это постоянное выполнение наших обязательств по отношению к другим людям, и я хочу вас спросить, каким скудоумием и каким бесчувствием надо обладать, чтобы назвать счастьем то, что разрушает все узы, связывающие нас с обществом? Каким самодовольным должен быть человек, полагающий, будто он может сделаться счастлив, ввергая окружающих в несчастье! Неужели он считает себя достаточно сильным и могущественным, чтобы в одиночку бороться с обществом, чтобы поставить свою порочность выше всеобщих интересов? Или он настолько нахален, что полагает, будто он один обладает страстями? Каким же образом рассчитывает этот наглец заставить остальных, имеющих такие же, как у него, желания и страсти, служить себе? Вы согласитесь со мной, Жюльетта, что только безумец способен питать подобные иллюзии; а если даже допустить, что он всё-таки добивается своей цели, как собирается он скрыться от карающего меча закона? Более того, что он будет делать со своей совестью? Поверьте, Жюльетта, никому не дано избежать её угрызений, которые страшнее человеческого суда, да вы и сами убедились в этом на собственном опыте: вы также пытались заставить замолчать собственную совесть, но добились только того, что её голос заглушил ваши страсти и воззвал к вашему разуму. Вложив в человека влечение к окружающим людям, иными словами социальный инстинкт, Творец одновременно дал ему понимание обязанностей, которые тот должен выполнять, чтобы благополучно жить в обществе, и вот добродетель как раз и заключается в выполнении этих обязательств; следовательно, добродетель есть одна из основных потребностей человека, то есть единственное средство обрести счастье на земле. Религиозные истины самым естественным и логичным образом вытекают из этих основополагающих и жизненных принципов, и человеку с добродетельным сердцем нетрудно доказать существование Высшего Существа; в величии Природы, Жюльетта, заключены добродетели Создателя, так же, как добросердечие и человеколюбие являются добродетелями Его созданий, и из этих отношений и связей рождается вселенский порядок. Бог есть средоточие высшей мудрости, лучом которой служит человеческая душа; когда человек прячется от этого божественного света, его участь на земле решена: ему суждено брести в потемках от одной ошибки к другой и, в конечном счете, прийти к катастрофе. Взгляните на тех, кто придерживается таких принципов, попробуйте беспристрастно разобраться в их мотивах, и вы поймете, что они не хотели ничего иного, кроме как злоупотребить вашим доверием, что у них не было иных намерений, кроме как удовлетворить свои гнусные и опасные страсти. Они обманывали не только вас – они обманывали самих себя, а это хуже всего и это не входит в расчеты порочного человека; чтобы доставить себе одно удовольствие, он лишает себя тысячи других, чтобы провести один счастливый день, он обрекает себя на миллион злополучных; в том и состоит эпидемия зла, что пораженный ею человек стремится заразить всех окружающих: один только вид добродетели служит для него укором, и негодяй не может понять, что все его усилия справиться с этим тягостным чувством приближают торжество ненавистной ему добродетели; наслаждение злодея состоит в том, чтобы с каждым днем творить ещё большее зло, но ведь рано или поздно он должен остановиться, и этот момент станет окончательным его поражением. А теперь посмотрите, как обстоит дело с добродетелью. Чем дальше продвигается человек по дороге добродетельного наслаждения, тем утонченнее и тем полнее становятся его ощущения, а если ему доведется дойти до вершин добродетели, он окажется в обители Бога, сольется с ним и будет вознагражден вечным блаженством.

Да, Жюльетта, велики и глубоки радости добродетели и религии! Я тоже вел не безупречную жизнь как и другие люди, да и знакомству с вами я обязан заведению, где торгуют удовольствиями; но даже в дни своей юности, даже в ту пору, когда кипела моя кровь, добродетель никогда не теряла ценности в моих глазах, и в исполнении обязанностей, которые она накладывает на человека, я всегда находил самые сладостные удовольствия в жизни. Скажите честно, неужели вы полагаете, будто приятнее вызывать у окружающих слезы печали и отчаяния, нежели помочь страждущему и несчастному? Я даже готов допустить, но только ради нашей дискуссии, что могут встречаться такие испорченные души, которые находят удовольствие в чужих слезах, но ведь это удовольствие несравнимо с тем, что испытывает человек добродетельный. Все, что связано с чрезмерностью, что воздействует на душу кратковременно, выглядит бледным и рахитичным рядом с чистым, благородным и длительным наслаждением. Разве ненависть и ожесточение человека могут сравниться с его любовью и доброжелательством? О, безнравственный и извращенный дух, неужели ты бессмертен, неужели настолько бесчувственен! Разве, подобно нам, не плывешь ты по жизненному морю, полному бурь и опасностей, разве, как и мы, не нуждаешься ты в спасительной помощи, сталкиваясь со скалой? Неужели ты думаешь, что люди, которых ты оскорбил, откликнутся на твой отчаянный зов? Или, быть может, ты считаешь себя богом, способным обойтись без людей? Так что доверьтесь мне, Жюльетта, возлюбите добродетель, и я приведу вас к вере в светоносное Существо, в котором сосредоточено все доброе в этом мире… Знаете, в чем заключаются трудности атеиста? В том, что когда он созерцает красоту вселенной, ему трудно отрешиться от мысли, что не может не существовать Создатель этого Чуда, и только гордыня и страсти тщеславного человека мешают ему признать Бога. Тот, кто совершил неправедное дело, предпочитает сомневаться в существовании Высшего Судьи, предпочитает отрицать Его, упрямо повторяя «Бога нет», потому что страшится его возмездия. Но стоит ему победить свои пагубные предрассудки и беспристрастным взором посмотреть на природу, как он обнаружит Бога в бесконечном великолепии, которое его окружает. Да, Жюльетта, теологию считают наукой только порочные люди, но это – голос самой Природы для того, кем движет добродетель, ибо последняя является для него образом Бога, которому он поклоняется и служит. Вселенная несет на себе печать бесконечной и всесильной Причины, ведь ничтожные средства, коими располагают несчастные мыслители – я имею в виду случайное сочетание рациональных и иррациональных причин, – не в состоянии сотворить такого великолепия, но если признать Высшее Существо, как можно не боготворить дело рук Его?

Разве не достойна нашего поклонения красота, прекраснее которой нет ничего в этом мире? Разве не обязаны мы ежечасно благодарить Того, Кто дает нам все радости в этой жизни? Я хочу, чтобы вы поняли, Жюльетта, что из всех религий на земле самая справедливая та, которую вы впитали с молоком матери. Если вы полюбите добродетель, дорогая моя невеста, вы не замедлите возлюбить мудрость Божественного Творца своей религии; подумайте о её высшей нравственности и скажите, существовал ли на свете мыслитель, который проповедовал более чистую и более прекрасную веру? В основе всех прочих этических систем покоится самолюбие, амбиция и другие второстепенные факторы – только христианство основано на любви к человеку. Платон, Сократ, Конфуций, Магомет искали славы и почестей, а скромный Христос ждал только смерти, и сама смерть Его служит ярким примером для человечества.

Я слушала этого доброго человека и думала: «О, Небо! Не иначе, это ангел, о котором говорила Дюран, и как отнестись к этим невразумительным истинам, которые он мне сейчас внушает,..» Я слушала своего нового покровителя и сжимала его руку. Из глаз его хлынули слезы умиления, и он крепко прижал меня к своей груди.

– Нет, господин мой, – сказала я, опуская голову, – я чувствую себя недостойной счастья, которое вы мне предлагаете… Грехи мои слишком велики, и судьба моя необратима.

– Ах, Жюльетта, – ответил он, – как мало вы знаете о добродетели и о всемогущем Боге, который её излучает! Кающемуся грешнику никогда не заказан путь в Его стадо; просите милости у Господа, Жюльетта, молите Его о прощении; и молитвы ваши будут услышаны. Я не требую от вас пустых слов и клятвенных обещаний – совсем не это мне нужно; только вера, только добродетель во всех мыслях и поступках могут обеспечить счастье в жизни, которую вам предстоит прожить. До сих пор недостойные люди любили вас только за ваши пороки, потому что ими питалась их собственная порочная натура, вы не слышали от них таких слов, какие услышали от меня, только добрый и верный друг мог взять на себя заботу говорить с вами таким образом, надеюсь, вы простите мои излияния, которые, может быть, в чём-то и резкие, так как они продиктованы горячим желанием видеть вас счастливой.

Нет нужды говорить вам, друзья мои, что яркая диатриба [Обличительная речь.] господина де Лорсанжа убедила меня лишь в его поразительной скромности и его полной бесталанности как полемиста. В самом деле, можно ли было найти более абсурдные доводы, чтобы обратить в свою веру человека, который, благодаря безупречной логике, абсолютно не чувствителен к предрассудку или суеверию, и что может быть смешнее, нежели бубнить о необходимости добродетели для человеческого счастья, тем более моего счастья! Ох, уж эта добродетель! От неё все мои злоключения, да ещё от слабости, которую я проявила, поддавшись ей на самый краткий миг; и я хочу спросить вас, неужели нудная индукция Лорсанжа в состоянии произвести впечатление на человека, имеющего голову на плечах? Если добродетель докажет свою необходимость, говорил он, значит, необходимой оказывается и религия, и неуклюжие построения моего собеседника, основанные на слепом фанатизме, рухнули в тот самый момент, когда я пошатнула их основы. Ну уж нет, сказала я себе, добродетель не просто лишняя обуза – она очень вредна и опасна, разве не свидетельствует об этом мой собственный опыт? Все красивые религиозные сказки, которые глупцы пытаются обосновать добродетелью, на самом деле покоятся на фундаменте абсурда, потому что единственным непреложным законом Природы является эгоизм, добродетель же противоречит эгоизму, так как заключается в непрестанном забвении интересов человека в угоду чужому благополучию. Если, как утверждает Лорсанж, наличие добродетели в человеческом сердце доказывает существование Бога, тогда что это за Бог, который взгромоздился на вершину пирамиды, возведенной на полном отрицании Природы? Ах, Лорсанж, наивный Лорсанж, все ваше здание рухнуло само собой, ибо вы построили его на песке! Добродетель ничего не дает человеку, а Бог, которого вы возвели в абсолют, есть самый смешной и нелепый из всех призраков. Человек, сотворенный Природой, должен подчиняться лишь импульсам, исходящим непосредственно от неё; как только он освободит свой разум от сетей предрассудков, его незамутненный взгляд и его естественный инстинкт покажут ему всю никчемность и Бога и добродетели. Однако положение моё настоятельным образом требовало притворства: я должна была выкарабкаться из трясины несчастий и вернуться на дорогу процветания, .а для этого мне не обойтись без руки Лорсанжа, поэтому я приняла её и наплевала на все остальное. Пусть обман и коварство сделаются моим самым надежным оружием – этот выбор диктовала мне слабость моего пола, а мои собственные принципы сделали эти свойства основой моего характера.

Мое несравненное искусство лжи, приобретенное за многие годы и усовершенствованное долгой 'практикой, позволяет мне легко и быстро приспособляться к любым обстоятельствам в жизни, и мне не составило никакого труда сделать вид, будто я принимаю точку зрения Лорсанжа, а заодно и его советы. В моём доме перестали бывать посетители, и всякий раз, заезжая ко мне, он находил меня в одиночестве, склонившуюся над рукоделием, а процесс моего спасения продвигался столь стремительно, что вскоре меня увидели на мессе в церкви. Словом, Лорсанж благополучно угодил в ловушку: мне было назначено годовое содержание двадцать тысяч ливров, и через шесть месяцев после того, как моя нога ступила в город Анжер, был подписан брачный контракт. Поскольку я поддерживала хорошие отношения с соседями, а о моей прежней жизни никто здесь не знал, выбор господина де Лорсанжа был встречен с большим одобрением, и я оказалась хозяйкой самого роскошного дома в городе. Таким образом, лицемерие возвратило мне то, что отнял страх перед злодейством, и порок снова вышел победителем. Да, друзья мои, и так будет до последнего часа рода человеческого.

Мне почти нечего рассказать об удовольствиях, которые я получала в супружеской постели господина де Лорсанжа, так как этот добрейший человек был знаком лишь с самыми банальными; настолько же невежественный в вопросах наслаждения, как и в философии, бедняга за те два ужасных года, что я прожила с ним, так ни разу и не подумал изменить свои обычные привычки, и скоро, задыхаясь от однообразия, я начала приглядываться к жителям города на предмет удовлетворения своих желаний, которые вовсе не утихли за столь долгий пост. Особых требований к полу я не предъявляла – главным для меня было воображение и страстность. Искать пришлось долго: простое и бесхитростное воспитание, обычное для провинции, строгая мораль, небольшое население – все это осложняло мои поиски и воздвигало множество препятствий на пути к наслаждениям.

Первой моей мишенью стала прелестная девица, дочь одного из старинных друзей графа. Каролина, заинтригованная безнравственностью моих суждений и их необычностью, сделалась легкой добычей: как-то раз, заманив её в ванную и уговорив искупаться вместе со мной, я заставила её испытать оргазм в своих объятиях. Но Каролина была всего-навсего красивой куклой и, конечно же, не могла представлять большого интереса для такой женщины, как я, которую необходимо постоянно подогревать силой воображения, а вот этого свойства девушка была начисто лишена. Идиллия наша продолжалась недолго: скоро я нашла другую, затем третью. Следует признать, что в Анжере недостатка в привлекательных женщинах не было, но, Боже ты мой, как неповоротливы были их мозги – ни одна искра вдохновения не освещала их потемки. Ах, Клервиль, с какой страстной тоской я думала о вас, как мне вас недоставало в ту пору! И я пришла к такому важному выводу: человек, который любит порок, который предается ему с детства либо в силу врожденной склонности, либо в силу приобретенной привычки, скорее находит счастье в постоянных извращенных утехах, нежели тот, кто приходит к этому в зрелом возрасте после того, как часть жизни прошагал по унылой дороге добродетели.

Я испробовала и местных мужчин, которых, кстати, находила с неменьшим трудом; у меня был уже десятый любовник, когда однажды, присутствуя вместе со своим набожным супругом на мессе, я обратила внимание на священника и, мне показалось, что он удивительно напоминает аббата Шабера, того самого, с которым мы приятно провели один вечер в Братстве Друзей Преступления, – да вы сами видели сегодня в моём доме этого очаровательного молодого человека. Никогда ещё месса не казалась мне такой долгой; но вот, наконец, она подошла к концу, господин де Лорсанж отправился домой, а я осталась под тем предлогом, что мне захотелось помолиться подольше. Я попросила о встрече с человеком, который только что служил службу; он появился, и что же вы думаете, друзья? Ну конечно, это был Шабер. Мы сразу удалились в пустую часовню, где любезный аббат, поблагодарив судьбу за столь приятный сюрприз и выразив свою радость от того, что снова встретил меня, рассказал мне, что большие бенефиции, которыми он располагает в этом приходе, вынуждают его держать себя в соответствующих рамках, но что я не должна обращать внимания на его ужимки и гримасы, на его поклоны и расшаркивания, которые «неизбежны в его положении священнослужителя. К этому он добавил, что его взгляды на жизнь и его привычки остались прежними, и он будет рад доказать мне это при первом же удобном случае. Со своей стороны, я поведала ему о своих злоключениях; он посочувствовал, выразил сожаление, что до сих пор не знал о моём присутствии в Анжере, так как прибыл сюда всего неделю назад, и тут же предложил возобновить наше знакомство.

– Зачем откладывать, дорогой аббат? – сказала я. – Возьми меня прямо здесь и сейчас. Двери церкви заперты, а этот алтарь послужит нам ложем; не медли, дай мне испытать те удовольствия, которых я была лишена так долго и о которых тосковала все это время. Ты не поверишь, но с того дня, как я оказалась в этом мерзком городишке, ни один из тех, кому я отдавалась, даже и не подумал взглянуть на мою жопку. Представляешь, как я себя чувствовала – это я-то, которая обожает только содомию и считает все прочие утехи лишь дополнительным стимулом и прелюдией к самому главному.

– Прекрасно! – обрадовался Шабер, укладывая меня грудью на алтарь и задирая мои юбки. – Ах, Жюльетта! – снова воскликнул он минуту спустя, полюбовавшись моими ягодицами. – Твой зад все тот же – божественный зад Афродиты.

Аббат наклонился и расцеловал его с возрастающей страстью, потом я почувствовала в своем анусе его горячий язык, его вдохновенный язык, который полчаса назад с трепетом произносил имя божье… Затем он заменил его своим членом, и – о, радость! – дрожащий скипетр вошел в меня целиком без остатка. И я впервые в жизни испытала восторг, который, наверное, охватывает вероотступника в момент прегрешения. Да, друзья, я испытала неописуемое блаженство! Как жестоко и неразумно отказываться от порочных привычек и как сладостно возобновлять их вновь! За время своего вынужденного воздержания от содомии, я не переставала ощущать самую настоятельную, буквально сводящую с ума потребность в этом удовольствии, порой она выражалась в таком невыносимом зуде, что мне приходилось хвататься за любой, попавшийся под руку инструмент подходящей формы и успокаивать себя таким примитивным образом; и вот теперь Шабер окончательно вернул меня к жизни. Заметив, что я чуть не плачу от радости, он старался изо всех сил, проявил настоящие чудеса стойкости и выносливости и, будучи молодым и сильным, не покинул мой зад до тех пор, пока не совершил три оргазма.

– Ничто не может заменить это блаженство, на мой взгляд, ему нет равного в мире, – заметил аббат, переводя дух и лукаво глядя на меня. – Или ты с этим не согласна?

– Ах, Шабер, как тебе не совестно задавать такие вопросы! Ведь ты не встречал в своей жизни более страстной поклонницы содомии, чем Жюльетта. И мы должны видеться как можно чаще, дорогой.

– Непременно, милая Жюльетта, клянусь небом. Ты не пожалеешь о том, что вновь встретила меня, это я тебе обещаю.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что у меня есть друзья и единомышленники в этом городе.

– Ах, негодник, ты намерен торговать мною?

– С твоими талантами и вкусами, тебе больше пристала роль шлюхи, нежели та жалкая жизнь, что ты ведешь сейчас.

– Благодарю тебя, аббат, я очень тронута твоими словами. Воистину жалка судьба верной супруги в этом мире, да и само это звание предполагает что-то глупое и неприятное. Всякая целомудренная жена – либо сумасшедшая, либо идиотка: она не в силах стряхнуть с себя предрассудки и хоронит себя под их бременем в силу своего слабоумия или же по причине физических недостатков, поэтому Природа просто-напросто обделила её и сделала всеобщим посмешищем. Женщины рождены для блуда, созданы для него, а те, что всю жизнь остаются недотрогами, вызывают только жалость и насмешки.

Шабер знал моего супруга и считал его фанатиком и изувером, поэтому он с готовностью предложил вознаградить меня за постные трапезы, которые я вкушала на супружеском ложе. Случайно услышав, что господин де Лорсанж на следующий день отправляется по своим поместьям, он посоветовал мне воспользоваться отсутствием мужа и навестить вместе с ним одно местечко, чтобы, как он выразился, вспомнить наши парижские развлечения.

– Ты совершаешь великий грех, – сказала я, поддразнивая аббата, – так как сбиваешь меня с пути праведного. Подумай сам, хорошо ли ты делаешь, Потакая моим страстям и устилая розами мой путь назад к злодейству? Как ты можешь соблазнять чужую жену? Ты ответишь за свои проделки и, по-моему, тебе пора бы остановиться. Твой яд ещё не проник в моё сердце – стоит мне только обратиться к духовному наставнику, не столь развращенному, как ты, и он научит меня противиться таким порочным желаниям; он объяснит мне, что они являются порождением грешной души, что, подчиняясь им, я обрекаю себя на вечные угрызения, на самые жестокие муки, и что есть сатанинские дела, которым нет прощения. Он, в отличие от тебя, не будет внушать мне, что я вольна делать все, что угодно, что мне нечего страшиться; он не будет вдохновлять меня на дурное поведение и сулить безнаказанность, не будет подталкивать меня к адюльтеру, содомии и к предательству самого близкого мне человека – богобоязненного, нежного, мудрого, высоконравственного супруга, всем пожертвовавшего ради своей жены… Нет, гнусный соблазнитель, он обрушит на меня все жуткие ужасы своей религии, он будет потрясать ими над моей бедной головой, по примеру добропорядочного Лорсанжа он напомнит мне о мёртвом Боге, который отдал свою жизнь для моего спасения; [Мертвый Бог! Нет более нелепого словосочетания в лексиконе католиков. Бог – это значит нечто вечное, а эпитет «мёртвый» нисколько не намекает на атрибут вечности. Ну скажите, глупые христиане, на что вы собираетесь употребить своего мёртвого Бога? (Прим. автора)] он внушит мне, как велика моя вина, если я отказываюсь от такой чести… Но я не собираюсь от тебя скрывать, дорогой аббат, что я все та же либертина, все та же блудница, какой ты знал меня когда-то, что меня по-прежнему неудержимо влечет блуд и похоть. И я так отвечу моему доброму духовнику: «Друг мой, я ненавижу религию всем сердцем и идите-ка вы к дьяволу вместе с вашим гнусным Богом, а на ваши советы мне в высшей степени наплевать, поэтому перестаньте охотиться за мной, умерьте свой пыл и поймите, наконец, что добродетель глубоко противна мне; я выбрала порок, осознав, что Природа сотворила меня для земных наслаждений».

– Ах, Жюльетта, – и Шабер взял меня за руки, – ты все так же сумасбродна и обольстительна, как и прежде! Какое счастье, что я вновь нашел тебя, моё сокровище, в этом неуютном и пустынном уголке.

В уединенном особняке, куда мы приехали, я увидела четверых мужчин и четверых женщин. Среди последних были трое, с кем мне уже приходилось делить сладострастные утехи в этом городе, а мужчины были совершенно мне неизвестны. Аббат щедро угостил нас изысканными яствами и напитками, и мы с головой окунулись в столь же изысканное и безудержное распутство. Женщины были прелестны, мужчины – сильны и выносливы, мой зад испробовали все мужчины, и все женщины от души ласкали и облизывали мою вагину. Одним словом, я насытилась сполна. Думаю, не стоит описывать вам это празднество, да и следующие семь или восемь таких же оргий, в которых я участвовала во время своего пребывания в Анжере: вы уже устали от сладострастных картин, поэтому я избавлю вас от них, а вот некоторые преступления и безумства, которые я совершила в ту пору, достойны того, чтобы о них рассказать. Прежде чем перейти к ним, я должна упомянуть кое-какие детали, которые важны для понимания моего рассказа. Одиннадцать месяцев спустя после моей свадьбы с графом де Лорсанжем я подарила ему очаровательную девочку; беременность была для меня сущей пыткой, но в конце концов я благополучно разрешилась от бремени. Этому поступку я придавала особое значение: мне необходимо было подтвердить свои претензии на богатство человека, который дал мне. свое имя, а без ребёнка сделать это было невозможно; но я уже вижу, что у вас на языке вертится каверзный вопрос: а был ли его отцом мой добродетельный супруг? Ну что ж, позвольте привести тот знаменитый ответ, который мадам де Полиньяк дала на такой же неуместный вопрос Его Величества; «Ах, мой повелитель, когда вы забираетесь в самую гущу розовых кустов, как можете вы указать на шип, которым укололись?» Кстати, неужели вы думаете, что Лорсанж поинтересовался этим? Да ничего подобного – он даже не моргнул глазом и принял дитя с восторгом; на него обрушились честь и бремя отцовства, а моя алчность была утолена. Маленькая дочка, которую мой супруг назвал Марианной, приближалась к концу первого года своей жизни, а мне было уже двадцать четыре, когда, по глубокому и долгому размышлению, я обнаружила, что у меня нет иного выхода, кроме как покинуть Францию.

От анонимных корреспондентов я получила известие о том, что Сен-Фон, чья звезда при дворе продолжала неуклонно подниматься, теперь опасается неблагоразумных поступков с моей стороны и жалеет, что не упрятал меня сразу в надежное место. Самое неприятное заключалось в том, что он уже начал искать меня по всей стране. Опасаясь, и не без основания, что моё новое имя и положение не служат достаточной защитой, я решила воздвигнуть Альпы между собой и Гневом всесильного министра. Но меня удерживали известные вам связи, которые надо было развязать: разве могла я сбежать, находясь во власти своего мужа? Необходимо было что-то предпринять, и я начала обдумывать свой план. Немалые успехи, коих я достигла к тому времени в этой области, делали в моих глазах предстоящее преступление, впрочем, довольно банальное, очередным удовольствием; при мысли об этом моё влагалище увлажнялось, я замышляла заговор, испытывая острые приступы радости, а предвкушение других злодейств упрямо подталкивало меня к его исполнению. У меня оставалось по нескольку капель каждого яда, купленного у Дюран, и я дала своему нежному супругу сильную дозу королевской настойки – как из соображений его аристократического происхождения, так и из того расчета, что промежуток времени между отравлением и смертью должен быть достаточным, чтобы снять с меня все подозрения.

Я ни разу не видела смерти, более возвышенной, чем кончина господина де Лорсанжа, возвышенными и благородными были его предсмертные речи и поступки, его спальня превратилась в храм, где совершались всевозможные священнодействия. Он увещевал и молил меня, он безумно надоел мне разговорами о маленькой дочери, которую считал своей, и, наконец, в окружении трёх или четырех непрестанно бубнящих исповедников, испустил дух. Если бы этот кошмар длился ещё дня два, мне кажется, я бы сбежала без оглядки, оставив его наедине со смертью. Почести, оказываемые умирающему, представляют собой ещё одну общественную условность, которая кажется мне верхом бессмысленности. На мой взгляд, человеку надо воздать все, что он заслуживает, при жизни, но как только Природа, поразившая его недугами, дает нам понять, что она начала процесс возвращения своего создания обратно в свое лоно, вместо того, чтобы мешать ей, мы должны предоставить событиям идти своим чередом, в крайнем случае можно ускорить этот процесс, но ни в коем случае не замедлять его. Иначе говоря, больного следует оставить наедине со своими собственными заботами, можно поставить в его изголовье, если вам так уж хочется, какую-нибудь безделушку, которая будет отвлекать его от мрачных мыслей, и спокойно заниматься своим делом. Для здорового человека, которому ещё не пришел срок выполнить последнее предназначение на земле, противопоказано и противоестественно дышать заразным воздухом в комнате больного или умирающего и тем самым подвергать себя опасности заражения, кроме того, по моему мнению, нет ничего более преступного, чем пытаться заставить Природу отступить от своего намерения; поскольку я всегда поступаю сообразно своим принципам, уверяю вас, что никогда не придет мне в голову кормить больного или утешать его. Впрочем, мне не хочется, чтобы это приписывали моей жестокости, ибо такое поведение подсказано мне разумом, а разум мой редко подводит меня там, где дело касается философских вопросов.

Итак, похоронив своего благороднейшего супруга, я с легким сердцем надела траур, и мне говорили, что до сих пор им не приходилось совокупляться с очаровательной вдовой в траурном платье в день похорон – это произошло в компании друзей Шабера. Однако, как ни приятно носить эти мрачные одеяния, главной радостью для меня стал тот факт, что я оказалась владелицей четырех богатых поместий, оцениваемых в пятьдесят тысяч ливров, плюс к тому в сундуках покойного графа я нашла сто тысяч франков наличными [В то время наравне с ливрами в ходу были уже франки. Один луидор равнялся 24 ливрам или 20 франкам. Позже луидор был заменен наполеондором.].

Этого более чем достаточно для путешествия в Италию, думала я, перекладывая пухлые– пачки денег в свой дорожный сундучок, и это ещё раз подтверждало, что рука судьбы, благоволящей к злодею, всегда раздает наибольшие милости самому преданному стороннику злодейства.

По счастливой случайности, аббат Шабер незадолго до того путешествовал по Италии и теперь снабдил меня самыми лестными рекомендательными письмами. Взамен я оставила на его попечение свою дочь, и он обещал заботиться о ней; нет нужды добавлять, что моя забота о ребёнке объяснялась материальными соображениями, а не материнскими чувствами, так как ничего подобного не было в моём сердце. В качестве предметов для утоления похоти я взяла в дорогу одного сильного, хорошо сложенного и смазливого лакея по имени Зефир, с которым часто развлекалась, изображая Флору, и горничную Августину – восемнадцатилетнюю девушку прекрасной наружности. В сопровождении этих двух преданных мне душой и телом слуг, ещё одной случайной попутчицы, нескольких коробок с багажом и наполненным доверху драгоценным сундучком я села в дилижанс и быстро, без остановок, не считая ночлега, добралась до Турина.

«Наконец-то я здесь, в Италии, – думала я, глубоко вдыхая в себя свежий воздух, – в этом благословенном краю, куда всегда влекло любознательные умы; наконец я в стране Нерона и Мессалины. Быть может, на этой священной земле, по которой они ступали, я обрету дух этих великих учителей злодейства и распутства и смогу преумножить жестокости сына Агриппины, зачатого в инцесте, и развратные утехи неверной супруги Клавдия». Эта вдохновенная мысль не дала мне заснуть в ту ночь, и я провела её в объятиях юной и пикантной стервы на постоялом дворе Инглитерра, где остановилась; это было восхитительное создание, которое мне удалось соблазнить через час после приезда и благодаря которому я испытала давно забытые радости новизны.

Во всей Италии нет тоскливее и безрадостнее города, чем Турин; двор здесь удручающе скучный, знать вялая и меланхоличная, чернь напоминает висельников, к тому же она суеверна и набожна. Словом, я нашла ничтожно мало возможностей для удовольствий; покидая Анжер, я обдумывала план предстоящего распутства, лелеяла его всю дорогу и в Турине приступила к его осуществлению. Я решила выдавать себя за известную странствующую куртизанку и показать все, на что способна, чтобы накопить средства, достойные моих прелестей и талантов, и в моих интересах, как материальных, так и плотских, было не упускать ни одного мужчины, независимо от возраста, угодившего в мои сети. Однажды, вскоре после прибытия, я отправила записку синьоре Диане, самой известной своднице в Турине, сообщая о том, что в городе объявилась красивая молодая француженка, готовая оказать соответствующие услуги, и что она будет весьма признательна, если уважаемая дама соблаговолит принять её; ответ не заставил себя ждать. Я рассказала своднице о своих планах и заявила, что клиенты от пятнадцати до двадцати пяти лет могут иметь меня бесплатно, если они гарантируют удовлетворить мои желания; что я беру по пятьдесят луидоров с тех, кому от двадцати пяти до тридцати пяти лет, сотню с тех, кому от тридцати пяти до шестидесяти, и две сотни с клиентов старше шестидесяти вплоть до самого престарелого возраста; что же касается их фантазий, прихотей и извращений, я готова удовлетворить их все, без исключения и согласна даже на истязания.

– А как насчет зада, прелестная вы моя? – прервала меня синьора Диана. – Как насчет зада? Ведь он горячо почитается у нас в Италии; вы больше заработаете своей жопкой за один месяц, чем за год, торгуя своей куночкой.

Я уверила Диану, что также расположена к содомии и что за двойную плату никаких отказов с моей стороны не будет.

Буквально на следующий день я получила от Дианы послание, что меня ждут к ужину во дворце герцога Шабле.

Совершив один из тех сладострастных туалетов с омовением, что добавляет последние искусные штрихи к естественным чарам, я отправилась к этому Шабле, которому в ту пору было сорок лет и который был известен на всю страну своими изысканиями в области утех Венеры. При герцоге находился один из его клевретов, и они объявили мне без обиняков, что в предстоящем спектакле я буду исполнять пассивную роль.

– Снимай с себя всю эту амуницию, – сказал герцог, проводив меня в очень элегантную комнату, – потому что она часто скрывает дефекты. Я повиновалась.

– Имея такое прекрасное тело, не стоит надевать на себя ни одной тряпки. – с одобрением заметили оба, а герцог добавил: – Все француженки таковы: и фигура и кожа у них великолепны, здесь в Италии нет ничего подобного.

Распутники внимательно осмотрели меня, поворачивая то так, то эдак, но главное их внимание было сосредоточено на определенной части тела, и я поняла, что недаром итальянцы имеют склонность к прелестям, которые так и не сумел оценить господин де Лорсанж.

– Итак, Жюльетта, – заявил герцог, – хочу предупредить тебя заранее, до того, как мы займемся делом, что ты должна показать все свое искусство на юношах, которые будут проходить через эту комнату. Располагайся на кушетке, они будут входить друг за другом через дверь справа и выходить слева; ты будешь ласкать и возбуждать их так, как требует твоя национальная принадлежность, ибо нигде на земле не умеют ласкать мужской член лучше, чем во Франции. В тот момент, когда они будут готовы к оргазму, ты вставишь один член мне в рот, другой – в рот моего друга, куда они и должны сбросить сперму; после этого мы будем содомировать их по очереди. Твои же непосредственные услуги не понадобятся до тех пор, пока мы не насладимся сполна этой вступительной церемонией, только тогда мы дадим тебе знак приступить к остальным обязанностям.

Закончив свои объяснения, герцог взмахнул рукой, и парад начался; все юноши, которых я ласкала, были в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет, все они были красоты неописуемой. Все испытали оргазм, некоторые – впервые в своей жизни; оба распутника, не забывая возбуждать себя рукой, глотали семя, затем принимались содомировать юношей: один из них держал жертву, другой в это время трудился в его потрохах, причем я обратила внимание, что ни один из двоих так и не кончил. После турнира оба вошли в раж, пот ручьями струился по их лицам, на губах выступила пена.

– Теперь твоя очередь, – закричал герцог, – теперь ты, французская богиня, должна получить свою долю фимиама, подогретого этими сорванцами; правда, я не надеюсь, что твой анус такой же узкий, как у них, но мы попробуем исправить этот недостаток.

Они смочили мне задний проход спиртовым раствором, который оказал такое удивительное действие, что когда они принялись меня содомировать, им пришлось в буквальном смысле слова пробивать брешь, чтобы проникнуть в заветную пещерку; они, один за другим, штурмовали крепость и один за другим извергались в её стенах, проявляя признаки высшего удовлетворения; в это время их облепили шестеро юношей: двое предоставили свои зады для лобзаний, ещё двоим распутники ласкали члены руками, двое других сосали им анусы и щекотали яички. Наконец герцог со своей свитой удалились, и я осталась одна, переводя дух и зализывая раны. Потом вошла женщина, помогла мне одеться и отвела меня на постоялый двор, отсчитав тысячу цехинов.

Не вешай носа, говорила я себе, твоя прогулка по Италии не обойдется тебе очень дорого, главное – постарайся выжать все, что возможно, в каждом городе, где остановишься, и ты не только сможешь оплачивать все свои расходы, но и не притронешься к наследству мадам де Лорсанж.

Однако жизнь публичной шлюхи – это отнюдь не постель, устланная розами, правда, я выбрала эту профессию по доброй воле и вместе с её выгодами добровольно приняла неизбежные неприятности. А до бедствий, которыми часто заканчивается такая карьера, надеюсь, дело не дойдет.

Будучи человеком богобоязненным, король Сардинии тем не менее любил либертинаж. Шабле рассказал ему о моих способностях, и его величество пожелал встретиться со мной. Диана успокоила меня, заметив, что речь идет всего лишь о нескольких клистирах, вставленных королевской рукой, содержимое которых мне предстоит выбросить из себя, лаская при этом самый благородный член Сардинии, и за это я получу две тысячи цехинов. Сгорая от любопытства и желания узнать, действительно ли монархи испытывают такой же оргазм, как все прочие смертные, я приняла приглашение короля. Он принял на себя унизительные обязанности моего аптекаря, и я шесть раз сбросила ему в рот бурлящую смесь, лаская губами его орган, чем привела его величество в неописуемый восторг. Словом, его извержение было по-королевски щедрым и неистовым. Потом он предложил мне отпить утренний шоколад из своей чашки, и я с благоговением сделала это. Вслед за тем мы начали беседовать о политике. Привилегии, предоставленные мне моей национальностью и полом, которые я к тому времени осознала в полной мере, и моя врожденная откровенность внушили мне дерзость, и вот, насколько я помню, какую речь я произнесла в то утро перед этим правителем игрушечной страны:

– Я обращаюсь к вам, глубокоуважаемый ключник Италии, происходящий из рода, чьё восхождение стало невероятным событием в политике; к вам, чьи предки, люди незнатного происхождения и простые козопасы, сделались могущественными вельможами и получили свои права от принцев, пришедших с севера завоевать Италию, в виде своей доли военной добычи; к вам, первейшему из мелких царьков Европы, и прошу вас выслушать меня.

Вы сидите высоко в горах наподобие зоркого орла, подстерегающего голубя, и видите сами, что ваше благополучие, да и ваше существование, зависит от прихоти соседних монархов или от ошибок коронованных безумцев; я знаю, что ваше положение держится на этом вот уже тридцать лет, но сегодня в мире происходят большие изменения: прихоть монархов легко может обернуться против них самих, а ошибки коронованных безумцев больше не приносят вам выгод, поэтому оставьте в покое скипетр, мой друг, верните Савойю Франции и ограничьтесь той землей, которую Природа изначально подарила вам, взгляните на эти величественные вершины, вздымающиеся на западе, – разве сотворившая ' их рука не сделала их вашими естественными границами? Какая нужда заставляет вас царствовать на земле, которая всегда была французской, вас, кто не в силах править даже итальянцами? Не стоит, друг мой, умножать породу королей: на земле и без того слишком много этих бесполезных личностей, которые, жирея на народной нищете, оскорбляют и грабят народ под видом строгого правления, В наше время нет ничего более ненужного, нежели монарх, так откажитесь от этого пустого титула, пока он не вышел из моды, сойдите со своего трона добровольно, пока, что вовсе не исключено, вас не стащил с него силой народ, уставший от тронов. Свободные люди с философским складом ума не расположены держать на своей шее человека, который, если хорошенько разобраться, не имеет ни особых, отличных от других, потребностей, ни особых заслуг и возможностей; для нас помазанник божий больше не является священным и неприкосновенным лицом, сегодня мудрость смеется над пигмеями вроде вас, у которых где-то в сундуке лежат истлевшие пергаментные грамоты предков и которые по этой причине воображают, будто они рождены править над людьми. Ваш авторитет, любезный друг, уже не подкрепляется регулярной добычей, сегодня он зиждется только на хрупком и непостоянном общественном мнении, но как только мнение это изменится – а этого ждать недолго, – вы окажетесь внизу, среди своих подданных.

Только не думайте, что изменения произойдут не скоро: по мере того, как люди умнеют, они начинают критическим взглядом смотреть на то, что прежде умиляло и восхищало их, а правителям, подобным вам, такой взгляд не сулит ничего хорошего. Уже сейчас идут разговоры о том, что король – всего лишь обычный человек, только испорченный роскошью и развращенный деспотизмом, что на земле нет ни одного монарха, достойного своего титула. Первое, что требуется от человека, который хочет управлять людьми, – это хорошо знать их, но как может судить о них тот, кто постоянно окружен лизоблюдами и всю свою жизнь живет вдали от народа, кто даже не способен понять свой народ? Нельзя научиться царствовать, пребывая в чертогах роскоши и блаженства. Тот, кто всю свою жизнь купался в ласках фортуны и ничего не понимает в нуждах простого народа, не имеет права вершить судьбы нации, состоящей из несчастных и обездоленных. Да, сир, последуйте моему совету: выбросьте королевские игрушки и вернитесь на грешную землю – больше вам ничего не остается.

Несколько ошарашенный моими наглыми речами, его величество не нашел ничего более умного, как ограничиться какой-то неловкой шуткой, несущей на себе ту самую печать фальши, которая отмечает все, что исходит из уст истинного итальянца, и мы тепло распрощались друг с другом.

В тот же вечер меня провели в блестящий, роскошно убранный зал, где вокруг большого игорного стола я увидела общество, разделенное на два класса; с одной стороны сидели мошенники, с другой – лопоухие овечки; мне сказали, что в Турине воровство во время игры – обычное дело и что мужчина не начинает ухаживать за женщиной до тех пор, пока она не обворует его.

– А что, это весьма забавный обычай, – заметила я мошеннице, которая рассказала мне об этом.

– Все объясняется очень просто, – продолжала она, – игра – это нечто вроде коммерции, стало быть, в ней допустимы любые хитрости. Разве вам придет в голову подать в суд на торговца за то, что шторы на окнах его лавочки чересчур плотные, поэтому вместо добротного товара вы выбрали негодный? Главное – преуспеть, мадам, и все средства для этого хороши.

Я вспомнила максимы Дорваля по поводу воровства и решила, что они вполне уместны в этом доме. Потом поинтересовалась у собеседницы, как можно ловчее выуживать деньги у других, заверив её, что во всем остальном у меня большой опыт.

– Есть настоящие мастера этого дела, – ответила она. – Если хотите, завтра я пришлю к вам одного из них.

Я поблагодарила её, а наутро появился мой новый наставник и за какую-то неделю преподал мне уроки беспроигрышной карточной игры, которые позволили мне получить две сотни луидоров в течение трёх месяцев моего пребывания в Турине. Когда пришло время платить за его уроки, он потребовал только моей благосклонности, а поскольку он желал получить её на итальянский манер, что я страстно любила, после тщательного осмотра его тела на предмет нежелательных болезней – а такая мера была не лишней в этой стране – я доставила ему удовольствие тем самым образом, который был естественным для человека его профессии.

Помимо всего прочего Сбригани – так звали моего ментора – обладал приятной внешностью и внушительным членом; ему было не более тридцати лет, он отличался отменным здоровьем, изысканными манерами, прекрасной речью, безудержным распутством, философским складом ума и удивительным даром всякими мыслимыми и немыслимыми способами присваивать то, что принадлежало другим. Я сразу смекнула, что такой человек может быть мне весьма полезен в моих путешествиях, и предложила ему объединить наши усилия, на что он согласился не раздумывая.

В Италии человек, сопровождающий актрису, певицу или просто продажную женщину, не представляет собой никакой помехи для тех, кто добивается её благосклонности: будь он братом, супругом или отцом, обыкновенно он удаляется в тот самый момент, когда на пороге появляется поклонник; если пыл последнего начинает ослабевать, покровитель появляется снова, заводит с ним приятную беседу и, подняв настроение клиента, скрывается в платяном шкафу, чтобы не портить ему удовольствие. Естественно, поклонник в этом случае берет на свое содержание и женщину и её покровителя, и итальянцы, приспособленцы по своей природе, не видят в этом ничего дурного. Поскольку к тому времени я в достаточной мере знала язык этой благословенной страны, чтобы сойти за итальянку, я взвалила на Сбригани обязанности своего супруга, и мы отправились по дороге на Флоренцию.

Поездка наша проходила в ленивой безмятежности, спешить нам было некуда, и я с удовольствием созерцала расстилавшийся передо мной пейзаж, который вполне соответствовал бы человеческому представлению о рае, если бы не оборванные люди, то и дело встречавшиеся на пути. Первую ночь мы провели в Асти. Сегодня этот городок, утративший свое былое величие, не достоин даже того, чтобы упоминать о нем. Наутро мы возобновили путешествие и добрались до Александрии; по словам Сбригани, это местечко было известно тем, что оно буквально кишит аристократами, и мы решили провести здесь несколько дней и поискать простаков.

Мой супруг быстро распространил нечто вроде прокламации, из которой следовало, что в город прибыла знаменитая куртизанка, к этому прилагалось краткое описание моих прелестей и их стоимость.

Первым откликнулся престарелый пьемонтский герцог, лет десять как отошедший от двора; единственное, чего он пожелал, – это полюбоваться моим задом. За такое удовольствие Сбригани взял с него пятьдесят цехинов, однако подогретый увиденным зрелищем, герцог потребовал большего. В лучших правилах покорной жены я заявила, что не могу решить этот вопрос без согласия мужа, а герцог, будучи не в состоянии предпринять серьезного натиска, изъявил желание выпороть меня. Эта причуда остается главным утешением некогда отчаянных содомитов, ведь так сладостно унижать божество, в чей храм для вас больше нет доступа. Сбригани назначил цену по одному цехину за удар, и пятнадцать минут спустя в моём кошельке было три сотни монет. Щедрость его светлости подсказала моему спутнику блестящую идею. Он заранее навел справки о прошлой жизни старого вельможи и упросил его оказать ему честь и отобедать вместе с ним и его женой. Эта просьба поначалу сильно озадачила бывшего придворного, но через минуту он уступил и согласился.

– О, великодушный и благородный сподвижник могущественнейшего князя Италии, – начал Сбригани, представляя гостю Августину, которую мы научили, как себя вести, – настало время, когда должна заговорить ваша кровь, и в своей душе должны вы услышать голос Природы. Вспомните Венецию и свою давнюю любовную связь с прекрасной синьорой Дельфиной, бывшей замужем за одним мелким аристократом. Посмотрите же хорошенько, ваша светлость, посмотрите на свою дочь Августину, обнимите её, мой господин, она вас достойна. Я взял её ещё ребёнком, вырастил и воспитал её, а теперь оцените сами мои усилия. Мне кажется, я могу по праву гордиться тем, что превратил Августину в одну из самых прелестных и умных девушек в Европе. О, ваша светлость, как я жаждал разыскать вас и встретиться с вами; узнав, что вы поселились в Александрии, я поспешил сюда, чтобы убедиться собственными глазами. И я был прав – сходство просто поразительное! Я надеюсь, что вы достойно вознаградите скромного бедного итальянца, у которого из всех богатств есть только красота его супруги.

Трогательная девичья грудь и стройный стан Августины, её большие карие глаза и исключительная белизна её кожи оказали на герцога сильное впечатление; в его глазах загорелся похотливый огонек, в лице его отразилось радостное предвкушение инцеста, и после недолгих складных объяснений, которые дал ему Сбригани, старик объявил, что признал Августину и что немедленно увезет её к себе домой с тем, чтобы она заняла подобающее ей место в его семье.

– Не спешите, ваша светлость, – заметил мой неподражаемый супруг, – вам сначала надо переварить обед. К тому же осмелюсь напомнить, что девушка принадлежит мне до тех пор, пока вы не возместите огромные расходы, связанные с её воспитанием, которые едва ли покроет скромная сумма в десять тысяч цехинов. Однако, учитывая честь, любезно оказанную вами моей супруге, я не смею торговаться с вашей светлостью и удовлетворюсь этой мизерной суммой, поэтому, сударь, соблаговолите выложить деньги, иначе я не отпущу Августину,

Распутный герцог был очарован девушкой, к тому же безмерно богат, и, на его взгляд, за столь лакомый кусочек не жаль было никаких денег; сделка была совершена между сыром и десертом, а после кофе моя горничная уехала вместе со своим нежданно-негаданно обретенным отцом. Ловкая девица, говорившая по-итальянски так же бегло, как и я, и также не привыкшая церемониться там, где речь шла о присвоении чужой собственности, прекрасно сыграла свою роль. Мы договорились, что будем ждать её в Парме, и через два дня она присоединилась к нам и поведала, как герцог, воспылав к ней страстью, начал свои приставания в первую же ночь. Чем больше она сопротивлялась, ссылаясь на их родственные отношения, запрещающие подобное поведение, тем сильнее воспламенялся старый хрыч, который строго заявил, что в Италии душещипательные сцены не проходят. В родных стенах своего дома, где он мог воспользоваться помощью слуг или возбуждающих средств, распутник вел себя гораздо раскованнее, чем со мной, и в результате был вознагражден более щедро: вначале он выпорол очаровательный зад Августины, затем прочистил его своим восставшим-таки членом. Покорность прелестной девочки настолько понравилась герцогу, что он сверх всякой меры одарил её и предоставил ей полную свободу в доме. Таким образом, она получила все ключи от всех потайных запоров, обшарила его сокровищницу и была такова. В конце своего живописного рассказа она выложила перед нами солидную кучу денег – более пятисот тысяч франков. Разумеется, после такого улова мы, не мешкая, покинули окрестности благословенного городка идиотов и простаков, хотя должна заметить, что нам вряд ли угрожала серьезная опасность. Дело в том, что в Италии преступнику достаточно перебраться в ближайшую провинцию: власти никогда не станут преследовать его за пределами своей области, более того, они сменяются почти ежедневно и даже два раза в день, поэтому преступление, совершённое до полудня, к вечеру устаревает и не подлежит наказанию. Такое положение представляет исключительное удобство для путешественников, желающих по пути нагреть себе руки.

Однако посчитав, что в данном случае скромность есть лучшее достоинство, мы благоразумно покинули Парму и не останавливались до самой Болоньи. Красота жительниц этого города заставила меня задержаться и сполна насладиться ими.

Сбригани, который отменно обслуживал свою требовательную супругу, представил меня одной вдове, своей давней знакомой. Эта очаровательная женщина лет тридцати шести, прекрасная как сама Венера в пору расцвета, знала в Эмилии – так называлась область, куда мы попали – всех обладательниц сапфических достоинств [От имени легендарной древнегреческой поэтессы Сафо, жившей на острове Лесбос.], и в течение недели я испробовала множество женщин, которые были одна другой краше и обольстительнее; следующую неделю мы провели в знаменитом монастыре неподалеку от города, куда моя Новая подруга совершала регулярные паломничества. Ах, друзья мои! Перо самого Аретино [Известный поэт итальянского Возрождения.] не в силах описать исполненные сладострастной неги оргии, которые мы устраивали в святой обители. Все послушницы, немалое число монашек, пятьдесят пансионерок – словом, сто двадцать молодых женщин прошли через наши руки, и скажу вам откровенно, что никогда за всю свою жизнь меня не ласкали с такой страстью. Болонская монашка намного искуснее в сосании вагины, чем любая француженка: она с таким восхитительным проворством проводит своим язычком от клитора до самой глубины влагалища, а от влагалища до задней норки, что кажется, будто она охватывает за раз все самые чувствительные места; пальчики её удивительно гибкие и расторопные, и она не дает им отдохнуть ни секунды… Небесные создания! Я никогда не устану вспоминать вас с благодарностью, и при этом воспоминании всегда будет сладко ныть моё сердце; никогда я не забуду ваши чары и ваше волшебное искусство пробуждать изысканно-сладостные ощущения; я не забуду вашу неистощимую фантазию, и самой большой радостью в моей жизни будут те минуты, когда я буду вновь переживать удовольствия, которые вкусила вместе с вами. Все они были прекрасны, все свежи и веселы, эти прелестницы, так что выбирать не было никакого смысла: едва лишь в какой-то момент я пыталась сосредоточиться на одной, как множество других тотчас отвлекали моё внимание, и вся эта ненасытная толпа предъявляла права на моё тело. И вот там, друзья мои, я испытала то, что итальянки называют «молитвой по четкам»: собравшись в большом зале и вооружившись искусственными членами, мы как бы нанизались одна на другую и образовали замкнутую цепочку, напоминающую бусы; сто женщин расположились таким образом, что воображаемая связующая нить проходила через вагину у тех, кто был повыше, и через анус у невысоких; каждую десятку замыкала опытная наставница, и эти наставницы изображали собой главные бусины четок и были единственными, кто имел право разговаривать: они давали сигнал к извержению, руководили всеми движениями и следили за порядком в продолжение всей этой любопытной оргии.

Когда спектакль закончился, любезные дамы придумали, чтобы доставить мне удовольствие, новую композицию, где все действие было сосредоточено вокруг меня. Я лежала на живом матраце, составленном из шестерых женщин, и в такт их страстным движениям ритмично поднималась и опускалась как на волнах, а остальные подходили группами и утоляли мою похоть: одна облизывала мне вагину, другая, оседлав мою грудь, удовлетворяла себя моими сосками, третья терлась клитором о моё лицо; все моё тело было липким от нектара, и вы, конечно, понимаете, что и моё семя изливалось не менее обильно.

В заключение я пожелала испытать содомию: к моим губам прижималась горячая вагина, из которой я высасывала нектар, опустошив один сосуд, я только успевала сделать глубокий вдох, как мне подставляли другой, и каждый раз в момент смены в мой зад проникал новый инструмент; то же самое происходило с вдовой, только её сношали во влагалище, а она обсасывала анусы.

Пока я развлекалась в монастыре, Сбригани занимался тем, что пополнял наши денежные запасы, изрядно истощенные моими безумными тратами, и к тому времени, когда я вернулась, он совершил несколько краж и полностью возместил ущерб. Поистине счастлив человек, который умеет сдерживать порыв расточительности и заполнять бреши в своем кошельке, используя для этого кошельки окружающих.

В результате мы оказались обладателями почти трёх тысяч цехинов и теперь могли покинуть Болонью такими же богатыми, какими сюда приехали.

Я была выжата до последней капли, однако, как это всегда бывает, излишества распутной жизни не только изнашивают тело, но ещё сильнее возбуждают воображение, и все мои мысли были направлены на тысячи новых безумств; я жалела, что так мало совершила их, и в поисках объяснений пришла к выводу, что виной тому была моя инертность и леность ума; тогда-то я и обнаружила, что сожаления о несовершённых злодействах могут заставить человека страдать не меньше, чем угрызения совести, которые испытывают слабые люди, уклонившись от добрых дел.

В таком физическом и моральном состоянии я пребывала, когда мы проезжали через Апеннины. Эта необъятная горная цепь, разделяющая полуостров вдоль, дает много интересного внимательному взору путешественника; по мере того, как дорога поднимается все выше и выше, открываются все новые, потрясающие взор картины: по одну сторону расстилается огромная Ломбардская долина, но другую сверкает Адриатическое море, и в подзорную трубу можно видеть окрест на расстояние до пятидесяти лье..

Мы остановились в придорожном постоялом дворе с намерением посетить вулкан. Глубоко заинтересованная всеми безумствами природы, обожая все, что связано с её капризами, причудами и жуткими ужасами, бесчисленные примеры которых мы видим ежедневно, я не могла обойти вниманием это чудо, и после обеда, довольно скудного, несмотря на то, что мы всегда заранее посылали вперед повара, мы пешком прошли через небольшой участок вздыбленных обломков, в конце которого находится кратер; вокруг него была покатая площадка голой земли, усыпанной валунами разного размера; по мере приближения к жерлу, становилось все жарче, и нам приходилось дышать зловонным запахом купороса и углерода, который исходит из вулкана. Мы молча смотрели на пламя, жар которого неожиданно усилился, когда пошел мелкий дождь; огненный котлован составлял в окружности десять или двенадцать метров, казалось, ударь лопатой рядом с жерлом, и из этого места вырвется столб огня.

– Вот так же вскипает моё воображение, когда на мой зад обрушивается хлыст, – сказала я стоявшему рядом Сбригани, не отрывая глаз от вулкана.

Стенки этой огнедышащей печи обуглены дочерна и напоминают уголь, почва вокруг глинисто-красного цвета, а воздух пропитан запахом гари. Пламя, вырывающееся из жерла, заканчивается мощной струей и мгновенно пожирает, превращая в дым, все, что вы бросаете в него; оно имеет синий с фиолетовым оттенком цвет как у горящего коньяка. Справа от селения Пьетра Мала находится ещё один вулкан, который вспыхивает только, если поднести огонь к его жерлу. Мы несколько раз проделали этот эксперимент и при помощи маленькой свечки устроили настоящий праздник огня. Человеку с моим воображением лучше вообще не видеть такое зрелище, потому что ядовитые испарения пожарища отравили мой мозг, едва лишь земля у наших ног вспыхнула ярким пламенем.

– Знаешь, милый, – вздохнула я, глядя на Сбригани, – желание Нерона стало моим желанием. Недаром я предчувствовала, что, вдохнув воздух, которым дышало это чудовище, я заражусь его страстями.

Когда же усилившийся дождь залил кратер вулкана, вода закипела, обращаясь в пар, но пар этот был холодным! О, великая Природа, капризны и непостижимы твои пути-дороги и недоступны нам, смертным.

Множество вулканов, окружающих Флоренцию, в один прекрасный день могут вызвать катастрофу, и эти опасения подтверждаются следами давних катаклизмов в этом краю. В связи с этим мне пришла в голову неожиданная мысль: может быть, внезапная гибель Содома, Гоморры и других селений была объявлена чудом для того, чтобы посеять в человеческой душе страх перед пороком, который свирепствовал среди обитателей этих городов, а те знамениты пожарища были вызваны не вмешательством Небес, а естественными причинами? Местность вокруг Мертвого Озера, где прежде стояли Содом и Гоморра, усеяна не совсем ещё потухшими вулканами и удивительно похожа на здешнюю. От географических сравнений я перешла к климатическим и, вспомнив, что в Содоме, как во Флоренции, в Гоморре, как в Неаполе, вблизи Этны так же, как и в окрестностях Везувия, население обожает совокупляться в задний проход, я пришла к выводу, что извращенное человеческое поведение непосредственно связано с капризами самой Природы и что там, где Природа обнаруживает свою порочность, она растлевает и своих чад [Здесь возникает один важный вопрос, который, на наш взгляд, уместнее всего поставить перед людьми, занимающимися литературой. Чем вызвано нравственное падение народа: слабостью правительства, географическим положением страны или чрезмерным скоплением населения в крупных городах? Вопреки рассуждениям Жюльетты моральная деградация не зависит от местоположения, поскольку в таких северных городах, как Париж или Лондон, порок процветает не меньше, чем в южных городах, скажем, в Мессине и Неаполе; фактор слабости также не может служить причиной, ибо по отношению к таким вещам закон гораздо суровее на севере, нежели на юге, а порядка от этого не прибавляется. Мы же склоняемся к мнению, что нравственное разложение, независимо от местности или режима власти, происходит только в результате слишком высокой концентрации населения на небольшой площади: всегда скорее портится то, что свалено в кучу, и любое правительство, желающее избежать беспорядка в стране, должно препятствовать росту населения и дробить большие группы людей на более мелкие, чтобы сохранить чистоту составных частей. (Прим. автора)]. Я мысленно перенеслась в те, когда-то веселые и беззаботные арабские города, представила себя в Содоме и, устроившись на самом краю кратера и глядя вниз, подставила свой обнажённый зад Сбригани, Августина с Зефиром тут же последовали нашему примеру; потом мы поменялись партнерами: член Сбригани полностью исчез в красивой заднице моей горничной, я стала добычей своего лакея, и пока мужчины наслаждались в наших потрохах, мы с Августиной мечтательно смотрели в кратер и мастурбировали.

– Вы, я вижу, недурно проводите время, – неожиданно услышали мы хриплый, будто загробный голос откуда-то из кустов. – Нет, нет, продолжайте, я не собираюсь испортить вам удовольствие – я только хочу разделить его с вами, – продолжало похожее на кентавра существо, вылезая из укрытия и подходя к нам.

Своими необъятными размерами и диким видом оно представляло собой нечто невообразимое: в нем было росту больше двух метров, а огромные усы делали страшное смуглое лицо ещё ужаснее. В первый момент мы подумали, уж не князь ли Тьмы явился за нами, но заметив наши испуганные лица, великан воскликнул:

– Как! Вы не слышали об апеннинском отшельнике?

– Разумеется, нет, – храбро ответил Сбригани, – мы никогда не слышали ничего подобного.

– Тогда ступайте за мной все четверо и увидите ещё и не такие чудеса: занятие, за которым я застал вас, говорит о том, что вы достойны увидеть то, что я хочу показать вам, а также достойны принять в этом участие.

– Послушайте, уважаемый великан, – сказал Сбригани, – мы любим все необычное и, разумеется, не против того, чтобы принять ваше предложение, но нас смущает ваша нечеловеческая сила, которая может быть направлена против нас.

– Не волнуйтесь, – заметил странный человек, – я считаю, что вы достойны моего общества, поэтому оставьте свои опасения и идите за мной.

Это приключение нас заинтересовало всерьез, и мы послали Зефира на постоялый двор предупредить друзей, чтобы они дожидались нашего возвращения, и когда запыхавшийся лакей вернулся, мы отправились в путь вслед за гигантом.

– Вам придется потерпеть, – предупредил он, – так как дорога неблизкая, но впереди у нас семь часов светового дня, и мы прибудем на место до того, как ночной полог опустится на небо.

Мы шагали в полном молчании – так захотел наш провожатый, чтобы я не отвлекалась и могла полюбоваться окружающим пейзажем.

Оставив позади вулканическую долину Пьетра Мала, мы целый час взбирались по склону высокой горы по правую сторону долины; когда мы добрались до перевала, нашим глазам открылось ущелье не менее двух тысяч сажен глубиной, а далеко внизу, на самом дне, пролегала извилистая тропа, по которой мы скоро углубились в лес, настолько густой, что даже тропинку под ногами трудно было разглядеть. Через три часа почти отвесного спуска мы вышли к берегу озера, посреди которого, на небольшом угрюмом островке, виднелись башни замка, где жил наш проводник; видны были только крыши, потому что замок был окружен высокой неприступной стеной с узкими бойницами. К тому времени мы прошли уже около шести часов и не заметили по дороге ни единого жилища, ни единого человека. К берегу была причалена черная барка, похожая на венецианскую гондолу; мы подошли к озеру и оглядели огромную чашу, на дне которой находились. Со всех сторон её окаймляли вздымающиеся в небо горы, склоны которых были покрыты зарослями сосны, лиственницы и зеленого дуба, а на далеких голых вершинах лежал снег; невозможно выразить словами, насколько диким, заброшенным, нереальным и даже сверхъестественным выглядел этот пейзаж. Мы сели в лодку, и великан направил её к острову. Замок стоял в нескольких метрах от берега, и в мощной наружной стене мы увидели железные ворота, через ров шириной метров шесть был перекинут мостик, который сразу поднялся, как только мы прошли по нему. За первой стеной находилась вторая, мы снова вошли в железные решетчатые ворота и оказались посреди деревьев, насаженных так часто, что нам пришлось пробираться сквозь них, а за этим зеленым ограждением мы увидели третью преграду – толстую трехметровую стену, в которой не было видно никаких ворот или калиток. Великан приподнял большую каменную плиту, которую, кроме него, пожалуй, никто не смог бы сдвинуть с места, и перед нами открылась темная пещера. Мы сошли вниз по ступеням, и хозяин установил плиту на место; другой конец подземного прохода был закрыт таким же тяжелым камнем, великан отодвинул его и вывел нас из кромешной темноты в помещение с низким сводом. Оно было украшено скелетами, многие просто валялись возле стены, тут же стояли скамьи, сделанные из человеческих костей, а пол был усеян черепами; нам показалось, что откуда-то из-под земли доносятся глухие стоны, и злодей любезно сообщил, что как раз под этим залом в подземелье располагаются казематы с жертвами.

– Итак, вы в моей власти, – сказал он, когда мы сели на жуткие скамьи, – и я могу сделать с вами все, что захочу. Но не бойтесь: ваши занятия там в горах убедили меня в том, что я встретил родственные души, достойные моего гостеприимства. Пока готовится обед, я немного расскажу вам о себе.

Я – русский, родился в маленьком селении на берегу Волги. Моя фамилия – Минский. После смерти отца я унаследовал его несметные богатства, а Природа наделила меня необычайной силой и столь же необычайными вкусами. Я ещё в молодости осознал, что рожден не для того, чтобы прозябать в глухой дыре, где появился на свет и где жили мои предки, и отправился путешествовать; увиденный мир показался мне слишком тесным для моих желаний, которые были беспредельны и для которых нужна была вся вселенная; с самого детства я был распутным и безбожным, необузданным и извращенным, кровожадным и жестоким, позже я побывал в самых разных, самых дальних странах, изучал местные обычаи, впитывал их и совершенствовал. Я начал с Китая, Монголии и моей родной Московии, которую у вас называют Тартарией; объездив всю Азию, я направился на север, проехал Камчатку и добрался до Америки через знаменитый Берингов пролив. В этой обширной части света я побывал практически везде – ив обществе аристократов и политиков, и среди дикарей, взяв для себя за образец преступления первых, пороки и жестокость – вторых. После этого я поплыл на восток и в вашу дряхлую Европу привез привычки, настолько для вас необычные, что меня приговорили к смерти на позорном столбе в Испании, к колесованию во Франции, к повешению в Англии, к четвертованию в Италии, но богатство – лучшая защита от любого суда. Я был и в Африке, где окончательно убедился, что так называемая распущенность – не что иное, как естественное состояние человека, а её различные конкретные формы – продукт окружающей среды, в которую поместила его Природа. Африканцы – эти благородные и простодушные дети солнца – громко смеялись надо мной, когда я пенял им за их варварское обращение с женщинами. «Что такое, по-вашему, женщина, – отвечали они, – как не домашнее животное, которое дала нам Природа для двойной цели: удовлетворять наши потребности и наши желания? По какому праву должна она рассчитывать на лучшее обращение, чем коровы и свиньи, живущие в загонах? Единственная разница заключается в том, – говорили мне эти чувствительные люди, – что наша скотина заслуживает хоть какого-то снисхождения по причине своей покорности, тогда как женщина заслуживает только суровости и грубости из-за своих врожденных качеств: лживости, зловредности и коварства. Да, мы совокупляемся с ними, но что ещё можно делать с женщиной после того, как она удовлетворила ваши желания, кроме как использовать её в качестве рабочего скота, скажем, осла или мула, или забить её на мясо для пищи?»

Короче говоря, в том краю я нашел человека в его изначально порочном виде с жестокими инстинктами и с приобретенной свирепостью, и именно таким, находящимся в гармонии с Природой, я полюбил его и предпочел эти свойства простой грубости американцев, подлости европейцев или циничному разврату жителей Востока. Я убивал людей, когда ходил на охоту вместе с первыми, пил вино и спал со вторыми, пролил много спермы вместе с третьими, а с моими добрыми африканскими друзьями ел человеческое мясо и пристрастился к нему; вы видите здесь остатки людей, которыми я питаюсь, и другого мяса я не ем; надеюсь, вы оцените сегодняшний ужин, когда к столу подадут пятнадцатилетнего мальчика. Я вчера насладился им, поэтому ужин должен быть отменный.

После десятилетних странствий по миру я вернулся в свою родную страну, где меня со слезами радости на глазах встретили мать и сестра. Я возненавидел Московию ещё в то время, когда покинул её, и дал себе слово, никогда больше не возвращаться туда, а теперь решил, что настал удобный момент навести окончательный порядок в своих делах. Я изнасиловал и убил их обеих в первый же день: моя мать была все ещё красивой женщиной с роскошным телом, а сестра, хотя она и не отличалась особой статью – рост её был только сто семьдесят пять сантиметров, – по праву считалась самым прелестным созданием в обеих частях России.

Таким образом, имея годовой доход около двух миллионов, я приехал в Италию с намерением навсегда поселиться здесь. Я специально выбрал это необычное, дикое и безлюдное место, где мог насытить свое извращенное воображение, а прихоти и фантазии мои не так уж безобидны, уважаемые гости, и надеюсь, у вас будет возможность убедиться в этом за несколько дней, которые вы проведете в моём доме. Нет ни одной страсти, как бы порочна она ни была, которая оставила бы меня равнодушным, нет ни одной мерзости, которая меня бы не волновала. Я не совершил больше злодейств только потому, что мало представлялось удобных случаев, но мне не в чем упрекнуть себя, ибо я использовал все, выпавшие на мою долю, и я искал их всегда и везде. Если бы мне повезло больше, я бы удвоил счет своих злодеяний и стал бы ещё счастливее, ведь удовольствия от преступлений имеют такое свойство, что их не может быть слишком много. Если из моих слов вы заключили, что я – законченный злодей, вы не ошиблись, и ваше пребывание у меня в гостях укрепит вас в этом мнении. Вы, наверное, думаете, что мой дом – большой, но здесь вы ошибаетесь, ибо он огромен: в нем содержатся две сотни мальчиков в возрасте от пяти до шестнадцати лет, которые постоянно переходят из моей спальни в кухню, и приблизительно такое же количество юношей, в чьи обязанности входит содомировать меня. Я бесконечно люблю это занятие, в целом мире нет ничего сладостнее, чем ощущать, как внушительный инструмент скребется в вашей заднице в то время, когда вы наслаждаетесь другим предметом. Утехи, посреди которых я застал вас сегодня на краю вулкана, показывают, что вы разделяете мою страсть к подобному способу проливать сперму, вот почему я так откровенно беседую с вами, если бы дело обстояло по-другому, я просто-напросто изрубил бы вас на куски.

У меня два гарема: первый состоит из двух сотен девушек от пяти до двадцати пяти лет; когда они погибают, не выдержав жестокого обращения, я употребляю их мясо в пищу. Еще больше женщин от двадцати до тридцати лет во втором гареме, и вы увидите, как я с ними обращаюсь.

За этими предметами моего наслаждения надзирают пятьдесят слуг обоего пола, а для восполнения запасов у меня есть сто доверенных лиц во всех больших городах мира. Следует отметить, что попасть в моё жилище можно лишь тем путем, которым мы с вами добирались, и никто бы не поверил, что здесь проходят целые караваны, потому что все делается в строжайшей тайне. Не подумайте только, будто у меня есть хоть малейший повод для беспокойства, отнюдь: мы находимся на землях герцога тосканского, ему известны все мои проделки, но серебро, которому я не знаю счета, надежно охраняет меня от нескромных глаз и от нежелательного вмешательства.

Чтобы дополнить свой автопортрет, я хочу привести сведения, касающиеся моей персоны: мне сорок пять лет, и даже в этом возрасте я обладаю такими способностями к плотским утехам, что никогда не ложусь спать без того, чтобы не испытать десять оргазмов. Впрочем, это и неудивительно, потому что я употребляю огромное количество человеческого мяса, которое увеличивает объем и плотность семени: тот, кто перейдет на эту диету, наверняка утроит свою сексуальную мощь, не говоря уже о здоровье и сохранении молодости. Я не стану распространяться о чудесных свойствах этой пищи, скажу только, что вам надо попробовать, и тогда ваш желудок больше не захочет принимать другой: никакое мясо – ни рыба, ни дичь, ни животные – не идет ни в какое сравнение с человеческим. Главное – преодолеть первое отвращение, после чего кушайте на здоровье, ибо чело-вечина никогда не приедается. Коль скоро я надеюсь, что мы не раз будем кончать вместе с вами, считаю своим долгом заранее предупредить вас о жутких, на первый взгляд, симптомах, которые сопровождают мой оргазм: происходят мощные выбросы семени, струя достигает потолка, очень часто бывает даже не одна струя, а целых пятнадцать или двадцать, причем от многократного повторения семя отнюдь не иссякает, и моё десятое извержение настолько же бурное и обильное, как и первое, к тому же я никогда не утомляюсь – ни днем, ни ночью. А вот и орган, который творит все эти чудеса. – И Минский показал нам дубину невероятных размеров, увенчанную темно-красной головкой величиной с кирасирский шлем. – Посмотрите на него: он никогда не бывает в другом состоянии, даже когда я сплю или гуляю.

– О, Боже ты мой! – в ужасе выдохнула я, уставясь на это чудо Природы. – Это же не фаллос… это настоящий убийца!

Минский взглянул на меня и пожал плечами.

– Чтобы понять моё поведение, необходимо обладать глубоким философским умом; да, я – чудовище, но чудовище, которое Природа исторгла из своего чрева для того, чтобы я помогал ей разрушать, ибо в разрушении она черпает материал для созидания. Мне нет равных в ужасном злодействе, я – единственный в своем роде… Я знаю наизусть все обвинения, которые мне могут предъявить, но я достаточно могущественен, чтобы ни в ком не нуждаться, достаточно мудр, чтобы жить в одиночестве, презирать все человечество и плевать на его законы и на то, как оно ко мне относится; я достаточно опытен и умен, чтобы разрушить любую веру, опровергнуть любую религию и послать к дьяволу любого бога со всеми его атрибутами; достаточно горд, чтобы презирать любое правительство, разорвать любые узы, чтобы считать себя выше любого морального принципа, а самое главное – я счастлив в своем маленьком княжестве, где пользуюсь всеми правами монарха, наслаждаюсь всеми радостями деспотизма. Я не боюсь никого на свете и живу в довольстве и согласии с самим собой; у меня почти не бывает гостей, за исключением тех случаев, когда я выхожу из замка и встречаю людей наподобие вас, которые кажутся мне достойными участвовать в моих развлечениях, – только таких я приглашаю в свой дом. Благодаря своей природной силе и выносливости я могу забираться очень далеко во время своих прогулок, не бывает дня, чтобы я не проходил десять-двенадцать лье, а иногда и много больше…

– Вы захватываете пленников? – прервала я хозяина.

– Бывают и пленники, и изнасилования, и поджоги, и убийства – все, что подвернется под руку. Природа наградила меня склонностью к любому преступлению и дала для этого средства. Я люблю зло во всех его проявлениях, оно всегда приносит мне самое сладкое наслаждение и неизменно радует моё сердце.

– А как же насчет правосудия?

– Оно в этой стране не существует, поэтому я сразу избрал её для местожительства: с деньгами здесь можно делать все, что угодно, а я трачу безумно много [Государству гораздо выгоднее позволить некоторым избранным творить все, что они пожелают, при условии, что они должны покупать индульгенцию за каждое преступление; это намного разумнее, чем вешать их, т. к. такая мера будет источником больших поступлений для покрытия расходов, связанных с непомерными налогами, которые равно обременительны как для честных людей, так и для злодеев, таким образом восстанавливается справедливость. (Прим. автора)].

В это время вошли двое слуг – арапы, похожие на черных дьяволов – и объявили, что ужин готов. После этого они опустились на колени перед хозяином и почтительно поцеловали ему яички – если позволительно назвать так массивные, налитые тяжестью шары, – потом задний проход, и мы перешли в соседнюю комнату.

– По случаю вашего визита я не предпринимал никаких особенных приготовлений, – заметил великан. – Если даже ко мне придут все короли мира, я не отступлю от обычного своего распорядка.

Наше внимание привлекла обстановка столовой, которая показалась нам не совсем обычной, и хозяин сказал:

– Вы видите перед собой живую мебель, и все предметы передвигаются по моему знаку.

Минский щелкнул пальцами, и стол, стоявший в углу комнаты, переместился в середину, к нему придвинулись пять стульев, с потолка опустились два огромных канделябра и зависли над столом.

– В этом нет ничего волшебного, – продолжал великан, довольный произведенным эффектом, и объяснил: – Стол, канделябры, стулья – все это живые рабыни, специально обученные для этого; блюда ставятся прямо на их спины, свечи вставлены во влагалища, а наши зады будут покоиться на их лицах или упругих грудях, поэтому я прошу женщин задрать юбки, а мужчин спустить панталоны, чтобы, как говорится в Писании, «плоть слилась с плотью».

– Мне кажется, сударь, – заметила я, – что этим девушкам приходится несладко, особенно когда вы долго засиживаетесь за столом.

– Самое худшее, что может произойти, это – смерть одной или двух рабынь, что, согласитесь, не имеет никакого значения при моих больших запасах.

Когда мы подняли юбки, а мужчины сбросили с себя панталоны, Минский пожелал осмотреть наши ягодицы; он начал гладить, покусывать и обнюхивать их, и мы заметили, что задница Сбригани особенно пришлась ему по вкусу, очевидно, Минский узнал родственную душу: минут десять без перерыва он облизывал и обсасывал ему задний проход, после чего мы уселись на стулья, вернее, на груди и лица рабынь нашего гостеприимного хозяина.

Дверь открылась, и двадцать обнажённых девушек внесли блюда с едой; тарелки и подносы, отлитые из массивного серебра, были очень горячие, и груди и ягодицы девушек, служившие столом, пришли в судорожное движение, напоминавшее слабое волнение на морской глади; на стол поставили десятка два первых и вторых блюд, а на низких соседних столиках, каждый из которых представлял собой четверых стоявших на четвереньках девушек, выстроились многочисленные бутылки.

– Друзья мои, – обратился к нам хозяин, – как я уже говорил, в моём доме подают только человеческое мясо, и на этом столе другой пищи не бывает.

– Ну что ж, попробуем, – сказал отважный Сбригани, – глупо воротить нос от накрытого стола; в конце концов брезгливость – это лишь отсутствие привычки. Природа назначила человеку питаться любым мясом, поэтому цыпленок ничем не лучше; чем человеческая плоть.

С этими словами мой супруг вонзил вилку в детский сустав, который показался ему прожаренным лучше остальных, и начал преспокойно жевать его; я храбро последовала его примеру; Минский подбадривал нас, а поскольку его аппетит был под стать его неудержимым страстям, он один опустошил дюжину тарелок.

Во время трапезы он не переставал пить и заканчивал тридцатую бутылку бургундского, когда появилось второе блюдо, которое он запил шампанским; на десерт были поданы алеатское, фалернское и другие изысканные итальянские вина.

После того, как в необъятном желудке людоеда исчезло содержимое ещё десятка трёх бутылок, он почувствовал, что достаточно взбодрил себя невероятным количеством съеденного и выпитого, и громогласно объявил, что готов к извержению.

– Пожалуй, я не стану сношать никого из вас, – сказал он нам с явным сожалением, – так как это очень опасно для вашей жизни, но вы можете участвовать в моих утехах и смотреть на них – это очень вдохновляющее зрелище. А теперь выбирайте, с кого начнем?

– Мне бы хотелось, – сказала я Минскому, который с возрастающим вожделением все чаще прижимался к моей груди, – мне бы хотелось, чтобы вы прочистили сначала вагину, затем попку семилетней девочке прямо здесь, рядом со мной.

Минский дал знак, и перед нами появилась первая жертва.

Плотские труды распутника облегчало одно хитрое приспособление, это было нечто вроде высокого железного стула с неуклюже вывернутыми ножками; на него укладывали жертву лицом вверх или вниз в зависимости от того, какое отверстие облюбовал хозяин; к четырем ножкам стула крепко привязывали четыре конечности жертвы, таким образом, в распоряжении жреца оказывалась широко раскрытая вагина, если девочка лежала на спине, или раздвинутые ягодицы с зияющим отверстием, если она лежала на животе. Вы не представляете себе, как прелестна была маленькая девчушка, которую готовился уничтожить жестокий варвар, и как забавляло меня явное несоответствие между размерами охотника и его добычей.

– Раздевайтесь, – обратился к нам Минский, поднимаясь из-за стола в сильном возбуждении, – сбрасывайте с себя все тряпьё! Вот вы двое, – он указал на Зефира и Сбригани, – вы будете содомировать меня, а вы, – повернулся он к нам с Августиной, – подставите свои жопки поближе ко мне, чтобы я мог целовать их.

Мы приняли требуемые позы; ребёнка уложили на стул и привязали для начала лицом вверх. Я нисколько не преувеличиваю, утверждая, что член, который должен был разорвать её внутренности, был толще, чем её талия. Минский длинно и цветисто выругался, заржал как жеребец и уткнулся носом в маленькое отверстие, после этого я с нескрываемым удовольствием взяла в руки его монументальный орган и направила его в нужное место; от меня не требовалось никаких ухищрений – я надеялась только на Природу, и эта великая шлюха с готовностью пришла нам на помощь, как она делает всякий раз, когда дело касается жестокости, которая забавляет и радует её и отвечает её намерениям. Раздался противный хруст костей, и инструмент вошел в детское тело. Хлынула кровь, и девочка, дернувшись в последний раз, затихла.

– Вот так, – удовлетворённо пробормотал Минский, тяжело дыша. – Получилось то, что надо.

Ах, мои друзья! До сих пор у меня в глазах стоит эта возбуждающая картина – последний эпизод злодейства. Минского по очереди содомировали двое мужчин, а он целовал, кусал и облизывал то ягодицы Августины, то мои; скоро пронзительный вопль возвестил о его экстазе, и он разразился градом богохульных проклятий… Ах, негодяй! Ах, мерзавец! Во время оргазма он задушил полумёртвую уже девочку, и она перестала дышать.

– Ничего, ничего, – сказал он, оглядывая неподвижное тельце, – зато теперь не надо привязывать её: она будет лежать спокойно.

И перевернув её, мёртвую, лицом вниз, он яростно вторгся в маленькую попку, задушив мимоходом попавшуюся под руку девушку, которая прислуживала нам за столом.

– Это поразительно! – удивилась я, когда он испытал второй оргазм. – Выходит, вы не можете испытать удовольствие без того, чтобы не лишить кого-нибудь жизни?

– Иногда за оргазм приходится платить несколькими жизнями, – ответил монстр. – Если у меня не окажется под рукой жертвы, я лучше перестану сношаться. Дело в том, что именно предсмертные судороги открывают путь моему семени, и если я никого не убью в момент извержения, не знаю, смогу ли я вообще кончить.

Впрочем, довольно об этом. Я хочу пригласить вас в соседнюю комнату, – продолжал Минский, – где нас ждет мороженое, кофе и ликер. – Потом, повернувшись к моим мужчинам, добавил: – Благодарю вас, друзья, вы славно поработали. Кстати, как вы нашли' мои анус, наверное, он показался вам слишком просторным? Согласен, но зато там, внутри, очень приятно, не правда ли? Можете не отвечать: я почувствовал это по тому, как яростно брызнула ваша сперма. Что же до вас, милые дамы, ваши жопки окончательно очаровали меня, и в знак благодарности я на два дня предоставляю в ваше распоряжение мои серали; наслаждайтесь досыта, милые мои, вы найдете там редкие возможности для утех плоти.

– Большего нам не надо, любезный хозяин, – сказала я великану. – Бесстыдство должно увенчаться сладострастными наслаждениями, а награду в распутстве следует заслужить на ниве похоти.

Мы вошли в другую комнату и остановились на пороге, зашевелив носами и сразу сообразив, какое мороженое приготовил нам Минский: в каждом из пяти фарфоровых бокалов лежали красиво оформленные, свежие на вид, человеческие экскременты.

– Я всегда закусываю этим после обеда, – заметил монстр, – ничто так не полезно для пищеварения. Этот продукт вышел из лучших задниц моего гарема, и вы можете кушать его без опаски.

– Сударь, – начала я, – вкус к подобным деликатесам приходит не сразу; возможно, будь мы в пылу страсти… но в данный момент мы не подготовлены…

– Как хотите, – коротко и, как мне показалось, сухо ответил Минский, взял бокал и опрокинул его содержимое себе в рот. – О вкусах не спорят. Тогда приступайте сразу к ликерам, а я вот могу пить их только после мороженого.

Мрачное убранство комнаты, в которой мы находились, дополнялось соответствующим освещением: свет пробивался через пустые глазницы и ощерившиеся рты черепов, в которых горели вставленные внутрь свечи. Заметив моё замешательство, злодей, держа в руке свой вздыбленный член и помахивая им, сделал движение, будто собираясь приблизиться ко мне; я с достоинством встретила его вызов и отрицательно покачала головой, и он, усмехнувшись, успокоился. Тем временем несколько мальчиков подали нам кофе, и я попросила хозяина совершить с одним из них содомию; мальчику было лет двенадцать, и через минуту он рухнул замёртво, пронзенный гигантским копьем Минского.

По нашему утомленному виду хозяин понял, что мы держимся из последних сил, и приказал отвести нас в комнату, обставленную с изысканной роскошью, где в четырех альковах с зеркальными стенами стояли приготовленные для нас кровати. Здесь же были четыре девушки, чьи обязанности заключались в том, чтобы отгонять мух и поддерживать огонь в чаше, где курился фимиам.

Проснулись мы поздно. Наши служанки сразу провели нас в ванную комнату, и с их ненавязчивой помощью мы совершили омовение, после чего перешли в расположенную по соседству туалетную комнату, где нам предоставили возможность испражниться необычным, но очень приятным и не лишенным сладострастия способом: прежде всего девушки окунули пальцы в теплую, настоенную на лепестках роз воду, затем вставили их в наши анусы и начали нежно доставать и извлекать оттуда скопившуюся массу, все это они проделывали настолько умело и осторожно, что вместо неприятных ощущений процедура доставляла изысканное, щекочущее удовольствие; когда сосуд опустел, они тщательно вычистили отверстие языком и снова проделали это с великим искусством и усердием.

Когда часы пробили одиннадцать, появился лакей и торжественно сообщил, что хозяин, оказывая нам большую честь, примет нас в постели. Мы вошли в его спальню – просторный будуар с написанными на стенах фресками, на них были изображены десять сладострастных групп, которые, пожалуй, являлись непревзойденными шедеврами самой мерзкой похоти. В дальнем конце комнаты мы увидели широкую полукруглую апсиду [Полукруглая часть помещения, здания.], увешанную зеркалами, в которой стояли шестнадцать колонн из черного мрамора; к каждой из них, спиной к двери, была привязана девушка, и посредством двух веревок, которые были пропущены через изголовье хозяйской кровати наподобие тех, что используют звонари на колокольне, наш злодей мог подвергать несчастных рабынь всевозможным мучениям, и пытка длилась до тех пор, пока он не отпускал веревку. Кроме девушек в апсиде, в спальне находились шестеро других и дюжина мальчиков – ночные слуги, которые обычно дежурили в прихожей на тот случай, если их развратному господину потребуются какие-нибудь услуги.

Первым делом Минский, когда мы подошли к постели, продемонстрировал нам свою эрекцию и с жуткой ухмылкой направил на нас свой гигантский смертоносный инструмент. Потом он попросил нас обнажить задницы и, ощупывая ягодицы Августины, пробормотал, что ещё до наступления вечера заберется в эту пещерку. Услышав эти слова, девушка содрогнулась от ужаса, а Минский перешел к фаллосу Сбригани, помассировал его, пригласил моего супруга к себе в постель, и они пососали друг другу анус, получив от этого большое удовольствие; затем хозяин спросил, не желаем ли мы посмотреть, как он будет истязать привязанных к колоннам девушек. Я стала умолять его поскорее запустить свой адский механизм, он дернул за поводья, и на всех девушек, испустивших один общий стон, одновременно обрушились хитроумные орудия пытки: колющие, обжигающие, сдирающие кожу, щиплющие и прочие, и через две минуты весь альков был забрызган кровью.

– Когда мне захочется покончить с ними, – объяснил Минский, – что случается довольно часто – все зависит от состояния моих чресл, – мне достаточно дернуть за главный шнур. Я люблю засыпать с мыслью, что в любой момент могу совершить сразу шестнадцать убийств.

– Послушайте, Минский, – сказала я, – у вас достаточно женщин, чтобы вы могли позволить себе такие прихоти, поэтому от имени своих друзей я прошу вас показать нам это зрелище.

– Согласен, – кивнул Минский, – но, как правило, я извергаюсь в это время, и у меня есть к вам предложение: жопка этой маленькой сучки из вашей свиты не дает мне покоя, позвольте мне прочистить её, и в тот момент, когда моя сперма зальет её утробу, вы увидите мучительную смерть моих девок.

– Но это будет уже семнадцать жертв! – разрыдалась Августина и начала умолять нас не отдавать её на растерзание чудовищу, повторяя, что не выдержит этой пытки.

– Я попробую сделать это осторожно, – сердито заметил Минский.

И не тратя лишних слов, он велел слугам раздеть девушку, а её заставил принять соответствующую позу.

– Не бойся, – увещевал он её, – я каждый день сношаю совсем маленьких девочек, и некоторые выдерживают.

По виду русского мы поняли, что сопротивление только сильнее разъярит его, и постарались больше не выражать своих чувств.

– Это мой маленький каприз, – шепнул мне злодей, – я не могу справиться с ним. Эта стерва всерьез волнует меня, чёрт её побери с её задницей! Убью я её или только покалечу – какая разница: в любом случае я подарю вам парочку других, самых свежих и обольстительных.

Пока он таким образом утешал меня, двое наложниц готовили отверстие, смачивали слюной инструмент и вставляли его между ягодиц. Минский имел большой опыт в таких делах и проделал ужасную операцию без видимых усилий: два сокрушительных толчка, и его таран вломился в самое чрево жертвы; все произошло настолько молниеносно, что мы даже не успели заметить, как дрожащая от нетерпения масса плоти исчезла из виду; распутник испустил торжествующий стон, Августина лишилась чувств, и по её бедрам медленно поползла густая кровь. Минский истаивал от блаженства и в то же время возбуждался все сильнее; его окружили четыре девушки и четверо мальчиков – исполнительные, вышколенные рабы без излишней суеты делали свое дело, подготавливая хозяина к кульминации; Августина, уже бездыханная, лежала под тушей своего палача, а тот, ругаясь на чем свет стоит, подстегивал свою страсть и наконец взорвался как вулкан, и в тот же миг рывком дернул за веревки.

Шестнадцать орудий смерти сработали одновременно, и шестнадцать привязанных к колоннам девушек вскрикнули в один голос и расстались с жизнью: одну в самое сердце поразил кинжал, другая получила пулю в висок, третьей перерезало горло – словом, каждая приняла свою смерть, не похожую на смерть несчастных своих подруг.

– Сдается мне, что ваша Августина была права, – холодно сказал Минский. – Предчувствия не обманули её.

Он поднялся на ноги, и мы увидели тело бедной девушки: на нем зияли десять глубоких ран, нанесенных кинжалом. Я до сих пор не могу понять, каким образом проказник умудрился сделать это незаметно для нас.

– Да, я обожаю душить этих сучек, когда совокупляюсь с ними, – равнодушным, даже каким-то меланхоличным тоном заявил жестокий распутник. – Однако давайте обойдемся без слез: я обещал, что подарю вам двух самых красивых рабынь, и сдержу свое слово… Я ничего не мог с собой поделать, друзья мои, некоторые задницы просто неотразимы. Дело в том, что в такие минуты смертные приговоры, помимо моего сознания, выносит моя страсть.

Служанки оттащили труп моей бедной Августины в середину комнаты, где уже лежали шестнадцать мёртвых девушек, а Минский, осмотрев трупы, пощупав их и даже попробовав на вкус некоторые ягодицы и груди, приказал отнести на кухню три тела, в том числе то, которое совсем недавно было нашей жизнерадостной спутницей.

– Разделайте их и приготовьте на обед, – бросил он и, отвернувшись от окровавленных останков, пригласил нас пройти с ним в другую комнату для приватной беседы.

В этот момент я увидела встревоженные глаза Сбригани, и он шепотом сказал мне, что надо остеречься этого монстра и попросить его отпустить нас как можно скорее, я кивнула, а сама подумала, что такая просьба, пожалуй, навлечет на нас ещё большую опасность и что не следует торопить события.

Тем не менее, войдя вслед за Минским в комнату, я приняла холодно-отчужденный вид, в котором выразила все свое неодобрительное отношение к последнему злодейству хозяина, и он сразу понял, что за этим кроется моё беспокойство за свою судьбу.

– Проходите, проходите, – сказал монстр, усаживая меня рядом с собой на кушетку. – Я удивляюсь вам, Жюльетта. Я считаю вас умнее, гораздо умнее, и не думал, что вы способны горевать об этой девице или предположить, хотя бы на минуту, будто законы гостеприимства действуют в доме человека с такой черной душой.

– То, что вы сделали, – непоправимо.

– Почему же?

– Я любила её.

– Я любила её! Ха! Ха! Если вы настолько глупы, что любите предмет, служащий вашей похоти, тогда мне нечего больше сказать, Жюльетта. Я не желаю тратить время на аргументы, чтобы убедить вас, ибо любые аргументы бессильны перед человеческой глупостью.

– Я думаю вовсе не об Августине, – сказала я, – а о самой себе. Да, я боюсь и не скрываю этого. Вы ни перед чем не остановитесь. Какая у меня гарантия, что со мной не поступят точно так же, как с моей подругой?

– Ни в коем случае, – твердо заявил Минский. – Если бы мой член отвердел при мысли о том, чтобы убить вас, вас не было бы в живых через четверть часа после её смерти. Но я считаю вас таким же исчадием ада, каким являюсь я сам, и по причине родства наших душ я предпочитаю видеть вас своей сообщницей, а не жертвой. Так же точно отношусь я к обоим вашим мужчинам: они показались мне славными малыми и больше годятся для того, чтобы активно участвовать в моих удовольствиях, нежели быть их жертвами, короче говоря, это и есть ваша гарантия. Ну, а что Августина? Эй, это птичка другого полета; я неплохой физиономист и сразу понял, что у неё скорее рабские наклонности, нежели преступная душа. Она исполняла ваши желания, делала все, что ей приказывали, но она была далека от того, чтобы делать то, чего хочет сама. Да, Жюльетта, во мне нет ничего святого: пощадить вас всех четверых означало бы то, что я уважаю законы гостеприимства. Сама мысль о добропорядочности ужасает меня, я должен был нарушить эти законы, совершить для этого хоть какой-то поступок. Теперь я удовлетворен, и вам нечего беспокоиться за себя.

– Ваша откровенность, Минский, заслуживает того, чтобы я ответила так же откровенно. Повторяю ещё раз: меня удручает участь Августины главным образом потому, что заставляет задуматься о своей собственной. Вы не ошиблись в своих суждениях обо мне и будьте уверены, что в сердце моём нет жалости к предметам удовольствия; я их немало уничтожила за свою жизнь и клянусь, что не пожалела ни об одном из них.

Минский удовлетворённо кивнул и собрался встать.

– Нет, – удержала я его, – прошу вас остаться ненадолго. Вы только что с презрением говорили о гостеприимстве, в этом наши принципы сходятся, но я прошу вас подробнее объяснить вашу точку зрения на этот предмет. Хотя уже давно ни одна добродетель не пользуется моей благосклонностью, я никогда не принимала всерьез всю опасность, заключенную в самом понятии гостеприимства. Возможно, я недопонимаю это или просто не обращаю внимания, а быть может, в глубине души сама верю в святость этого свойства? Не знаю, но прошу вас разуверить меня, укрепить мой дух, вырвать из моего сердца эту слабость. Я внимательно вас слушаю, сударь.

– Самая большая из всех причуд, – начал великан, явно обрадовавшись возможности показать свою мудрость, – несомненно, та, которая заставляет нас оказывать особое предпочтение человеку, который – по чистой случайности, из любопытства или по делу – оказался под вашим кровом, и это может быть вызвано только личным интересом. И Природа здесь ни при чем: чем глубже человек вживается в неё, чем больше уважает её законы, тем меньше он соблюдает законы гостеприимства.

Мир полон примеров презрительного отношения целых народов к гостеприимству, и, опираясь на огромное количество фактов и на наши собственные рассуждения, мы должны признать, что вряд ли есть что-нибудь более вредное, более противоестественное для человека, чем правило, которое обязывает богатого давать приют бедному, ибо оно пагубно действует и на дающего, и на просящего. Человек может въехать в чужую страну только по двум причинам: из любопытства или в поисках простаков, которых можно одурить; в первом случае он обязан платить за предоставленные кров и пищу, во втором должен быть наказан.

– Вы убедили меня, сударь, – отвечала я. – Максимы, которых я издавна придерживаюсь относительно благотворительности и благожелательности, удивительным образом совпадают с вашими взглядами на гостеприимство. Но есть ещё одно дело, в котором я прошу вас помочь советом: у покойной Августины, чью преданность к себе я всё-таки не забуду, остались престарелые родители, они живут в большой нужде и не могут передвигаться без посторонней помощи; когда мы уезжали в путешествие, она просила меня не забывать их, если с ней что-нибудь случится в поездке, и вот у меня возникает такой вопрос: следует ли мне назначить им денежное содержание?

– Ни в коем случае, – не задумываясь, ответил Минский. – По какому праву вы намерены это сделать? С другой стороны, почему родители вашей покойной подруги должны рассчитывать на вашу доброту? Вы платили ей жалованье – разве не так? Вы содержали её все время, пока она была у вас на службе, так какая же здесь существует связь между вами и её родственниками? Вы им абсолютно ничем не обязаны, кстати, она также не была обязана им. Насколько я могу судить по вашей философии, вы должны ясно понимать, что никаких родственных связей между людьми не бывает, если вы понимаете эту истину, вам должно быть ясно и другое: во-первых, между Августиной и теми услугами, которые она вам оказывала, нет ничего общего, ибо услуги, как нечто, связанное с определенным промежутком времени, имеют место только в момент совершения, но ведь девушка, которая их оказывала, больше не может этого делать. Вы чувствуете разницу? Тогда должны понять, что произвольное смешение двух разных понятий недостойно философа; единственное чувство, которое вы можете испытывать к ушедшей служанке, – это благодарность, а вам ведь известно, что гордая душа выше любой благодарности: гордый человек, отвергающий чужие услуги, равно как и тот, кто принимает их, никоим образом не считает себя обязанным благодетелю, который поступает так только для того, чтобы потешить свое самолюбие. Гордый человек намного благороднее того негодяя, который, охотно надевая на себя кандалы обязательств, лелеет в душе надежду в один прекрасный день сделать из своего благодетеля жертву и восторжествовать над ним; более того, я должен сказать, – хотя вы, возможно, не раз слышали это, но истина от постоянного повторения не перестает быть истиной, – так вот, я хочу сказать, что совершенно естественно, желать смерти своего благодетеля, пока тот не потребовал долг, и в жизни нередко случается, что долги оплачиваются убийством. Да, Жюльетта, только опыт и глубокие размышления помогают нам понять человеческое сердце, и мы неизбежно приходим к выводу, что следует презирать гуманные принципы, ибо все они – дело рук человека, но ради чего должен я уважать то, что придумано людьми, которые ничем не лучше меня? Если внимательно рассмотреть этот вопрос, многие преступления, которые недалеким людям представляются жуткими и приводят их в ужас, оказываются на деле естественными и рядовыми поступками.

Акт милосердия, который ты собираешься совершить по отношению к нуждающимся родителям Августины, обладает всеми неприглядными атрибутами жалости и сочувствия, то есть тех чувств, которым, насколько я понимаю, ты не очень-то подвержена. Благотворительность плодит только ничтожеств, Жюльетта, а добросердечие – только врагов. Поверь моим словам, прими мои взгляды на эти вещи, и ты никогда не будешь об этом жалеть.

– Такие принципы близки моему характеру, именно они сделали меня счастливой, – ответила я великану. – Добродетель всегда была мне противна и не доставляла радости. – И чтобы добавить веса своим словам, я поведала ему, как однажды мимолетное, длившееся краткий миг добродетельное чувство разорило меня и едва не стоило мне жизни.

– В этом смысле мне не в чем себя упрекнуть, – заметил Минский, – с самого раннего детства в моём сердце ни на миг не возникали подобные гнусные чувства, последствия коих настолько пагубны. Я ненавижу добродетель не меньше, чем религию, я считаю смертельно опасной и ту и другую, поэтому никогда не попаду в их сети. Жалею я только о том – я уже говорил об этом, – что на моей совести так мало преступлений. Преступление – это моя сущность; оно, и только оно, поддерживает и вдохновляет меня, это единственный смысл моей жизни, и она была бы тоскливым и бесцельным существованием, если бы я перестал совершать хотя бы по одному преступлению в час.

– Из всего, что вы мне рассказали, я могу предположить, что вы были палачом своей семьи.

– Увы, мой отец ускользнул от меня, и я до сих пор страдаю от этого. Он умер, когда я был ещё слишком молод. А все остальные погибли от моей руки; я уже рассказывал вам о том, как убил мать и сестру, иногда мне хочется, чтобы они снова оказались живы, чтобы я ещё раз мог испытать удовольствие, убивая их. А что мне осталось сегодня? Я могу приносить в жертву только ничтожных существ, в моём сердце больше нет прежней радости, все удовольствия кажутся мне пресными, бледными, и мне тяжело и грустно…

– Ну что вы, Минский! – воскликнула я. – Напротив, я считаю вас счастливым человеком; я также вкусила эти наслаждения, правда, не в такой мере… Ваши воспоминания, друг мой, чрезвычайно взволновали меня, и я хотела бы попросить вас об одном одолжении: позвольте мне побродить по многочисленным залам вашего замка, насладиться вашими бесчисленными прелестницами, откройте мне врата в этот безбрежный мир зла, и я удобрю его спермой и трупами.

– Я сделаю это только при одном условии: я не прошу, чтобы вы подставили мне свой зад, ибо это убьет вас, но я требую смерти вашего юноши, – сказал Минский, имея в виду Зефира.

Колебание моё продолжалось одно мгновение… Моей груди коснулось ледяное лезвие стилета.

– Выбирайте, – продолжал злодей, – или смерть или наслаждения, которыми полон мой дом.

Да, друзья мои, несмотря на свою привязанность к Зефиру, я отдала его, но разве могла я поступить иначе?

Том второй

Книга четвёртая

Мы перешли в соседнее помещение, служившее столовой, где к нам присоединились мои спутники и где Минский, прежде чем похвастать своими владениями, угостил нас необыкновенным во всех отношениях обедом. Стайка полуобнаженных мальчиков внесла блюда с экзотическими фруктами, пирожными, кувшины с молоком и подогретыми напитками, и, выставив яства на стол, они начали проказничать и принимать позы, одна обольстительней другой. Мы трое отобедали легкими блюдами, а хозяин предпочел более солидную пищу: восемь или десять колбас, начиненных кровью девственниц, и два пирога с мужскими яичками – этого, по его словам, было достаточно, чтобы заморить червячка; кроме того, его огромный желудок вместил в себя восемнадцать бутылок греческого вина. Вслед за тем он, без всяких причин, придрался к своим пажам, высек шестерых, порвав им кожу в клочья, и кулаками избил до бесчувствия ещё шестерых. Когда один мальчик осмелился сопротивляться, злодей поломал ему руки, словно то были спички, проделав это со спокойной сосредоточенностью, двоих других исколол кинжалом, и мы приступили к обходу замка.

В первой, очень большой комнате, куда мы вошли, обитали несколько десятков женщин в возрасте от двадцати до тридцати лет. Едва мы переступили порог, двое палачей – очевидно, таков был здесь заведен порядок – схватили одну из них, сорвали с неё одежду и повесили несчастную прямо на наших глазах. Минский подошел к телу, которое ещё дергалось в предсмертных конвульсиях, и начал щупать и пробовать на зуб ягодицы; тем временем остальные женщины быстро выстроились в шесть рядов. Мы обошли замерший строй и внимательно осмотрели каждую. Они были одеты таким образом, чтобы ни одна из прелестей не оказалась спрятанной от взора: наброшенная на тело прозрачная накидка оставляла открытыми груди и ягодицы, однако влагалища были прикрыты, так как Минский предпочитал не видеть алтарь, на котором редко совершал службу.

В соседней комнате, меньшей, чем первая, стояли двадцать пять кроватей; это была лечебница для женщин, заболевших или покалеченных неистовым монстром.

– Тех, кто болен серьезно, – сказал мне Минский, открывая окно, – я перевожу в более серьезное место.

Вообразите наше изумление, когда, выглянув во двор, мы увидели внизу медведей, львов, леопардов и тигров с голодными глазами и оскаленной пастью.

Я невольно поежилась и заметила:

– Вот уж действительно, такие лекари быстренько избавят от любой болезни.

– Разумеется. Здесь больные в мгновение ока излечиваются от всех недугов. Это – быстрый и эффективный метод, к тому же и воздух не заражается при этом. Изнуренная болезнью женщина не годится для утех, так что лучше всего избавиться от неё сразу. Кроме того, я экономлю таким образом деньги. Согласитесь, Жюльетта, что нет никакого смысла кормить дефективных самок.

В остальных сералях было то же самое: непременно повешение одной жертвы и обход выстроившихся, трясущихся от страха рабынь. В помещении для больных Минский отобрал шестерых несчастных и собственноручно вышвырнул их через открытое окно во двор, где голодные звери сожрали их без остатка за несколько минут.

– Это одно из моих любимых развлечений, – сказал Минский, не сводя глаз с ужасной трапезы. – Возбуждающее зрелище, не правда ли?

– Невероятно возбуждающее, сударь, – ответила я, подходя к нему вплотную, и, взявши его руку, положила ее на свою промежность.

– Пощупайте сами и попробуйте отрицать, что я не разделяю вашего удовольствия.

И в то же мгновение я испытала оргазм. Желая усладить мой взор процессом излечения второй партии страждущих, Минский подозвал к себе несколько девушек, весь недуг которых заключался в простых царапинах и ожогах. Они, дрожа всем телом, приблизились к раскрытому окну. Чтобы продлить развлечение, мы заставили их смотреть сверху на рычащих зверей, чьим кормом им вскоре предстояло стать; Минский ногтями рвал их ягодицы, а я щипала им груди и выкручивала соски. Потом они отправились следом за первыми несчастными. В продолжение этой бойни, сопровождавшейся рыком зверей и воплями обреченных, мы с хозяином ласкали друг друга руками, и острые приступы наслаждения заставляли меня стонать и всхлипывать от радости.

Таким образом мы обошли все помещения и везде совершали чудовищные злодеяния, а во время одной из особенно похотливых сцен в жестоких мучениях погиб Зефир.

– А теперь, друг мой, – сказала я, досыта утолив свои страсти, – вряд ли вы станете отрицать, что поступки, которые вы себе позволили и которые я также совершила по своей слабости и по вашему примеру, в высшей степени чудовищны и дики.

– Присядьте, – пристально посмотрел на меня монстр, – и выслушайте, что я вам скажу.

Прежде чем решить, достойно ли осуждения моё поведение, в котором вы усматриваете несправедливость, мне кажется, надо четко определить, что мы подразумеваем под справедливым или несправедливым деянием. Если вы немного поразмыслите над понятиями, которые скрываются за этими эпитетами, вам придется признать, что они весьма относительны и им недостает реального смысла. Подобно понятиям добродетели и порока они зависят от географического положения. То, что порочно в Париже, оказывается, как вам известно, добродетельным в Пекине, точно так же дело обстоит и в нашем случае: то, что справедливо в Исфагане, считается несправедливым в Копенгагене. Разве существует что-нибудь постоянное в нашем изменчивом мире? Быть может, только законоуложение конкретной страны и конкретные интересы каждого человека составляют основу справедливости. Но эти национальные обычаи и местные законы зависят от интересов находящегося у власти правительства, а те, в свою очередь, зависят от физиологических особенностей людей, власть предержащих; таким образом – ив том нет никакого сомнения – единственным критерием справедливости и несправедливости служит эгоистический интерес, и закон одной страны считает справедливым наказать человека за поступок, который заслужит ему почести в другом месте, иными словами, только собственный интерес человека полагает справедливым какой-нибудь поступок, который другим человеком, пострадавшим от него, считается очень несправедливым. Если не возражаете, приведу несколько примеров.

В Париже закон карает воров, а в Спарте они пользовались уважением; грабеж узаконен в Греции и совершенно недопустим во Франции, следовательно, справедливость – такая же иллюзия, как и добродетель. Скажем, человек сломал хребет своему врагу и утверждает, что сделал справедливое дело, но спросите, как к этому относится жертва, и вы увидите, чтс Фемида – это очень непостоянная и легко внушаемая богиня, и чаша ее весов постоянно склоняется в пользу тех, кто больше нагружает ее золотом и кому даже не требуется закрывать повязкой ее ослепленные золотом глаза.

– Однако же, – возразила я, – мне часто приходилось слышать, что существует высшая, естественная справедливость, к которой всегда и всюду склоняется человек или, по крайней мере, если и нарушает ее, то горько сожалеет об этом после.

– Совершеннейшая чепуха, – перебил меня хозяин. – Эта так называемая естественная справедливость – всего навсего результат слабости человека, его невежества или его безумия, а чаще всего – его злого умысла. Если он слаб, он непременно примкнет к лагерю сторонников естественной справедливости и всегда найдет несправедливым поступок, совершённый сильной личностью, который направлен против него, но стоит ему набраться сил, и его взгляды на справедливость изменятся коренным образом и в мгновение ока: с этого момента он будет почитать справедливым только то, что ему выгодно, что служит его желаниям; посмотрите на него внимательно, и вы увидите, что хваленая естественная справедливость основана на эгоизме, поэтому возьмите в советчицы Природу, когда вы придумываете законы, ибо только так можно избежать ошибки. Скажите, разве есть предел несправедливости, которую сама Природа творит ежеминутно? Есть ли что-нибудь более несправедливое, чем, например, град – каприз нашей праматери, – который разоряет бедного крестьянина и в то же время не трогает ни одной грозди в винограднике его богатого соседа? Возьмите войну, опустошающую целые страны по прихоти какого-нибудь тирана, или ту непостижимую случайность, позволяющую злодею купаться в богатстве, между тем как честный человек всю свою жизнь пребывает в нищете и в горе. Возьмите болезни, которые выкашивают население целых провинций, или постоянную закономерность, когда порок непременно торжествует, но не проходит и дня без того, чтобы не была унижена добродетель. Так вот я вас спрашиваю, справедлива ли поддержка, которую Природа постоянно оказывает могущественному человеку в ущерб человеку беспомощному?

И можно ли считать несправедливым того, кто следует ее примеру?

Стало быть – и иного вывода из всего сказанного мною быть не может, – нет ничего дурного в том, чтобы попирать все надуманные принципы человеческой справедливости, чтобы создать свои собственные законы, продиктованные нашими собственными потребностями, и законы эти для нас всегда будут самыми справедливыми, потому что они созданы в угоду нашим страстям и нашим интересам – самым священным божествам в этом мире; если и существует истинная несправедливость, то она заключается в том, что человек отдает предпочтение иллюзиям, игнорируя чувства, данные ему Природой, которую по-настоящему оскорбляет только наше небрежение этими чувствами. Вопреки утверждениям вашего незадачливого философа Монтескье, справедливость не есть нечто вечное, незыблемое для всех времен и народов, истина заключена в противоположном: справедливость зависит от обычаев, характера, темперамента, национального духа и морали населения. «Если бы дело обстояло таким образом, – пишет этот мудрец, – если бы справедливость была лишь следствием условностей, характера, темперамента и прочих человеческих качеств, эту ужасную истину лучше всего было бы утаить от человечества...» {"Персидские письма" Монтескье.} Но зачем скрывать от людей эту важную истину? «Это чревато большими бедствиями, – продолжает Монтескье, – ибо человек стал бы бояться человека, и пришел бы конец беззаботному наслаждению собственностью, честью и самою жизнью». Но какая нужда заставляет принимать этот ничтожнейший предрассудок и закрывать глаза на истины, столь всеобъемлющие и жизненно важные? Как можно назвать человека, который, видя, как мы входим в лес, где его только что ограбили разбойники, даже не пытается предупредить нас о грозящей опасности? Так давайте наберемся мужества сказать людям, что справедливость есть миф, давайте признаем открыто, что у каждого из нас своя правда. Тем самым мы предупредим людей об опасностях, которыми полна человеческая жизнь, и поможем им принять меры защиты и выковать себе оружие несправедливости, так как только будучи таким же несправедливым и порочным, как и все остальные, человек может избежать ловушек, подстроенных другими. «Справедливость, – поучает нас Монтескье, – это видимое и подлинное отношение между двумя предметами, которое существует реально, независимо от того, какими они могут показаться отдельному человеку».

Встречался ли вам более очевидный софизм? Никогда не была справедливость видимым и подлинным отношением, реально существующим между двумя предметами. Справедливость вообще не имеет никакого реального существования – она есть самовыражение страсти: моя страсть находит справедливость в одном поступке, ваша находит справедливым совсем другой поступок, и хотя эти поступки, как это обыкновенно бывает, противоречат друг другу, наши с вами страсти находят их тем не менее справедливыми. Поэтому пора перестать верить в фикцию: она не более реальна, чем Бог, в которого верят глупцы; в мире нет ни Бога, ни добродетели, ни справедливости, нет ничего доброго, полезного или необходимого, кроме наших страстей, и ничто в мире не заслуживает уважения, кроме их последствий.

Но и это ещё не все: сами несправедливые поступки необходимы для поддержания мировой гармонии, которую неизбежно нарушает справедливый порядок вещей. Так ради чего должен я воздерживаться от безумств, рождающихся ежеминутно в моем мозгу, коль скоро доказано, что они служат высшему замыслу? Разве моя вина в том, что через меня Природа осуществляет свой закон и свой порядок на земле? Разумеется, нет. И если этого можно добиться только посредством жестокостей, мерзостей и ужасов, надо относиться к ним спокойно и так же спокойно совершать их, зная, что наши наслаждения отвечают целям Природы.

После такой беседы мы продолжили обход замка и ещё раз осуществили на практике теории, которые изложил мне русский великан. В конце концов наши невыразимые словами деяния довели меня до такой степени истощения, что мне пришлось запросить пощады и признаться, что у меня осталось одно единственное желание – завалиться в постель и долго-долго не просыпаться.

– Как хотите, – сказал хозяин. – В таком случае отложим на завтра посещение ещё двух комнат, в которых вам непременно надо побывать, так как вы увидите там поразительные вещи.

Мы с супругом удалились в свою спальню, и, закрыв за собой дверь, я обратилась к своему последнему оставшемуся в живых спутнику:

– Итак, дорогой мой, мы попали в самое чрево порока и ужаса; до сих пор фортуна благоволила к нам, но я чувствую, что пора уносить ноги. Я совсем не доверяю этому монстру, поэтому наше дальнейшее пребывание под его крышей чревато большой опасностью. Я захватила с собой надежные средства, которые помогли бы нам избавиться от него, а после его смерти забрать его сокровища и спокойно выйти на свободу. Но дело в том, что наш хозяин представляет собой великую угрозу для человечества, а мои принципы, как тебе известно, слишком похожи на его доктрины, чтобы я могла поднять на него руку. Это означало бы исполнить человеческий закон и оказать услугу обществу, но я не столь привязана к добродетели, чтобы совершить подобную глупость. Поэтому я предлагаю оставить этого человека в живых, то есть не покушаться на самый дух злодейства: в самом деле, разве может член «Общества друзей преступления» лишить жизни такого выдающегося преступника? Да ни в коем случае! Следовательно, мы должны его ограбить, но не более того; к тому же он много богаче нас, а справедливость всегда была краеугольным камнем моей философии. Ограбим его и бежим~ отсюда как можно скорее, иначе он все равно убьет нас – либо ради своего удовольствия, либо для того, чтобы ограбить нас самих. Мы подсыпем ему дурмана, а когда он заснет, заберем его деньги, прихватим парочку самых прелестных рабынь из его гарема и вон отсюда.

Сбригани не сразу согласился с моим планом, возразив, что дурман может не подействовать на такого колосса, и посоветовал-таки употребить для верности сильную дозу яда. В его доводах был свой резон, ибо живой злодей был намного опаснее для нас, нежели злодей мёртвый, но я твердо стояла на своем, потому что давно и бесповоротно решила никогда не делать зла человеку, если он так же порочен, как я сама. Наконец, мы пришли к тому, что за завтраком подсыпем монстру снотворного, потом объявим челядинцам об успешном заговоре против их тирана и таким образом предотвратим возможные возражения по поводу наших прав на богатство покойного, после чего опустошим его сундуки и немедленно покинем это зловещее место.

Все прошло замечательно. Проглотив шоколад, в который мы подсыпали дурмана, Минский, несколько минут спустя, погрузился в такое глухое оцепенение, что нам не составило никакого труда убедить домочадцев в том, что их господин мёртв. Дворецкий первым начал просить нас взять на себя управление замком, мы сделали вид, будто согласны, открыли подвалы с сокровищами и погрузили самое ценное на десятерых крепких мужчин; после чего прошли в женский гарем, выбрали двоих юных француженок, Элизу и Раймонду, соответственно семнадцати и восемнадцати лет, и уверили мажордома, что скоро вернемся за всем остальным, в том числе и за ним, что не собираемся бросать их на произвол судьбы, но что лучше будет, если мы все найдем более удобное жилище на равнине, среди людей, вместо этого медвежьего уголка, больше похожего на тюрьму. Растроганный дворецкий помог нам уложить добычу и собраться в дорогу, и за свою помощь он, несомненно, получил достойное вознаграждение от хозяина, когда тот, проснувшись, обнаружил пропажу сокровищ и наше бегство.

Мы погрузили добычу в два экипажа и отпустили носильщиков, щедро заплатив им и посоветовав идти куда угодно, только не в тот ад, где их ожидает мучительная смерть. Они с благодарностью приняли наш мудрый совет и тепло простились с нами. В тот же вечер мы добрались до окраин Флоренции. Быстро нашли ночлег и разгрузили веши с помощью своих новых очаровательных спутниц.

Семнадцатилетняя Элиза сочетала в себе все прелести Венеры с соблазнительными чарами богини цветов. У Раймонды же было одно из тех поразительных лиц, на которые нельзя смотреть без волнения. Их обеих Минский приобрел совсем недавно и не успел до них добраться, это обстоятельство, кстати, послужило главным критерием моего выбора. Они помогли нам подсчитать добычу, которая составила шесть миллионов в золотых и серебряных монетах и ещё четыре в драгоценностях, слитках и итальянских деньгах. Как блестели мои глаза, оглядывая эти сокровища, как сладко было считать это богатство, которым я была обязана преступлению! Завершив это утомительное, но в высшей степени приятное дело, мы легли спать, и в объятиях двух новых наложниц, завоеванных моей ловкостью, я провела незабываемую ночь.

Теперь, друзья мои, позвольте мне описать великолепный город, куда мы въехали на следующее утро. Некоторые подробности очистят ваше представление о Флоренции от глупостей, навеянных множеством скабрезных анекдотов, и мне думается, такое отступление прибавит живости моему правдивому рассказу.

Построенная воинами Суллы, украшенная триумвирами, разрушенная Аттилой, вновь отстроенная Карлом Великим, увеличившая свои границы за счет древнего города Физолы, бывшего когда-то ее соседом, от которого ныне остались лишь развалины, долгие десятилетия раздираемая междоусобицами, захваченная семейством Медичи, которые правили ею две сотни лет, и наконец перешедшая во владение царствующего Лотарингского дома, Флоренция в наши дни управляется, как, впрочем, и вся Тоскана, чьей столицей она является, Леопольдом, великим герцогом и братом королевы Франции {Напомним читателю, что так дела обстояли во время путешествия мадам де Лорсанж по Италии. С тех пор произошли большие перемены – как во Флоренции, так и во всей этой чудесной стране. (Прим. автора)} – деспотичным, надменным и безжалостным принцем, таким же гнусным и распутным, как и вся его семья, в чем вы скоро убедитесь из моего рассказа.

Вскоре после прибытия в этот город я заключила, что флорентийцы до сих пор с тоской вспоминают своих земляков-принцев и под владычеством чужестранцев чувствуют себя весьма неуютно. Никого не трогает напускная простота Леопольда, а его костюм, сшитый в народном стиле, не может скрыть германскую спесивость, и тем, кто хоть немного знаком с духом и нравами австрийской династии, понятно, почему ее членам гораздо проще принимать добродетельный вид, нежели сделаться по-настоящему добродетельными.

Флоренция, лежащая, как утомленная женщина, у подножия Апеннинского хребта, разделяется на две части рекой Арно; центр тосканской столицы чём-то напоминает сердце Парижа, рассеченное надвое Сеной, но на этом сходство между двумя городами заканчивается, так как во Флоренции жителей намного меньше, соответственно не так велика ее территория. Красновато-бурый гранит, из которого выстроены самые крупные здания, придает городу неприятный унылый вид. Если бы я не относилась с таким предубеждением к церквям, я бы, наверное, описала их, хотя бы бегло, но моё отвращение ко всему, связанному с религией, настолько неодолимо, что я не смогла заставить себя войти ни в один из этих храмов. Зато на следующий же день я поспешила в великолепную галерею столь же великолепного герцогского дворца. Я не в силах передать вам свой восторг от увиденных шедевров. Я обожаю искусство, оно меня живо волнует, как и все остальное, в чем отражается великая Природа. Достойны наивысших похвал те, кто любит и копирует ее. Есть только один способ заставить Природу открыть свои тайны – непрестанно, упорно изучать ее; только проникнув в ее самые сокровенные тайники, можно понять и принять ее без всяких предубеждений. Я всегда восхищаюсь талантливой женщиной; меня прельщает красивое лицо, но обаяние таланта пленяет гораздо сильнее, и мне кажется, второе приятней для женского самолюбия, нежели первое.

Мой чичероне, как легко догадаться, не замедлил показать мне ту знаменитую комнату, в которой Козимо Медичи застали за непристойными, но довольно невинными шалостями. Великий Вазари расписывал потолок в этом зале, когда туда вошел Козимо вместе со своей дочерью, к которой питал безумную страсть, и даже не подумав о том, что на лесах, над его головой, в это время может работать художник. Коронованный поклонник инцеста начал обхаживать предмет своей похоти. Устроившись на кушетке, любовники бурно ласкали друг друга на глазах пораженного мастера, который при первой же возможности поспешил прочь из Флоренции, резонно полагая, что невольного свидетеля этой кровосмесительной связи сиятельного лица ожидает незавидная участь. Опасения Вазари были совсем небеспочвенны в ту пору и в том городе, где не было недостатка в преданных учениках Макиавелли, поэтому с его стороны было разумно скрыться от фатальных последствий этой мудрой доктрины.

Немного дальше моё внимание привлек алтарь из литого золота, украшенный драгоценными камнями, – один из тех предметов, которые неизменно возбуждают во мне священное чувство собственности. Как мне объяснили, эта сказочно богатая и мастерски исполненная безделушка представляла собой «ex-voto» {Дар по обету (лат.).}, который великий герцог Фердинанд II, умерший в 1630 году, обещал святому Карлу Борромео за свое исцеление. Подарок уже находился в дороге, когда Фердинанд скончался, тогда его наследники, будучи трезвомыслящими людьми, порешили, что коль скоро святой не услышал молитвы, они освобождены от оплаты, и затребовали сокровище назад. К каким только причудам не приводит суеверие, и можно с уверенностью сказать, что из всех бесчисленных человеческих безумств подобная, несомненно, оказывает наиболее разрушительное действие на разум и душу.

Затем мы перешли в соседний зал полюбоваться знаменитой «Венерой» Тициана, и я должна признать, что это величайшее произведение потрясло меня сильнее, нежели «ex-voto» {Дар по обету (лат.).} Фердинанда – красота Природы возвышает душу, между тем как религиозный абсурд ввергает ее в уныние.

На большом полотне изображена очаровательная блондинка с прекрасными глазами, правда, игра света и тени подчеркнута чересчур резко для светловолосой женщины, чья прелесть, равно как и ее характер, обыкновенно заключается в мечтательной нежности. Прелестница возлежит на белом ложе, одной рукой она ласкает цветы, другой, изящно согнутой, пытается прикрыть свой восхитительный бутончик; вся ее поза дышит сладострастием, а детали этого прекраснейшего тела можно рассматривать бесконечно. Сбригани заметил, что, на его взгляд, эта Венера поразительно похожа на нашу Раймонду, и я согласилась с ним. Прелестная наша спутница залилась краской, когда мы поделились с ней своим открытием, и жаркий поцелуй, запечатленный мною на ее губах, показал ей, насколько я разделяю мнение своего супруга.

В следующей комнате, известной как "зал идолов^, мы увидели большое собрание полотен Тициана, Паоло Веронезе и Гвидо и здесь же обнаружили нечто совершенно удивительное: гробницу, наполненную трупами, изображающими все стадии разложения, начиная с момента смерти до полного материального распада человека. Эта мрачная композиция выполнена из воска, настолько мастерски раскрашенного, настолько искусно вылепленного, что вряд ли настоящий процесс умирания выглядит так реально и убедительно. Этот шедевр производит такое яркое впечатление, что вы не в силах оторвать от него взгляд; вас пробирает дрожь, в ушах, кажется, слышатся глухие стоны, и вы невольно отворачиваете нос, будто учуяв тошнотворный смрад мёртвечины... Эти жуткие сцены воспламенили моё воображение, и я подумала о том, сколько людей претерпели подобные, леденящие душу метаморфозы благодаря моей порочности. Впрочем, я увлеклась, поэтому добавлю лишь, что это сама Природа побуждает меня к злодейству, если даже простое– воспоминание о нем приводит мою душу в сладостный трепет.

Рядом располагается ещё одна общая могила, выполненная точно таким же образом и также кишащая жервами чумы; здесь наиболее яркой фигурой является обнаженный мужчина, который изображен в тот момент, когда он, выронив из рук чьё-то мёртвое тело, клонится вниз и умирает сам. Вся группа, также ужасающе реалистична, потрясает воображение не меньше, чем первая гробница.

После это мы перешли к предметам более веселым. «Комната Трибунала» – так называется следующий зал – известна тем, что в ней находится знаменитая «Венера Медичи»; при первом же взгляде на эту ошеломляющую скульптуру любого чувствительного зрителя охватывает непонятное волнение. Говорят, один грек изнемог от страсти к мраморной статуе... Теперь я верю этому: в тот момент я сама была готова последовать его примеру, и нет ничего удивительного в том, что, как гласит молва, скульптор перебрал более пятисот моделей, прежде чем закончил свою работу: пропорции величественного тела, плавные, волнующие линии груди и ягодиц, неземной красоты руки и ноги – все это подтверждает мощь человеческого гения, бросившего вызов самой Природе, и я сомневаюсь, можно ли создать сегодня что-нибудь подобное, даже если собрать в три раза больше самых прекрасных моделей со всех уголков света. Считается, что эта статуя изображает Венеру греческих мореплавателей, и нет нужды подробно описывать ее, так как с неё снято достаточно копий,' которые может приобрести каждый желающий, но не каждый сможет оценить ее совершенство... Однажды этот несравненный шедевр был разбит вандалами, которых подвигнуло на это безумие их отвратительное благочестие. О, глупцы! О, невежды! Они боготворят создателя Природы и при этом думают угодить ему, уничтожая самое благородное и чистое творение. До сих пор много спорят по поводу личности скульптора; согласно общепринятому мнению это – произведение Праксителя, другие приписывают это Клеомену, но кем бы ни был творец, творение его великолепно; им любуются, оно вдохновляет воображение, созерцать его – одно из самых изысканных удовольствий, которое может доставить дело рук человеческих.

Затем мой взгляд остановился на «Гермафродите». Как вам известно, римляне, которые питали особое пристрастие к этим существам, всегда приглашали их на свои сатурналии. Быть может, изображенный здесь человек был известен своим выдающимся сладострастием и заслужил честь остаться в веках, жаль только, что ноги его скрещены, потому жаль, что скульптор был просто обязан показать то главное, что характеризует его двойной пол, и все двусмысленные особенности его тела. Гермафродит лежит на постели, выставив напоказ самый обольстительный в мире зад исполненный сладострастия, зад, который тут же, не сходя с места, возжелал мой супруг и признался мне, что ему однажды довелось заниматься содомией с подобным созданием и что полученное наслаждение он не забудет до конца своих дней.

Рядом стоит скульптурная группа – Калигула и его сестра; эти гордые властители мира не только не скрывали свои пороки, но даже заставили художников запечатлеть их в мраморе. В том же зале находится знаменитый Приап со своим несгибаемым органом, на который во время ритуальной церемонии должны были садиться юные девственницы и тереться о него нижними губками. Член божества имеет такие устрашающие размеры, что проникновение вряд ли было возможным. Нам показали также пояса целомудрия. «Посмотрите хорошенько на эти приспособления, – сказала я своим наперсницам, – как только у меня появятся сомнения в вашей верности, я заставлю вас носить точно такие же». На что Элиза, не отличавшаяся бурным темпераментом, ответила, что ее преданность ко мне всегда будет порукой ее примерного поведения.

В соседней комнате мы осмотрели богатую коллекцию кинжалов, причем некоторые из них были с отравленным лезвием. Ни один народ не делает убийство таким утонченным занятием, как итальянцы, поэтому, в их домах можно встретить все виды необходимых для этого орудий – от самых жестоких до самых коварных и изысканных.

Воздух Флоренции очень вреден для здоровья, а тамошнюю осень можно назвать смертельным сезоном: ветер, дующий с гор и пропитанный миазмами, отравляет все вокруг, и в это время часто случаются апоплексические удары, и люди умирают самым неожиданным образом. Но мы приехали туда ранней весной и все лето могли ни о чем не беспокоиться. На постоялом дворе мы провели только две ночи, на третий день я нашла красивый дом, выходящий окнами на Арно, и сняла его на имя Сбригани, так как по-прежнему выдавала себя за его жену, а обеих наших спутниц – за его сестер. Мы устроились с тем же комфортом, как это было в Турине и других городах Италии, где я останавливалась, и скоро слух о нас распространился по всему городу, и мы начали получать заманчивые предложения. Однако по совету знакомого Сбригани, полагавшего, что умеренность и воздержанность скорее откроет нам двери в святилище тайных утех великого герцога, мы отвечали неизменным отказом.

Эмиссар принца не заставил себя ждать. Леопольду потребовались наши услуги на предстоящий вечер, за что каждой из нас было обещано по тысяче цехинов.

– Вкусы герцога жестоки и деспотичны, как и у всех монархов, – объяснил нам посланец, – однако вам не следует опасаться: вы будете служить его похоти, а жертвами будут другие.

– Разумеется, мы к услугам великого герцога, – ответила я, – но, дорогой мой, тысяча цехинов... вобщем, вы понимаете, что это маловато. Я и мои свояченицы согласны, если сумма будет утроена.

Развратный Леопольд, которому мы очень приглянулись, был не из тех, кто отказывается от своих удовольствий из-за каких-то нескольких тысяч. Будучи скупым до крайности по отношению к своей супруге, к городским нищим и к своим, также не процветавшим подданным, самый благородный сын Австрии щедро оплачивал собственные прихоти. И на следующее утро нас препроводили в Пратолино, герцогский замок, расположенный в Апеннинах на дороге, по которой мы приехали во Флоренцию.

Это романтического вида поместье стояло особняком в стороне от большой дороги, в тени густых деревьев, и располагало всеми необходимыми атрибутами обители изощренного разврата. Когда мы вошли в дом, великий герцог как раз заканчивал обедать; вместе с ним был домашний священник – его пособник и доверенный в плотских развлечениях.

– Милые дамы, – приветствовал нас властитель Тосканы, – прошу вас пройти сюда, в соседнюю комнату, где нас ждут молодые люди, которые будут нынче подогревать мою похоть.

– Одну минуту, дорогой Леопольд, – заявила я тем высокомерным тоном, который давно стал для меня естественным, – мы с сестрами готовы подчиниться вашим капризам и удовлетворить ваши желания, но если, как это часто бывает с людьми вашего положения, фантазии ваши заходят слишком далеко, предупредите нас сразу, потому что мы выйдем на арены только будучи уверены, что вернемся домой живыми и невредимыми.

– Жертвы уже подготовлены, – ответил великий герцог, – вы же будете только служительницами в этой церемонии и ничем больше, а мы с аббатом будем жрецами.

– Вы слышали слова этого господина? – обратилась я к своим спутницам. – Хотя монархи, как правило, отъявленные бестии, иногда им можно доверять, тем более, что у нас есть чем защитить свою жизнь. – Я, как бы невзначай, приподняла рукав платья, и взгляд Леопольда упал на рукоятку кинжала, с которым я не расставалась с тех самых пор, как оказалась в Италии.

– Что такое? – возмутился он, хватая меня за плечо. – Вы собираетесь поднять руку на суверена?

– Без колебаний, если вы меня к этому вынудите, – отвечала я, – я сама никогда не начну ссору первой, но если вы забудете, с кем имеете дело, вот этот нож, – теперь я показала свое оружие целиком, – напомнит вам, как надо обращаться с француженкой. Что же касается до священности и неприкосновенности королевской особы, в моей стране на это плюют. Надеюсь, вы не считаете, что сотворившее вас небо сделало ваше тело хоть на йоту более неуязвимым, нежели самого ничтожного подданного, и я уважаю вас ничуть не больше, чем кого-либо другого, ведь я отъявленная эгалитаристка {Сторонница равноправия.} и всегда полагала, что одно живое существо ничем не лучше другого; кроме того, я не верю в моральные добродетели, поэтому не придаю никакого значения моральным заслугам.

– Но ведь я – король, в конце-то концов!

– О, бедняга! Неужели вы думаете, что меня впечатляет этот титул? Вы даже представить себе не можете, дорогой Леопольд, насколько он мне безразличен. Скажите на милость, каким образом вы получили престол? По чистой случайности, в силу благоприятного стечения обстоятельств. Что лично вы сделали, чтобы заслужить его? Возможно, есть чем гордиться первому из королей, который стал толковым благодаря своей отваге или хитрости, но его отпрыски, пользующиеся правом наследия, могут рассчитывать разве что на сочувствие.

– Цареубийство – это такое преступление...

– Да полноте, друг мой: оно ничем не хуже убийства сапожника, и зла в этом ничуть не больше, чем, – скажем, раздавить жука или прихлопнуть бабочку – ведь Природа, наравне с людьми, сотворила и этих насекомых. Так что, поверьте мне, Леопольд, создание вашей персоны стоило нашей великой праматери не больше усилий, нежели создание обезьяны, и вы глубоко заблуждаетесь, полагая, будто она заботится об одном из своих чад больше, чем о другом.

– А я, признаться, нахожу наглость этой женщины очаровательной, – заметил Леопольд, обращаясь к своему капеллану.

– Я тоже, сир, – ответил божий человек, – но боюсь, что подобная гордыня не позволит ей в должной мере послужить удовольствиями вашего высочества.

– На этот счет не беспокойтесь, добрый мой аббат, – заявила я, – ибо насколько я горда и прямолинейна в разговоре, настолько же податлива и покорна в интимных делах – таков девиз французской куртизанки, следовательно, и мой также. Но если в будуаре я и кажусь рабыней, имейте в виду, что я преклоняю колени перед вашими страстями, но не перед вашим королевским званием. Я уважаю страсти, Леопольд, я обладаю ими так же, как и вы сами, но категорически отказываюсь склоняться перед титулом: будьте мужчиной, и вы получите от меня все, что пожелаете, а в качестве принципа не добьетесь ничего. Теперь давайте приступим к делу.

Леопольд пригласил нас в роскошный благоухающий сладострастием салон, где нас ожидали безропотные создания, о которых он говорил и которые должны были служить нашим наслаждениям. Но вначале я не поверила своим глазам: передо мной стояли четверо девушек в возрасте пятнадцати или шестнадцати лет, и все они были на последней стадии беременности.

– Какого дьявола вы собираетесь делать с этими предметами? – удивилась я, поворачиваясь к великому герцогу.

– Скоро сами увидите. Дело в том, что я – отец детей, которых они носят в себе, я осеменил их только ради своего удовольствия, ради него же я их уничтожу. Я не знаю более пикантного удовольствия, чем заставить женщину, которую сделал беременной, расстаться с плодом, а поскольку семенной жидкости у меня в избытке, я оплодотворяю по крайней мере одну такую тварь в день, что соответственно позволяет мне совершать каждодневное жертвоприношение.

– Ну и ну, – покачала я головой. – Страсть ваша не совсем обычна, но она мне нравится. Я охотно приму участие в этой операции, но скажите, как вы это делаете?

– Потерпите, милая дама, скоро вы все увидите своими глазами. Кстати, все это время он разговаривал со мной вполголоса. – Мы начнем с того, что объявим им, какая участь их ожидает.

С этими словами он приблизился к девушкам и сообщил им о своих намерениях. Вряд ли нужно говорить, друзья мои, что, услышав приговор, они впали в глубочайшее отчаяние: двое лишились чувств, двое других принялись визжать, будто поросята, которых ведут на убой. Но непреклонный Леопольд велел своему подручному сорвать с них одежды.

– Вас, прекрасные дамы, – обратился к нам великий герцог, – я прошу последовать примеру этих девиц и раздеться. Я не могу наслаждаться женщиной, пока она совершенно не обнажится, к тому же я надеюсь, что ваши фигуры заслуживают того, чтобы полюбоваться ими.

Через минуту Леопольд оказался в окружении семерых обнаженных женщин.

Первым делом коронованный распутник соблаговолил оказать нам высокую честь. Он внимательнейшим образом осмотрел нас троих вместе и по отдельности и закончил вступительную церемонию тем, что облизал всем троим влагалища, заставив беременных девиц ласкать и возбуждать себя. Он работал языком до тех пор, пока каждая из нас не кончила ему в рот три раза. В продолжение всей этой сцены нас по очереди сократировал аббат, так что, подогреваемые и спереди и сзади, мы досыта напоили принца своим нектаром. Это продолжалось целый час, после чего неутомимый герцог перешел к другому алтарю: на сей раз он впивался языком в наши анусы, заставив святого отца облизывать нам вагину, а беременные женщины продолжали ублажать его.

– Ну вот, теперь я готов к более серьезным занятиям, – объявил он наконец. – Вы видите четыре железных прута, которые подогреваются в камине? На конце каждого из них запечатлен приговор нашим грешницам. Я завяжу им глаза, и каждая сама выберет себе клеймо.

Игра началась; как только бедная жертва выбирала орудие своей пытки, Леопольд вытаскивал его из жарких угольев, прижимал раскаленный докрасна конец к ее животу и запечатлевал на нем короткие, похожие на сентенции, надписи. Самой юной судьба определила такую участь: «Выкидыш произойдет под кнутом». Следующая получила другой приговор: «Причиной выкидыша будет волшебный напиток». Третьей была суждена ещё более страшная пытка: «Плод выскочит от танцев на ее животе». Но самая ужасная участь ожидала самую старшую: «Дитя будет с корнем вырвано из ее утробы».

После завершения ритуала с бедняжек сняли повязки, и все четверо, оглядывая дуг друга, вслух, помимо своей воли, читали эти жестокие приговоры. Вслед за тем Леопольд выстроил их в ряд вплотную к кушетке, на которую легла я, и он принялся энергично совокупляться со мной, блуждая взглядом по четырем надутым животам, несущим в себе роковую печать с указанием того, каким образом из этих шаров будет выпущен воздух. Тем временем Элиза порола его высочество, а аббат наслаждался вволю, зажав свой член между грудей Раймонды.

– Леопольд, – заговорила я, продолжая достойно отражать натиск герцога, – умоляю вас, сдержите свой пыл, иначе я так же забеременею, и вполне возможно, что и мне придется сделать такой же аборт.

– Если бы это было в моей власти, так бы оно и было, – заметил великий герцог, обжигая меня таким взглядом, к тому же подкрепленным движениями, которые ничуть не напоминают собой галантность. – Но пусть вас утешит тот факт, что из меня не так-то просто выжать оргазм.

С этими словами он оставил меня в покое и набросился на Элизу, которая к тому времени четверть часа осыпала его ударами хлыста, потом занялся Раймондой; я заменила ее, взяв на себя аббата, после чего он перешел в руки Элизы. И я должна признать, все что это время члены обоих развратников оставались на удивление тверды и стойки.

– Не попробовать ли нам содомию? – обратился к повелителю аббат, который уже несколько минут ласкал и лобзал мой зад с явным намерением овладеть им.

– Еще рано, – отвечал Леопольд, – прежде всего надо принести жертву.

Монарх схватил девочку, обреченную на изгнание плода посредством порки, для начала взял обычную плеть, потом потяжелее – многохвостовую с заостренными железными наконечниками и полчаса обрабатывал ее зад с таким остервенением, что клочья кожи летели, будто щепки из под топора дровосека. После этого жертву подняли, привязали ее ноги к полу, а руки – к свисающим с потолка веревкам, и герцог, вооружившись толстым кнутом из воловьей кожи, несколькими мощными ударами по животу разорвал нить, удерживающую плод. Девушка пронзительно вскрикнула, появилась головка ребёнка, Леопольд ухватился за неё, выдернул все тельце и небрежно швырнул его в камин, после чего отвязал освобожденную от бремени мать, которая тут же свалилась без чувств.

– Давайте же займемся содомией, ваше высочество, – умоляюще произнес священник, – ваш член раскалился докрасна, пена пузырится на ваших царственных губах, глаза ваши мечут молнии, все говорит о том, что вам нужна задница. Не жалейте своего семени, сир, ведь мы быстро поднимем ваш опавший фаллос, а потом займемся остальными жертвами.

– Нет, – твердо заявил великий герцог, который в это время не переставал целовать и поглаживать моё тело, – вчера я пролил слишком много спермы и нынче не расположен к извержению. Пока я ещё в силе, надо продолжать акушерство.

И он принялся за вторую девушку. «Причиной выкидыша будет волшебный напиток» – гласил приговор; был приготовлен роковой кубок, девочка, осужденная выпить его содержимое, отчаянно скривила лицо и затрясла головой, но радом стоял беспощадный аббат, который одной рукой схватил ее за волосы, другой разжал ей губы железным скребком; мне оставалось влить напиток в ее глотку, а герцог, возбуждаемый Элизой, яростно тискал мои ягодицы и ягодицы жертвы... Великий Боже, как же был силён этот эликсир! Я ни разу не видела таких быстрых результатов. Едва жидкость попала в ее горло, как бедняжка издала страшный, леденящий кровь стон, взмахнула руками, как подбитая птица, и рухнула на пол, а в следующий миг между раскинутых ее ног показалась детская головка. На этот раз извлечением занялся аббат, так как Леопольд, который, вставив член в рот Раймонде, слился со мной и Элизой в похотливом объятии и не был в состоянии продолжать такую тонкую операцию; я подумала, что он вот-вот извергнет свой заряд, но распутник вовремя сдержался.

Третью девочку распяли на полу, крепко привязав ей руки и ноги, ее плод должен был погибнуть от топтания на животе. Раймонда встала на колени, обхватила сжатыми грудями член злодея, а он, поддерживаемый мною и Элизой, исполнил дикий танец на животе несчастной, и через полминуты оттуда вышел ребёнок. Его также бросили в камин, отец даже не удосужился посмотреть, какого пола был его отпрыск, а мать волоком вынесли из комнаты скорее мёртвую, нежели живую. Последняя из четверых была не только самая прелестная, но и самая несчастная. Представьте, как она должна была страдать, когда ребёнка вырывали из ее чрева!

– Эта наверняка не выживет, – небрежно бросил Леопольд, – и своим оргазмом я буду обязан ее жуткой агонии. Другого и быть не может, потому что из всех четверых она доставила мне наибольшее удовольствие; эта сучка понесла в самый первый день, когда я лишил ее невинности.

Её привязали к диагональному кресту из тяжелых деревянных брусьев так, что ее ягодицы упирались в перекрестье; тело ее прикрыли тканью, обнаженной оставалась только округлая, вздувшаяся часть, в которой уже шевелилась новая жизнь. Аббат принялся за работу... Леопольд, не спуская блестевших глаз с происходящего, овладел мною сзади; правой рукой он ласкал ягодицы Элизы, левой – влагалище Раймонды, и пока жестокосердный священник вскрывал живот и извлекал ребёнка, ставшего злой судьбой его матери, этот благороднейший вельможа Австрии, великий наследник Медичи, знаменитый брат известнейшей шлюхи Франции, сбросил в мой зад неимоверное количество спермы, сопровождая это другим потоком самой площадной, самой мерзкой и богохульной брани.

– Итак, милые дамы, – заговорил великий герцог, вытирая свой член, – эти три тысячи цехинов, которые вы просили и которые я согласился вам заплатить, включают в себя стоимость вашего молчания касательно наших совместных проделок.

– Все останется между нами, – сказала я, – но при одном условии.

– Что я слышу! Она ещё ставит условия! Гром и молния, да как вы посмели!

– Вот так и посмела. Это право дают мне ваши преступления, которые я могу обнародовать и сбросить вас с трона.

– Смотрите, ваше высочество! – взорвался аббат. – Смотрите, к чему привела ваша снисходительность к этим шлюшкам; их вообще не следовало приглашать сюда, или же им надо перерезать горло, раз они увидели, что здесь произошло. Ваша жалость, мой повелитель, кончится плачевно для вас или для вашего кошелька, я не раз говорил вам об этом. Умоляю вас, сир, перестаньте унижаться перед этим дерьмом.

– Спокойнее, аббат, спокойнее, – высокомерно заявила я, – приберегите свои дешевые речи для тех дешевых девок, с которыми привыкли иметь дело вы и ваш хозяин. Не подобает разговаривать таким образом с женщинами, которые не менее богаты, чем вы, – продолжала я, повернувшись к герцогу, – и которые занимаются проституцией не из-за нужды или жадности, а только ради своего удовольствия. Так что давайте прекратим перепалку: ваша светлость нуждается в нас, мы нуждаемся в вас, стало быть, чаши весов уравновешиваются. Мы даем слово хранить полнейшее молчание, Леопольд, если вы, со своей стороны, гарантируете нам полнейшую неприкосновенность на то время, что мы будем находиться во Флоренции. Поклянитесь, что нам будет позволено безнаказанно творить в ваших владениях все, что мы пожелаем.

– Я мог бы избежать этого вымогательства, – сказал Леопольд, – и не запятнав свои руки кровью этих жалких созданий, убедить их в том, что здесь, как и в Париже, достаточно тюрем, за стенами которых быстро научаются держать язык за зубами, но мне неприятно употреблять подобные методы с женщинами, такими же распутными, как я сам, поэтому я даю вам полную свободу действий, которую вы просите – это касается вас, мадам, ваших своячениц и вашего супруга, но только на шесть месяцев, после чего вы должны убраться из моих владений.

Получив все, что требовалось, мы поблагодарили Леопольда, взяли деньги и распрощались.

– Надо сполна воспользоваться такой блестящей возможностью, – сказал Сбригани, услышав рассказ о наших приключениях в поместье великого герцога, – и за это время прибавить, по меньшей мере, ещё три миллиона к тому, что мы уже имеем. Жаль, конечно, что «карт-бланш» выдана нам в такой нищей и грязной части страны, но уж лучше эта малость, чем вообще ничего: в конце концов полгода будет достаточно, чтобы сколотить приличное состояние.

Нравы во Флоренции отличаются большой свободой, а поведение жителей – удивительной распущенностью. Женщины одеваются почти так же, как мужчины, мужчины – почти как девушки. В редких итальянских городах встретишь такую склонность к сокрытию своего пола, и эта мания флорентийцев, несомненно, проистекает из их насущной потребности профанировать половые признаки. Содомия здесь является чём-то вроде моды или повального увлечения, в истории города было время, когда его отцы, с успехом выговаривали у Ватикана снисхождение ко всем формам этого порока. Инцест и адюльтер также пользуются почетом и совершаются совсем открыто: мужья уступают своих жён, братья спят с сестрами, отцы – с дочерьми.

«Это все климат, – утверждают жители, – климат виновен в нашей распущенности, и Бог, поместивши нас в такие условия, не должен удивляться нашим излишествам, ибо Он сам ответственен за них».

В этой связи расскажу об одном весьма странном флорентийском обычае. Во вторник на масленой неделе ни одна женщина не имеет права отказать содомистским поползновениям своего супруга, если же ей взбредет в голову отвергнуть его домогательства и если он сочтет ее отказ не убедительным, она сделается посмешищем всего города. Как счастлива эта нация, и как мудро она поступает, облекая свои страсти в одежды закона! Вот вам достойный подражания пример здравомыслия, ибо есть невежественные народы, которые, следуя принципам, в равной мере глупым и варварским, вместо того, чтобы послушаться голоса своего инстинкта, через посредство абсурдного законодательства подавляют в людях естественный позыв.

Однако, как бы ни были свободны нравы флорентийцев, любителям острых ощущений не позволяется шататься по всему городу. Проституткам выделен особый квартал для обитания, за пределами которого они не имеют право вести свою торговлю и в котором царит удивительный порядок и спокойствие. Впрочем, эти девицы, по большей части совсем не привлекательные, живут в очень плохих условиях, и внимательный наблюдатель, посетив увеселительные заведения, не найдет в них ничего примечательного и интересного, если не считать удивительной покорности их обитательниц, которые и привлекают внимание только благодаря этой покорности, предоставляя в полное распоряжение желающих любую часть тела и с поразительным терпением выносят любую, даже саму жестокую прихоть распутников. Мы с супругом не раз развлекались в обществе этих жриц любви, подвергая их всевозможным унижениям и телесным увечьям, и ни разу не слышали от них ничего похожего на жалобы или протесты, чего никогда вы не встретите во Франции. Но если проституция не особенно процветает во Флоренции, тамошний либертинаж поистине не знает границ, и жилища богатых горожан, напоминающие неприступные крепости, являются настоящим приютом самого гнусного сладострастия: немало девушек, соблазненных или просто украденных, томятся в этих святилищах мерзких утех, теряют там честь, а нередко и самое жизнь.

Вскоре после нашего появления в городе один богатый и знатный человек, замучивший до смерти двух девочек семи и восьми лет, был публично обвинен родителями в изнасиловании и убийстве; улик против распутника было более, чем достаточно, он выплатил жалобщикам незначительную сумму, и больше об этом деле ничего не было слышно.

В то же самое время власти заподозрили одну известную сводницу в том, что она похищала девушек из добропорядочных семей и продавала их флорентийским вельможам. На вопрос об именах своих клиентов она выдала такое количество уважаемых в городе лиц, что расследование тотчас прекратили, документы сожгли и женщине запретили рассказывать о своих проделках.

Почти все флорентинки высокого положения имеют привычку торговатъ своими прелестями в публичных домах, куда приводит их необузданный темперамент, а очень часто и нужда. Что же до официального положения замужней женщины, оно во Флоренции очень незавидное: – может быть, самое худшее из всех европейских городов, – и очень немногие из них живут в роскоши. Роль «чичисбея» {Постоянный спутник замужней женщины.} сводится лишь к тому, чтобы служить ее ширмой, и он редко пользуется ласками своей спутницы, которую в данном случае уместнее назвать госпожой; назначенный в качестве друга ее мужа, он повсюду сопровождает ее и послушно удаляется по первому ее приказу. Сильно ошибается тот, кто считает «чичисбея» чём-то вроде любовника, – это просто-напросто верный и снисходительный друг женщины, ее союзник, хотя порой бывает шпионом мужа, но спать с ней он не имеет права. Словом, это самая позорная обязанность, какую только может взвалить на себя итальянский мужчина. Едва на пороге появляется богатый чужестранец, как галантный супруг и верный друг удаляются, освобождая поле деятельности для того, чей кошелек служит надеждой всего семейства, и мне часто приходилось видеть, как глава дома за несколько цехинов охотно, при малейшем желании пришельца, предоставлял ему возможность уединиться с его супругой.

Я сделала краткий обзор флорентийских манер и обычаев, чтобы вы имели представление о том, насколько облегчались наши планы, что касалось до воровства, и насколько мешали нам традиции этого народа, за счет которого мы собирались обогащаться и развлекаться в продолжение шести месяцев.

Сбригани решил, что мы скорее добьемся успеха, если вывесим над своим заведением флаг разврата, нежели сделаем его игорным домом. Как же ненасытна человеческая жадность! Разве недостаточно нам было богатых клиентов, что мы погнались за новыми, заманивая их в сети порока? Однако, ступив на кривую железную дорожку, сойти с неё уже невозможно.

Итак, мы сообщили широкой публике, что в наших стенах мужчины в любой час дня и ночи, найдут не только хорошеньких услужливых девиц, но и женщин высокого происхождения; мало того – к услугам богатых дам всегда найдутся и мужчины и молоденькие девушки, годные для их тайных развлечений. Кроме того, мы предлагали свою приятную обстановку и роскошный стол, и весь город ринулся к нам. Главными предметами удовольствия служили мы сами, но стоило лишь клиентам сказать слово, и мы предоставляли в их распоряжение все, что было самого соблазнительного в округе. Мы заламывали умопомрачительные цены, зато обслуживание было на самом высоком уровне. Элиза и Раймонда, опытные в такого рода промысле, стащили немало кошельков и драгоценностей, их нечистоплотные проделки вызывали немало жалоб, но высокая протекция, которой мы пользовались, служила нам лучшей защитой, и все обвинения так и остались гласом вопиющего в пустыне.

В числе первых наших клиентов оказался герцог из Пьенцы. Его необычная страсть заслуживает того, чтобы рассказать о ней. Герцогу требовались шестнадцать девушек, которых разбивали попарно, и каждая пара должна была отличаться от других прической. Мы с клиентом, обнаженные, лежали на мягком ложе, а справа расположились шестнадцать музыкантов – молодых, красивых и, естественно, тоже обнаженных. Герцог заранее говорил мне, какую похотливую позу или какой сладострасный поступок он ожидает от очередной пары, об этом сообщалось музыкантам, и сама музыка – ее ритм, тональность, мелодия – должна была подсказать входящим в комнату девушкам, какое желание загадал их господин. Если они угадывали, музыка прекращалась, и герцог содомировал обеих догадливых девиц. Если же им не удавалось догадаться, что от них требуется – а в распоряжении каждой пары было целых десять минут, – тогда сам герцог жестоко порол незадачливых тупиц, и, как легко себе представить, получал от их недогадливости не меньшее наслаждение, чем от исполнения своих желаний.

Игра началась: первое желание, которое загадал наш веселый клиент, заключалось в том, что обе девушки должны пососать его член. Когда они вошли, раздалась фуга, загадка была разгадана моментально, и свершились два акта содомии. Вторая пара должна была облизать мне вагину, но, несмотря на все их усилия, девушки так и не смогли расшифровать музыку, поэтому были выпороты; от третьей пары герцог захотел, чтобы выпороли его, девушки догадались и с удовольствием сделали это. От четвертой пары требовалось ласкать члены всех шестнадцати музыкантов, и четвертая пара потерпела неудачу. Пятая должна была испражниться посреди комнаты, но прошло десять минут, и распутник вновь взял в руки плеть. Шестая пара быстро догадалась, что они должны заняться лесбийскими утехами. Вошедшие следом так и не сообразили, что должны выпороть друг друга, за это получили порку от руки герцога. Восьмой паре музыка подсказала, что следует содомировать нашего героя искусственным фаллосом, и он выбрал именно этот момент, чтобы извергнуться в мой зад. На этом музыкальная игра закончилась.

Еще месяца три мы жили такой фривольной и прибыльной жизнью, после чего я совершила выдающийся по своей низости поступок и получила ещё сто тысяч цехинов.

Из всех светских дам, которые с завидным постоянством посещали мой салон, самой распутной, наверное, была супруга испанского посланника. Мы приводили ей женатых, женщин, девственниц, мальчиков, кастратов – она с удовольствием наслаждалась любым предметом, и хотя посланница была молода и красоты ангельской, ее похоть отличалась такой необузданностью и мерзостью, что вскоре она потребовала уборщиков улиц, мусорщиков, подметальщиков, могильщиков, мелких карманников, бродяг – короче, все, что ни есть самого презренного, грязного и вульгарного. Если ее тянуло на женщин, их следовало находить среди самых дешевых и пакостных потаскух в жутких трущобах, то есть в местах самых отвратительных. Запершись с этим сбродом, блудница семь или восемь часов подряд предавалась мерзопакостнейшим утехам, после чего, пресытившись столь необычными плотскими удовольствиями, переходила к наслаждениям застольным и завершала день ещё более сумасшедшими оргиями.

У неё был очень набожный и очень ревнивый супруг, которому, выходя из дома, она говорила, что идет навестить подругу, также бывшую одной из моих самых надежных клиенток.

Я увидела во всем этом многообещающие возможности и однажды, обдумав весь план, явилась в посольство.

– Ваше превосходительство, – обратилась я к испанцу, – такой добрый и честный человек, как вы, не заслуживает того, чтобы ему наставляли рога, я хочу сказать, что женщина, носящая ваше имя, недостойна вас. Может быть, ваша собственная порядочность заставляет вас сомневаться в моих словах? Ну что ж, тогда я прошу ваше превосходительство, во имя вашего достоинства, вашей чести и спокойствия, самому разобраться с этим делом.

– Вы хотите сказать, что меня обманывают? Меня? – пробормотал посол. – Это невероятно, ведь я очень хорошо знаю свою жену.

– Так ли это, мой господин? Прошу прощенья, но я уверена в' обратном и готова поклясться, что вы не можете представить себе сотой доли ее отвратительных поступков. Это надо видеть собственными глазами. Я пришла сюда за тем только, чтобы помочь вам и открыть вам глаза.

Флорелла – так звали посла, потрясенный ужасными подозрениями, которые я посеяла в его сердце, впал в глубокое раздумье, прежде чем решиться на меры, которые грозили ещё более ужасной перспективой разоблачения супруги. Потом, нахмурившись и показав себя в большей мере мужчиной, нежели я предполагала, спросил меня в упор:

– Вы можете, мадам, доказать это обвинение?

– Если хотите, сударь, я это сделаю нынче же. Вот мой адрес, я жду вас к пяти часам. И вы собственными глазами увидите, как ваша жена злоупотребляет вашим доверием и с какой публикой она имеет дело.

Посол молча кивнул в знак согласия, и я продолжала:

– Я польщена, ваше превосходительство, и удовлетворена, однако хотелось бы заметить, что моя услуга будет стоить мне недешево. Дело в том, что я сама поставляю вашей супруге мужчин, и она щедро платит мне; чем бы не кончилась эта история, я в любом случае лишусь дохода, следовательно, заслуживаю какой-то компенсации.

– Это совершенно справедливо, – кивнул Флорелла. – О какой сумме может идти речь?

– Скажем, пятьдесят тысяч цехинов?

– В этом кошельке именно такая сумма, я захвачу его с собой, и деньги будут ваши, как только вы представите мне необходимые доказательства,

– Согласна, сударь. Жду вас к пяти часам.

Нескольких часов, оставшихся до назначеного времени, оказалось достаточно, чтобы я подготовила и другие несчастья, которые должны были обрушиться на эту злополучную чету. Заманив жену в ловушку, я хотела, чтобы в неё попал и муж, и вы скоро узнаете, каким средством я добилась этого. После беседы с послом я тут же встретилась с его супругой.

– Мадам, – начала я, – вы глубоко заблуждаетесь, полагая, что ваш муж отличается высокой нравственностью и безупречным поведением; ещё больше вы заблуждаетесь, если думаете, будто узнав о ваших занятиях, он будет гневаться на вас. Я предлагаю вам придти сегодня в мой дом чуть раньше, чем обычно, и вы увидите, что супружеские узы не мешают господину послу развлекаться, так же, как они не мешают и вам. Предстоящий спектакль наверняка успокоит вашу совесть и, без сомнения, избавит вас от необходимости принимать все те обременительные меры предосторожности, которые портят вам удовольствие.

– Знаете, Жюльетта, я почти не удивлена тем, что вы сказали, так как у меня давно было такое ощущение, что не так уж он безгрешен, каким кажется, и я буду рада, если мои предчувствия подтвердятся.

– Сегодня вы в этом убедитесь. Я приготовила для вас шестерых оборванцев, ловких карманников, грязнее и прелестнее которых я никогда не видела. Если не считать троих мальчиков, которых заказал к нынешнему вечеру ваш супруг.

– О чудовище!

– Он – страстный содомист, – скромно вставила я.

– Ага! Вот почему он вечно крутится возле моего зада, как будто хочет забраться в него. Вот откуда его необъяснимые отлучки и его смазливые лакеи... Ах, Жюльетта, я просто обязана застать его врасплох... Я должна узнать правду. Ведь вы поможете мне, моя радость?

– Ну, если вы настаиваете. Однако мне приходится думать о будущем, мадам. Удовлетворив ваше любопытство, я лишусь выгодного клиента, который платит не меньше, чем вы.

– Это неважно, я возмещу все ваши потери. Назовите сумму, и я заплачу с радостью, если это положит конец моим опасениям и тревогам.

– Вам не покажется слишком много, если я попрошу пятьдесят тысяч цехинов?

– Вы их получите вот в этом кошельке, который будет со мной. А теперь назначьте час и считайте, что мы договорились.

Устроив оба свидания, я поспешила домой, чтобы организовать комедию. По моим расчетам супруга уже оказалась в западне: ее врожденная распущенность была тому порукой. А вот с послом дело обстояло не так просто: здесь требовалось большое искусство, искусство соблазнения, ведь моим соперником был испанец, к тому же чрезвычайно набожный. Но трудности меня не страшили, я безупречно разыграла две первые сцены, а две последние должны были происходить в соседних комнатах; через одно отверстие в стене муж сможет стать свидетелем неверности жены, через другое – жена будет наблюдать за развлечениями супруга. Мне оставалось ждать появления жертв своего коварства.

Первым пришел муж. Я встретила его такими словами:

– Мой господин, мне кажется, что теперь, когда вы знаете о поведении своей супруги, вам не стоит сдерживать свои желания и отказывать себе в удовольствиях.

– Вы говорите такие веши... – начал оскорбленный Флорелла.

– Они вам неприятны, и вы совершенно правы, потому что женщины не доведут до добра. Но взгляните на этих очаровательных мальчиков, ваше превосходительство, – при этом я отодвинула занавеску, за которой стояли трое прекрасных юных созданий, совершенно обнаженных, увитых гирляндами роз, – разве вы откажетесь провести с ними время? Ну знаете, сударь, тогда я вообще ничего не понимаю: неужели даже после подлого предательства близкого вы собираетесь усугублять свои горести воздержанием?

Пока я увещевала гостя, обольстительная троица ганимедов, по моему знаку, окружила испанца, начала осыпать его ласками и нежными поцелуями и скоро, несмотря на все его сопротивление, пробудила в нем дремлющее мужское начало. Мужчины слабы, друзья мои, набожные мужчины слабы в особенности, тем более, если предложить им мальчиков. Существует большое сходство между верующими и содомистами, хотя оно редко бросается в глаза, а чаще всего не осознается ни теми, ни другими.

– Я вас оставлю, господин мой, – сказала я, убедившись, что дела идут так, как надо, – и вернусь, как только супруга ваша начнет свои проказы. Вы увидите их и сможете продолжить свои собственные со спокойной совестью.

Я оставила его на время, потому что в дом как раз входила посланница.

– Мадам, – шепнула я и подвела ее к потайному отверстию в стене, – вы пришли в самый подходящий момент. Можете полюбоваться, как его превосходительство проводит свободное время.

Действительно, ее благородный супруг – то ли под воздействием моей подлой шутки, которую я сыграла с ним, то ли под влиянием речей – уже почти разделся и погрузился в исполненную неги прелюдию, всегда предшествующую акту содомистской похоти.

– О, скотина! – задохнулась от негодования посланница. – О, подлый лицемер! Пусть только попробует упрекнуть меня теперь, после того, что я увидела, и я найду, что ответить. Это чудовищно, Жюльетта, это ужасно! Где мои мужчины, madre de Dios {Матерь Божья (исп.). В данном случае ругательство.} Давайте сюда моих мужиков, я должна отомстить ему. О, как жестоко я буду мстить!

Оставив донью Флореллу наедине с ее обычными мерзкими утехами, я поспешила к посланнику.

– Прошу великодушно простить меня, если я вам помешала, ваше превосходительство, но именно сейчас есть возможность убедить вас. Оставьте на минуту свои сладкие занятия и подойдите сюда. – С этими словами я подвела его к потайному отверстию, проделанному в нескольких метрах от первого, через которое наблюдала за ним жена.

– Теперь вы все увидите сами.

– Великий Боже! – негромко воскликнул благородный гранд. – Подумать только: шестеро мужчин, да к тому же из самых отбросов общества! Ах ты, мерзкая тварь! Возьмите свои деньги, мадам, вы меня убедили; я испепелен, я уничтожен... Уберите прочь этих детей, я больше не желаю даже слышать об удовольствиях. Это чудовище за стеной разбило мне сердце, вынуло из меня душу... Я не знаю, как буду теперь жить.

Мне же было совершенно неинтересно, удовлетворена или нет его похоть, – его жена видела начало, и этого было достаточно. Мою черную душу больше всего порадовали последствия этой шутки; ярко воспылали жаровни моего злого сердца, когда вскоре я узнала, что донья Флорелла была забита до смерти, и известие об этом наделало в городе много шума. Многочисленные дипломаты – эмиссары многих государств – немедленно опубликовали живописные, леденящие кровь описания этого события, и Флорелла предстал перед судейскими чиновниками великого герцога; не в силах вынести жестоких угрызений совести, не снеся свалившегося на его бедную голову позора, гордый испанец застрелился. Но в этой второй смерти моей заслуги не было – в лучшем случае я могла считать себя его косвенной причиной. И мысль эта невероятно огорчила меня. А теперь расскажу о том, что я предприняла для того, чтобы прийти в себя и в то же время ещё больше увеличить свое состояние.

Общеизвестно, что итальянцы широко пользуются ядами, в этом их жестокий характер находит более полное выражение и подходящее средство для мщения и для утоления похоти – двух вещей, которыми они по праву славятся во всем мире. При помощи Сбригани я истратила все запасы, когда-то приобретенные у мадам Дюран, поэтому пришлось заняться изготовлением тех ядов, рецепты которых она мне дала. Я в большом количестве продавала свои изделия, давала рекомендации по их употреблению, и эта коммерция сделалась неиссякаемым источником наших доходов.

Один юноша из приличной семьи, который доставлял мне немало удовольствий в постели и был постоянным дневным посетителем в моем доме, как-то раз попросил меня дать ему какое-нибудь средство для его матери – ему надоело ее вмешательство в его веселый образ жизни, и чем скорее он уберет ее с дороги, тем скорее получит значительное наследство. Вот такие веские причины вынуждали его избавиться от своего неусыпного Аргуса, а поскольку он был человеком твердых принципов, я не сомневалась в его способности без колебаний исполнить то, что диктовал здравый смысл. Словом, Он спросил у меня сильное быстродействующее снадобье, а я продала ему яд медленного действия и прямо на следующий день нанесла визит его матери, зная, что мой друг уже дал ей яд, ибо не в его правилах было откладывать столь важные дела. Никаких признаков отравления я не заметила, так как действие яда было рассчитано на несколько дней, и рассказала обреченной женщине о гнусных планах ее сына, правда, представив их как предполагаемые.

– Мадам, – сказала я, – участь ваша незавидна, положение очень серьезное, и без моей помощи вы погибли. Но ваш сын не одинок в этом подлом заговоре против вас – его сестры также участвуют в нем, кстати, одна из них обратилась ко мне за ядом, который должен перерезать нить вашей жизни.

– Что за жуткие вещи вы мне рассказываете?

– В этом мире такие вещи случаются сплошь и рядом, и неблагодарна – да нет, просто удручающа – миссия того, кому, ради любви к человечеству, приходится сообщать о них. Вы должны отомстить, мадам, и без всякого промедления. Я принесла вам то же самое снадобье, которое собираются дать вам неблагодарные дети, и советую как можно скорее использовать его на них самих: другого они не заслуживают, как говорится, «глаз за глаз», мадам, ибо возмездие – вот высшая справедливость. Только держите язык за зубами – ведь позор ляжет на вашу голову, если узнают, что плоть от плоти вашей замышляет убийство; отомстите молча, и вы получите удовлетворение и избежите подозрений. И ни в чем не сомневайтесь: нет ничего дурного в том, чтобы обратить против заговорщиков меч, который они занесли над вашей головой. Напротив, сотрите злодеев в порошок, и вы заслужите уважение любого честного человека.

Я разговаривала с самой мстительной женщиной во Флоренции – это я поняла сразу. Она взяла яд и заплатила золотом. На следующий же день она подмешала смертоносный порошок в пищу детей, а поскольку я выбрала для неё самое сильное средство, ее сын и обе дочери скончались очень скоро, а два дня спустя в могилу за ними сошла и мать.

Когда похоронная процессия проходила мимо моего дома, я открыла окна и подозвала Сбригани.

– Иди сюда и посмотри на это впечатляющее зрелище. Я хочу, друг мой, чтобы ты удовлетворил меня прямо здесь и сейчас. Иди же скорее, дай йне излить сперму, которая целую неделю кипит в моем влагалище. Я должна, я просто обязана кончить при виде результата своих преступлений.

Вы хотите знать, зачем я швырнула в эту бойню двух дочерей той женщины? Ну что ж, я вам отвечу. Обе они были несравненные красавицы; два долгих месяца разными способами я пыталась соблазнить их, но они устояли – так разве этого было недостаточно, чтобы возбудить мою ярость? И разве не всегда добродетель кажется достойной порицания в глазах гнусного злодейства?

Нет нужды говорить вам, друзья мои, что в кипящем котле всех этих коварных злодеяний моя 'собственная похоть не дремала. Имея богатейший выбор превосходных мужчин и великолепных женщин, которых я приводила для чужих забав, я, конечно же, оставляла самые лучшие экземпляры для себя. Однако я должна заметить, что итальянцы не отличаются выносливостью в плотских утехах, им нечем похвастать в смысле величины основной части тела, к тому же они не блещут здоровьем, и неудивительно, что занималась я исключительно сафизмом. В ту пору графиня Донис была самой богатой,, самой красивой, самой элегантной и отъявленной лесбиянкой во всей Флоренции; весь город говорил, что я состою с ней в близких отношениях, и слухи эти были не беспочвенны.

Синьора Донис была тридцатипятилетней вдовой, прекрасно сложенной женщиной с очаровательным лицом, обладала ясным и светлым умом, большими познаниями и не меньшими талантами. Распущенность и любознательность – вот что привлекало меня в ней, и мы вместе предавались самым необычным, самым непристойным и сладострастным утехам. Я научила графиню искусству оттачивать удовольствия на оселке утонченной жестокости, и блудница, впитав в себя мой опыт и мои уроки, почти сравнялась со мной в порочности.

– Знаешь, любовь моя, – призналась она мне однажды, – только теперь я поняла, какие необычные желания возникают при мысли о преступлении. Я бы сравнила это с искрой, которая мигом воспламеняет все, что может гореть; огонь разгорается по мере того, как находит все новое и новое топливо, и наконец превращается в такой сильный пожар, что его не потушить морем спермы. Но скажи, Жюльетта, должна же существовать какая-то теория, которая объясняет этот феномен, имеет свои принципы и свои правила так же, как и любая другая теория... Я горю желанием познать весь этот механизм, а тебя, мой ангел, умоляю научить меня, как управлять всем этим; только ты можешь помочь мне, так как тебе известны все мои наклонности и вкусы.

– Милая синьора, – отвечала я, – я слишком люблю свою ненаглядную ученицу, поэтому не брошу ее на половине пути, ведущем к познанию. Удели мне немного внимания, и я изложу тебе правила, которые помогли мне сделаться такой, какой ты меня знаешь сегодня. Начну с вопроса, любезная графиня: всякий раз, когда тебя подмывает совершить преступление, какие меры предосторожности должна ты принять, исключая, разумеется, те, которые диктует сам ход событий? Я выдержала многозначительную паузу и продолжала: – Во-первых, следует заранее, за несколько дней до преступления, рассмотреть и взвесить все его последствия – те, что принесут тебе выгоду и, особенно внимательно, те, что могут оказаться для тебя роковыми: их надо изучить так, будто они неизбежны. Если ты замышляешь убийство, помни, что на земле нет такого человека, который жил бы совершенно одиноко и изолированно от других ^-всегда найдутся знакомые, друзья или родственники, и они могут причинить тебе большие неприятности. Эти люди, кто бы они ни были, рано или поздно хватятся твоей жертвы и неизбежно придут к тебе, поэтому, прежде чем действовать, подготовься к разговору с ними, к ответам на их вопросы и к другим возможным мерам на тот случай, если твои объяснения их не удовлетворят. Затем, продумав все до самых мелочей, действуй – желательно в одиночку, но если придется-таки привлечь сообщника, постарайся найти такого, кто также будет заинтересован в преступлении, постарайся скомпрометировать его и втянуть в дело как можно глубже, чтобы он не смог когда-нибудь подцепить тебя на крючок. Собственный, личный интерес – вот перводвижитель человеческого поведения; это надо крепко вбить себе в голову – если сообщник сочтет, что ему выгоднее предать тебя, нежели сохранить тебе верность, тогда, будь уверена, дорогая, он сыграет с тобой злую шутку, в особенности если он слаб духом и если ему взбредет в голову, что признание очистит ему совесть.

Если ты намерена извлечь из преступления прибыль, старательно скрывай это, при людях не давай никакого повода заподозрить, что заинтересована в этом, держи свой рот на замке, ибо малейшее твоё слово впоследствии может обернуться против тебя и очень часто, при отсутствии других свидетельств, служит главной уликой. Если совершённое преступление удваивает твоё состояние, не спеши делать новые покупки, скажем, карету или колье, – это неизбежно привлечет внимание окружающих, вызовет слухи и приведет к твоему порогу полицию.

Совершив преступление – особенно, если ты новичок в этом деле, – некоторое время избегай общества, так как лицо – зеркало души, и несмотря на все наши усилия лицевые мускулы непременно выдают наши тайные чувства и заботы. По той же самой причине не позволяй втягивать себя в разговор, имеющий хоть самое отдаленное отношение к преступлению, потому что в первое время ты можешь сказать что-то лишнее, бросающее на тебя тень подозрения, если же, напротив того, ты уже к этому привыкла, и преступление доставило тебе удовольствие, выражение твоего лица может выдать твою радость при его упоминании. Словом, только опыт научит тебя контролировать и свои слова и свою реакцию и, в конце концов, избавиться от привычки обнаруживать свои тайные чувства, вот тогда ты сделаешься спокойной, невозмутимой и бесстрастной, даже если тебя будут обуревать самые сильные чувства. Но все это достигается только благодаря привычке к пороку, благодаря наивысшей твердости и окаменелости души, и добиться этого я тебе искренне желаю и как можно скорее.

Но если ты не избавишься от угрызений совести, ты никогда не достигнешь такого состояния; если, повторяю, ты не избавишься от сомнений и дурных предчувствий, тебе не дано управлять собой, и твоя слабость проявится при первом же удобном случае и выдаст тебя при первой опасности. Стало быть, совершив злодейский поступок, нельзя успокаиваться и почивать на лаврах, мадам: ты станешь несчастнейшей из женщин, если сделаешь только одну вылазку в мир злодейства и на том остановишься. Либо тихо сиди дома, либо, изведав вкус преступления, без колебаний прыгай через пропасть сомнений. Только накопленный груз множества дурных поступков избавит тебя от угрызений совести, породит в твоей душе сладостную привычку, которая притупит и сведет их на нет и даст тебе силы и средства обманывать окружающих И не думай, будто ты что-то выиграешь, если уменьшишь серьезность замышляемого тобой преступления, ибо степень жестокости не имеет никакого значения: проступок наказывается не в силу его жестокости, а потому лишь, что его автор попался, хотя чем опаснее преступление, тем больших предосторожностей оно требует. Практически невозможно осуществить большое злодейство без тщательной подготовки, между тем как люди чаще всего попадаются на мелких, совершаемых с небрежностью. Степень жестокости преступления волнует только тебя, но какое будет тебе дело до этого, если совесть твоя будет неприступна? А вот его раскрытие означает твою погибель, и этого нельзя допустить ни в коем случае.

Не забывай о лицемерии – оно совершенно необходимо в этом мире, где царят нормы и обычаи, которые вряд ли согласуются с твоими убеждениями: преступления редко вменяются в вину тем, кто высказывает абсолютное равнодушие ко всему происходящему. Нет человека более несчастного и более неуклюжего, чем Тартюф. Никто так, как Тартюф, не восхищается добродетелями, стараясь скрыть свое лицемерие; ты должна пойти дальше безразличия к преступлению: не следует боготворить добродетель, но не следует любить и порок – такой вид лицемерия обнаружить труднее всего, ибо оно оставляет в покое гордыню окружающих, между тем как лицемерие, отличающее мольеровского героя, оскорбляет ее. Старайся обходиться без свидетелей и даже без сообщников и, по возможности, избавляйся и от тех, и от других: либо первые, либо вторые непременно приведут преступника на эшафот, а часто – и те и другие вместе {Очень велика, пишет Макиавелли, должна быть преданность к вам сообщника, даже если грозящая ему опасность не очень серьезная, это доказывает, что в помощники следует брать либо очень близкого человека, либо уничтожить его, как только он выполнит свою задачу. (Прим. автора)}. Хорошо продуманный план и безукоризненное исполнение избавят тебя от необходимости иметь дело с людьми такого сорта. Никогда не говори, что твой сын, твой лакей или твой муж ни за что не предадут тебя, ибо они, если захотят, смогут причинить тебе безграничное зло, даже если и не выдадут тебя правосудию, чьих стражей, кстати, нетрудно купить.

Самое же главное – никогда не обращайся к религии: можешь считать себя живым трупом, если угодишь в ее сети; она будет непрестанно терзать тебя, наполнит твоё сердце страхами, а голову – иллюзиями, и это закончится тем, что ты сделаешься своим собственным обвинителем и злейшим врагом. Взвесив и проанализировав все эти обстоятельства – методично, объективно и рационально (разумеется, я хочу, чтобы ты совершила преступление в пылу страсти, я даже подталкиваю тебя к этому, но настаиваю на том, что готовить его надо в спокойном состоянии), – взгляни беспристрастно на самое себя, посмотри, кто ты есть на самом деле, оцени свои способности, свои силы и возможности, свое влияние и свое положение, определи степень своей неуязвимости перед лицом закона, поищи средства, которые могут защитить тебя. И если ты найдешь себя надежно защищенной, можешь приступать к делу, но как только кости брошены, и игра началась, действуй без колебаний. Учти, что самые хитрые замыслы могут рухнуть, но если уж ты попалась, несмотря на все принятые меры предосторожности, смотри прямо в лицо опасности и достойно принимай ее. В самом деле, что страшного тебя ожидает? Безболезненная и очень быстрая смерть. И лучше, если она настигнет тебя на виселице, чем в постели: страданий гораздо меньше, и все пройдет намного быстрее. Быть может, тебя смущает позор? Но что вообще означает это слово? Ведь ты его даже не почувствуешь – мёртвые вообще ничего не чувствуют, ну а что касается до того, как будет чувствовать себя твоя семья, твои близкие, так разве это может беспокоить тебя, человека с философским умом? Неужели ты страшишься упреков, если, скажем, тебе оставили жизнь и удовлетворились тем, что собираются гневно бичевать и исправлять тебя? И неужели тебя ужасает мысль о пустой болтовне или о об опозоренном имени? Фи! Стоит ли бояться этой фикции? Возможно, ты думаешь о чести? А что есть честь? Пустое сочетание звуков, ничего не значащее слово, которое и существовать-то не может отдельно от чьего-то мнения и которое в таком качестве не может ни прельстить нас, если оно относится к нам, ни огорчить, если мы потеряли то, что оно обозначает. Бери пример с Эпикура, который считал, что слава и честь приходят к нам извне, поэтому здесь мы ничего не можем поделать, кроме как научиться жить без них, если не в состоянии их заслужить. Знай же, что нет на свете преступления, даже самого скромного, которое не доставляло бы преступнику удовольствие, перевешивающее все неудобства, связанные с позором и немилостью. Неужели я буду жить хуже от того, что общество осуждает меня? Что мне до грязи, которой меня пятнают, если я сохранила внутренний комфорт! Именно в этом я нахожу счастье, а вовсе не в чужом мнении, которое мне не дано ни создать, ни исправить, ни сохранить и которое есть пустое и бессмысленное понятие, поскольку мы каждый день видим, как люди, лишенные напрочь и чести и славы, поживают преспокойненько роскошной жизнью, недоступной слабым и глупымг несмотря на их рьяную приверженность добродетели.

Вот с такой речью, милая графиня, я бы обратилась к какому-нибудь недалекому слушателю. Но твоё положение в обществе, твоя личность, твоё богатство, уважение, которым ты пользуешься, – все это защищает тебя от любого вмешательства и обеспечивает тебе безнаказанность: ты недосягаема для закона благодаря своему происхождению, для религии – благодаря своему просвещенному уму, для угрызений совести – благодаря интеллекту. И нет ни одной причуды, в которую ты не могла бы броситься очертя голову.

Однако хочу повторить ещё раз: пуще всего берегись скандала – он приносит только лишние заботы и ни на йоту не увеличивает наслаждение. Позволю себе повторить ещё раз: тщательнее выбирай себе сообщников, которые потребуются тебе на первых порах. Ты богата и можешь щедро платить им – повязанные по рукам и ногам твоими подачками, они будут верны тебе, а если осмелятся на предательство, что тебе мешает первой отдать их под суд?

Я понимаю, что речь моя напоминает проповедь, но позволь, дорогая, открыть тебе секрет, как определить, какой вид преступления лучше всего подходит твоему темпераменту, потому что, не зная этого, ты можешь попасть впросак. Женщина с твоей внутренней организацией не может не ощущать в себе бесконечные преступные порывы, но прежде чем сказать секрет, я объясню тебе, как я распознала твой темперамент.

Сила твоих чувств невероятна, и ты направила свою чувственность в такое русло, что она не могла привести тебя ни к чему иному, кроме порока. Все внешние предметы, обладающие какими-нибудь особенностями, вызывают сильное возбуждение в электрических частицах твоей телесной жидкости, и эта встряска постоянно передается нервам, которые находятся в зоне удовольствия: ты немедленно ощущаешь в этом месте нестерпимый зуд, это острое, щекочущее ощущение тебе приятно, ты с радостью принимаешь, лелеешь и постоянно возобновляешь его; твоё воображение принимается искать новые способы и средства усилить его... возбуждение возрастает все больше и больше, и ты, если захочешь, можешь многократно, до бесконечности, получать самое сильное наслаждение. Отныне твоей единственной целью и заботой становится поиск новых ощущений. Что ещё добавить к этому? Может быть, я забыла сказать, что человек, преодолевший все препятствия, как это сделала ты, и освободившийся от всех рамок, обязательно должен пойти очень далеко, ибо с этого времени твоё воображение могут воспламенить только самые провоцирующие и самые невероятные и непристойные поступки, оскорбляющие все человеческие и небесные законы. Поэтому я советую тебе немного сдержать себя, потому что, к сожалению, возможности для преступления случаются не всегда, когда у нас возникает такая потребность, а Природа, которая дала нам огненные души, должна была хотя бы добавить впридачу к ним хвороста. Разве я не права, моя прелесть, что твои желания уже начинают опережать твои возможности?

– О да, да, – горестно вздохнула восхитительная графиня.

– Так я и думала. Это ужасное состояние, я много-много раз испытывала его, и это отравляет мне жизнь. А теперь послушай мой секрет {Тот, кто имеет хотя бы небольшую склонность к злодейству, надеюсь, узнал свой портрет; пусть же он извлечет из всего сказанного урок и научится вести полную наслаждения жизнь, которую предопределила ему Природа. (Прим. автора)}.

Попробуй прожить недели две без разврата и развлекаться любым другим способом и все это время гони от себя всякую похотливую мысль. В последнюю ночь ложись в постель одна и в ночной тишине собери воедино все те образы и желания, которые ты гнала от себя прочь в продолжение долгого поста, и, не спеша, в сладкой истоме, займись мастурбацией, в искусстве которой нет тебе равных на земле. После этого дай волю всей своей фантазии, пусть мысли твои следуют по самым извилистым тропинкам извращенной похоти, взбираясь все выше и выше, смакуя подольше подробности каждой возникающей в твоем мозгу сладострастной картины, и поверь в то, что ты – абсолютная властительница всего мира, пресмыкающегося у твоих ног, что ты обладаешь неоспоримым высшим правом истязать, уничтожать, стирать в порошок всех и каждого на нашей грешной земле. Все живое покорно твоей воле, все трепещет перед тобой, ты можешь творить все, что пожелаешь; пусть желания твои будут капризны и жестоки, пусть безжалостна будет твоя воля, и никому не будет ни пощады, ни снисхождения; смети все препятствия и помехи, все человеческие законы, стоящие на твоем пути; положись на свое воображение и покорно следуй за ним, только не торопись и не увлекайся: пусть разум, а не темперамент руководит твоими пальчиками. Скоро, помимо твоего сознания, из всех разнообразнейших сцен, теснящихся в твоей голове и перед твоими глазами, одна, самая яркая, внезапно привлечет твоё внимание, и с этого момента ты, даже если захочешь, не сможешь ее отбросить или заменить другой, не менее сладострастной. Эта мысль, эта картина начнет принимать все более конкретные, осязаемые формы, тебя охватит бешеное исступление, ты непостижимым, волшебным образом окажешься в этой воображаемой обстановке и испытаешь оргазм, достойный Мессалины. После этого зажги свечу и, не вставая с постели, подробно опиши тот образ, что довел тебя до оргазма, не упуская ни одной, даже самой незначительной детали. Затем ложись спать и, засыпая, перебирай в памяти все случившееся. На следующий день перечитай свои записи и, снова улегшись в постель, мысленно добавь к ним все, что воображение, уже уязвленное картиной, которая довела тебя до кульминации, сможет тебе предложить, чтобы усилить наслаждение. Потом переходи к окончательному оформлению твоей мысли и, нанося последние штрихи, включи в неё свежие эпизоды и сцены, которые придут тебе в голову. Вслед за тем ещё раз мысленно осуществи свой план, как и в предыдущую ночь, и ты увидишь, что именно эта форма порочного распутства наиболее подходит тебе и будет доставлять тебе максимальное наслаждение. Я понимаю, что мой рецепт не лишен недостатков, но это – верное средство, и я бы не рекомендовала его, если бы не испытала сама.

Любимая моя подружка, – продолжала я, заметив как благотворно действуют на графиню мои наставления, – позволь мне прибавить ещё несколько замечаний к моему совету, ведь единственное моё желание – видеть тебя счастливой и помочь тебе в этом.

Если ты решилась совершить преступление ради удовольствия, надо, во-первых, позаботиться о том, чтобы придать ему как можно больший размах, а во-вторых, сделать его непоправимым. Последнее – очень важно, поскольку исключает заранее всякую возможность для угрызений совести: ведь это чувство всегда почти сопровождается утешительной мыслью, что потерпевший каким-то образом сумеет уменьшить свои страдания и устранить зло, причиненное ему, от этой мысли угрызения засыпают, но при первом же несчастье, . при малейшем недомогании или просто после того, как страсть утихнет, они пробуждаются снова и могут привести тебя в отчаяние. А вот если твой поступок не оставляет ни капли надежды на возможность сгладить его последствия, здравый смысл уничтожит угрызения и сожаления. Какой толк плакать о пролитом молоке? – гласит мудрая поговорка. Вспоминай ее чаще, и скоро в душе у тебя не останется места для угрызений, тогда ты сможешь творить любое зло без мучительных для тебя последствий и обретешь наивысшее внутреннее спокойствие. С одной стороны, понимая, что последствия твоих преступлений необратимы, с другой, зная, какое из них скорее других может привести тебя к раскаянию, ты закалишь свою совесть и заставишь ее замолчать окончательно. Таким образом, мы видим, что совесть не похожа на все прочие душевные недуги: она уходит в небытие тем быстрее, чем чаще мы ее будоражим.

Усвоив эти элементарные принципы, ты будешь готова на все и ни перед чем не остановишься. Я допускаю, что ты сможешь обрести душевный покой только за счет других людей, но ты его обретешь непременно. Но какое тебе дело до других, когда речь идет о тебе самой! Если, скажем, з? уничтожение трех миллионов живых существ тебе обещают вкусный обед, ты должна сделать это без малейшего колебания, каким бы куцым не показалось это удовольствие по сравнению с его ценой, ибо отказ от вкусного обеда будет для тебя лишением, между тем как ты не испытаешь никакого лишения от того, что исчезнут три миллиона ничтожных созданий, которыми ты должна пожертвовать, чтобы получить обед, так как между тобой и твоей трапезой существует связь, пусть даже и слабая, но нет ничего общего между тобой и тремя миллионами жертв. Кроме того, не забывай, что удовольствие, которое ты предвкушаешь от этой бойни, перестает быть просто удовольствием и превращается в одно из самых сладострастных ощущений, которые доступны человеку, так как же можно колебаться или воздерживаться от злодейства? {К этому можно прибавить, что хороший обед может быть источником физического наслаждения, между тем как смерть трех миллионов доставит только моральное наслаждение даже допропорядочному человеку, в этом заключается большая разница между двумя этими удовольствиями: моральные наслаждения имеют интеллектуальный характер, зависящий от добродетели, Но телесные наслаждения связаны с физическими ощущениями, которые никоим образом не зависят от чьего бы то ни было мнения и которые в одинаковой мере доступны и людям и животным; стало быть, сохранение жизни этим миллионам может доставить удовольствие, не более реальное, чем душевный предрассудок, на котором оно основано, и доступное лишь малой части человечества, между тем как обед – это общедоступное удовольствие, следовательно, более сильное. Отсюда вытекает, что колебаться в выборе между капелькой смолы и вселенной нелогично и неразумно, и этот аргумент лишний раз доказывает огромное преимущество порока перед добродетелью. (Прим. автора)}

Все упирается в полное уничтожение этого абсурднейшего понятия о братстве, которое вдолбили нам в детстве. Стоит только разорвать эти призрачные узы, освободиться от их влияния, убедить себя в том, что между тобой и другим человеком не может быть никакой связи, и ты увидишь, как необъятен мир удовольствий и как смешны и глупы угрызения совести. Страдания ближнего будут тебе безразличны, если только при этом не испытываешь болезненных ощущений. Тебе будет наплевать на трагическую участь миллионов жертв, ты даже и пальцем не шевельнешь, чтобы спасти их, даже если будешь в состоянии сделать это, ибо их смерть полезна Природе, но ещё важнее, чтобы их уничтожение доставило тебе наслаждение, потому что ты должна обратить на свою пользу все происходящее вокруг тебя. Следовательно, злодеяние надо совершать решительно, без колебаний, но с осмотрительностью: дело вовсе не в том, что сама по себе осмотрительность является благом, и ценность ей придают получаемые тобой выгоды, и дело не в том, что она так уже необходима, потому что очень часто является для нашего наслаждения тем же, что ушат воды для горящего костра. Но в некоторых случаях без неё не обойтись, так как она обеспечивает безнаказанность, а уверенность многократно усиливает очарование злодейства; однако с твоим богатством и безграничным уважением, которое тебя окружает, тебе вообще не стоит беспокоиться об этом. Поэтому ты можешь наплевать на всякую осторожность и предусмотрительность, если она мешает тебе наслаждаться.

Восхищенная моими речами, графиня тысячью поцелуев выразила мне свою благодарность.

– Я сгораю от нетерпения испытать твой рецепт, – сказала она. – Давай не будем встречаться две недели, и я даю слово никого не принимать за это время, а после этого проведем ночь вместе, и ты услышишь о моих замыслах и поможешь мне осуществить их.

Как и было обещано, две недели спустя графиня пригласила меня на ужин. Подогрев себя самыми изысканными яствами и винами, мы отпустили служанок, заперли двери и уединились в маленькую комнату, которая благодаря большому искусству и немалым расходам была превращена в настоящую лабораторию плотских утех.

Когда мы остались одни, графиня бросилась в мои объятия.

– Ах, Жюльетта, мне необходима такая интимная обстановка; иначе я не смогу сознаться, до чего довели меня твои коварные рассуждения. Возможно, никогда не замышлялось более чудовищного преступления, оно настолько ужасно, что у меня просто не хватает слов... Моя вагина истекала соком, когда я думала о нем... Я испытывала оргазм, когда представляла, как совершаю его. О, моя любовь, как мне рассказать тебе обо всем этом? В какие только дебри не заводит нас развратное воображение! В какие адские пучины не увлекает слабого и беспомощного смертного его ненасытность, его беспринципность, атрофия совести, любовь к пороку, неумеренная похотливость... Жюльетта, тебе известно, что у меня есть мать и дочь?

– Разумеется.

– Женщине, которая носила меня в своем чреве, недавно исполнилось пятьдесят лет, и она сохранила свою красоту. Она обожает меня. Моей дочери Аглае шестнадцать лет, я боготворю ее, я наслаждалась ее ласками два последних года точно так же, как это делала со мной моя мать, так вот, Жюльетта, эти два создания...

– Продолжай же.

– Эти создания, которых я должна безумно любить, которые должны быть для меня дороже самой жизни... Словом, я хочу обагрить свои руки их кровью. Хочу искупаться в ней, Жюльетта; вместе с тобой я хочу погрузиться в ванную, мы будем ласкать друг друга, а кровь этих двух шлюх будет ласкать наши тела, будет плескаться вокруг, и мы будем плавать в ней... Я боготворила этих женщин до того, как встретила тебя, и вот теперь я их ненавижу; я хочу, чтобы они умерли на наших глазах самой жестокой смертью... Хочу, чтобы их предсмертное дыхание воспламенило наши чувства; хочу, чтобы их мёртвые тела плавали в той же ванной, и на их трупах, в их крови мы с тобой будем кончать до изнеможения.

С этими словами графиня Донис, которая в продолжение всего признания не переставала мастурбировать, испытала оргазм и тут же лишилась чувств. Я и сама была настолько возбуждена всем услышанным, что даже не догадалась привести ее в сознание. Открыв глаза, она вновь бросилась мне на шею.

– Я поведала тебе ужасные вещи, Жюльетта, и, судя по моему состоянию, ты можешь убедиться, как сильно они действуют на мою душу... Может быть, ты думаешь, что я раскаиваюсь в своих словах? Отнюдь. И я сделаю все, что задумала. Завтра же мы займемся этим вместе.

– Сладкая ты моя наперсница, – отвечала я, целуя свою восхитительную подругу, – не подумай только, будто я тебя осуждай) – упаси меня Небо! Я вовсе не собираюсь отговаривать тебя, но предлагаю тщательно обдумать весь план и украсить его кое-какими эпизодами. Мне пришло в голову, что в это блюдо стоит добавить некоторые пряности. Кстати, каким образом ты намереваешься купаться в крови своих жертв? Мне кажется, для полноты ощущений следует подумать о том, чтобы эта кровь была результатом жесточайших пыток.

– Неужели ты думаешь, – негодующе заявила графиня, – что моё развратное воображение не предусмотрело этого? Я хочу, чтобы эти пытки были столь же продолжительны, сколько ужасны и жестоки; я хочу десять часов подряд наслаждаться зрелищем их мучений и их стонами и мольбами; я желаю, чтобы мы двадцать раз подряд испытали оргазм, пока издыхает вначале одна, затем другая, и мы будем впитывать в себя их вопли и напьемся допьяна их слезами. Ах, Жюльетта, – воодушевлялась она все больше и ласкала меня с тем же пылом, с каким только что мастурбировала сама, – все, к чему так страстно стремится сейчас моё сердце, есть результат твоих советов и поучений. И эта жестокая, но спасительная истина дает мне право на твою снисходительность. Поэтому спокойно выслушай то, что я ещё должна сказать тебе: я настолько далеко зашла в своих опасных желаниях, что пути назад у меня нет, но я должна досказать свою исповедь до конца и в то же время вынуждена просить твоей помощи в одном деле, которое для меня чрезвычайно важно. Аглая – дочь моего мужа, и у меня есть все основания ненавидеть ее, мои чувства к ее отцу были не менее враждебны, и если бы Природа не услышала мои молитвы, я бы поторопила ее и своими руками... вобщем, ты меня понимаешь. У меня есть и другая дочь, ее отец – человек, которого я боготворю. Её зовут Фонтанж, она – сладкий плод моей страсти, ее высший дар, сейчас ей тринадцатый год, она воспитывается в монастыре Шайо, под Парижем. Я мечтаю о том, что у неё будет блестящее будущее, это требует средств, а в средствах недостатка у неё не будет. Возьми это, Жюльетта, – продолжала синьора Донис, протягивая мне тяжелый кошелек, – мои законные наследники недосчитаются этих пятисот тысяч франков; положи эти деньги на имя Фонтанж, когда вернешься во Францию. Кроме того, я собираюсь доверить ее твоим заботам, ты будешь присматривать за ней, формировать ее душу, способствовать ее благосостоянию и счастью. Но твой интерес к ребёнку должен питаться только твоей благожелательностью, в противном случае все пойдет прахом; моя семья заявит права на этот дар, и суд отберет деньги у моей дочери. Я верю в тебя, милая Жюльетта, но всё-таки поклянись, что ты меня не подведешь и сохранишь в тайне оба моих поступка – и добрый и злой, В этом кошельке есть ещё пятьдесят тысяч франков, которые я очень прошу тебя принять. Поклянись же, что станешь палачом тех двоих, которых я обрекла на смерть, и в то же время защитницей милого создания, которое я вверяю твоим заботам. Говори, Жюльетта, я тебе верю, разве не ты тысячу раз говорила мне, что и среди злодеев есть свой кодекс чести? И неужели эта максима окажется ложью? Нет, конечно же нет, любовь моя. Итак, я жду ответа.

Хотя мне бесконечно больше улыбалось дать слово сотрудничать в злодействе, нежели в акте благородства, в каждом из предложений графини была своя приятная и заманчивая сторона, и я согласилась и на то и на другое.

– Милая моя, – сказала я синьоре Донис, скрепив наш договор поцелуем, – я все сделаю так, как ты хочешь: не пройдет и года, как твоя любимая Фонтанж будет пользоваться твоим благородством и моими преданными заботами. Но, пока, дорогая, прошу тебя сосредоточиться на исполнении твоих жутких замыслов. А то меня начинает тошнить от добродетели, особенно когда душа моя открыта злодейству...

– Скажи, Жюльетта, – и синьора Донис вцепилась в мой рукав, – может быть, ты не одобряешь мой благородный поступок?

– Да что ты, разумеется, нет, – торопливо ответила я, имея свои причины рассеять сомнения графини, – я нисколько не осуждаю его, но думаю, что каждый из противоположных проступков хорош в свое время и в своем месте.

– Я рада слышать это, а теперь давай хорошенько обдумаем план, который не дает мне покоя. У меня есть кое-какие соображения по этому поводу, но прежде я хочу услышать твои и посмотреть, совпадают ли наши мысли.

– Прежде всего, – заметила я, – это должно происходить не в городе, а где-нибудь в загородном поместье: жестокие удовольствия хорошо вкушать в тиши и покое, а такую обстановку можно найти только в деревне, подальше от людей. Кстати, извини мой вопрос: Аглая – девственница?

– Разумеется.

– Тогда мы принесли ее девственность в жертву на алтаре убийства, обе матери должны отдать ее в руки жреца, и он...

– Её страдания должны быть нечеловеческими! – прервала меня графиня.

– Непременно, но не стоит заранее обсуждать конкретные детали – посмотрим, как будут складываться обстоятельства: когда события происходят спонтанно, без подготовки, они в тысячу раз сладострастнее.

Остаток ночи мы провели в самых бурных лесбийских утехах. Несколько часов подряд мы целовали, сосали, пожирали друг друга, а в довершение всего, вооружившись фаллосами, устроили фехтовальный турнир и безжалостно прочистили друг другу задний проход. Под утро было решено отправиться на несколько дней в Прато, где у графини было великолепное поместье, и привести чудесный план в исполнение на следующей же неделе.

Синьора Донис без обиняков объявила своей матери и дочери, что они, все трое, уезжают в длительное путешествие на полгода, и тем самым подготовила почву для будущего печального сообщения о трагической гибели, которая должна была настигнуть в дороге дорогих ей и незабвенных людей, ставших объектом ее извращенной похоти. Со своей стороны, я должна была привезти к месту действия Сбригани и двоих верных наперсниц. В назначенный день в Прато собрались восемь человек: не считая меня и графини, там были мой супруг, обе мои служанки, мать синьоры Донис, ее дочь и пожилая– нянька графини, много лет участвовавшая в ее развлечениях.

До того дня я видела Аглаю мельком, раза два или три, а теперь могла, наконец, хорошенько рассмотреть ее. Она оказалась удивительно прелестным нежным созданием, красивым как картинка, прекрасного сложения, с невероятно гладкой шелковистой кожей, с большими синими глазами, которые, казалось, только и ждали, чтобы в них вдохнули огонь, с безупречными зубами и тяжелыми золотистыми волосами. Однако всему этому совершенству недоставало, я бы сказала, упорядоченности: грации успели только коснуться Аглаи ласковой снисходительной рукой, но девочке ещё не встретился скульптор, которому предстояло придать ей окончательную форму. Вообще я не в состоянии описать впечатление, которое произвел на меня этот ангел и какого я 'не испытывала, кажется, целую вечность.

И вот, пока я ею любовалась, в голову мне пришла совершенно неожиданная мысль. «Почему бы не поменять жертву? – спросила я себя. – В конце концов, графиня уже выдала и уплатила мне ордер на убийство. И если я искренне желаю украсть эти деньги – а желание это, как вы понимаете, было неодолимым, – разве не разумнее отправить в мир иной человека, который доверил их мне? Я приехала сюда с единственной целью – совершать преступления; убийство дочери удовлетворит только мою похоть, между тем как расправа с ее матерью ещё сильнее разожжет мои страсти и, кроме того, насытит мою алчность: пятьсот тысяч франков останутся у меня, мне не придется отчитываться за них, моими так же станут две юные прелестницы, которыми я смогу наслаждаться, как того пожелаю, и, наконец, от моей руки погибнет их мать, которая в свое время сладко ласкала мой клитор, но которая порядком мне надоела. Что же до их бабушки, можно убить и ее – хлопот это мне не доставит; а это очаровательное, ещё не ведомое мне создание, которое я вижу перед собой, просто жаль отправлять на тот свет, не насладившись им сполна».

Я поделилась своими мыслями с мужем, он принял их с восторгом и посоветовал немедленно позвать служанок, велеть им упаковать вещи и отправить их в Рим, потому что именно этот вечный город мы избрали местом своей очередной остановки, когда истечет срок нашего пребывания во Флоренции. На Элизу и Раймонду я могла положиться, как на самое себя, и они в точности выполнили мои указания. В тот же день я убедила синьору Донис в том, что для полного успеха нашего предприятия и в целях осторожности необходимо очистить дом от слуг и что ей лучше перевезти в деревню все свое золото и все драгоценности, чтобы не остаться без средств на тот случай, если наш план сорвется. Синьора Донис сочла мои советы мудрыми и своевременными и, даже не подозревая о том, что зрело в моей голове, предупредила всех своих знакомых, что уезжает на Сицилию и не вернется до поздней осени; после чего, оставив при себе старую няньку, о которой я уже упоминала, эта беззаботная и недалекая женщина оказалась в моей власти: пожелай она нарочно попасть в расставленную нами ловушку, она не смогла бы сделать это с большим успехом, чем теперь. На следующий день все было готово, наша графиня – я действительно уже считала ее нашей добычей – получила из банка шестьсот тысяч франков в виде драгоценностей, два миллиона в банковских билетах и три тысячи цехинов наличными; единственной ее защитой служила престарелая женщина, а в моем распоряжении, кроме Сбригани, находились двое здоровенных лакеев.

Завершив все приготовления и предвкушая огромное удовольствие от перспективы заставить дочь совершить то самое преступление, жертвой которого собиралась ее сделать мать, я уговорила графиню отложить спектакль до следующей пятницы, под тем предлогом, что за эти три-четыре дня мы должны успокоиться и внутренне подготовиться к столь грандиозному событию.

– А до тех пор, – добавила я, – будем употреблять только хитрость – насилие лишь в крайнем случае. И второе: раз уж мы в самом скором времени расстанемся с восхитительной Аглаей, которую ты только сегодня представила мне и которую я больше никогда не увижу, позволь мне провести с девочкой хотя бы эти несколько оставшихся ночей.

Все, что я говорила, что предлагала и о чем просила, было законом для графини – так велика и безрассудна была ее страсть ко мне, что она оставалась глуха к голосу осторожности. Теперь вы видите, какие непоправимые ошибки порой совершают люди, опьяненные злодейскими замыслами: ослепленные своими страстями, они ничего не видят вокруг себя; они совершенно убеждены, что их сообщники собираются извлечь из замышленного предприятия те же самые выгоды или удовольствия, которые предвкушают они сами, и забывают о том, что у подручных могут быть и свои планы. Одним словом, синьора Донис согласилась на все; Аглае было ведено оказать мне горячий прием в своей постели, и в ту же ночь я совершила восхитительное путешествие в царство сладострастия. Да, друзья мои, это был настоящий бездонный кладезь очарования! Не думайте, что я ударилась в поэтические вольности или свихнулась от восхищения, но я нисколько не преувеличиваю, когда заявляю вам, что одной Аглаи достаточно было бы для того неведомого мастера, который обшарил всю Грецию и ни в одной из сотен прекраснейших женщин этой страны не нашел красоты, необходимой ему.для создания величественной Венеры – той самой, что восхитила меня в галерее великого герцога. Никогда за свою жизнь не встречала я таких божественно округлых форм, такого средоточия сладострастия, таких обольстительных линий; а с чем сравнить ее сладкую, крохотную куночку, ее пухленькие трепетные полушария, ее дерзкие, свежие и благоухающие груди? Нет, я отдаю отчет своим словам и теперь, по прошествии времени, могу утверждать беспристрастно, что Аглая была самым восхитительным созданием, с каким до тех пор мне приходилось заниматься плотскими утехами. Едва увидев это роскошное тело во всей его красе, я бросилась ласкать его; я лихорадочно металась от одной прелести к другой, и всякий раз мне казалось, что я так и не успею насладиться всеми. Эта маленькая бестия обладала таким безудержным темпераментом, о каком можно только мечтать, и скоро совсем обезумела. Способная ученица своей матери, она ласкала меня как легендарная Сафо, но моя продуманная томность и страдальческая похоть, мой мучительный экстаз, мои нервные судороги, спазмы и стоны, мои грязные ругательства – непременные атрибуты безграничного распутства, эти симптомы смятения, в которое Природа ввергает и тело и душу, – мои гримасы, мои умильные выстраданные ухмылки и поцелуи, змеиные движения и провоцирующие замечания, мой грубовато-похотливый шепоток, – все это привело поначалу Аглаю в замешательство, потом встревожило не на шутку, и она мне призналась, что страсть ее матери не столь утонченная и уж во всяком случае не такая бурная, как моя. Наконец, после нескольких часов беспримерных безумств, после того как мы испытали пять или шесть оргазмов самыми невероятными способами, после того, как расцеловали и обсосали самые потаенные уголки на теле друг друга, сопровождая эти упражнения щипками, укусами, ударами – короче, после самой мерзкой, гнусной и необузданной похоти, которая буквально потрясла бедную девочку, я обратилась к ней примерно с такими словами:

– Милое дитя, я не знаю, каковы твои принципы, не знаю, заботилась ли графиня о воспитании твоей души, когда начала приобщать тебя к тайнам наслаждения, но как бы то ни было, вещи, которые я собираюсь сказать тебе, слишком серьезны, поэтому прошу тебя отнестись к ним соответствующим образом. Твоя мать, самая коварная, недостойная и самая преступная из женщин, замыслила покушение на твою жизнь – погоди, не прерывай меня, – так вот завтра, Аглая, ты станешь ее жертвой, если только не сумеешь отразить удар; я говорю это только затем, чтоб ты поняла, что у тебя нет выбора, кроме как опередить убийцу и ударить первой.

– Великий Боже, какие ужасы вы рассказываете? – И Аглая задрожала в моих объятиях.

– Это и вправду страшная истина, голубка моя, но я не могу больше скрывать ее.

– То-то я удивилась, почему она в последнее время относится ко мне по-другому... Её холодность, ее грубость...

– Какую грубость ты имеешь в виду?

Тогда Аглая рассказала, что ее мать сделалась жестокой в своих наслаждениях, стала мучить и истязать ее, говорить непристойные грубости. Мне было любопытно узнать, до какой стадии дошла страсть синьоры Донис к своей дочери, и девочка, краснея и опустив глаза, призналась, что мать требовала от неё самых унизительных поступков в удовлетворении своей грязной похоти, которые неизменно порождают отвращение. Исчерпав до конца запас своих распутных фантазий, эта блудница довела себя до такой степени, что уже не могла получить удовольствие иным путем, кроме как заставляя дочь испражняться себе в рот и глотая экскременты.

– Милая моя, – заметила я, – тебе надо было быть сдержаннее в ласках, которые ты дарила своей матери; твоя пылкость и безоговорочная покорность привели ее к пресыщению. Но прошлое изменить нельзя, и теперь ты должна готовиться к предстоящим испытаниям, ибо роковой час близок.

– Но что же теперь делать? Может быть, убежать?

– О бегстве не может быть и речи. Кроме того, ты не можешь ждать, пока она нанесет удар, и надеяться, что отразишь его. Мой тебе совет – переходи в наступление.

И здесь я с огромным наслаждением начала плести свою паутину. Я приехала в Прато с намерением помочь своей подруге удовлетворить одну из ее злодейских страстей, а вот теперь занималась подстрекательством в общем-то смирной и добросердечной девушки, подталкивая ее к убийству родной матери, и как бы ни был оправдан мой поступок, в конечном счете разве не было это чистейшим преступлением? Что же до злой шутки, которую я собиралась сыграть со своей подругой, она наполняла меня ликованием и восторгом.

Аглая, впечатлительная, деликатная и чувствительная, была ошарашена моими словами и сразу ударилась в слезы, ужаснувшись поступку, который я предлагала ей совершить.

– Послушай, милое дитя, – сказала я, поглаживая по голове прильнувшую ко мне девочку, – сейчас не время плакать, тебе нужны мужество и решительность. Своими подлыми замыслами мадам Донис потеряла всякое право на уважение, которое подобает оказывать матери, и стала обыкновенной злодейкой, поэтому с ней следует расправиться быстро и без всяких сожалений, ведь лишить жизни человека, угрожающего вашей собственности, – это верх человеческой добродетели. Неужели ты полагаешь, что обязана испытать благодарность к этой ужасной женщине, которая-то и жизнь тебе дала только для того, чтобы сделать ее кошмаром? Так что не заблуждайся, милая Аглая; единственный твой долг по отношению к этому чудовищу заключается в отмщении, а так получается, что тебя ударили по одной щеке, ты собираешься подставить другую и надеешься при этом сохранить к себе уважение. Допустим, на сей раз ты избежишь гибели, но что будет дальше? Ты сделаешься жертвой своей матери завтра же, если ей не удастся погубить тебя сегодня. Поэтому открой свои прекрасные глаза, неразумное дитя, и подумай сама: что постыдного в том, чтобы пролить злодейскую кровь? Перестань тешить себя иллюзией, будто между тобой и этой злодейкой существует какая-то иная связь, кроме той, что связывает охотника со своей добычей.

– Вы были ее подругой?

Да, но только до того момента, как узнала, что она собирается уничтожить создание, которое я люблю больше всего на свете.

– Мне кажется, у вас с ней одинаковые вкусы и страсти.

– Возможно, но в отличие от неё я ненавижу преступления, в отличие от неё я – не волчица, жаждущая крови и жестокости; я люблю своего мужа, а убийство всегда считала самым чудовищным поступком. Поэтому не надо сравнивать нас, Аглая, это беспочвенно, это бесчестит меня, и, кроме того, так мы теряем драгоценное время, ибо время разговоров кончилось – пора переходить к делу.

– Ах, сударыня, вы хотите, чтобы я вонзила кинжал в грудь моей матери?

– Ты говоришь – матери? Как ты смеешь называть этим именем женщину, которая намерена убить своего ребёнка, сделавшись твоим заклятым врагом, она заслуживает уничтожения, как бешеный дикий зверь.

Я вновь заключила Аглаю в объятия и употребила все свое искусство, чтобы ее смятение было погребёно под лавиной изощренных ласк; она постепенно успокоилась, забыла все сомнения, и, наконец, покорно согласилась на все {В самом деле, чего только нельзя добиться от женщины, заставив ее испытать оргазм. Опыт подсказывает, что едва лишь ее влагалище оросится соком, как она будет готова на самую неслыханную жестокость; если женщины, от рождения склонные к злодейству, удосужатся обратить внимание на свои эмоции, они согласятся, что существует неразрывная связь между физическими ощущениями и моральными извращениями. Чем быстрее они поймут это, тем шире сделается круг их удовольствий, ибо они научатся бросать зерна своего сладостолюбия в благодатную унавоженную почву, из которой вырастают дивные цветы наслаждения. Приведу один пример: прежде у Арсинои было единственное удовольствие – совокупляться. Ей попался опытный любовник – либертен, который, уловив момент, когда она находилась в состоянии экстаза, предложил ей совершить злодейство. После чего Арсиноя заметила, что ее удовольствие возросло десятикратно и ещё больше усилило ее похоть. Таким образом она обогатила свой репертуар. Этого может добиться любая женщина, стоит лишь последовать примеру Арсинои и подсыпать в блюдо одного удовольствия пряную приправу другого. Всякая непристойность влечет за собой другую, и чем больше пряностей вы добавите к плотским утехам, тем счастливее будет ваша жизнь. (Прим. автора)}. Увлекаемая моими пагубными речами, эта маленькая очаровательная бестия дошла до такой стадии, где ей ничего не оставалось, кроме как продлить свое наслаждение мыслью о мести; одним словом, я искусно подвела ее к оргазму в тот самый момент, когда она в своем воображении расправлялась с матерью. Только после этого мы встали с постели.

– Итак, мой друг, – объявила я Сбригани, – настал момент заняться нашими жертвами, собирай своих людей, пусть они закуют их в кандалы.

Первым делом схватили мать и бросили ее в подземелье замка, где вскоре к ней присоединилась графиня. Она ничего не могла понять и была изумлена до крайности. Аглая тоже была здесь.

– Чудовище! – обратилась я к синьоре Донис. – Справедливость требует сделать тебя жертвой собственного злодейства.

– Что я слышу? Ах, коварная дрянь, разве не твоими стараниями был задуман этот заговор?

– Ха, ха! Я просто хотела вывести тебя на чистую воду и заставить сознаться в твоих тайных преступных замыслах, но теперь ты в наших руках, и мне не надо больше притворяться.

Когда наступила ночь, я велела привести обеих пленниц в салон, который синьора Донис превратила в арену для своих ужасов. Аглая, по-прежнему твердая в своем убеждении, подстегиваемая моими гневными словами, с удовольствием наблюдала за происходящим; ее ничуть не трогали ни трагическая участь, ожидавшая ее бабушку, ни жестокие мучения, уготовленные матери. Я догадалась заранее сообщить ей, что дьявольский замысел графини созрел в ее голове не без помощи старухи, и истязания начались.

Они происходили в полном соответствии с планом синьоры Донис, только вместо того, чтобы быть главной исполнительницей, кровожадная женщина сделалась их объектом. Мы с Аглаей легли в большую ванную и принялись ласкать друг друга всевозможными способами, а на нас лилась кровь бедных женщин, которых нещадно колол кинжалом Сбригани. Здесь, к чести Аглаи, я должна добавить, что она держалась великолепно, постепенно переходя от одного удовольствия к другому, а затем – к экстазу, и ее исступление находилось на высшей точке вплоть до самого окончания операции, которая, кстати говоря, была достаточно продолжительной. Сбригани употребил большое искусство, чтобы продлить пытку и, как вы, наверное, догадываетесь, увенчал ее тем, что совершил содомию с обеими жертвами, которые испустили дух в его объятиях.

Я от души поблагодарила своего изобретательного супруга за отменный спектакль и добавила:

– Теперь мы полноправные хозяева этого дома. А ты, Аглая, – продолжила я, – видишь перед собой плоды моего преступления: оставаясь подругой твоей матери, я получила бы только часть ее богатств, а теперь все стало моим. Огонь, который ты разожгла в моем сердце, горит до сих пор, и я хочу включить тебя в свою свиту, вместе с Элизой и Раймондой. Однако наряду с удовольствиями это сопряжено и с некоторыми услугами: как и все мы, ты должна будешь лгать, изворачиваться, воровать, соблазнять, идти на любое преступление, если это нам выгодно или доставляет радость. Итак, у тебя есть выбор: встать под наши знамена или обречь себя на лишения. Что ты скажешь?

– О, моя любовь, я никогда не оставлю вас, – воскликнула девушка со слезами умиления на глазах. – И выбор этот диктует мне не моё положение, не страх перед нищетой, но моё сердце, а оно целиком принадлежит вам.

Сбригани, ещё не остыв от возбуждения, не остался безучастным зрителем этой трогательной сцены: его горящие глаза и восставший член говорили о том, что он не прочь совокупиться, а слова его подтвердили это:

– Клянусь спермой Сатаны! – зарычал он. – Вот теперь я очень жалею о той твари, которую только что прикончил, поэтому придется изнасиловать дочку. А ну-ка, подержи ее, Жюльетта.

Не дожидаясь моей помощи и дрожа от нетерпения, распутник схватил Аглаю и своим мощным органом, одним толчком, совершил дефлорацию. Едва лишь кровь из девственной вагины запятнала белые стройные бедра, как итальянец выдернул инструмент, перевернул девушку на живот, похотливо заржал и всадил его в ее зад.

– Что будем делать с ней, Жюльетта? – деловито осведомился он, продолжая совокупляться. – Еще минуту назад мы могли бы найти покупателя на ее спелые плоды, но теперь они сорваны, и я даже не представляю, зачем нам эта сучка. Я больше не вижу в ней ничего пикантного и интересного, ей, я бы сказал, недостает характера и пыла. Позволь дать тебе совет, дорогая: лучше всего вновь соединить вместе это семейство, как это сделала когда-то Природа, и оставить его в покое. Кстати, я уже предвкушаю мучительную смерть этого ребёнка, одна лишь мысль об этом, – лопни мои глаза! – вот-вот заставит меня кончить.

Признаюсь честно, друзья мои, что в тот момент моя врожденная жестокость отмела в сторону все прочие соображения: негодяй прекрасно знал мою слабость, и неожиданная струйка нектара, обдавшая жаром моё влагалище, вынесла Аглае окончательный приговор.

– Сейчас ты отправишься следом за своей семейкой, – заявила я девочке, – нас возбуждает мысль отдать тебя в руки смерти, а мы из той неисправимой породы людей, которые из всех законов признают лишь собственную страсть.

Несмотря на ее пронзительные крики и отчаянные мольбы, мы отдали ее лакеям, и пока эти негодяи забавлялись с ней, как им вздумается, Сбригани неустанно ласкал меня. Скоро наши рабы от удовольствия перешли к жестокостям и, изрыгая мерзкие оскорбления по адресу той, перед которой совсем недавно склоняли голову, они стали истязать ее. Напрасно Аглая простирала ко мне свои прекрасные руки, моля о поддержке и пощаде, напрасно звала меня – я не обращала на неё никакого внимания. Кажется, несчастный ребёнок что-то бормотал о наших тайных утехах, умоляя меня вспомнить те удовольствия, которые я испытала в ту ночь – я оставалась глуха. Уносясь куда-то далеко-далеко на волнах страсти Сбригани, который неистово содомировал меня, я ощущала что угодно, только не сочувствие к этой девочке, ибо в тот момент я превратилась в ее обвинителя и палача.

– Возьмите хлысты, – приказала я лакеям, – и выпустите всю кровь из этой аккуратной задницы, которая доставила мне ночью такое наслаждение.

Аглаю уложили на узкую скамью, привязали веревками, а ее голову, вставленную в железный ошейник, повернули так, чтобы я могла вдоволь целовать ее рот, не выпуская из своего зада член Сбригани, которого в это время порол слуга синьоры Донис. В каждой руке я сжимала и массировала по лакейскому члену, а оба лакея обрабатывали плетьми обольстительное тело нашей жертвы. В самый разгар этой сцены я испытала второй молниеподобный оргазм, а когда, наконец, обратила взгляд на очаровательные ягодицы девушки, они были в таком жутком состоянии, что невозможно было узнать некогда атласную кожу. Я велела снять свисающий с потолка канделябр и подвесить к потолочному крюку Аглаю за волосы; после чего ее ноги широко растянули в стороны, привязали их веревками, я вооружилась многохвостовой плетью с железными наконечниками и принялась терзать самые чувствительные места девичьего тела, причем не менее двух третей ударов пришлись на развернутое влагалище. Больше всего меня забавляли конвульсивные движения находящейся в полуподвешенном состоянии жертвы: она то подавалась назад, уклоняясь от ударов, сыпавшихся спереди, то делала выпад вперед, когда я целила в ее заднюю часть, и каждый из этих акробатических трюков стоил ей очередного клока роскошных волос. А когда в голове у меня мелькнула неожиданная и в высшей степени удачная мысль, я извергла из себя третий поток спермы, впрочем, извержением это назвать трудно, потому что это был настоящий приступ, едва не лишивший меня чувств. Моя идея настолько захватила Сбригани, что он тут же решил осуществить ее. Мы велели вырыть во дворе три глубокие ямы. В две из них по грудь закопали обеих женщин, в третью, более глубокую, поставили Аглаю и засыпали так, чтобы из земли торчала только ее голова и чтобы она могла видеть перед собой плоды своей чудовищной безрассудности, и оставили ее умирать медленной смертью. Пистолетный выстрел избавил нас от старой няньки, и мы, нагрузившись тяжелой добычей, немедля отправились в столицу папской вотчины, где нас встретили две наши служанки, ожидавшие нашего прибытия в заранее условленном месте.

Въезжая в Рим, я восторженно воскликнула: – Ах, Сбригани, наконец-то мы в этой величественной столице мира! Как полезно поразмыслить над этим, прямо-таки напрашивающимся, сравнением между Римом древности и Римом сегодняшним. С каким сожалением, с каким отвращением я буду смотреть на статуи Петра и Марии, установленные на алтарях Беллоны и Венеры. Признаться, на свете мало вещей, которые так будоражат моё воображение. А вы, бедняги, оболваненные религией и униженные ею, – морщилась я, разглядывая лица современных римлян, пытаясь обнаружить в них хоть что-то напоминающее о величии и славе прежних властителей мира, – до какой же степени деградировали вы, поклоняясь самой гнусной, самой отвратительной из религий! Что сказали бы Катон или Брут, если бы они увидели этого Юлия из рода Борджа, нагло восседающего на царственных останках одного из тех героев, которые настоятельно рекомендовали потомкам как объект благоговейного уважения и восхищения.

Несмотря на клятву никогда не переступать порог церкви, я не могла совладать с желанием посетить Собор Святого Петра. Нельзя отрицать, что памятник этот не только заслуживает описания, но далеко превосходит все, что может придумать самое богатое воображение. Но именно эта часть человеческого духа приходит в уныние: столько великих талантов истощили себя, такие колоссальные средства были затрачены – и все это ради религии, настолько нелепой и смешной, что мы должны горько жалеть о своей причастности к ней. Алтарь, не имеющий себе равных по величию, установлен между четырех обитых резными гирляндами колонн, вздымающихся почти до самых сводов церкви, и располагается на гробнице Святого Петра, который, помимо того, что умер не в Риме, вообще никогда здесь не был.

– О, какое удобное ложе для содомии! – повернулась я к Сбригани. – Знаешь, друг мой, не пройдет и месяца, как задняя пещерка Жюльетты станет, вот на этом самом алтаре, вместилищем для скромного, как я думаю, фаллоса наместника Христова.

Погодите, нетерпеливые слушатели, погодите немного, и последующие события покажут вам, что предсказание моё полностью сбылось.

Собираясь в Рим, я намеревалась выставить себя совсем в другом свете, нежели это было во Флоренции. Запасшись несколькими рекомендательными письмами, которые получила от великого герцога и в которых, по моей просьбе, он представил меня графиней, и имея все основания для этого титула, я сняла дом, разом снявший все сомнения в законности моих претензий. Первой моей заботой было выгодно вложить свои капиталы. Грандиозное воровство, совершённое в убежище Минского, второе, которое имело место в Прато, полмиллиона франков, которых не суждено было увидеть младшей дочери синьоры Донис, наша флорентийская добыча, прибавленная к тому, что я скопила в продолжение путешествия по северной Италии, составили капитал, приносивший мне восемьсот тысяч ливров годовой прибыли – вполне достаточно, как вы понимаете, для того, чтобы позволить себе особняк, соперничавший с жилищем самых знатных и богатых князей в этой стране. Элиза и Раймонда сделались моими камеристками, а Сбригани посчитал, что лучше послужит мне, если перестанет быть моим супругом, а будет играть роль моего галантного кавалера.

Я разъезжала в поистине королевской карете. Среди рекомендаций у меня было письмо к его светлости, кардиналу де Бернису, нашему посланнику при дворе его святейшества, и он принял меня со всей изысканностью, какую только можно было ожидать от верного помощника Петрарки.

Следующий визит я нанесла во дворец прекрасной княгини Боргезе, очень развратной женщины, которая будет играть заметную роль в моих дальнейших приключениях.

Два дня спустя я предстала перед кардиналом Альбани, тем самым, что считался отъявленнейшим развратником в Священной Конгрегации. В тот же день он призвал своего личного художника и повелел нарисовать с меня портрет в обнаженном виде для своей галереи.

Следующей была герцогиня Грийо, очаровательная дама, которая, как это ни странно, совершенно не возбуждала своего до крайности мрачного и замкнутого супруга и которая влюбилась в меня с первого взгляда. На этом мои представления закончились, и вот в кругу этих свободомыслящих людей я вновь пережила все волнующие подвиги своей юности, – да, милые мои, да, моей юности, и я могу употребить это слово, ибо в ту пору мне шел двадцать пятый год. Однако мне грех было жаловаться на Природу – она не нанесла ущерба ни моему лицу, ни моему телу, напротив, она придала им тот роскошный налет зрелости и утонченности, какого обыкновенно недостает юным девушкам, и я могу сказать без ложной скромности, что до тех пор меня считали очаровательной, а теперь я стала исключительной красавицей. Тело моё не утратило гибкости, а груди – свежие, округлые, твердые – держались гордо и вызывающе. Мои ягодицы – я бы назвала их величественными и в то же время восхитительными – не носили никаких следов грубого и даже жестокого обращения, которому я их то и дело подвергала, отверстие между ними было довольно широким, но отличалось приятным розовато-коричневым оттенком, полным отсутствием растительности, как у ребёнка, и неизменно притягивало к себе трепетные языки; вагина также ничуть не утратила привлекательности, хотя стала много просторнее, но при помощи всевозможных ухищрений и мазей, а больше – благодаря искусству, я могла заставить ее воспламеняться восторгом девственной куночки. Что же касается до моего темперамента, с годами он приобрел силу и уверенность, сделался устрашающим и постоянно находился под контролем разума и, получив соответствующий толчок, становился поистине неутомимым. Но чтобы привести его в движение, мне приходилось прибегать к вину и другим возбуждающим напиткам, и когда вскипал мой мозг, я была способна на все. Я также употребляла опиум и другие любовные эликсиры, которые когда-то рекомендовала мне Дюран и которые в изобилии продавались в Италии. Никогда не следует бояться, что такие средства притупят похоть, так как искусство здесь помогает больше, нежели Природа; единственный их недостаток заключается в том, что раз испытав, вы обречены принимать возбудители до конца жизни.

Начало моего пребывания в Риме ознаменовалось победой над двумя женщинами. Одной из них была княгиня Боргезе. Не прошло и двух дней, как она прочитала в моих глазах все, что отвечало ее собственным желаниям. Ей было тридцать лет, и она отличалась живым, глубоким и развращенным умом; фигура ее была изумительная, волосы – роскошные, глаза – большие и прекрасные, помимо всего прочего она обладала богатым воображением и изысканными манерами.

Следующей моей добычей стала герцогиня Грийо – менее опытная, более молодая, обходительная и прелестная, отличавшаяся царственной осанкой, скромностью и сдержанностью; она была не столь пылкой, как княгиня, и ей недоставало воображения, зато она превосходила ее добродетельностью и чувствительностью. Как бы то ни было, я привязалась к обеим этим женщинам – если первая действовала на меня возбуждающим образом, вторая непосредственно утоляла нетерпение моего сердца.

Через неделю после первой встречи княгиня пригласила меня на ужин в свое небольшое поместье, находившееся у самого города.

– Мы будем одни, – предупредила она, – вы всерьез заинтересовали меня, дорогая графиня, и я надеюсь продолжить наше многообещающее знакомство.

Вы понимаете, что после таких слов никаких недомолвок между нами не было. В тот день стояла знойная душная погода. После обильной и, я бы сказала, исполненной чувственности трапезы в окружении пятерых очаровательных прислужниц, которая происходила в саду, где воздух был насыщен ароматом роз и жасмина и сладостным шепотом и прохладой журчащих фонтанов, княгиня увела меня в уединенный летний павильон, затерявшийся под тенистыми тополями. Мы вошли в круглую комнату с зеркальными стенами, вдоль которых тянулась длинная низкая софа, обложенная всевозможными подушками и подушечками, одним словом, это был самый восхитительный храм, построенный Венере в Италии. Провожавшие нас юные служанки зажгли лампы, в которых за зелеными стеклами ароматизированный керосин поддерживал уютный огонек,

– Знаете, сокровище моё, – предложила княгиня, – давайте отныне перейдем на «ты» и будем обращаться друг к другу по именам: я ненавижу все, что напоминает мне о браке. Зови меня Олимпия, а я буду называть тебя Жюльетта, ты согласна, мой ангел?

И тут же жаркий поцелуй обжег мне губы.

– Дорогая Олимпия, – начала я, заключая в объятия это пленительное создание, – разве есть на свете вещи, которые я бы тебе не позволила? Разве Природа, одарив тебя столькими прелестями, не дала тебе власть над сердцами, и разве не должна ты соблазнять каждого, на кого упадет твой огненный взгляд?

– Ты божественная женщина, Жюльетта, целуй же меня, целуй, – пробормотала Олимпия, откидываясь на софу. – О, сладчайшая, я чувствую – да нет, я просто уверена, – что мы вкусим неземное блаженство в объятиях друг друга... Я должна сказать тебе правду, всю правду... но не решаюсь... Дело в том, что я невероятно распутна, только пойми меня правильно: я обожаю тебя, но сейчас меня возбуждает не любовь к тебе – когда я охвачена вожделением, я глуха к любви, я совершенно забываю о ней и признаю только бесстыдный разврат.

– О, небо! – восхищенно проговорила я. – Возможно ли, что в двух разных местах, удаленных друг от друга на пятьсот лье, Природа создала две столь близкие души?

– Что я слышу, Жюльетта! – удивилась Олимпия. – Ты тоже либертина? Но если это так, мы можем насладиться друг другом и без любви, мы можем извергаться, купаясь в грязи и мерзости, как свиньи, сможем привлечь к нашим утехам и других. Ах, дай мне съесть тебя, моя горлинка, дай зацеловать тебя до смерти; мы со всей страстью предадимся своим привычкам к роскоши, излишеству и невоздержанности; мы привыкли ни в чем себе не отказывать, пресыщению нашему нет предела, и только идиотам не дано понять, что можно находить в этом удовольствие.

Олимпия бормотала эти слова и при этом раздевала меня, раздевалась сама, и, сбросив с себя все одежды, мы сплелись в жарких объятиях. Первым делом Боргезе взяла меня за колени, раздвинула мне бедра, ее руки обхватили мои ягодицы, а язык глубоко проник в вагину. Меня охватила теплая волна истомы, я закрыла глаза и отдалась изысканной ласке, и скоро лесбиянка жадно сглотнула первую порцию нектара; после этого я приступила к активным действиям, повалила ее на подушки, щедро разбросанные по всему будуару, и моя голова оказалась в объятии ее бедер – я изо всех сил сосала ей влагалище, а она столь же неистово, таким же образом ласкала меня. В таком положении мы изверглись шесть или семь раз почти без передышки.

– По-моему, нас слишком мало, – заметила мне Олимпия, когда мы утолили первый приступ похоти. – Двоим женщинам трудно удовлетворить друг друга без посторонней помощи, давай позовем служанок – они прелестны, самой старшей ещё нет и семнадцати, а младшей четырнадцать, но у них достаточно опыта. Не проходит и дня, чтобы они не оказывали самые высшие почести моей куночке. Так ты не возражаешь?

– Не сомневайся, я, так же как и ты, обожаю такие вещи. Все, что служит распутству и подогревает страсти, я люблю безумно.

– Да, радость моя, нельзя пренебрегать ничем, что нас воспламеняет, – подхватила Олимпия. – Ах, как несчастны стыдливые и робкие женщины, которые получают наслаждение только в обители любви и законного брака и воображают, будто без этого нельзя удовлетворить свою страсть.

Княгиня дернула за сонетку, и в тот же миг в комнате появились пятеро обнаженных девушек, которые, без сомнения, только и ждали этого сигнала. Все они были красивы и гибки, и когда они окружили Олимпию – а они сделали это сразу, – мне показалось, что я вижу перед собой Граций, хлопочущих вокруг Венеры.

– Жюльетта, – сказала княгиня, – эти девушки, все вместе, искупают тебя в самых волнующих ласках и, я уверена, выжмут из тебя остатки спермы, а я буду любоваться твоим оргазмом, и большего мне не надо. Ты не представляешь себе, какое удовольствие я получаю, наблюдая за тем, как красивая женщина приходит в экстаз. Я же буду мастурбировать и предоставлю свободу своему воображению и уверяю тебя, что оно зайдет очень далеко.

Моя похотливость охотно приняла это предложение, и я, улыбаясь, откинулась на подушки. Олимпия сделала необходимые распоряжения, и картина составилась следующим образом: меня уложили на некое подобие качели, сплетенной из толстых и мягких веревок и низко свисавших над кушеткой; одна из девушек, оседлав меня, прижалась влагалищем к моему лицу, мои ягодицы касались лица другой девушки, в чьи обязанности входило облизывать мой задний проход.

Третья сосала мне вагину сверху, а я руками ласкала двух оставшихся служанок. Олимпия, не спуская с меня жадно блестевших глаз, держала в свободной руке шелковый шнурок, управлявший механизмом моего необычного ложа, и мягкими, незаметными подергиваниями приводила его в движение, и эти плавные колебания многократно усиливали ласки и доводили их до невероятного сладострастия. Скажу со всей ответственностью, до тех пор я ни разу не испытывала ничего подобного. Но и это ещё не все – случилось нечто совершенно невозможное, что превзошло все мои ожидания: неведомо откуда послышались звуки восхитительной музыки, будто я оказалась в волшебных восточных сказках, будто перенеслась в исламский рай, наполненный истомой и райскими девами, которых пророк обещал в награду правоверным; мне показалось, что они заласкают меня до сумасшествия и бросят в пучину похоти, не имеющей ни границ, ни пределов. Качели качались в такт музыке, я утратила всякое чувство реальности, исчезло все, что связывало меня с ней, все, кроме последней единственной связи – судорожных всхлипов восторга. Экстаз продолжался целый час; потом в гамак влезла Олимпия, и ещё час с лишним я бурно ласкала свою хозяйку в придуманной ею колыбели сладострастия, после чего мы дали себе передышку и возобновили наслаждения, разноообразив их новыми искусными выдумками.

Мы легли на груды подушек, устилавших пол, и положили между собой самую прелестную из девушек. Она ласкала нас руками, двое других сосали нам вагину, а ещё двое, опустившись над нами на четвереньки, прижались влагалищем к нашим губам. Так прошел ещё один час, и девушки поменялись местами. Теперь мы обсасывали тех, кто перед этим ласкал наши куночки, те же, кого ласкали мы, переместились вниз и прильнули к нашим промежностям, а музыка продолжала играть. Наконец, Олимпия спросила меня, не позвать ли нам и музыкантов.

– Конечно, давай и их сюда, – и я добавила, что хочу, чтобы весь мир оказался здесь и стал свидетелем моего неземного счастья.

– О, мой херувим, мой ангел небесный, – защебетала Олимпия, страстно целуя меня в рот. – Ты бесстыдная, отъявленная маленькая сучка, и я обожаю тебя за это. Такой должна быть каждая женщина, все истинные женщины таковы, за исключением идиоток и дурочек, которые даже не знают, что такое наслаждение. Каким словом ещё назвать тех, кто не отдается каждому встречному и поперечному, невзирая на его пол, возраст и происхождение? Ах, Жюльетта, разврат – вот самый священный закон, запечатленный в моем сердце; цель моей жизни – проливать сперму, это главная моя потребность и единственная радость; как мне хочется сделаться проституткой, причем самой непотребной и дешевой. При этой мысли у меня вскипают мозги и в жилах разливается жаркое пламя. Я хочу подвергаться самым низким унижениям, хочу, чтобы меня заставляли употребить тысячи мерзостей и гнусностей, которые понимают ленивые и беспробудные члены. Я хочу сделаться игрушкой, жертвой, подтиркой самых гнусных развратников, чтобы они творили со мной все, что пожелают. Я с радостью вынесу все, даже пытки и истязания. Давай сделаемся шлюхами, Жюльетта. Давай торговать своим телом, давай превратим его в сточную канаву и раскроем свои ненасытные, свои плотоядные, свои оскаленные влагалища! – раскроем и рот, и заднюю норку, все свои отверстия отдадим на поругание! Лопни мои глаза, дорогая, у меня начинает кружиться голова; я чувствую себя как нетерпеливый боевой скакун, чьи дрожащие бока требуют шпор, я дойду до сумасшествия, до погибели, я знаю это – о, как я это знаю, ибо это неизбежно, – но мне на все наплевать... Меня даже оскорбляют наши титулы и уважение, которыми мы окружены, потому что они, хотя и облегчают наше распутство, но в то же время лишают его ореола незаконности: а мне надо, чтобы весь мир знал о том, чем я занимаюсь, чтобы меня потащили по всем улицам, как самую грязную и бесстыдную потаскуху, и подвергли публичному унижению... Ты думаешь, я страшусь такой участи? Отнюдь. Будь, что будет, – меня ничто не остановит... Кандалы, позорный столб, даже виселица будет для меня почестью, троном наслаждения, с которого я брошу вызов самой смерти и буду извергаться от удовольствия, что погибаю жертвой своих преступлений, и при мысли о том, что в будущем моё имя станет синонимом порока, что целые поколения будут трепетать, услышав его. Вот до чего я дошла, Жюльетта, вот куда привело меня распутство, и в таком состоянии я хочу жить и умереть. Я признаюсь тебе в этом только потому, что обожаю тебя. Быть может, ты желаешь услышать вещи ещё более ужасные? Тогда знай, что я стою на пороге того, чтобы с головой окунуться в чудовищный разврат; вот в этот самый миг последние предрассудки тают в моем сердце, исчезают последние рамки и границы: я решила совершить самые черные злодейства, на какие только способно моё воображение, с глаз моих спадает пелена, я вижу пропасть, разверзстую у моих ног, и без страха, с восторгом, готова шагнуть в неё. Я с презрением плюю на эту выдуманную честь, которая лишила счастья стольких женщин, за которую они держатся, ничего не получая взамен. И что вообще такое честь, где она прячется? Только в человеческой мысли, но только те мысли заслуживают уважения, которые ведут к счастью, то есть наши собственные мысли и никак не чужие. Мудрость же заключается в том, чтобы презреть мнение публики, которое от нас не зависит, чтобы отбросить нелепое понятие чести, сулящее нам счастье только через многие лишения; попробуй сделать этот шаг, и очень скоро ты обнаружишь, что можно жить так же прекрасно и весело, будучи объектом всеобщего осуждения, как и имея на голове жалкую диадему уважения. Я хотела бы обратиться ко всем своим наперсницам по распутству и злодейству с такими словами: последуйте моему примеру и наплюйте на это пустое понятие чести, как вы делаете со всеми прочими гнусными предрассудками: один лишь миг моральной распущенности или самое элементарное плотское наслаждение в миллион раз слаще, нежели все сомнительные удовольствия, которые доставляет честь, только тогда вы узнаете, насколько сладострастнее станут ваши радости, когда этот призрак испарится.

– Ты восхитительное создание, – отвечала я Олимпии, которая в продолжение этой странной речи была прекрасна, как богиня, – с твоим умом и твоими талантами, какие я в тебе увидела, ты далеко пойдешь; и тем не менее мне представляется, что тебе ещё много надо постичь. Я допускаю, что ты принимаешь все извращения похоти, но не думаю, что ты знакома – или хотя бы представляешь, что это такое, – с ее безграничными возможностями. Пусть я на несколько лет моложе тебя, но благодаря стремительной карьере у меня было много случаев испытать это. Да, милая Олимпия, тебе только предстоит узнать, куда могут завести преступления похоти; смею предположить, что ты ещё не готова к ужасам, которые порой диктует нам наше воображение...

– Ты говоришь об ужасах! – прервала меня Боргезе, и щеки ее вспыхнули. – Хочу заметить, что я вовсе не невежда в этих делах, о которых ты рассуждаешь с такой важностью. Знай же, что я отравила своего первого мужа, та же участь ожидает и второго.

– О, восхитительная, – проговорила я, привлекая Олимпию к своей груди, – прости, что я усомнилась в твоей нетвердости, но вот что я тебе скажу: преступление, которое ты совершила, и второе, которое планируешь, – все это мотивированные поступки, в своем роде оправданные и уж во всяком случае необходимые, я же ожидаю от тебя злодеяний бескорыстных. Разве преступление само по себе не является достаточно сладостным, чтобы совершить его просто так, без всякой практической надобности? Разве надо иметь какое-нибудь оправдание, чтобы совершить его? Или какой-нибудь предлог? Разве терпкий привкус, который таится в злодействие сам по себе не способен воспламенить наши страсти? Пойми меня, мой. ангел, я бы не хотела, чтобы на свете осталось хоть одно ощущение, которое ты не испытала; с твоим умом ты без труда, но с чувством горечи, обнаружишь, что есть ещё удовольствия, о которых ты ничего не знала. Поверь мне, под солнцем не совершается ничего такого, что ещё не совершалось, ничего такого, что не происходит каждый день, а самое главное – ничего, что противоречило бы законам Природы, которая ни за что не подтолкнет нас на злое дело, если не будет в нем заинтересована.

– Объясни свою мысль, Жюльетта, – сказала Олимпия, заметно уязвленная моими замечаниями.

– Непременно, – откликнулась я. – Ответь для начала на такой вопрос: что ты чувствовала в душе, когда избавлялась от первого мужа?

– Жажду мести, отвращение, ненависть... нетерпение и пожирающее желание разорвать свои цепи, обрести свободу.

– А в том, то касается вожделения?

– Вожделения?

– Так ты его совсем не ощущала?

– Ну почему же... хотя я даже не помню...

– В следующий раз, совершая подобное злодейство, обрати самое пристальное внимание на все свои чувства. Сделай так, чтобы похоть стала искрой для трутницы преступления, объедини обе эти страсти и результат поразит тебя.

– Да, Жюльетта, – прошептала княгиня, глядя на меня широко раскрытыми глазами, словно наэлектризованная моими словами, – я никогда об этом не думала... Я была ребёнком, очень мало знала и ещё меньше совершила в своей жизни, только теперь я понимаю это.

Тогда я объяснила синьоре Боргезе, что может извлечь свободно мыслящий дух из смеси жестокости и похоти и изложила ей все свои теории, с которыми вы отлично знакомы, друзья мои, и которые вы с таким успехом осуществляете на практике. Она тут же ухватила суть моих аргументов и дрожащим от волнения голосом стала заклинать меня не оставлять ее до тех пор, пока мы вместе не совершим достаточно чудовищных и сладострастных поступков.

– Поверь, любовь моя, – возбуждалась она все сильнее, – тысячи мыслей, толпящихся в моей голове, подсказывают мне, как должно быть сладко лишить какое-нибудь существо из нашего окружения самого дорогого сокровища – жизни. Разорвать, уничтожить связи, соединяющие его с этим миром, единственно для того лишь, чтобы испытать приятное, щекочущее ощущение, чтобы сделать оргазм ещё сильнее... Да, да! Я представляю, как потрясает нервную систему вид чужой боли, и больше не сомневаюсь, Жюльетта, что радость, вызванная этим сцеплением столь разнообразных явлении, когда-то увенчивала экстаз богов.

В этот самый момент небывалого волнения моей подруги появились музыканты.

В комнату стайкой влетели десять юношей в возрасте от шестнадцати до двадцати лет; они были невозможно прекрасны и одеты в блестящие прозрачные туники, задрапированные на греческий манер.

– Вот артисты, которые услаждали наш слух музыкой, – указала на них блудница и приказала им приблизиться. – Поначалу я прошу тебя быть свидетельницей удовольствии, которые я получу от них, потом, если захочешь, то же самое сделаешь ты.

Между тем двое самых юных их этой неотразимой группы заняли свои места: один возле головы Олимпии, которая распростерлась на подушках, второй – рядом с ее промежностью. Остальные разделились на две части – четверо окружили первого юношу в изголовье княгини, четверо опустились на колени около того, что расположился между ее ног. Каждый из этих двоих юношей массировал члены четверых своих собратьев: сидевший в изголовье по очереди вставлял возбужденные органы в рот Олимпии, которая сосала их, затем, в момент извержения, вытаскивал и направлял брызжущую сперму на ее лицо. Тем временем второй, также но очереди, вводил члены в ее влагалище и следил за тем, чтобы излияние происходило на клитор; в результате этих маневров Олимпия очень скоро покрылась юношеской плотью. Блуждая в лабиринте восхитительного наслаждения, она не издавала ни слова – слышались только невнятные бормотания и редкие стоны экстаза, а по всему ее телу волнами проходила мелкая дрожь. После того, как все восемь членов сбросили свои заряды, оба мастурбатора положили княгиню между собой, первый овладел ею спереди, во влагалище, подставив ее роскошный зад своему партнеру, который нежно и умело раздвинул дрожащие полушария и начал содомировать ее; пока Олимпия наслаждалась таким образом, остальные члены, снова, один за другим, проникали в ее рот, она вновь сосала их, приводя в надлежащее состояние, и неожиданно, словно сама не ожидала этого, забилась в конвульсиях и с громким стоном изверглась, как манада {Женщина, участвовавшая в празднествах Бахуса.}.

– Ну и как, – спросила она, поднявшись на ноги и стоя передо мной, торжествующая, залитая спермой, – ты мною довольна?

– Это было прекрасно, – ответила я, в свою очередь опьяненная ласками, которыми осыпали меня пятеро служанок княгини в продолжение всего спектакля. – Действительно, дорогая, это ты хорошо придумала, но можно было сделать ещё лучше, что я и хочу продемонстрировать, если не возражаешь.

Я повернулась к девушкам и молча указала им на члены музыкантов, не подававших никаких признаков жизни. Когда служанки увеличили размеры всех десяти кусочков плоти, я ощупала их. Они были гибкими, горячими и моментально откликались на прикосновение. Два члена я поместила себе в вагину, третий – в анус, один взяла в рот, ещё два зажала под мышками, один вставила в волосы, по одному массировала в каждой руке, а третий терся о мои глаза, но я категорически запретила всякое извержение, объяснив это тем, что излить свою похоть они могут только после того, как совершат десять перемещений, и каждый почтит присутствием все алтари, которые я им предлагаю. Доведенные до агонии необыкновенно возбуждающими упражнениями, десятеро прекрасных юношей залили меня с головы до ног своей спермой, и синьора Боргезе, которую в это время обхаживали служанки, признала, что мой метод произвел на неё огромное впечатление.

– А теперь, – заметила я, – надо подумать о наших помощницах. Они славно потрудились своими искусными пальчиками и языками и заслуживают награды.

Мы разложили девушек в разных похотливых позах и к каждой приставили парочку молодых жеребчиков. Вопреки обыкновению мы вставили самые крупные члены в задницы, а влагалищам достались те, что поменьше; оргия началась, а мы обе переходили от группы к группе, давая советы и подбадривая актеров. Иногда Олимпия бесцеремонно выдергивала занятый делом член, несколько минут обсасывала его и вставляла на место, а иногда, когда ей случалось заметить незанятое отверстие, будь то вагина или задний проход, проникала туда своим языком и четверть часа облизывала и сосала его. Или же, вытащив член из норки, вставляла его в свой анус. Я вела себя более целеустремленно, нежели она: поощрительно похлопывала по ягодицам, награждала нерадивых тумаками, щекотала яички, пощипывала подвернувшийся под руку клитор или, сунув большой палец в анус юноши, шептала ему на ухо что-нибудь непристойное и в довершение всего больно кусала его. В результате я не упустила ни одного извержения, и все они произошли у меня в заднем проходе, ведь я ни за что на свете не позволила бы этим шлюхам воспользоваться плодами моих усилий: я всегда забочусь только о себе, вот почему, друзья мои, все, за что ни берусь, я делаю безупречно.

После завершения этой сцены я предложила новую. На этот раз мы с хозяйкой легли на живот, зажав между ног голову служанки, чтобы она могла сосать нам влагалище, в то время как мы сами обсасывали другую девушку, и предоставили свои задние норки в распоряжение десяти музыкантов, которые, сменяя друг друга, должны были содомировать нас. Это пришлось Олимпии по вкусу, только она – и это показало мне, что княгиня более развращена, чем я предполагала, – предпочла целовать не вагину, а задний проход; кроме того, по собственной инициативе, хотя и вдохновляясь моим примером, она яростно, до крови, кусала ягодицы бедной своей служанки. Увидев это, я дала волю своим порывам, ухватилась за груди девушки, которую облизывала, и принялась немилосердно щипать и выкручивать их, исторгая из бедняжки пронзительные вопли. В этот момент Олимпия истекала оргазмом.

– Ага, вот я тебя и поймала, – лукаво сказала я, – ты начинаешь получать удовольствие, причиняя боль другим. Это добрый знак, так что скоро мы перейдем к вещам более серьезным.

Испытав десять натисков подряд, мы решили пощекотать свои куночки. Одна из девушек присела над нами на корточках так, чтобы мы могли целовать ей вагину и анус, вторая руками массировала нам клитор и заднюю норку, а мы тем временем принимали во влагалище неутомимые юношеские члены, то и дело извергались и плавали в море наслаждения. Вслед за тем пришел черед оральным, удовольствиям: мы до последней капли высосали все, что ещё оставалось в чреслах наших рыцарей, и все это время нам облизывали клитор и задний проход. Изнемогая от усталости, Олимпия предложила подкрепить силы, и мы перешли в ярко освещенную, роскошно убранную столовую, где нас ожидала легкая, но превосходная закуска, уложенная вперемежку с цветами в огромную корзину, висевшую на ветке апельсинового дерева, усыпанного спелыми плодами; потянувшись за апельсином, я обнаружила, что это – мороженое. Таких приятных сюрпризов было немало, и в каждом чувствовался утонченный вкус и безупречное воспитание хозяйки. На стол подавали те же служанки, а юноши, скрытые за ширмой, услаждали нам слух мелодичной, навевавшей истому музыкой.

После столь богатого праздника похоти мы с Олимпией выпили изрядное количество вин и ликеров. Головы наши затуманились, и тут я спросила подругу:

– Что ты скажешь насчет того, чтобы совершить что-нибудь мерзкое?

– Предлагай все, что хочешь.

– Давай замучим до смерти одну из этих девиц.

– Вон ту, – не задумываясь, сказала Олимпия, схватив за руку самую очаровательную из пятерых.

– Так ты согласна?

– Почему бы и нет. Что может мне помешать? Ты думала, меня ужаснет мысль об убийстве? Сейчас ты увидишь, что я – способная ученица.

Подхватив жертву под руки, мы возвратились в круглую комнату, где происходила оргия, отпустили остальных служанок, заперли на засов все двери и остались втроем.

– Как будем истязать эту тварь? – поинтересовалась я, оглядывая комнату. – Что-то я не вижу здесь никаких подходящих инструментов.

Но тут же мой взгляд остановился на горевших свечах, я с облегчением вздохнула, взяла две свечи и начала подносить их то к ягодицам, то к бедрам несчастной, то к ее груди. Олимпия тоже взяла подсвечник, и мы развлекались таким образом в течение часа. Хорошенько обжарив девичье тело, мы принялись щипать и царапать ногтями опаленную кожу.

К тому времени мы совсем охмелели и, уже не соображая что делаем, в беспамятстве подвергали жертву мучительным и мерзким истязаниям; бедняжка выла нудно и надсадно, но ни одна живая душа не услышала ни ее криков, ни нашего дикого смеха, так как мы заранее приняли все меры предосторожности. В конце концов я предложила подвесить потерявшую сознание девушку за груди и шпильками для волос заколоть ее до смерти. Олимпия, прямо на глазах делавшая поразительные успехи, с радостью согласилась.

Агония несчастной продолжалась ещё добрые два часа, и за это время мы ещё раз впали в тупое оцепенение, напившись вином вперемежку с ее слезами; наконец, валясь с ног от усталости, упали на подушки и проспали пять часов, а над нашими головами висело мёртвое тело. Когда мы проснулись, солнце стояло уже высоко; я помогла Олимпии закопать труп под кактусами, и прощаясь, мы дали друг другу слово продолжать совместные развлечения, которые начались столь удачно и плодотворно.

Я забыла предупредить Сбригани, что заночую в деревне, и он вместе с моими девушками провел бессонную ночь, беспокоясь о моем отсутствии. Увидев их облегченно-радостные лица, я успокоила их и тут же отправилась в постель досыпать. На следующий день Сбригани, который не мог думать ни о чем ином, кроме денег, поинтересовался, какую же выгоду принесло мне ночное приключение.

– Я получила массу удовольствий, – с блаженным вздохом отвечала л,

– За такие труды можно было бы получить и больше, – проворчал мой серьезный кавалер. – Я навел справки и узнал, что эта Воргезе близко знакома с Папой. Если она представит нас его святейшеству, мы получим доступ к сокровищам церкви и увезем из Рима ещё миллионов семь или восемь. Знаешь, Жюльетта, я все думаю, не зря ли мы напускаем на себя весь этот аристократический вид, и боюсь, как бы он не разрушил наши планы.

– Ты не прав, – запротестовала я, – Возвышенные речи, пышные одеяния и титулы – все это для того, чтобы привлечь дурачков и пробудить в них вожделение, ведь людям обычно льстит иметь дело со знатной дамой, таким образом я могу потребовать с клиентов в три раза больше.

– Здесь речь идет не о нескольких сотнях тысяч франков, – хмуро заметил Сбригани, – для нас это слишком несерьезная ставка. Я смотрю гораздо дальше: папа Пий VI обладает сказочными богатствами, и нам надо немного облегчить его бремя.

– Для этого мы должны быть вхожи в его апартаменты, а это невозможно, если только я не возьму на себя роль блудницы.

– Разумеется, дорогая, я вместо того, чтобы ждать у моря погоды, мы должны взять инициативу в свои руки и как можно скорее самим подстроить удобный случай, иначе нам не проникнуть в Ватикан и не потрясти этого собирателя милостыни.

После разговора появился паж из окружения кардинала де Верниса и вручил мне письмо от своего господина. Я приглашалась отужинать на вилле Альбани в нескольких часах езды от Рима, где, вместе с Бернисом, меня ожидал сам хозяин виллы.

– Жюльетта, – обрадовался Сбригани, – приложи все свои усилия и помни, что воровство, жульничество и мошенничество – вот наша единственная цель и обязанность, и если мы упустим эту возможность, прощения нам не будет. Все прочие удовольствия должны быть на втором месте, а то я вижу, они отвлекают тебя от главного. Единственный наш путь – тот, что ведет к богатству.

Хотя я была не менее тщеславна, чем Сбригани, и питала такую же слабость к золоту, как и он, наши взгляды на мотивы наших действии не совсем совпадали. Для меня главным и первичным была склонность к преступлению, и если я воровала, то больше ради собственного удовольствия, которое доставляет мне сам поступок, нежели для того, чтобы завладеть деньгами.

На свидание я приехала, вооруженная всем, что может добавить искусство к природным чарам, и смею уверить вас, что появление моё произвело настоящий фурор.

Я бы не хотела прерывать свой рассказ, поэтому воздержусь от описания этой великолепной виллы, которая привлекает посетителей со всей Европы. Об этом античном сооружении, возможно, самом ценном из древностей, сохранившихся со времен классического Рима, об этих сказочных, расположенных террасами садах, наиболее ухоженных в Италии, я расскажу, хотя бы мимоходом, дальше, пока же перейду прямо к событиям, надеясь, что даже без украшений мой рассказ придется вам по вкусу.

Переступив порог летней резиденции кардинала Альбани, я с немалым удивлением увидела княгиню Боргезе. Она стояла у окна, увлеченная разговором с Бернисом. Заметив меня, она поспешила навстречу.

– Как это мило с твоей стороны, – проворковала она, потом повернулась к престарелому Альбани, который не спускал с меня глаз с того самого момента, когда я вышла из кареты. – Признайтесь, кардинал, что у нас в Риме нет таких прекрасных женщин.

Оба прелата подтвердили, что так оно и есть. И мы вышли из гостиной.

Обыкновенно итальянцы устраивают жилые помещения на самых верхних этажах своих домов; они справедливо полагают, что на таком расстоянии от земли воздух бывает и чище и подвижнее.

Верхние апартаменты виллы Альбани поражали непревзойденной элегантностью, кисейные занавески пропускали легкий прохладный ветерок и не допускали насекомых, чтобы те не мешали плотским утехам, для которых, я поняла, и была предназначена эта комната.

Когда мы устроились на мягких диванах, ко мне подсела Олимпия и вполголоса заговорила со мной:

– Тебя, Жюльетта, рекомендовал этим кардиналам герцог Тосканский, тот самый, чьё рекомендательное письмо ты принесла ко мне, и мои влиятельные друзья пожелали познакомиться и воочию убедиться в твоих необыкновенных талантах. Поскольку я в самых близких и сердечных отношениях с этими господами, потому что общаюсь с ними столь же тесно, как с тобой, я посчитала нужным удовлетворить их любопытство, и, на мой взгляд, благодаря этому они оказали тебе такой теплый прием. Они желают насладиться тобой, и я настоятельно рекомендую тебе принять их предложение, так как они пользуются громадным уважением папы. Без их посредничества нельзя получить ни продвижения по службе, ни назначения, ни прочих милостей; я бы сказала, в Риме вообще ничего не получишь без их протекции. Как бы богата ты ни была, семь или восемь тысяч цехинов тебе не помешают; я не сомневаюсь, что у тебя достаточно средств, чтобы платить мяснику и бакалейщику, но денег никогда не бывает слишком много, тем более если учесть грандиозные развлечения, которым предаемся мы с тобой. Я, например, не раз получала от них вознаграждение и до сих пор получаю. Женщины созданы для того, чтобы с ними совокуплялись, и для того также, чтобы мужчины содержали их; нам ведь не приходит в голову воротить нос от подарков, точно так же не стоит упускать случая заслужить вознаграждение. Кроме того, и Бернис и его друг имеют маленькую странность: они не могут испытывать удовольствия, если за него не заплачено, и я уверена, что ты оценишь эту прихоть по достоинству. В связи с этим советую тебе отнестись к ним как можно снисходительнее и ни в чем не отказывать этим шалунам; дело в том, что их желания можно пробудить только через посредство большого искусства и сложных процедур, так что сдержанность здесь неуместна – ты должна вести себя свободно и без всякого стыда, в общем я покажу тебе, как это делается, а пока добавлю, что нельзя ничем пренебрегать, чтобы добиться этой цели. Употреби для этого все свои таланты и все части своего тела. Вот об этом я и хотела предупредить тебя.

Эта речь удивила бы меня меньше, будь я лучше знакома с манерами римлян. Как бы то ни было, если я и была несколько озадачена, никакого страха во мне не было – никакого смущения перед тысячью и одним испытанием, которые мне предстояли и через которые, не дрогнув, я так часто проходила в прошлом. Увидев, что княгиня закончила свой пролог, Бернис подошел к нам и также заговорил со мной.

– Мы знаем, что вы очаровательны, – начал он, – умны, образованы и далеки от предрассудков: подробнейшее письменное свидетельство Леопольда подтвердило слова нашей прекрасной Олимпии, которая также не отличалась сдержанностью в своих похвалах. Исходя их этих сведений мы с Альбани смеем предположить, что вы не будете разыгрывать перед нами недотрогу, и мы бы хотели, чтобы вы показали себя такой блудницей, какая вы есть на самом деле, ибо женщине, как я считаю, приятна только в той мере, в какой она является шлюхой Вы, конечно, согласитесь с нами, что можно назвать круглой идиоткой женщину, если она, обладая природной склонностью к наслаждениям, не ищет поклонников своих прелестей по всему свету.

– Знайте же, выдающийся певец Воклюза {Селение недалеко от Авиньона, где долгое время жил Петрарка}, – заговорила и, показывая ему, что знакома с его талантливыми стихами, которых он с такой силой и с такой ловкостью обрушивается на либертинаж, что читатель проникается уважением к предмету, осуждаемому автором, что я всегда преклонялась перед такими людьми, как вы. – И с чувством сжимая ему руку добавила: – Я ваша на всю жизнь, и будьте уверены, что вы всегда найдете во мне преданную ученицу, достойную великого учителя, снизошедшего до неё.

– Разговор сделался всеобщим и скоро оживился философией. Альбани показал нам письмо из Болоньи, извещавшее о смерти одного из его близких друзей, который, занимая высокое положение в церковной иерархии, вел распутную жизнь и даже на смертном одре не смирился и не покаялся.

– Вы тоже знали его, – сказал он Бернису, – и это был удивительный человек: никакие молитвы ему не помогали, и он до самого конца сохранял ясность ума и испустил дух в объятиях племянницы, которую страстно любил и которой сказал, что жалеет об отсутствии загробной жизни только потому, что это лишает его надежды когда-нибудь соединиться с ней.

– Мне кажется, – заметил кардинал де Бернис, – что такие смерти в последнее время становятся довольно частыми, их сделали модными автор «Альзиры» и Даламбер {Автор «Альзиры» – Вольтер; Даламбер – математик и философ, сотрудник энциклопедии}.

– Несомненно, – продолжал Альбани, – это признак слабости, когда перед самой смертью человек изменяет своим убеждениям. Неужели у него не было времени поразмыслить над ними в продолжение жизни? Самые активные и светлые годы надо употребить на выбор веры, чтобы потом согласно ей достойно прожить свою жизнь и умереть. Человек готовит ужасный конец, когда вступает в закат мучимый сомнениями и раздираемый противоречиями. Вы можете на это возразить, что разлагая организм, агония разрушает также и убеждения. Да, если эти доктрины усвоены слабо и поверхностно, но такого никогда не случается, если они восприняты всем сердцем, если они – плод глубоких и мучительных размышлений, так как в этом случае они формируют привычку, которую мы уносим с собой в могилу.

– Согласна с вами, – подхватила я, обрадовавшись возможности продемонстрировать образ своих мыслей знаменитым либертенам, в чьей компании оказалась, – и хотя блаженный эгоизм, который является моим кредо, так же как и вашим, лишает нас кое-каких удовольствий, он избавляет нас от многих бед в жизни и учит достойно умирать. Не знаю, возможно, это мой возраст заслоняет от меня тот последний момент, когда я обращусь в прах, из которого сотворена, или же все дело в моих твердых принципах, но я смотрю без всякого страха на неизбежный распад молекул, образующих ныне моё "я". Я знаю, что после смерти мне будет ничуть не хуже, чем было до рождения, и я предам свое тело земле с тем же спокойствием, с каким получила его от неё.

– А знаете, в чем источник этого спокойствия? – спросил Бернис. – В глубоком презрении, которое вы всегда питали к религиозному абсурду. Отсюда можно сделать вывод: чем раньше пробудится в голове неверие, тем лучше будет для него.

– Но ведь это не так просто, как может показаться на первый взгляд, – вставила Олимпия.

– Это гораздо легче, чем обычно думают, – ответил Альбани. – Ядовитое дерево надо срубить под самый корень. Если вы ограничитесь ветками, обязательно появятся новые побеги. Именно в юности следует искоренить предрассудки, внушенные в детстве. Особенно яростно надо выкорчевывать самый глубокий и стойкий – я имею в виду это бесполезное и призрачное божество, от гипнотической власти которого надо излечиться как можно раньше.

Бернис задумчиво покачал головой и заговорил так:

– Нет, дорогой Альбани, я не думаю, что эта операция требует таких уж больших усилий от молодого человека, если он в здравом уме, ибо деистический софизм не просуществует в его голове и четверти часа. Я хочу сказать, что только слепой не увидит, что любой бог – это скопище противоречий, нелепостей и несоответствующих действительности атрибутов; хотя он и способен на какое-то время разжечь воображение, он должен восприниматься как глупый вымысел для любого здравомыслящего человека. Некоторые полагают, будто можно заткнуть рот тем, кто смеется над идеей Бога, напомнив им, что с самого начала истории все люди на земле признавали какое-нибудь божество, что никто из бесчисленных обитателей земли не живет без веры в невидимое и могущественное существо, служащее объектом поклонения, что, наконец, ни один народ, даже самый примитивный, не сомневается в существовании некоей силы, превосходящей человеческую природу. Во-первых, я с этим не согласен, но даже если бы это и было так, может ли всеобщее убеждение превратить ошибку в истину? Было время, когда люди считали, что Солнце вращается вокруг Земли, которая остается неподвижной, но разве это единодушие сделало ложное представление реальностью? Было время, когда никто не хотел верить в то, что Земля круглая, и редкие смельчаки, утверждавшие это, жестоко преследовались, а как широко была распространена вера в ведьм, призраков, домовых, оборотней... Ну разве эти взгляды стали действительностью? Разумеется, нет; но порой даже самым умным и чувствительным людям случается верить в универсальный дух, и они даже не дают себе труда понять, что очевидность начисто отрицает чудесное свойство, приписываемое Богу. Теперь посмотрим внимательнее на этого якобы добросердечного отца: велика его семья, и все ее члены, с первого до последнего, несчастливы. В царстве этого мудрого властителя я вижу, как порок восседает на вершине славы и почести, а добродетель томится в цепях. Вы можете напомнить мне о благодеяниях, в коих купаются те, кто признает эту систему, но и в их среде я вижу сонм всевозможных несчастий, на которые они прямо закрывают глаза.

Чтобы как-то объяснить эту нелепость, моим оппонентам придется признать, что этот бесконечно добрый бог, постоянно противореча самому себе, одной и той же рукой распределяет и добро и зло, но они тут же вспомнят о загробной жизни. На что я отвечу так: уж лучше придумать себе другого бога вместо этого творения теологов, ибо ваш бог настолько непоследователен, насколько нелеп и настолько же абсурден, насколько иллюзорен. Ах, как он добр, этот бог, который творит зло и допускает, чтобы его творили другие, бог, символ высшей справедливости, с чьего благословения невинные всегда угнетены, совершённый бог, который творит только неправедные дела! Согласитесь, что существование такого бога скорее вредно, нежели полезно для человечества и что самое разумное – устранить его навсегда.

– Безумец! – воскликнула я. – Вы же сами порочите и охаиваете пилюли, которыми торгуете: что станет с вашей властью и властью вашей Священной Коллегии, если все люди начнут мыслить так же философски, как вы сами?

– Я очень хорошо понимаю, – сказал Бернис, – что нам приходится дурачить людей, чтобы подчинить их себе. Но из этого не следует, что мы должны обманываться сами. Так в чьих глазах должны мы разоблачать этого идола, если не в глазах наших друзей или философов, которые мыслят подобно нам?

– В таком случае, – заметила Олимпия, – я была бы вам очень благодарна, если вы внесете покой в мою душу. Мне прожужжали все уши разными доктринами, но ни одна из них меня не удовлетворила – я имею в виду понятие человеческой свободы. Скажите, Бернис, что вы об этом думаете?

– Ну что ж, я объясню свою точку зрения, – отвечал знаменитый любовник мадам де Помпадур, – но это потребует от вас полного внимания, потому что эта тема для женщины может показаться довольно абстрактной.

Свободой мы называем возможность сравнивать различные образы жизни и решать, какой лучше всего подходит для вас. Теперь посмотрим, обладает или не обладает человек этой возможностью принимать решения? Я готов утверждать, что не имеет и, скорее всего, иметь не может. Все наши мысли берут свое начало в физических и материальных факторах, которые действуют независимо от нашей воли, так как эти факторы проистекают из нашей внутренней организации и из воздействия на нас внешних предметов; в свою очередь, из этих причин вытекают мотивы, следовательно, воля наша не свободна. Мы пребываем в нерешительности перед противоречивыми мотивами, но в момент принятия решения мы ничего не решаем – все определяется состоянием наших органов, которые диктуют нам решения, и мы им подчиняемся; выбор между двумя возможностями никогда от нас не зависит": мы постоянно подчиняемся необходимости, мы ее вечные рабы, и в тот самый момент, когда нам кажется, что мы наиболее полно выражаем свою свободу, мы подвергаемся самому большому насилию. Нерешительность и неуверенность дают нам повод верить в то, что мы свободны, но эта воображаемая свобода – не что иное, как краткий миг равновесия, в котором оказываются весы судьбы. Решение приходит сразу, как только одна из чаш перевешивает другую, причем не мы сами нарушаем равновесие – это на нас действуют физические объекты, находящиеся вне нас, которые отдают нас на милость обстоятельств, делают игрушкой естественных сил, как это происходит с животными или растениями. Все дело в нервных флюидах, и разница между негодяем и честным человеком заключается лишь в степени активности животных инстинктов, составляющих эти флюиды.

«Я чувствую, что я свободен, – писал Фенелон {Философ, теолог, автор „Телемаха“.}, – что подчиняюсь единственно своим личным побуждениям». Это смелое утверждение доказать невозможно, но скажите, какая есть уверенность у архиепископа Кембрийского в том, что он, решившись присоединиться к красивой доктрине мадам Гийон {Гийон (1648-1717), переводчица книг Ветхого и Нового Завета, проповедовала мистический экстаз.}, свободен выбрать противоположное решение? В крайнем случае он может доказать, что перед этим долго колебался, но не сможет убедить меня, что был волен поступить иначе. «Я изменяюсь вместе с Богом, – продолжает тот же писатель. – Я чувствую себя действительной причиной моей собственной воли». Но при этом Фенелон даже не сознает, что делает своего всемогущего бога действительной причиной всех преступлений, не понимает, что ничто не наносит такого сокрушительного удара всемогуществу бога, как свобода человека, ибо это могущество, которым вы наделяете бога и которое я готов допустить в рамках нашей дискуссии, является таковым только потому, что всевышний все решил раз и навсегда с самого начала и следует этому незыблемому, окончательному порядку, а человек пребывает пассивным зрителем, бессильным что-либо изменить и потому несвободным. Будь он свободен, он мог бы по своему желанию изменить или разрушить этот порядок и тем самым сделаться равным богу. Вот в этом и заключается вся проблема, над которой такому ярому поклоннику божества, как Фенелон, следовало бы поразмыслить получше.

Сам Ньютон с большой осторожностью ходил вокруг этой невероятно трудной проблемы и не осмеливался нf то, чтобы исследовать ее, но даже подступиться к ней, а Фенелон, более дерзкий, хотя и менее ученый, добавляет: «Когда я что-нибудь желаю, в моей воле не желать этого; когда я чего-то не желаю, в моей воле пожелать это». Да полноте, сударь, если вы не сделали того, что хотели, это случилось потому, что сделать это было не в вашей власти, и все физические причины, которые раскачивают весы, на этот раз склонили чашу в соответствующую сторону, и выбор был предопределен ещё до того, как вы пришли к решению. Поэтому, сударь, вы были несвободны и никогда свободным не будете. Когда вы склонились к одному из двух возможных решений, у вас не было возможности выбрать второе, вас ослепила неуверенность, и вы приняли свои колебания за возможность сделать выбор. Однако эта неуверенность, то есть физическое следствие двух посторонних предметов, которые воздействуют на вас в одно и то же время, и свобода выбирать между ними – это две разные вещи.

– Вы меня убедили, – обрадовалась Олимпия, – ведь мысль о том, что я могла не совершать преступления, к которым имею слабость, иногда треножит мою совесть. Теперь же, зная, что я не свободна, я обрету душевный покой и буду продолжать прежнюю жизнь.

– Я приветствую это ваше намерение, – вступил в беседу Альбани, – ибо любое сожаление в любой степени бессмысленно. Оно всегда приходит слишком поздно, а когда случается возможность повторить злодеяние, страсти непременно побеждают угрызения совести.

– Очень хорошо, тогда давайте совершим какое-нибудь приятное злодейство, чтобы не утратить привычку и стереть в порошок все сожаления о прошлых дурных поступках, предложила Олимпия.

– Обязательно, – заметил кардинал де Бернис, – но чтобы оно доставило нам ещё больше удовольствия, надо сделать это злодеяние как можно более масштабным. Послушайте, прекрасная Жюльетта, – продолжал французский посланник, – нам известно, что у вас в услужении состоят две очаровательные девушки, которые наверняка так же приятны и понятливы, как вы сами; их красота уже наделала немало шума в Риме, и мы полагаем, что они должны принять участие в наших плотских утехах нынче вечером, и просим вас послать за ними.

По взгляду Олимпии я поняла, что не следует отказывать могущественным служителям церкви, и тут же отправила слугу за Элизой и Раймондой, после чего разговор принял другой оборот.

– Жюльетта, – обратился ко мне Берни, – пусть наши желания познакомиться поближе с вашими прелестными, как мы знаем созданиями, не приведут вас к ошибочному выводу, что мой собрат и я неравнодушны к женскому полу, между тем, как мы терпим его постольку, поскольку он ведет себя в нашем присутствии мужским, так сказать, образом. Считаю необходимым без обиняков высказаться на сей предмет и заявить вам, что лучше сразу отказаться от предложения, если вы или ваши компаньонки не уверены в том, что сможете с полным смирением удовлетворить те необычные прихоти, которые предполагает этот образ поведения.

– По правде говоря, – вставила Олимпия, – в данном случае ваши предупреждения совершенно излишни, я видела, как Жюльетта ведет себя в подобных обстоятельствах, и заверяю вас, что вы не будете разочарованы ни ею, не ее подругами, которые являются ее протеже и, следовательно, мыслят также философски, как и она сама.

– Дорогие друзья, – заговорила я, желая загладить этот инцидент, – моя репутация в распутстве достаточно прочная, чтобы у кого-то оставались сомнения по поводу моего поведения Моя похоть всегда следует за капризами мужчин и всегда возгорается от их страстей. Меня возбуждают только их желания, и самое большое удовольствие я получаю, удовлетворяя все их прихоти. Если в их требованиях нет ничего необычного, мне становится неинтересно, но стоит им предложить что-нибудь неординарное, редкое и изысканное, как я ощущаю в себе неодолимую потребность в том же самом; и я никогда ни в чем не ограничивала себя в либертинаже, поскольку, чем больше мои поступки нарушают норму вежливости, чем сильнее попирают законы скромности и благопристойности, тем счастливее я себя чувствую.

– Это я и хотел услышать от вас, – одобрительно сказал Бернис, – это делает вам честь. Стыдливость, ведущая женщину к упрямству и непослушанию, как правило лишает ее уважения здравомыслящих мужчин.

– Эта стыдливость тем более неуместна, – добавил Альбани, будучи, по всей вероятности, убежденным сторонником самых фантастических упражнений похоти, – что она ничего не доказывает кроме глупости или холодности, и я хочу сказать вам, что в наших глазах самка может оправдать свою принадлежность к низшему полу только абсолютной покорностью, а фригидная или глупая женщина заслуживает лишь презрение.

– Действительно, – сказала я, – только идиотка может подумать, будто мужчина имеет меньше оснований вставить свой орган в ее зад, чем в ее вагину. Женщина – она со всех сторон женщина, и разве не кажется странным, когда она обрекает на воздержание одну часть своего тела, в то время как делает доступными все остальные? Это тем более смешно, если учесть, что такая мания просто-напросто оскорбляет природу: неужели наша праматерь вложила бы в нас вкус к содомии, если бы это было для неё окорбительно? Разумеется, нет; напротив – она одобряет это и радуется этому; человеческие законы, всегда диктуемые эгоизмом, в этом вопросе лишены всякого смысла, а законы Природы, которые намного проще, намного естественнее, обязательно должны вдохновлять нас на любые поступки, враждебные деторождению, ведь оно, когда этим занимаются люди, оспаривает у Природы право на создание новых существ, отвлекает ее от главной функции и обрекает на бездействие, что несовместимо с ее энергией.

– Сейчас вы сказали очень удивительные и верные слова, – заметил Бернис, – и теперь я бы хотел, чтобы мы дополнили вашу чудесную теорию практикой. Посему, восхитительная Жюльетта, позвольте взглянуть на тот трон сладострастия, который, как вы правильно поняли, будет единственным объектом наших желаний и предметом наших удовольствии. С алтарем Олимпии мы уже давно знакомы, так что прошу вас, мадам, показать ваше сокровище.

Оба кардинала приблизились, и я, недолго думая, обнажила алтарь, на котором им предстояло совершать службу. Я придерживала, подняв до груди, юбки, а они приступили к осмотру, который, как вы догадываетесь, сопровождался непременным сладострастным ритуалом. Альбани был настолько скрупулезен в своих содомистских привычках, что тщательно прикрыл промежность, которую я, наклонившись вперед, могла невзначай показать прелатам. Истинный содомит испытывает горькое разочарование при виде влагалища. За прикосновениями последовали поцелуи, потом щекотание языком. У распутников этой породы жестокость всегда пробуждается испульсами похоти, и нежные ласки скоро сменились ударами, щипками, покусываниями, затем неожиданно и грубо в анус мне вставили несколько пальцев, и наконец поступило предложение выпороть меня, которое, вероятно, было бы осуществлено незамедлительно, если бы в этот момент не появились мои служанки. Приключение начало принимать серьезный оборот, и я постараюсь описать его в откровенном и, быть может, циничном духе, который лучше всего передаст атмосферу того вечера.

Придя, в восторг от двух обольстительных сучек, которых я отдавала в жертву их гнусной похоти, кардиналы сразу приступили к осмотру задних прелестей Элизы и Раймонды. Олимпия также, с неменьшим жаром, чем мужчины, бросилась ощупывать девичьи ягодицы. Улучив момент, я отвела Аль-бани в сторону и обратилась к нему примерно с такими словами:

– Я уверена, святой отец, что вы не думаете, будто я и мои несравненные подруги явились сюда удовлетворять все ваши жестокие капризы из одного благочестия. Пусть вас не обманывает мой роскошный вид: это результат проституции, которая дает мне средства к существованию. Я отдаюсь только за деньги и цену прошу немалую.

– Мы с Бернисом всегда придерживались того же мнения, – уверил меня кардинал.

– В таком случае можно начинать, но прежде будьте любезны назвать сумму, на которую мы можем рассчитывать за наши услуги. А до тех пор вы ничего от нас не получите.

Альбани пошептался со своим коллегой, потом они оба вернулись ко мне и заявили, что мне не стоит беспокоиться на этот счет и что мы останемся довольны.

– Ну, это обещание слишком расплывчато, – прямо сказала я. – Мы, все здесь присутствующие, живем своим ремеслом вы, например, иногда едите эти маленькие священные символы, испеченные из ржаной муки, замешанной на воде, и за это получаете пять или шесть ливров в год, я же получаю примерно столько да, оказывая обществу более приятные услуги высоко им ценимые. Через несколько минут вы продемонстрируете свою невероятную извращенность, и я, как свидетельница этого кошмара, буду знать вашу тайну и смогу в любой момент скомпрометировать вас. Допустим, вы будете все отрицать и в свою очередь обвинять меня во всех грехах. Но у меня хватит золота на адвокатов, которые разоблачат вас и лишат нынешнего положения. Короче говоря, вы платите каждой из нас по шесть тысяч цехинов, обещаете мне устроить аудиенцию у папы, и будем считать сделку заключенной, закончим на этом торг, а наши будущие отношения не принесут нам ничего, кроме удовольствия. Мало на свете женщин, которые могут сравниться со мной в распутстве, бесстыдстве и порочности, а моё необыкновенно извращенное воображение прибавит вашему наслаждению такое блаженство и такую остроту, каких не изведал ни один смертный.

– Однако вы недешево себя оцениваете, прекрасное дитя, – хмыкнул Бернис, – но я не могу отказать в просьбе такому обольстительному созданию, и вы получите аудиенцию у его святейшества, Кстати, в мои намерения не входит ничего скрывать от вас, и я скажу, что он сам повелел организовать нынешний вечер, желая, до того, как сам познакомится с вами, услышать наши впечатления.

– Прекрасно, – оживилась я, – выкладывайте деньги, и я в вашем распоряжении.

– Как, прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

– Но если вы получите деньги заранее, а потом вдруг вам придет в голову...

– Я вижу, – прервала я его, всплеснув руками, – вы совершенно не знаете женщин моей национальности. Француженки искренни, о чем свидетельствует само название {Franc (фр.) означает «искренний», «открытый».}, и хотя стойко держатся, что касается до своих интересов, они не способны нарушить уговор и отказаться от своего слова, получив деньги.

Альбани переглянулся со своим собратом и молча втолкнул меня в маленькую комнату, где отпер секретер и достал оттуда требуемую сумму в банковских билетах. Бросив один лишь взгляд в это вместилище сокровищ, я затрепетала от азарта.

«Вот удобный момент, – подумала я. – чтобы стащить деньги, тем более, что после столь мерзких развлечений, которым эти негодяи будут предаваться в моей компании, они не посмеют преследовать или обвинить меня».

Прежде чем кардинал успел закрыть секретер, я закатила глаза и повалилась на пол, так искусно разыграв обморок, что испуганный хозяин выскочил за помощью. Я мигом вскочила на ноги, схватила целую горсть банкнот и за какую-то долю секунды обогатилась на целый миллион. Потом, также быстро, закрыла секретер, будучи уверенной, что из-за суматохи кардинал не вспомнит, закрыл он крышку или нет.

Все это требовало меньше времени, чем я затратила, рассказывая об этом, и когда в комнату влетели Альбани, Олимпия и Бернис, я по-прежнему лежала на полу. При их появлении я открыла глаза, боясь, что они примутся приводить меня в чувство и обнаружат пухлую пачку, которую я второпях сунула под юбки.

– Все в порядке, мне уже хорошо, – слабым голосом произнесла я, отстраняя их руки. – Моя чрезвычайная чувствительность иногда приводит к таким конфузам, но теперь мне уже лучше, и через минуту я буду готова к работе.

Как я и предполагала, Альбани, заметив, что секретер закрыт, решил, что сам запер его, и, ничего не заподозрив, со счастливым видом повел меня в богато убранный салон, где должна была происходить оргия.

Там уже были ещё восемь человек, которым предстояло играть значительную роль в нынешней мистерии: четверо мальчиков лет пятнадцати, все – настоящие купидоны, и четверо копьеносцев от восемнадцати до двадцати лет, вооруженные поистине устрашающими членами. Таким образом в комнате собрались двенадцать человек ради того, чтобы доставить удовольствие двум развратным отцам церкви, – я говорю двенадцать, потому что Олимпии также предназначалась роль скорее жертвы, нежели жрицы, в этом спектакле: служить этим господам ее заставляли развращенность, жадность и тщеславие, так что ее положение в данном случае ничем не отличалось от нашего.

– Итак, мы начинаем, – Бернис оглядел меня и моих наперсниц и прибавил, – вы получили приличное вознаграждение, поэтому будем считать, что мы купили право обращаться с вами как с продажными девками, стало быть, вы должны беспрекословно подчиняться нам.

– Совершенно справедливо, – сказала я. – Вы желаете, чтобы мы разделись?

– Да.

– Тогда покажите нам гардеробную, где мы можем оставить одежду.

Когда мы оказались втроем в полутемной комнате, я разделила объемистую добычу на три части, которые мы рассовали по карманам, потом разделись и обнаженными вошли в салон, где нас ожидали кардиналы.

– Я буду исполнять обязанности церемониймейстера, – заявил Бернис. – Наш уважаемый хозяин поручил это мне, и вы все будете слушать мои распоряжения. Мы только что бегло осмотрели ваши задницы, милые дамы, а теперь обследуем их внимательнее. Подходите ближе по одной и предъявите свои прелести для осмотра. Затем то же самое сделают наши мальчики, после чего каждая из вас перейдет в распоряжение чистильщика и подготовит его к работе, чтобы к концу первого акта они, все четверо, были в полной боевой форме.

Вступительная церемония происходила следующим образом: мы по очереди переходили от одного блудодея к другому, они целовали, тискали, покусывали, обнюхивали, щипали и царапали наши задницы, потом мы быстро занимали свои места возле чистильщиков и вместе с мальчиками возбуждали их.

– Переходим к следующему этапу, – произнес церемониймейстер. – Два отрока станут на колени и будут сосать нам фаллос, мы тоже самое будем делать с юношами, а чтобы ещё сильнее возбудить их, две женщины прижмутся ягодицами к их лицу; правой рукой каждый из нас будет массировать инструмент чистильщика, а левой – задницу отрока; две другие дамы также опустятся на колени и будут щекотать нам яички и анус.

– В третьей сцене, – сообщил Бернис, чтобы мы могли заранее представить себе весь спектакль и запомнить свои роли, – мы ляжем вот сюда, и нас будут возбуждать женщины, а два отрока присядут на четвереньки и подставят нам свои анусы, чтобы мы могли сосать им анус; кроме того, они должны целовать задницы двух других женщин, а те, в свою очередь, будут ласкать члены отроков. Что же до четверых чистильщиков, мы возьмем их на себя, ибо руки наши будут свободны.

– Следующая сцена будет происходить таким образом, – продолжал любезный кардинал. – Обе женщины, которые ещё не сосали нас, возьмут наши фаллосы в рот, а две других будут готовить четырех юношей к акту содомии: сократировать их языком, облизывать анус, словом, они должны сделать все, чтобы эти четыре копья взметнулись вверх и отвердели, и вот когда они раскалятся и задрожат от нетерпения, дамы смажут влажным языком наши отверстия и своими нежными пальчиками направят корабль в гавань; тем временем мы будем ласкать губами задние холмики наших отроков.

Все четверо копьеносцев оказались стойкими и неутомимыми и мгновенно отозвались на наши усилия. Каждую из двух дряхлых, побуревших от времени пещер они прочистили восемь раз кряду со всем юношеским пылом, но оба старых хрыча продемонстрировали дьявольскую выдержку, и эта операция оказала на них не большее воздействие, нежели все предыдущие – мы не заметили в них никакого намека на эрекцию.

– М-да, – пробормотал Бернис, – очевидно, придется прибегнуть к более сильным стимулам: возраст есть возраст. Пресыщенность прожорлива, и ничто не в силах удовлетворить ее аппетит, это вроде сильной жажды, которая становится тем сильнее, чем больше вы пьете холодной воды. Видите, Альбани точно в таком же состоянии, и все ваши старания не смогли ни на йоту приподнять его член. Но не будем отчаиваться – попробуем другие средства, которая Природа предлагает нам в изобилии. Вас здесь целая дюжина, разделитесь на две группы, чтобы в каждой было по два чистильщика, по два отрока и две женщины: одна группа займется моим старым другом, другая – мною. Каждый из вас по очереди будет ласкать нас языком, а потом испражняться нам в рот.

Эти омерзительные упражнения привели к тому, что морщины на органах наших престарелых клиентов несколько разгладились, и, вдохновленные этими безошибочными, хотя и слабыми признаками, они посчитали себя готовыми предпринять серьезную атаку.

– Шестую сцену осуществим следующим образом, – заявил распорядитель. – Альбани, который, на мой взгляд, возбужден так же, как и я, будет содомировать Элизу, а я займусь Жюльеттой; четверо чистильщиков, при помощи Олимпии и Раймонды, будут обрабатывать наши задницы, отроки же лягут на нас сверху и подставят нашим поцелуям свои члены и ягодицы.

Мы заняли свои места, но наши герои, обманутые в своих надеждах, слишком робко атаковали святилище, в нерешительности застыли перед входом и позорно отступили.

– Я так и думал, – в сердцах проворчал Альбани. – Мне никак не понять, почему вы так настаиваете на том, чтобы мы содомировали женщин! С мальчишками такого конфуза со мной никогда бы не случилось.

– Хорошо, давайте сменим мишени, – предложил посланник, – что нам мешает?

Однако исход нового натиска оказался ничуть не удачнее: нашим кардиналам ещё раз хорошенько прочистили задницы, но они, увы, так и не смогли сделать то же самое; ни ласки, ни поцелуи не принесли результата; их древние инструменты, вместо того чтобы расцвести, сжались ещё больше, и Бернис объявил, что они ничего не могут с собой поделать и будут вести баталию иначе.

– Милые дамы, – сказал этот выдающийся человек, – коль скоро, хорошее обхождение с вашей стороны ни к чему не привело, надо употребить более жесткие методы. Вы когда-нибудь видели, какой эффект дает флагелляция? Думаю, это нам поможет.

С этими словами он схватил меня, а Альбани вытащил откуда-то агрегат настолько странной конструкции, что он заслуживает подробного описания.

Меня поставили лицом к стене, на небольшом расстоянии от неё, поднятые вверх руки привязали к потолку, а ноги – к полу. Передо мной Альбани поставил нечто вроде молитвенного стула, сделанного из железа, его острая, напоминавшая лезвие меча спинка касалась моего живота. Нет необходимости добавлять, что я инстинктивно отклонилась назад от этого грозного оружия, что и нужно было Бернису, так как я оказалась при этом в самой пикантной и возбуждающей позе. Взявши связку розог, распутник неожиданно для меня начал осыпать мою заднюю часть настолько сильными ударами, что не успел он ударить и десяти раз, как по моим бедрам обильно заструилась кровь. Альбани придвинул адскую машину поближе ко мне, чтобы я не имела никакой возможности отклониться от ударов и должна была терпеть обрушившийся на меня ураган. Однако я без особого труда выдержала эту пытку, так как к моему счастью часто участвовала в подобной церемонии и даже получала от этого удовольствие. А вот другим, ставшим на моё место, пришлось несладко. Элиза, оказавшаяся следующей жертвой необычного агрегата, сильно разрезала себе живот и громко вопила в продолжение экзекуции. Раймонда претерпела не меньшие муки. Что до Олимпии, она мужественно выдержала пытку, тем более, что любила такие упражнения, и они лишь сильнее возбуждали ее. Тем временем Бернис передал розги Альбани, и мы, все четверо, ещё раз прошли через жестокую церемонию; наконец, члены наших блудодеев начали подрагивать и оживать. Но теперь, разочаровавшись в женских прелестях, они избрали в жертву детей: пока они занимались содомией, все остальные пороли их розгами и искусным образом подставляли для их похотливых поцелуев вагины, анусы и члены. И вот возмущенная Природа спасла их честь: оба, в один и тот же миг, испытали оргазм. В это время Альбани лобзал мои ягодицы, и его извержение было настолько сильным и бурным, настолько велик был восторг мерзавца, что он оставил мне на вечную память глубокую печать – следы двух одиноких зубов, каким-то чудом оставшихся в его поганом рту после того, как его несколько раз почтил присутствием сифилис. Зад Раймонды, которая была в объятиях Берниса, отделался легче, хотя распутник изрядно поцарапал его ногтями и перочинным ножом, а к тому моменту, когда начались его спазмы, ее ягодицы были порваны в клочья. После короткой передышки оргия возобновилась.

Начало второго действия ознаменовалось тем, что каждая из нас побывала в объятиях юноши, которые совокупились с нами во влагалище, а оба кардинала вдохновенно и яростно терзали в это время наши задницы и даже умудрялись вставлять туда свои обмякшие органы. Вслед за тем нас перевернули на сто восемьдесят градусов, и в ход пошли мужские зады: четверо мальчиков содомировали зады четверых наших содомитов, а их, в свою очередь, сношали наши хозяева, хотя до извержения дело так и не дошло. Потом малолетние педерасты двинулись на приступ женских задов, копьеносцы отомстили им за недавнее поругание, после чего снова овладели нами, а мальчиков заставили лизать нам вагины. Этот акт завершился следующим образом: кардиналы привязали эти юные и прелестные создания к стене, установили железный стул в рабочее положение и выпороли их. Именно в этот момент оба фавна почувствовали в себе желание сбросить новую порцию семени; как тигры, почуявшие близкую добычу, бросая вокруг кровожадные взгляда, они приказали схватить женщин и выпороть; наблюдая экзекуцию, каждый содомировал мальчика и целовал в зад другого. Когда они освободились от бремени во второй раз, вся компания перешла к столу.

Нас ожидала очень впечатляющая и живописная трапеза, и я позволю себе описать ее подробнее.

Посреди круглой залы стоял круглый стол на шесть персон, за который сели кардиналы, Олимпия, Раймонда, Элиза и я. На некотором расстоянии, позади наших кресел, в четыре яруса располагались скамьи, окружавшие стол и образующие подобие амфитеатра. На скамьях сидели пятьдесят самых избранных куртизанок Рима, скрытые за ворохом живых цветов сирени, гвоздик и наперстянки, – из которых то там, то сям торчали, будто шелковистые набухшие бутоны, обнаженные ягодицы; это было самое восхитительное зрелище, какое может предложить буйство Природы в сочетании с человеческим сладострастием. Двадцать купидонов, представленных красивыми юношами, образовали свод над нашими головами, и комната освещалась тонкими восковыми свечами, которые эти юные боги держали в руках. Стоило нажать рычаг, и хитроумный механизм убирал одно блюдо и подавал следующее: край стола, где стояла серебряная посуда обедающих, оставался неподвижен, а середина медленно провалилась вниз и снова поднялась, уставленная шестью маленькими золотыми гондолами с изысканными мясными яствами. Позади нас стояли шестеро мальчиков, облаченных, как ганимеды, в провоцирующие одеяния, и подливали нам редчайшие вина. Наши распутники, которые велели женщинам одеться к обеду, выразили желание, чтобы мы вновь разделись, но не сразу, а постепенно, как это делала вавилонская блудница. Когда на столе появилась легкая закуска, мы сняли с себя воздушный шарф; корсаж развязали, когда подали омлет, а последняя тряпка была сброшена при появлении фруктов, и по мере смены блюд возрастала и становилась все гнуснее похоть генералов. Десерт был подан в пятнадцати миниатюрных лодочках из зеленого с золотом фарфора. Двенадцать маленьких девочек шести-семи-летнего возраста, обнаженные и увитые гирляндами из мирта и роз, наполняли наши бокалы заморскими винами и ликерами. Обильное застолье слегка вскружило нам головы, Бахус наполнил наших развратников новой силой и энергией, которая начала воздействовать на нервы, идущие в центр эрекции, и шум и веселье за столом достигли апогея.

– Послушайте, уважаемый и гениальный поэт, – обратился хозяин дома к кардиналу де Бернису, – сейчас по Риму гуляет несколько любопытных и очаровательных стишков, которые молва приписывает вашему перу; наши гости способны оценить такого рода литературу, поэтому я просил бы вас прочесть эти произведения.

– Это просто предложения, – махнул рукой Бернис, – и меня весьма удивляет их популярность, потому что я никому, кроме его святейшества, не показывал их.

– Тогда я тоже не понимаю, почему они стали притчей во языцех. Однако прошу вас, кардинал, мы жаждем услышать эти перлы в исполнении автора.

– Мне нечего скрывать от философов, которые здесь собрались. Первый стишок – вольное переложение знаменитого сонета де Барро {Жак Балле, сеньор замка Барро, состоявший в близких отношениях с Теофилем де Вио, родился в Париже в 1602 году. Безнаказанное распутство этих двоих злодеев было беспримерным. Говорят, что хорошо известный сонет, о котором здесь упоминалось (это, кстати, один из самых скабрезных образцов поэзии того, да и более позднего времени), написан им во время болезни. Впоследствие Балле отрекся от него, что совсем неудивительно, ибо здоровый телом и рассудком человек не может взять на себя авторство подобного произведения. Возможно, в переложении кардинала наши читатели найдут его не столь непереносимым. (Прим. автора)} , второй – «Ода Приапу». Начну с первого {Кардинал де Бернис написал эти строки по-итальянски, здесь они даются в переводе самой Жюльеты.}.

Sot Dieu! tes jugements sont pleins d'atrocite,

Ton unique plaisir consiste a l'injustice:

Mais j'ai tant fait de mal, que ta divinite

Doit, par orgueil au moins, m'a arreter dans la lice.

Foutu Dieu! la grandeur de mon impiete

Ne laisse en ton pouvoir que le choix du supplice,

Et je nargue les fruits de ta ferocite,

Si ta vaine colere attend que je perisse,

Contente, en m'ecrasant, ton desir monstrueux,

Sans craindre que des pleurs s'ecoulent de mes yeux,

Tonne donc! je m'en fouts; rend-moi guerre pour guerre:

Je nargue, en perissant, ta personne et ta loi,

En tel lieu de mon coeur que frapp ton tonnerre,

Il ne le trouvera que plein d'horreur pour toi.

Когда стихли восторженные аплодисменты, Бернис начал читать свою оду.

Foutre des Saints et de la Vierge,

Foutre des Anges et de Dieu!

Sur eux tous je branle ma verge,

Lorsque je veux la mettre en feu...

C'est toi que j'invoque a mon aide,

Toi qui, dans les culs, d'un vit raide,

Lancas le foutre a gros bouillons!

Du Chaufour, soutiens mon baleine,

Et, pour un instant, a ma veine

Prete l'ardeur de tes couillons.

Que tout bande, que tout s'embrase:

Accourez, putains et gitons:

Pour exciter ma vive extase,

Montrez-moi vos culs frais et ronds,

Offrez vos fesses arrondies,

Vos cuisses fermes et bondies,

Vos engins roides et charnus,

Vos anus tout remplis de crottes;

Mais surtout deguisez les mottes:

Je n'aime a foutre que des culs.

Fixez-vous, charmantes images,

Reproduisez-vous sous mes yeux;

Soyez l'objet de mes hommages,

Mes legislateurs et mes Dieux!

Qu'a Giton l'on enleve un temple

Ou jour et nuit l'on vous contemple,

En adoptant vos douces moeurs.

La merde y servira d'offrandes,

Les gringuenaudes de guirlandes,

Les vits de sacrificateurs.

Homme, baleine, dromadaire,

Tout, jusqu'a l'infame Jesus.

Dans les cieux, sous l'eau, sur la terre.

Tout nous dit que l'on fout des culs;

Raisonnable ou non, tout s'en mele,

En tous lieux le cul nous appelle,

Le cul met tous les vils en rut,

Le cul du bonheur est le voie,

Dans le cut git toute la joie.

Mais, hors du cul, point de salut,

Devois, que l'enfer vous retienne.

Pour vous sont faites ses loia,

Mais leur faible et frivole chaine

N'a sur nos esprits aucun poide.

Aux rives du Jourdain paisible.

Du fils de Dieu la voix horrible

Tache en vain de parler au coeur:

Un cul parait, passet il outre?

Non, je vois bander mon jean foutre

Et Dieu n'est plus qu'un enculeur

Au giron de la sainte Eglise.

Sur l'autel meme ou Dieu sefait,

Tous les matins je sodomise

D'un garcon le cul rondelet.

Mes chers amis, que l'on se trompe

Side le catholique pompe

On peut me soupconner jaloux

Abbes, prelats, vivez au large:

Quand j'encule et que je decharge.

J'ai bien plus de plaisirs que vous.

D'enculeurs l'histoire fourmille,

On en rencontra a tout moment.

Borgia, de sa propre fille,

Lime a plaisir le cul charmant,

Dieu le Pere encule Marie.

Le Saint-Esprit fout Zacharie.

Ils ne foutent tous qu'a l'envers

Et c'est sur un trone de fesses

Qu'avec ses superbes promesses,

Dieu se moque de l'univers

Saint Xavier susii, ce grand sage

Dont on vante l'espit divin.

Saint Xavier vomit peste et rage

Contre le sexe feminin.

Mais le grave et charmant apotre

S'en dedommages comme un autre.

Interpretons mieux ses lecons:

Si, de colere, un con l'irrite,

C'est que le cul d'un jesuite

Vaut a ses yeux cent mille cons.

Pres de la, voyez Saint Antoine

Dans le cul de con cher pourceau,

En dictant les regles du moine,

Introduire un vit assez beau.

A nul danger il ne succombe,

L'eclair brille, la foudre tombe,

Son vit est toujours droit et long.

Et le coquin, dans Dieu le Pere

Mettrait, je crois, sa verge altiere

Venant de foutre son cochon.

Cependant Jesus dans l'Olympe,

Sodomisant son cher papa,

Veut que saint Eustuche le grimpe,

En baissant le cul d'Agrippa.

Et le jean-fontre, a Madeleine,

Pendant ce temp, donne la peine

De lui chatouiller les couillons.

Amis, jouns les memes farces;

N'ayant pas de saintes pour garces,

Enculons au moins des gitons.

O Lucifer! toi que j'adore,

Toi qui fait briller mon esprit;

Si chez toi l'on foutait encore,

Dans ton cul je mettrais mon vit.

Mais puisque, par un sort barbare,

L'on ne bande plus au Tenare,

Je veux y voler dans un cul.

La, mon plus grand tourment, sans doute,

Sera de voir qu'un demon foute,

Et que mon cul n'est point foutu.

Accable-moi donc d'infortunes,

Foutu Dieu qui me fait horreur;

Ce n'est qn'a des ames communes

A qui tu peux foutre malheur:

Pour moi je nargue ton audace.

Que dans un cul je foutimasse,

Je me ris de ton vain effort;

J'en fais autant des lois de l'homme:

Le vrai sectateur de Sodome

Se fout et des Dieux et du sort.

Кардинал умолк, и снова раздались громкие крики «ура» и аплодисменты. Слушатели решили, что эта ода намного сильнее и выразительнее, нежели одноименное творение Пирона {Пирон (1689-1773), поэт, драматург, автор эпиграмм.} граничащее с трусостью, ибо он вставил туда всех богов вместо того, чтобы высмеять только христианских идолов.

Компания, оживленная и возбужденная всем услышанным, поднялась из-за стола и переместилась в салон в состоянии почти полного опьянения. Там уже находились пятьдесят куртизанок, чьи задницы услаждали наш взор во время банкета, а также шестеро мальчиков-прислужников и дюжина певиц, подававших десерт. Нежный возраст этих нимф и их очаровательные мордашки воодушевили наших развратников, и они, как львы, набросились на двоих самых юных. Но совокупления не получилось, и оба пришли в ярость. Они связали девочек, подкатили свою адскую машину и содрали с жертв кожу при помощи девятихвостых плеток с заостренными наконечниками; в продолжение экзекуции мы ласкали и обсасывали их и добились-таки эрекции. Тут же привели ещё двух девушек, и благодаря нашему искусству либертены совершили содомию; но сберегая силы, они скоро оставили свои жертвы и накинулись на других; их похоть обратилась на мальчиков, потом снова на девочек, таким образом все это юное поколение прошло через их руки, и только после того, как каждый из них лишил девственности семь или восемь детей обоего пола, погас огонь их гнусной похоти; Альбани сбросил пыл в зад десятилетнего мальчика, Бернис – в потроха шестилетней крошки, после чего оба священнослужителя, мёртвецки пьяные и смертельно усталые, завалились на кушетки и мгновенно захрапели... Мы не спеша оделись.

Хотя я совершенно отупела от вина и плотских утех, в моей голове оставалась одна светлая мысль о воровстве, которая не давала мне покоя; я вспомнила, что первый поход в сокровищницу Альбани ещё не до конца опустошил ее. Я наказала Раймонде отвлекать Олимпию и, захватив с собой Элизу, ещё раз вернулась в кабинет, где находился секретер хозяина, отыскала ключ, и мы взяли все, что нашли. После этого второго налета общая добыча составила полтора миллиона франков. Олимпия ничего не заметила, а вы можете себе представить радость моего кавалера, когда мы пришли домой, нагруженные таким богатством. Однако несколько дней спустя в дверь мою постучала Олимпия.

– Кардинала обокрали более, чем на миллион, – с порога объявила она, – это было приданое его племянницы. Не то, чтобы он подозревает тебя, Жюльетта, но так уж совпало, что ограбление и вечеринка случились в один и тот же день, и он почему-то думает о твоих компаньонках. Тебе ничего не известно об этом?

И вот здесь, по своей давней привычке, я обратилась к своему воображению в поисках какого-нибудь нового злодейства, способного прикрыть то, которым я себя запятнала. Я ещё раньше услышала о том, что перед самым нашим визитом на виллу Альбани, другая его племянница, которую он преследовал своими настойчивыми приставаниями, сбежала из дворца кардинала в страхе за свою девственность. Я напомнила Олимпии о внезапном отъезде девушки, подчеркнув это странное совпадение, и она быстро передала мои слова кардиналу, который, то ли по слабости ума, то ли по злобе, а может быть, из слепого чувства мести, немедленно пустил всех ищеек Папского государства по следу своей племянницы. Бедную девочку схватили на границе Неаполитанского королевства в тот самый момент, когда она пришла просить убежища в Цистериканском монастыре, оттуда препроводили назад в Рим и бросили в темницу. Сбригани нанял свидетелей, которые свидетельствовали против неё, и оставалось только установить, что она сделала с указанными деньгами; с нашей помощью нашлись и другие очевидцы, утверждавшие, что она передала все богатство некоему неаполитанцу, который покинул Рим в тот же день, что и она, и который, как они предполагают, был ее возлюбленным... Все эти показания настолько соответствовали друг другу, каждое из них было настолько убедительным, а все вместе настолько неопровержимыми, что на седьмой день суд вынес бедняжке смертный приговор. Она была обезглавлена на площади святого Анджело, и я имела удовольствие присутствовать на казни вместе с Сбригани, который в продолжение всей торжественно-мрачной церемонии держал в моем влагалище три пальца.

«О, Всевышний! – с ликованием воскликнула я про себя, когда с глухим стуком опустился топор, и отрубленная голова скатилась в корзину. – Вот как ты казнишь невинных, вот как торжествуют твои дети, которые усердно и верно служат тебе в этом мире, чья красота и справедливость является отражением твоей сущности. Я обокрала кардинала, его племянница, к которой он воспылал преступной страстью, сбежала от него, предупредив тем самым большой грех, и вот в качестве награды за свое преступление я купаюсь в спазмах восторга, она же погибает на эшафоте. О, Святейшее и Величественнейшее Существо! Вот, стало быть, каковы твои пути неисповедимые, которыми ты своей любящей рукой ведешь нас, смертных, – действительно есть за что боготворить тебя!» Несмотря на все свои безумства, я продолжала с вожделением думать об очаровательной герцогине Грийо. Ей было не более двадцати лет, и последние восемнадцать месяцев она находилась в законном браке с шестидесятилетним человеком, которого презирала и ненавидела; ее звали Онорина, и в смысле уз плоти она была также далека от старого сатира, как и в тот день, когда мать вытащила ее из монастыря Святой Урсулы в Болонье, чтобы выдать за него. Я не думаю, что герцог не предпринимал никаких попыток и усилий подобраться к телу юной супруги, но все они были безуспешными. До тех пор я заходила к герцогине всего лишь два раза – первым был визит вежливости, когда я вручила свои рекомендательные письма, второй раз я пришла, чтобы снова вкусить неизъяснимое удовольствие от ее общества. В третий раз я была настроена самым решительным образом, намереваясь объявить ей о своей страсти и удовлетворить ее, невзирая на все препятствия, которые могла воздвигнуть между нами ее добропорядочность.

Я предстала перед ней в одном из тех умопомрачительных туалетов, которые просто не могут не соблазнить и не растопить самое ледяное сердце. Мне с самого начала улыбалась удача – я застала прелестницу одну. После первых комплиментов я вложила всю свою страсть в пламенные взгляды, но добыча ускользнула от меня, укрывшись под панцирем скромности. Тогда на смену взглядам пришли панегирики и кокетство; взявши герцогиню за одну руку, я воскликнула:

– Знаете, прелесть моя, если есть Бог на свете и если он справедлив, тогда вы, конечно же, самая счастливая женщина в мире, ибо вы, без сомнения, самая прекрасная.

– Это говорит ваша снисходительность, а я смотрю на себя беспристрастно.

– О, мадам, сама беспристрастность требует, чтобы все боги предоставили вам свои алтари, ведь та, кто восхищает вселенную, должна пребывать в самом роскошном храме.

Я взяла ее за руку, крепко сжала ее и начала покрывать поцелуями.

– Зачем вы льстите мне? – спросила Онорина, и на ее щеках выступила краска.

– Потому что я без ума от вас.

– Но... разве может женщина влюбиться в женщину?

– Почему же нет? Чем она чувствительнее, тем больше способна оценить и понять красоту будь то в мужском или в женском обличий. Мудрые женщины остерегаются связей с мужчинами, связей, сопряженных с опасностью... между тем они могут поддерживать друг с другом такие сладострастные отношения. Милая моя Онорина – я буду называть вас просто Онорина – разве не могу я сделаться вашей близкой подругой, вашей возлюбленной, ващим любовником?

– Вы сошли с ума, несчастная! – возмутилаеь герцогиня. – Вы всерьез полагаете, что можете стать тем, что вы еейчас упомянули?

– Я уверина в этом. – И я крепко прижала ее к своей пылающей груди, – Да, да, радость моя, и больше всего я жажду быть вашим любовником, если вы пустите меня в свое сердце.

Мой раскаленный язык проскользнул ей в рот. Онорина безропотно приняла первый поцелуй любви, а на второй ответила сама любовь, самый нежный, самый сладостный язычок затрепетал на моих пылающих губах и настойчиво проник между ними. Мое нахальство возрастало; я сняла покровы, прикрывающие прекраснейшую в мире грудь, и осыпала ее страстными ласками, мой ликующий язык ласкал розовые сосочки, а дрожащие руки блуждали по алебастровой коже. И Онорина сдалась перед этим бурным натиском: ее большие голубые глаза наполнились вначале живым интересом, потом в них загорелись огоньки и появились слезы восторга, а я, как вакханка, обезумевшая, опьяневшая от вожделения, будучи не в силах ни остановиться, ни ускорить ласки, передавала ей весь жар, весь пыл сжигавший меня.

– Что вы делаете? – простонала Онорина. – Вы забыли, что мы принадлежим к одному полу?

– Ах, сладчайшая моя, – откликнулась я, – разве не имеем мы право иногда приступать границы Природы, желая оказать ей ещё большие почести? Увы, несчастны те женщины, которые даже не пытаются искать утешения за все несправедливости и унижения уготованные им.

Осмелев ещё больше, я развязала тесемки ее нижней батистовой юбки и в моем распоряжении оказались почти все прелести, обладать которыми я так сильно жаждала. Онорина, опешившая от моих тяжелых вздохов, от громких ударов моего сердца, прекратила всякое сопротивление. Я повалила ее на спину, скользнула вниз, властно раздвинула в стороны ее бедра, и она безропотно отдала мне свой маленький шелковисто-пушистый бутончик, который я начала ласково поглаживать и взъерошивать, свой обольстительный, пухленький холмик, прекрасней которого я не видела; левой рукой я накрыла одну из грудей неподвижно лежавшей герцогини, впилась губами в другую, пальцы мои коснулись ее клитора, проверяя его чувствительность. Великий Боже! Как судорожно затрепетал этот нежный хоботок! Онорина вздрогнула всем телом, ее оскорбленная и протестующая добродетель с глухим стоном возвестила о своем поражении, и по этому сигналу я удвоила свои ласки.

Мне нет равных в умении доводить удовольствие до кульминации, граничащей с агонией, похожей на приступ. Я почувствовала, что моя возлюбленная нуждается в помощи, что необходимо устранить последнее препятствие на пути медового нектара. Замечу мимоходом, что немногие женщины по-настоящему сознают, насколько важно, чтобы кто-нибудь в это время пососал им влагалище и открыл шлюзы для клокочущей и переполняющей их спермы, и в такие моменты ничто так не требуется им, как ловкий и проворный язык. И я со всем пылом своей страсти оказала ей эту услугу. Опустившись на колени между величественных бедер Онорины, я ухватилась за ее талию руками, прижала ее тело к себе и впилась языком в куночку; я жадно лизала ее, а жаркое дыхание, вырывавшееся из моих ноздрей, заставляло ее клитор разбухать и подниматься. А какие ягодицы дрожали в моих ладонях! Им могла бы позавидовать сама Венера. Я почувствовала, что наступил момент раздуть эту искру в большой пожар, ибо, как вам известно, нельзя пускать поток страсти на самотек. Надо убрать все преграды с его дороги, и если женщине, которую вы ласкаете, природа дала двадцать каналов наслаждения, придется расчистить их все до одного чтобы стократно увеличить ее волнение {Девять мужчин из десяти, которые берут на себя труд удовлетворить женщину, пожалуй и не догадываются о том, что в это время каждое ее отверстие жаждет проникновения. Поэтому, чтобы добиться от неё извержения, мужчина должен исхитриться и впиться языком в ее рот, нежно поглаживать груди, вставить один палец в вагину, другим ласкать клитор, третьим щекотать задний проход, и ничего он не добьется, пренебреги хоть одним из этих советов. Стало быть, нужно по меньшей мере три человека, чтобы, как говорится, свести возбужденную женщину с ума. (Прим. автора)}. Поэтому я стала искать ее заднюю норку, намереваясь погрузить туда палец, чтобы его щекочущие движения породили сладостные волны, которые хлынут в вагину, закупоренную моими губами. Настолько узким, настолько крохотным было это нежное отверстие, что я не сразу нащупала его, но наконец мой палец глубоко проник в него... Восхитительное мгновение! И трижды восхитительно оно для любой женщины, обладающей хоть каплей чувствительности. Не успела судорожно сжаться ее маленькая очаровательная дырочка, как Онорина глубоко вздохнула... и улыбнулась, и в глазах небесного создания вспыхнул неземной восторг. Она испытала оргазм, она погрузилась в немыслимый экстаз, и этим блаженством она была обязана мне.

– Ах, мой ангел, сладкий мой ангел, я обожаю вас, – это были первые слова, которые она произнесла, открыв глаза. – Я переполнена счастьем. Чем мне отблагодарить вас?

– Добротой, дорогая моя, добротой. – Я задрала юбки, схватила ее руку и крепко прижала к своему влагалищу. – Ласкай меня, моя любовь, ласкай, пока здесь не выступит пена. Боже ты мой, что ещё можно делать в таких случаях?

Однако, как и подобает благовоспитанной даме, Онорина смутилась: она вызвала во мне желания, массу желаний и теперь не знала, что с ними делать. Пришлось дать ей первый урок.

Я пришла к заключению, что она может больше сделать своим языком, нежели руками, и обхватила ее голову бедрами, и она покорно лизала мне вагину, пока я рукой удовлетворяла себя. Онорина вела себя безупречно, возбудив меня сверх всякой меры, и я трижды изверглась ей в рот. После чего у меня возникло острое желание увидеть ее обнаженное тело целиком, я подняла ее с ложа и сорвала с неё остатки одежды... О, Господи! Меня ослепило возникшее передо мной великолепие – как будто я увидела яркую звезду, которая ранней весной наконец-то пробилась сквозь продолжительный зимний туман. И я могу поклясться, что никогда прежде я не видела столь прекрасного зада, никогда в жизни. Это была какая-то торжествующая красота, облаченная в нежную просвечивающую кожу. Это были несравненные груди, невероятные бедра и потрясающие ягодицы. Но самым главным во всем этом великолепии был зад. Величественный алтарь любви и наслаждения, не проходит и дня, до сих пор не проходит ни единого дня без того, чтобы мои мысли не устремлялись к тебе, чтобы воображение моё не простирало к тебе тоскующие руки, мечтая ещё раз оказать тебе самые высшие почести...

Одним словом, я не могла сдержаться при виде этого божественного зада. Обладая вкусами и пристрастиями, скорее уместными для мужчины, я горько жалела о том, что не могу воскурить своему идолу более ощутимый фимиам. Я жарко целовала его, раздвигала полушария и с восторгом заглядывала в темную манящую глубину; мой язык касался стенок этой пещеры блаженства, а пальцы мои нежно массировали клитор Онорины, и таким образом я исторгла из неё новый оргазм. Но чем больше я ее возбуждала, тем больше впадала в уныние от того, что несмотря на все мои старания, возбуждение герцогини как бы застыло на мёртвой точке.

– Знаете, моя радость, – проговорила я с нескрываемым сожалением, – в следующий раз, когда мы снова встретимся, я захвачу с собой какой-нибудь инструмент, который покажется вам убедительнее, чем мой язык, и я стану вашим любовником, супругом, ведь я говорила, что мечтаю обладать вами так, как о том мечтает мужчина.

– Ах, делайте все, что считаете нужным, – покорно откликнулась Онорина, – умножайте свидетельства вашей любви, и я сторицей верну их вам.

Потом Онорина попросила раздеться меня донага и жадно оглядела моё тело, но наука насаждения была ей неизвестна – тем более она не знала, как передать мне свой восторг. Впрочем, для моей пылавшей души это было неважно; мною любовалась прекрасная женщина, ее взгляд доставлял мне плотское удовольствие, и я купалась в блаженстве. Однако сластолюбивые и развратные создании, случись им оказаться в том положении, в каком была и, посочувствуют мне, поймут моё отчаяние, которое всегда охватывает человека, раздираемого на части неисполненными желаниями и так же, как сделала я, недобрым словом помянут Природу за то, что она внушает нам страсти, которые лесбиянки удовлетворить не в силах... Мы снова принялись ласкать друг друга я хотя так и не смогли добиться облегчения, в котором обе нуждались, мы там не менее насладились, насколько его было возможно, и, расставаясь, обещали встретиться ещё раз,

Олимпия каким-то образом узнала, что я встречалась с герцогиней, и два дня спустя зашла ко мне, снедаемая ревностью.

– Онорина, конечно, привлекательна, двух мнений здесь быть не может, – заявила она, – но ты же не станешь отрицать, что она глупа, и я сомневаюсь, что она доставила тебе такое же удовольствие, которое ты получила в моих объятиях. Кроме того, Жюльетта, у неё есть муж, у которого длинный нос и длинные руки, и ты окажешься в серьезной опасности, если он узнает о вашей интрижке.

– Милая моя, – отвечала я княгине Боргезе, – дай мне ещё пару недель, больше мне не требуется, и за это время я составлю полное представление об Онорине. Пока же, прошу тебя хорошенько запомнить; время от времени я могу развлекаться с добродетельными особами, но только злодейство любо моему сердцу.

– В таком случае больше не будем говорить об этом, – улыбнулась княгиня и поцеловала меня. – Ты рассеяла мои опасения. Я появлюсь в твоем доме, когда ты поймешь свое заблуждение, и надеюсь, что твоя связь с этой Грийо будет недолгой. Однако давай переменим тему, – продолжала она. – Тебя не удивил в прошлый раз тот факт, что я так свободно и раскованно играла роль шлюхи?

– Откровенно говоря, нисколько. Ведь я знаю глубину твоего ума и не сомневаюсь в твоих способностях.

– Но это ещё не все, на что я способна. Кстати, оба кардинала делают погоду в Ватикане, и у меня есть свои причины ублажать их, не говоря уже о том, что они щедро платят, а я слишком люблю деньги. А теперь признайся мне, Жюльетта: ведь это ты обокрала Альбани? Не бойся: я никому не скажу и не стану упрекать тебя, ибо я так же неравнодушна к подобным проказам, и кто знает, может быть, я не меньше, чем ты, выудила у этих негодяев? Воровство доставляет мне удовольствие и возбуждает меня. Оно даже ускоряет оргазм – со мной обыкновенно так и бывает. Стыдно воровать для пропитания, но воровать для утоления страсти – приятно.

Мы с Олимпией совершили вместе немало безумств, и я решила довериться ее слову, тем более, что, на мой взгляд, можно спокойно признаться в мелком поступке человеку, который был вашим соучастником в серьезных преступлениях.

– Мне очень хочется, чтобы ты как можно лучше узнала меня, – сказала я Олимпии, – и твои предположения мне лестны: да, я действительно украла эти деньги. Более того, я сделала так, чтобы казнили невинное существо, на которое я бросила подозрение в краже, и удачного совпадения этих маленьких гнусностей было достаточно, чтобы я получила поистине плотское наслаждение.

– Ах, чёрт меня побери, как мне знакомо это ощущение! Примерно год тому назад я сделала то же самое, и мне хорошо известны все приятные моменты, которые сопровождают плевок в лицо добропорядочности. Но пришла я к тебе для того, чтобы сообщить, что в самом скором времени мы будем ужинать с его святейшеством: Браски собирается приобщить нас к его чудовищным утехам. Именно чудовищным, так как Наместник Христа развращен до крайности, безжалостен и кровожаден; чтобы поверить этому, это надо увидеть. Совсем рядом с помещением, где будет происходить эта оргия, находится сокровищница Ватикана, я знаю, как открыть дверь, а там есть чем поживиться. Поверь, Жюльетта, взять деньги не составит никакого труда: его святейшество в этом отношении беззаботен, тем более, что мы станем свидетельницами его мерзостей. Так ты согласна помочь мне в этом предприятии?

– Разумеется.

– Я могу ни тебя положиться?

– Какой может быть разговор, если речь идет о преступлении?

– Но Грийо ничего не должна знать об этом.

– Это предупреждение совершенно излишнее, дорогая княгиня, и не думай, будто мимолетная прихоть заставит меня забыть наши отношения или причинить им вред: меня просто забавляет эта интрижка, но всерьез я принимаю только настоящее распутство, только ему есть место в моем сердце, только оно способно возбудить меня, и я принадлежу единственно ему.

– Да, злодейство обладает замечательными свойствами, – кивнула Олимпия, – и на меня не действует ничто так сильно; в сравнении с ним любовь – это невыносимо скучная штука. Ах, радость моя, – все больше воодушевлялась княгиня, – я дошла до такой стадии, где мне необходимо прибегнуть к преступлению, чтобы возбудиться хоть чуточку. Преступление, совершённое мною из мести, кажется мне ничтожным пустяком с тех пор, как ты ввела меня в мир мерзостей, связанных с похотью.

– Совершенно верно, – добавила я, – самые сладостные преступления – это те, которые ничем не мотивированы. Жертва должна быть абсолютно безвинной: если она причинила нам какое-нибудь зло, наш поступок будет в какой-то мере оправдан, но только наша несправедливость становится источником самых чистых и бескорыстных наслаждений. Надо творить зло, надо быть злым и жестоким – вот великая и непреложная истина, но об этом не может быть и речи, когда наша жертва не меньше, чем мы сами, заслуживает своей участи. В этом случае особенно рекомендуется неблагодарность, – продолжала я, – ибо неблагодарность с твоей стороны есть ещё один лишний удар, который ты наносишь жертве, тем самым ты заставляешь ее горько пожалеть, что она когда-то доставила тебе приятные минуты, и это обстоятельство само по себе заставит тебя испытать огромное блаженство.

– О, да, да! Я прекрасно тебя понимаю и надеюсь, что меня ждут впереди редкие и изысканные удовольствия... Мой отец ещё жив, он всегда был бесконечно добр и внимателен ко мне. он до сих пор обожает меня и одаривает подарками; я много раз кончала при мысли разорвать эти узы: я терпеть не могу чувствовать себя кому-то обязанной, это меня удручает и лишает покоя, и я давно собираюсь избавиться от этого бремени. Говорят, отцеубийство – это самое черное преступление, и даже представить себе не можешь, как сильно оно меня искушает... Но послушай, Жюльетта, и посуди сама, до чего доходит моё порочное воображение. Ты должна помочь мне. Я знаю, что будь на моем месте кто-нибудь другой, ты бы вдохновила его, убрала бы все преграды с его пути; ты бы ему доказала, что если трезво смотреть на вещи, нет ничего дурного в убийстве отца, а поскольку ты необыкновенно умна и красноречива, твои аргументы без труда убедят кого угодно. Но я прошу употребить все свои способности и в данном случае поступить совершенно иным образом: мы с тобой уединимся в спокойном уголке, ты будешь ласкать меня и рисовать ужасную картину преступления, которое я задумала, рассказывать о наказании, полагающемся за отцеубийство, будешь упрекать меня и отговаривать от этого чудовищного плана; чем настойчивее будут твои уговоры, тем тверже сделается моё намерение, ведь, насколько я понимаю, сладострастный трепет предвкушения рождается именно из этого внутреннего конфликта, из которого я должна выйти победительницей.

– Чтобы задуманное тобою предприятие увенчалось полным успехом, – вставила я, – надо привлечь к нему кого-то третьего, и ещё: лучше, если я буду не ласкать тебя, а, так сказать, наказывать. То есть мне придется тебя выпороть.

– Выпороть? Ну конечно же, Жюльетта! Ты совершенно права, абсолютно права, – обрадовалась Олимпия. – Признаться, сама я не додумалась до этого. А кто будет третьим?

– Пригласим Раймонду и Элизу, они будут возбуждать и облизывать тебя во время экзекуции.

– И после этого мы сразу примемся за дело?

– У тебя есть подходящие орудия и инструменты?

– Есть, конечно.

– Какие же?

– Три или четыре видов ядов, которыми, кстати, в Риме пользуются не реже, чем, скажем, солью или мылом.

– Они достаточно сильны?

– Да нет, они скорее медленного и мягкого действия, но вполне надежны.

– Это не годится. Если ты хочешь насладиться сполна, жертва должна страдать жестоко, ее агония должна быть ужасной. В продолжение ее страданий ты будешь мастурбировать, но как ты собираешься дойти до оргазма, если даже не увидишь боли на отцовском лице? Вот, возьми, – я достала из секретера небольшой пакетик с самыми сильными снадобьями мадам Дюран, – пусть это проглотит тот, кто сотворил тебя; его мучения будут продолжаться не менее сорока часов, на них будет страшно смотреть, и тело его буквально разорвется на части на твоих глазах.

– Ах ты, дьявольщина! Скорее, Жюльетта, скорее помоги мне: я вот-вот кончу от твоих слов.

Я позвонила, вошли Элиза и Раймонда, Олимпия тут же поставила их на колени, склонилась над ними, предоставив мне свои прекрасные обнаженные ягодицы; я взяла в руку хлыст и принялась пороть ее – вначале нежно, как бы лаская, затем все сильнее и сильнее и в продолжение всего ритуала произнесла приблизительно такую речь:

– Нет никакого сомнения в том, что самое ужасное на земле преступление – отнять жизнь у человека, который дал ее тебе. За его преданность и заботу мы оказываемся перед ним в неоплатном долгу и должны вечно благодарить его. У нас нет более святых обязанностей, кроме как беречь и лелеять его. Преступной следует считать саму мысль о том, чтобы тронуть хоть волосок на его голове, и негодяй, который замышляет какие-то козни против своего создателя, заслуживает самого сурового и скорого наказания, никакое наказание не будет слишком жестоким за его чудовищный поступок. Прошли века, прежде чем наши предки осознали это, и только совсем недавно приняли законы против негодяев, которые покушаются на жизнь родителей. Злодей, способный забыть о своем долге, заслуживает таких пыток, которые ещё даже и не придуманы, и самая жестокая мука представляется мне слишком мягким вознаграждением за его неслыханное злодейство. И не придумано ещё таких суровых и гневных слов, чтобы бросить в лицо тому, кто настолько погряз в варварстве, настолько попрал все свои обязанности и отказался от всех принципов, что посмел даже подумать об уничтожении отца своего, который дал ему высшее счастье – жить на белом свете. Пусть те же фурии Тартара выйдут из своих подземелий, поднимутся сюда и придумают муки, достойные твоего гнусного замысла, и я уверена, что муки эти все равно будут для тебя недостаточны.

Я произнесла эти гневные речи, не переставая усердно работать хлыстом и рвать на части тело блудницы, которая, обезумев от похоти, от мысли о злодействе и от блаженства, извергалась снова и снова, почти без передышки, в руках моих искусных служанок.

– Ты ничего не сказала о религии, – неожиданно заметила она, – а я хочу, чтобы ты обличила моё преступление с теологической точки зрения и особенно напомнила о том, насколько сильно оскорбит мой поступок Бога. Расскажи мне о нашем Создателе, о том, как я оскорбляю его, об аде, где демоны будут поджаривать меня на костре, после того, как здесь, на земле, палач расправится с моим телом.

– Ах ты, несчастная грешница! – тут же вскричала я. – Ты хоть представляешь себе всю тяжесть оскорбления, которое собираешься нанести Всевышнему? Понимаешь ли ты, что всемогущий Господь наш, средоточие всех добродетелей, Создатель и Отец всего сущего, ужаснется при виде такого немыслимого злодеяния? Знай же, безумная, что самые страшные адские пытки уготованы тому, кто решается на столь чудовищное преступление. Что помимо мучительных угрызений совести, которые сведут тебя с ума в этом мире, в следующем ты испытаешь все телесные муки, которые пошлет тебе наш справедливый Бог.

– Этого мало, – заявила развратная княгиня, – теперь расскажи о физических страданиях и пытках, уготованных мне, и о том позоре, который несмываемым пятном ляжет на моё имя и на всю мою семью.

– Ответь же, подлая душа, – снова загремел мой голос, – неужели тебя не страшит проклятие, которое из-за твоего мерзкого преступления, обрушится на всех твоих потомков? Они будут вечно носить на лбу это клеймо, они не посмеют поднять голову и посмотреть людям в глаза; и ты, из глубины могилы, в которую очень скоро сведет тебя твой порок, всегда будешь слышать, как твои отпрыски и дети твоих отпрысков будут проклинать имя той женщины, что навлекла на них вечный позор и бесчестие. Неужели ты не видишь, что пачкаешь такое благородное аристократическое имя своими мерзкими делами? А эти чудовищные муки, ожидающие тебя, – неужели ты не видишь и их? Не чувствуешь меч возмездия, занесенный над тобой? Не представляешь разве, что он вот-вот упадет и отделит эту прекрасную головку от мерзкого тела, от гнездилища грязной и отвратительной похоти, которая привела тебя к мысли совершить такое злодеяние? Ужасной, нечеловеческой будет твоя боль. Она не утихнет и после того, как эта голова скатится с плеч, ибо Природа, жестоко тобою оскорбленная, сотворит чудо и продлит твои страдания за пределы вечности.

В этот момент на княгиню нахлынула новая волна удовольствия, настолько мощная, что она потеряла сознание. При этом она напомнила мне флорентийскую графиню Донис, бредившую убийством своей матери и дочери.

«Удивительные всё-таки эти итальянки, – подумала я. – Как хорошо, что я приехала именно в эту страну: ни в одной другой я не встретила бы чудовищ, подобных себе».

– Клянусь своей спермой, я получила истинное наслаждение, – пробормотала Олимпия, приходя в себя и смачивая коньяком раны, оставленные на ее ягодицах моим хлыстом. – Ну, а теперь, – улыбнулась она, – теперь, когда я успокоилась, давай подумаем о нашем деле. Прежде всего скажи мне откровенно, Жюльетта: правда ли, что отцеубийство – серьезное преступление?

– Да я ничего подобного не говорила, чёрт меня побери!

И я живо и красочно передала ей все те слова, которые говорил мне Нуарсей, когда Сен-Фон вынашивал мысль уничтожить своего отца; я настолько успокоила эту очаровательную женщину, настолько вправила ей мозги, что даже если у меня и оставались какие-то тревоги и сомнения по этому поводу, теперь с ними было покончено, и она решила, что событие это произойдет на следующий день. Я приготовила несколько составов, которые предстояло принять ее отцу, и Олимпия Боргезе, преисполненная самообладания, в сто раз более восхитительного, чем то, которым славилась в свое время знаменитая Бренвилье {См. «Мемуары маркизы де Френ», «Глоссарий знаменитых людей» и другие источники. (Прим. автора)}, предала смерти человека, давшего ей жизнь, и не спускала с него восторженных глаз, пока он корчился в ужасной агонии, и пока, наконец, мой яд не разъел все его внутренности.

– Ты, надеюсь, мастурбировала? – поинтересовалась я, когда она снова пришла ко мне.

– Разумеется, – гордо отвечала злодейка. – Я изодрала себе влагалище до крови, пока он издыхал. Ни одна Парка {Парки (миф.) – три Богини, определяющие судьбу человека.} не извергала из себя столько спермы; я до сих пор истекаю соком при одном воспоминании о гримасах и конвульсиях этой твари. Я так спешила к тебе, Жюльетта, чтобы ты не дала погаснуть огню, сжигающему меня. Разожги тлеющие угли, любовь моя, несравненная моя Жюльетта, заставь меня кончить! Пусть мой божественный сок смоет угрызения совести...

– Боже, что я слышу! Ты говоришь об угрызениях! Разве можно испытывать это низменное чувство после того, что ты совершила?

– Да нет, конечно, но видишь ли... Впрочем это не имеет значения. Ласкай меня, Жюльетта, ласкай скорее: я должна сбросить все, что ещё во мне осталось...

Никогда прежде я не видела ее в таком дивном состоянии. Ничего удивительного, в этом нет, друзья мои, ведь вы знаете, как преступление красит женщину. Вообще Олимпия была прелестна, но не более того. А в тот момент, когда она ещё не остыла от своего злодеяния, она обрела ангельскую красоту. И я ещё раз убедилась, насколько глубоким бывает удовольствие, которое доставляет нам человек, очистившийся от всех предрассудков и запятнавший себя всевозможными преступлениями. Когда меня ласкала Грийо, я испытывала обычное плотское, ничем не примечательное ощущение, но когда я была в объятиях Олимпии, трепетало не только моё тело, но даже мой мозг, казалось, извергал сперму, и я доходила до бессознательного состояния.

В тот же самый день, когда она совершила худшее из всех преступлений, но так и не насытилась, блудница пригласила меня посетить дом свиданий, неподалеку от Корсо {Одна из главных улиц Рима.}, и принять участие в одном совершенно необычном представлении. Мы немедленно отправились туда.

– У вас много ожидается посетителей сегодня вечером? – спросила Олимпия у пожилой женщины, которая почтительно встретила нас в дверях.

– Очень много, княгиня, – ответила матрона. – По воскресеньям они валом валят.

– Тогда устройте нас поудобнее.

Нас провели в небольшую чистенькую и уютную комнату, где стояли несколько низких кушеток, с которых хорошо были видны трое или четверо проституток, расположившихся в соседней комнате.

– Что здесь происходит? – удивилась я. – И что это за преступление, которое ты обещала?

– Через ту комнату за несколько часов, что мы пробудем здесь, пройдут легионы монахов, священников, аббатов и прочего люда, а эти девицы будут обслуживать их. Недостатка в клиентах не бывает, потому что я оплачиваю все расходы, и развлечения этих господ им ничего не стоят. Процедура заключается в следующем: проститутка берет мужской член в руки и показывает его нам, если он нам не подходит, мы храним молчание, но как только мы заинтересуемся, в той комнате послышится звук вот этого колокольчика, и обладатель подходящего члена заходит сюда и ублажает нас всеми возможными способами.

– Здорово! – восхитилась я. – Это для меня что-то новенькое, и я своего не упущу. К тому же мы будем получать удовольствие не только от молодцев, которых сюда направят, но и от пикантного зрелища, наблюдая, как остальные развлекаются с этими сучками.

– Верно, – заметила синьора Боргезе, – мы будем извергаться и смотреть, как совокупляются другие.

Не успела Олимпия закончить эту фразу, как появился высокий, – ладно скроенный семинарист мужественного вида лет двадцати; одна из девиц обнажила его орган сантиметров около двадцати в обхвате ниже головки и около тридцати в длину. Такое величественное орудие не могло не вдохновить нас, и тут же раздался требовательный звонок колокольчика.

– Шагай в соседнюю комнату, – сказала семинаристу проститутка, услышав сигнал, – твою штуку там оценят лучше, чем здесь.

Через порог шагнула глыба плоти с вздыбившимся колом, который сразу схватила Олимпия и воткнула в мою вагину.

– Наслаждайся, дорогая, и не жди меня, – великодушно сказала она. – Мой копьеносец не замедлит явиться.

Я повалилась на кушетку и раскинула. ноги. Не успел мошенник сбросить свое семя, как вошел ещё один божий ученик, вызванный Олимпией, и прочесал ее со всем юношеским пылом и усердием.

За ними следом появились двое сбиров {Сбир – полицейский в Италии.}, которых сменила парочка братьев-августинцев, затем пара суровых францисканцев – субъектов скромно-мрачного вида. Их сменили два хмельных и веселых капуцина, а после монашеской братии мы приняли множество извозчиков, кухонных работников, мусорщиков, парикмахеров, судейских чиновников, мясников и просто лакеев. Так велика была эта процессия и среди них попадались такие устрашающие члены, что я попросила пощады. Насколько помню, это случилось на сто девяностом посетителе, после чего я решила остановить поток спермы, безостановочно лившийся в меня и спереди и, как вы уже догадались, сзади.

– Ах ты чёрт, как же болит моя бедная попочка, – жалобно проговорила я, с трудом поднимаясь с кушетки. – Скажи, княгиня, часто ты играешь в такие игры?

– Семь-восемь раз в месяц, – призналась Олимпия. – Я уже привыкла и почти не утомляюсь.

– Поздравляю тебя. Что до меня, то я выжата до последней капли. Беда в том, что нынче я кончала слишком много и слишком быстро.

– Сейчас мы примем ванну и поужинаем, а завтра ты почувствуешь себя так, будто только что родилась.

Княгиня отвезла меня к себе домой, и после двухчасового блаженства в теплой воде мы сели за стол в таком приподнятом состоянии, что не могли говорить ни о чем другом, кроме как о плотских утехах.

– Ты и в зад совокуплялась? – спросила меня Олимпия.

– Ну конечно, неужели ты полагаешь, что я могла бы выдержать столько атак в одно отверстие?

– Неужели? А я вот подставляла только куночку и не думала, честно говоря, что ты так скоро остановишься. Как правило, я развлекаюсь в этом доме по двадцать четыре часа подряд и не поворачиваюсь задом к этим ненасытным скотам до тех пор, пока они не превратят мою вагину в рубленую котлету. Да, вот именно в котлету, в сплошную открытую рану.

– Знаешь, моя милая Олимпия, я видела много распутниц, но ни разу не встречала такой, как ты. И никто из них не был в состоянии понять, как это понимаем мы с тобой, что многого ещё можно добиться, шагая по бесконечной лестнице к вершине самых сокровенных извращений. Я сделалась рабыней этих сладостных, пусть даже и не столь значительных самих по себе, эпизодов; каждый день я обнаруживаю в себе какую-то новую привычку, и эти приятные привычки превращаются в маленькие ритуалы, в маленькие знаки благоговения перед своим телом и своим духовным миром.

Эти восхитительные порывы к чрезмерности, в число которых необходимо включить невоздержанность в еде и питье, ибо они разжигают огонь в нервных флюидах и тем самым создают сладострастное настроение, – так вот, эти постоянные уступки своим прихотям оказывают постепенное разрушительное воздействие на человека и приводят к тому, что он уже не может обходиться без излишеств, и с этого момента удовольствие для него существует только в излишествах. Поэтому нам ничего не остается, кроме как поддерживать в себе то состояние истомы, которого требует наслаждение. Но кроме того, – продолжала я, – есть тысячи и тысячи маленьких, почти незаметных привычек – мерзких и тайных, отвратительных и уродливых, порочных и жестоких, – с которыми, солнышко моё, тебе ещё предстоит познакомиться. Я буду иногда, как бы невзначай, как бы щекоча губами твоё ушко, шепотом рассказывать о них, и ты поймешь, насколько прав был знаменитый Ламеттри {См. его рассуждения об удовольствии. (Прим. автора)}, когда говорил, что люди должны валяться в грязи, как свиньи, и подобно свиньям должны искать удовольствие в самых глубинах распущенности. В этом смысле у меня немалый опыт, и я расскажу тебе о нем. Держу пари, тебе никогда не приходило в голову, что, скажем, человек, добившись омёртвения двух или трех своих способностей испытывать ощущения, может извлечь из остальных поразительные результаты; если хочешь, как-нибудь я продемонстрирую тебе эту замечательную истину, пока же поверь мне на слово, что когда мы достигаем состояния полного растления и полной бесчувственности, Природа начинает доверять нам ключи к своим тайнам, которые можно выведать у неё только насилием и надругательством.

– Я давно и твердо усвоила эти максимы, – ответила Олимпия, – но, увы, я в растерянности, ибо даже и не знаю, каким образом надругаться над этой старой венценосной клячей. Я держу в руках весь двор. Пий VI когда-то был моим любовником, и мы до сих пор сохраняем с ним дружеские отношения и часто встречаемся. Благодаря его протекции и его влиянию я получила статус полной безнаказанности и порой заходила настолько далеко в своих безумствах, что все утратило для меня всякий интерес – я просто-напросто пресытилась. Я возлагала, пожалуй, слишком большие надежды на отцеубийство; мысли о нем возбуждали меня в тысячу раз сильнее, чем удовольствие, которое я испытала во время его свершения, и я поняла, что ничто не сможет удовлетворить сполна мои желания.

Но, быть может, я слишком много думала о своих прихотях, и было бы гораздо лучше, если бы я вообще не анализировала их; тогда, оставаясь в мрачной и загадочной глубине злодейства, они, наверное, испугали бы меня, но зато хотя бы пощекотали мне нервы, между тем как лампа моей философии вырвала их из темноты и сделала настолько простыми и понятными, что они вообще перестали действовать на меня.

– Мишенями для своей порочности, – заметила я, – следует по возможности делать людей растоптанных, несчастных, беспомощных, ведь слезы, которые ты исторгаешь из несчастья, служат острой приправой, которая весьма стимулирует нервные флюиды.

– Какое счастливое совпадение, – вдруг оживилась княгиня, – очаровательная мысль, которая как-то недавно пришла мне в голову, как раз в этом духе: я намерена в один и тот же день, в один и тот же час, поджечь все больницы в Риме, все притоны для бедняков, все сиротские дома, все общественные школы; этот чудесный план послужит не только моей порочной похоти, но и моей алчности. Один человек, заслуживающий полного доверия, предложил мне сто тысяч цехинов за то, что я организую это бедствие, так как это позволит ему осуществить свой план, который принесет ему огромное состояние, не считая славы.

– Так что же ты медлишь?

– Это все остатки предрассудков. Как только подумаю, что этот ужас унесет жизни трехсот тысяч человеческих существ...

– Извини меня за вопрос, но какое тебе дело до этого? Ты испытываешь необыкновенный оргазм, Олимпия; ты вырвешь свои чувства из летаргического сна и оцепенения, в котором они сейчас пребывают; ты вкусишь неземное блаженство, так что же тебе ещё нужно? Уместны ли колебания для истинного философа? Так что, сладкая моя, я не думаю, что дела твои обстоят так уж плохо. Но когда же ты, наконец, проснешься? Когда поймешь, что все, чем полон этот мир, – не что иное, как игрушка, предназначенная для нашего развлечения, что самый ничтожный из людей – подарок, который приготовила нам Природа, что только уничтожая их, самым безжалостным образом уничтожая их как можно больше, мы исполняем свое предназначение на этом свете? Перестань же хмуриться, Олимпия, выбирайся из своей норы – тебя ждут великие дела. Коль скоро ты накануне своего пробуждения, может быть, настал подходящий момент рассказать мне, не совершила ли ты и других преступлений кроме того, в котором уже призналась: если я собираюсь стать твоей советчицей, мне надо знать о тебе все, поэтому рассказывай без стеснения.

– Тогда знай, – начала княгиня Боргезе, – что я виновна в детоубийстве и чувствую потребность поведать тебе об этом давнем случае. В двенадцатилетнем возрасте я родила дочь, милее которой трудно себе представить. Когда ей исполнилось десять лет, я воспылала к ней страстью. Моя власть над ней, ее нежность, ее простодушие и невинность – все это были для меня средства удовлетворить свою похоть. Мы ласкали друг друга два года, потом она начала надоедать мне, и скоро мои наклонности вкупе с моей пресыщенностью решили ее судьбу, и с тех пор моё влагалище увлажнялось лишь при мысли о ее уничтожении. К тому времени я похоронила своего мужа, и у меня не осталось ни одного близкого родственника, который мог бы поинтересоваться о ребёнке. Я распустила слух о том, что она скончалась от болезни, и посадила ее в башню своего замка, который находится на побережье и больше похож на крепость, чем на жилище приличных и добронравных людей, и она полгода томилась в заточении за толстыми каменными стенами и железными решетками. Мне всегда нравилось лишать людей свободы и держать их в плену; я знала, что они очень страдают от этого, и мысль об этом возбуждала меня настолько,, что я была готова бросить за решетку целые народы {Только подобным удовольствием можно объяснить обычай азиатов держать женщин за семью запорами: вы же не думаете, что в его основе лежит ревность? В самом деле, может ли существовать ревность в сердце человека, у которого две или три сотни жён? (Прим. автора)}.

Как-то раз я приехала в замок – ты, конечно, догадываешься, с какой целью – захватив с собой парочку шлюх, бывших у меня в услужении, и совсем юную девочку, лучшую подругу своей дочери. После того, как сытный обед и продолжительная мастурбация в обществе служанок довели мою ярость до высшей точки, я почувствовала, что готова к преступлению. Через некоторое время я одна, по крутым ступеням поднялась в башню и целых два часа провела в каком-то похожем на сон или на бред исступлении, в который погружает нас похоть при мысли о том, что человек, ласкающий нас, никогда больше не увидит божьего света. Я не могу вспомнить, что я говорила или что делала в продолжение этих двух часов, пролетевших как один миг... Я вела себя будто пораженная безумием, ведь это было моё первое настоящее жертвоприношение. До того дня я действовала скрытно, украдкой, да и возможности насладиться преступлением предоставлялось мало, а это было открытое убийство, убийство предумышленное, ужасное, отвратительное детоубийство – уступка порочной наклонности, к тому же к нему примешивался тот ингредиент сластолюбия, который ты недавно научила меня добавлять в такие поступки. В какой-то момент слепая ярость вытеснила холодный расчет, а ярость сменилась сладострастием. Я совершенно потеряла рассудок и, наверное, как тигр набросилась бы на беззащитную жертву, если бы в голову мне не пришла подлая мысль, которая отрезвила меня... Я вспомнила о подруге своей дочери, об этом невинном создании, которое она обожала и которое я использовала так же, как и ее. Словом, я решила прежде убить эту девочку, чтобы лишний раз насладиться реакцией моей дочери при виде мёртвой своей подруги. И я поспешила вниз осуществить эту идею. Потом пришла за дочерью и сказала ей: «Пойдем, я покажу тебе лучшую твою подругу». «Куда ты ведешь меня, мама? Здесь какие-то мрачные катакомбы... А что делает Марселла в этом ужасном месте?» «Скоро сама увидишь, Агнесса». Я открыла дверь и втолкнула ребёнка в каменный каземат, задрапированный черным крепом. С потолка свисала голова Марселлы, а внизу, прямо под мёртвой головой, в небрежной позе, на скамье, сидело обнаженное обезглавленное тело, их разделяло пустое пространство метра полтора; одна из рук несчастной, вырванная с корнем, опоясывала, наподобие пояса, ее талию, а из сердца торчали три кинжала. При виде этого зрелища Агнесса содрогнулась, но как ни велико было ее отчаяние, она ещё владела собой, только вся краска сбежала с ее лица, уступив место выражению крайней жалости. Она ещё раз взглянула на этот ужас, затем медленно перевела на меня взгляд своих прекрасных глаз и спросила:

– Это сделала ты?

– Я, своими собственными руками.

– Что плохого сделала тебе бедная девочка?

– Ничего, абсолютно ничего. Ты думаешь, требуется какая-то причина для преступления? Что я буду искать предлог, чтобы через несколько минут расправиться с тобой?

Услышав эти слова, Агнесса впала в глубокое оцепенение, а может быть, то был просто обморок, а я, задумавшись, сидела между двумя жертвами, одну из которых уже скосила коса смерти, а другая была на волосок от этого.

– Да, дорогая, – продолжала княгиня, сама глубоко тронутая своим рассказом, – такие удовольствия незабываемы! Они обрушиваются на нас, словно буря, словно огромные волны на застигнутый в море корабль, и ничто не может устоять перед этой мощью. Да, эти удовольствия... как они отравляют наш мозг. Но описать это невозможно – это надо испытать самому. Я была одна среди своих жертв и могла творить все, чего пожелаю, и никто не смог бы мне помешать, никто нас бы не услышал: шестиметровая толща земли обеспечивала безнаказанность моим безумствам: я сидела и думала с замиранием сердца: вот предмет, который Природа отдала в мои руки, в полную мою власть, я могу терзать, жечь, калечить, ласкать его, могу сдирать с него кожу и капля за каплей выпускать из него жизнь; этот предмет принадлежит мне, ничто не может лишить меня его, ничто, кроме смерти. Ах, Жюльетта, какое это счастье, какое блаженство. Чего только мы себе не позволяем в такие минуты...

Наконец я вынырнула из глубины этих приятных размышлений и набросилась на Агнессу. Она была голая, ничего не чувствующая, совершенно беззащитная... Я дала волю своей исступленной ярости, я удовлетворила все свои желания, Жюльетта, и после трех часов всевозможных пыток, самых чудовищных и безжалостных, я разложила на составные элементы инертную уже массу, которая получила жизнь в моей утробе только для того, чтобы сделаться игрушкой моего гнева и моей порочности.

– И тогда ты испытала извержение, – заметила я.

– О нет, – ответила Олимпия. – Нет, в то время, признаться, мне ещё предстояло найти связь между распутством и преступлением; какой-то туман застилал мой мозг, и только ты могла бы разогнать его... Но, увы, это восхитительное преступление повторить невозможно. У меня больше нет дочери.

Эти сожаления, вызванные мыслью о несостоявшихся злодеяниях, воспоминания о прежних утехах, излишествах, которым мы предавались за столом, бросили нас в объятия друг друга. Но мы были слишком переполнены похотью, слишком возбуждены, чтобы могли обойтись без посторонней помощи, и Олимпия вызвала служанок. Еще несколько долгих часов мы пребывали в экстазе и увенчали его тем, что на алтаре божества порока растерзали юную девушку, прекрасную, как ангел. Я захотела, чтобы княгиня повторила все то, чем она занималась, убивая свою дочь, и поскольку это было нечто невыразимо ужасное, мы расстались с намерением продолжать и впредь совместные утехи.

Однако, как бы ни была велика распущенность синьоры Боргезе, она не могла заставить меня позабыть об изысканных удовольствиях, которые я вкушала в объятиях сладкой Онорины. Через несколько дней после нашего первого свидания я снова посетила ее. Герцогиня встретила меня ещё приветливее, чем в прошлый раз, мы горячо расцеловались и завели разговор о радостях, которые мы недавно доставили друг другу, и эти воспоминания вновь бросили нас на ложе утех, как это и должно было случиться с двумя женщинами, которые ведут такие вольные беседы. Погода в тот день была райская, мы были одни в уютном будуаре, распластанные рядышком на широкой постели, и ничто не мешало нам принести ритуальную жертву божеству, чьи алтари с нетерпением ожидали сладостную церемонию. Сопротивление застенчивой Онорины скоро было сломлено, и несколько мгновений спустя, дрожа как в лихорадке, она предоставила мне все свои набухшие от желания прелести. Как же хороша была в эту минуту герцогиня – воистину лакомый кусочек, в тысячу раз более утонченный, нежели Олимпия, – более свежей и юной, более безыскусной, украшенной только чарами скромности, и тем не менее чего-то в ней положительно недоставало. Неужели Природа наделила эти невероятные соблазны гнусной похоти и отъявленного бесстыдства, эти чудные мгновения разврата такой необычайной силой, что они сами по себе составляют необъятный мир блаженства? О, злодейство, стоит нам испытать твою непререкаемую власть, и мы низко склоняемся перед твоим величием и безропотно следуем за твоей волей...

На этот раз я захватила с собой атрибуты, имитирующие противоположный пол, которого нам, естественно, не хватало. Мы взяли в руки искусно сделанные фаллосы и принялись совокупляться самыми мыслимыми и немыслимыми способами, становясь то любовником, то любовницей, то господином и его рабой, то педерастом и лесбиянкой. Однако, будучи неопытной в таких делах, желая следовать за мной, но будучи не в силах нащупать нужную тропинку, Онорина обнаруживала лишь скромность и робость там, где требовались развращенность и неудержимая похоть, и в результате я получила от неё шестую часть удовольствия, которое доставила бы мне в подобных обстоятельствах княгиня Боргезе. Будь она совершенно невинной, мысль о том, чтобы развратить ее, могла сделаться пищей для воображения, которое обыкновенно питается либертинажем, но это было не совсем так, потому что Онорина, целомудренная и чересчур восторженная Онорина, всё-таки заглянула в тот волшебный мир, о чем она призналась мне в минуты экстаза. Вот что поведала мне прекрасная герцогиня...

– Вскоре после моей свадьбы с герцогом – мне было в ту пору шестнадцать лет – я завязала тесную дружбу с маркизой Сальвати, женщиной вдвое старше меня, страшно распущенной, которая умудрялась скрывать свое скандальное поведение за маской высочайшей благопристойности. Развратная, безбожная, экстравагантная по своим вкусам, прелестная, как ангел небесный, Сальвати беспрепятственно наслаждалась всем, чем только можно наслаждаться, и одним из ее излюбленных занятий было соблазнение только что вышедших замуж молодых женщин, которых она принуждала участвовать в своих необычных развлечениях. И вот с этим намерением негодница подружилась со мной. Её сдержанные манеры, лицемерные и приятные; речи, ее большие связи и близкое знакомство с моей матушкой скоро стали залогом наших отношений, которые не замедлили перейти в интимную связь. Однажды мы провели вместе целую неделю в загородном поместье кардинала Орсини, неподалеку от Тиволи, куда приехали вместе со своими мужьями. Мой супруг не представлял собой особой помехи: он был стар и, судя по моему, пусть и непродолжительному опыту супружеской жизни, женился на мне только ради моего состояния, так что я не особенно беспокоилась на этот счет. А вот супруг маркизы, обладая свободным нравом, не оставлял ее в покое, его желания были утомительны и унизительны для неё и требовали, чтобы она каждую ночь проводила в супружеской постели, что весьма затрудняло нашу тайную связь. Мы утешались за ночное воздержание днем, когда уходили гулять в тенистые рощи обширного поместья Орсини, и во время этих прогулок маркиза отравляла мой ум и мою душу, сопровождая беседы самыми сладостными удовольствиями лесбийской любви.

– Чтобы жить в блаженстве, нам вовсе не нужен возлюбленный, – говорила она, – ибо после наших объятий он становится нахальным и коварным. Привычка чувствовать себя любимым заставляет нас заводить нового любовника и постепенно в обмен на десяток не особенно приятных ночей мы оказываемся на всю оставшуюся жизнь оплеванными перед всем белым светом. Дело здесь вовсе не в запятнанной репутации, – добавляла маркиза, стараясь подчеркнуть это обстоятельство, – а в том, что, сохраняя ее чистой, мы получаем в два раза больше возможностей предаваться своим тайным удовольствиям.

Я согласилась с ней, и она сказала, что через три дня мы возвращаемся в город, где она откроет мне секрет счастья.

– У нас есть интимная компания из четырех человек, – сказала Сальвати, когда мы возвратились в Рим. – Если хочешь, можешь быть пятой. Мы платим одной надежной шестидесятилетней женщине, владелице уединенного дома, за то, что она собирает у себя людей, которые удовлетворяют наши страсти – и мужчин, и женщин, – и мы делаем с ними все, что пожелаем, причем конфиденциальность гарантирована абсолютная. Что ты думаешь об этом?

– Не буду отрицать, Жюльетта, – продолжала синьора Грийо, – я не могла не принять такого предложения, так как была молода и ничего не получала от своего мужа. Я заверила ее, что присоединюсь к ней во время ближайшего посещения того дома, но при условии, что там не будет мужчин. «Как вы знаете, у нас с мужем практически нет никаких интимных отношений, – добавила я, – и это ещё одна причина, ибо он скоро заметит, что я запятнала его честь».

Маркиза обещала сделать все, о чем я просила, и мы отправились к месту свидания. Когда я увидела, что карета переехала по мосту через Тибр и углубилась в самые дальние закоулки города, я почувствовала тревогу, но не подала виду, и скоро мы остановились перед большим импозантным домом, стоявшим особняком от других в тиши и в тени деревьев, как и подобает дому, в котором происходят жуткие мистерии. Нам пришлось пройти длинную анфиладу комнат, прежде чем мы увидели первую живую душу – это была сама хозяйка заведения, встретившая нас в большом салоне. И там я была поражена тем, как изменился тон маркизы: вместо благовоспитанных, вежливых и изящных речей я услышала речь, от которой сконфузилась бы самая последняя проститутка.

– Что ты нам припасла вкусненького? – спросила маркиза.

– Молодую синьору, которую вы привели, ожидает четыре аппетитных создания, – ответила старая дама. – И по вашему указанию я приготовила только женщин.

– А что ты припасла для меня?

– Двух красавцев из швейцарской гвардии, здоровых молодцев, которые будут сношать вас до самого утра.

– Этой потаскухе, – сказала маркиза, имея в виду меня, – лучше было бы присоединиться к моему обеду и попробовать свежего мясца вместо жиденькой похлебки, но она вольна выбирать блюда по своему вкусу. А наши сестрицы ещё не появились?

– Пока приехала только одна, – отвечала хозяйка, – Эльмира.

Как мне объяснили позже, все дамы носили здесь вымышленные имена для безопасности, и было решено, что я буду зваться Роза.

– Чем занимается Эльмира?

– Она как раз развлекается с теми девками, что предназначены для этой синьоры.

Я бросила на маркизу обеспокоенный взгляд, а она покровительственно и строго обратилась ко мне с такими словами:

– Глупышка, здесь не место для стыдливости, мы здесь как одна семья и развлекаемся все вместе так, чтобы можно было видеть друг друга. Это касается как тех, кто предпочитает женщин, так и тех, кто пользуется мужским полом.

– Но я даже не знаю эту даму, – запротестовала я.

– Не беспокойся, ты узнаешь ее, испытав оргазм в ее компании, это лучший способ завязать знакомство. Так что ты выбираешь? Вот в этой комнате налево ждут мужчины, а направо – женщины, давай, скорее решайся, и я познакомлю тебя с будущими твоими компаньонами или компаньонками.

Я пребывала в сильном замешательстве; мне очень сильно хотелось провести время с мужчинами, но могла ли я подвергнуться риску, которым была чревата моя опрометчивость? С другой стороны, и эта Эльвира таит в себе немалую опасность: неизвестно, чего можно ожидать от незнакомой женщины. Будет ли она хранить молчание? Не парализует ли меня ее присутствие? Вот какие сомнения и вопросы одолевали меня, когда я стояла в нерешительности, не зная на что решиться.

– Думай скорее, маленькая лесбиянка, – и Сальвати грубо взяла меня за руку. – У меня есть дела поважнее, чем торчать здесь с тобой.

– Хорошо, – вздохнула я, – я иду к женщинам. Хозяйка постучала в правую дверь.

– Одну минуту, – послышался глухой невнятный голос.

Через несколько минут дверь открыла молодая девушка, и мы вошли.

Подруга маркизы, которую называли Эльмирой, была ещё красивой, несмотря на сорокапятилетний возраст, женщиной; с тревогой вглядевшись в ее лицо, я убедилась, что мы совсем не знакомы, и у меня несколько отлегло от сердца. Но Боже милосердный, в каком беспорядке я ее застала! Если бы потребовалось изобразить на полотне образ распущенности и мерзости, художнику было бы достаточно написать лицо этого обезумевшего создания. Она, обнаженная, раскинулась на оттоманке, широко раздвинув бедра; рядом в той же непристойной позе лежали на подушках две девушки. Лицо Эльмиры было густо-красным от напряжения, неподвижные сверкающие глаза смотрели в одну точку, по увядшей груди были беспорядочно разбросаны длинные косы, на полураскрытых губах пузырилась пена. Два-три слова, которые она пробормотала, свидетельствовали о том, что она была пьяна, а судя по тяжелому воздуху в комнате, по разбросанным бокалам и бутылкам я заключила, что так оно и было.

– Проклятье, – проворчала Эльмира, содрогаясь под собственными своими ласками, – у меня только-только пошла струя, когда вы постучали, поэтому я заставила себя ждать. А это что, новая сучка?

– Это наша сестра, – ответила Сальвати, – лесбиянка, нашего поля ягода. Тоже пришла получить удовольствие.

– Будь как дома, – приветливо кивнула мне престарелая Сафо. – Пальчики, губы, искусственные члены, влагалища – у нас здесь все в ходу. Но прежде дай-ка я тебя поцелую, прелестница.

И в следующее мгновение на меня обрушились жаркие поцелуи.

– Я оставляю ее на твоё попечение, – сказала маркиза подруге, – а меня ждут за стенкой. Позаботься о Розе, ее надо многому научить. – И она удалилась.

Не успела за ней закрыться дверь, четверо девушек бросились ко мне и мигом сняли с меня все одежды. Я не буду рассказывать, что эти лесбиянки делали со мной, ибо мне до сих пор совестно от этого, просто скажу, что не было предела их бесстыдству и распущенности. Больше других усердствовала самая старшая: она щекотала и теребила меня, стараясь раздразнить меня и употребляя все, что есть самого унизительного в арсенале опытной лесбиянки, я бы сказала, что она получала наивысшее наслаждение, показывая мне сладострастие в самых мерзких и невероятных формах и оттенках с тем, чтобы отравить мой мозг и развратить мою душу. Наконец, наступил рассвет, появилась маркиза, мы оделись и поспешили по домам, молясь о том, чтобы у мужей наших не возникло и тени сомнения в том, что их жены провели всю ночь не на балу. Вдохновленная первым успехом, я позволила во второй раз увезти себя в тот страшный дом и, умело соблазняемая порочной маркизой, развлекалась не только с женщинами, но и с мужчинами, и моё поведение поразило даже меня самое. После нескольких визитов меня начали одолевать угрызения совести, ко мне воззвала моя несломленная ещё добродетель, и я с благодарностью вернулась под ее защиту, поклявшись жить так, как приличествует честной женщине; я прожила бы так всю жизнь, если бы не вы, которая благодаря своим чарам, талантам, обходительности и красоте способна заставить забыть на алтаре Любви любые клятвы, которые опрометчиво даются на верность добропорядочности.

– Послушайте меня, прекрасная синьора, – обратилась я к герцогине, – данная вами клятва на верность добродетели – это действительно опрометчивый поступок, за который Природа не поблагодарит вас, ибо не для честной жизни создает она нас, дорогая моя, а для совокупления, и мы оскорбляем ее, презирая ее цели, а когда отказываемся распутничать, мы открыто восстаем против ее воли. Если тот чудесный дом ещё существует, я умоляю вас вернуться туда; я никогда не завидовала счастью своих подруг, но теперь прошу позволения сопровождать вас и разделить ваши радости.

– Это уже невозможно: та женщина продала свой дом примерно год тому назад и покинула Рим, но здесь есть и другие возможности для наслаждений.

– Так отчего не воспользоваться ими?

– Я чувствую себя все меньше и меньше свободной, мой супруг почему-то проявляет ко мне необычный интерес и становится ревнивым; я даже боюсь, как бы он не заподозрил, что между мною и вами существуют какие-то отношения.

– От такого человека необходимо избавиться.

– Избавиться?!

– Естественно. Вы должны убрать его с дороги.

– Что за ужасы вы говорите!

– Нет никаких причин ужасаться. Каждый день кто-то избавляется от мужчин и убирает их с дороги. Самый главный из законов Природы гласит: избавляйся от всего, что тебе мешает или просто не нравится; убийство мужа – это вовсе не преступление, и я однажды совершила его без малейшего колебания и сожаления; мы должны думать только о себе, но не о ком другом. Человек никоим образом не связан с другими людьми, поэтому должен сближаться только с теми, кто ему по сердцу, и избегать тех, кто ему противен. Нельзя измерять одной мерой жизнь существа, которого я нахожу неприятным и который мешает мне, и мои собственные интересы. Неужели я – настолько враг своему благополучию, чтобы дать возможность жить негодяю, заставляющему меня страдать? Я нарушу все заповеди Природы, если не покончу с тем, кто намеренно разрушает моё счастье. Вы посмотрите, что происходит на земле: моральные и политические убийства допускаются, более того – оправдываются, а вот убийства по личным мотивам – осуждаются! Это не только несправедливо – это преступно. Знаете, Онорина, такие предрассудки в высшей степени смешны и нелепы, и вы должны быть выше их. Тот, кто хочет быть счастлив в этом мире, должен, не раздумывая, отшвырнуть все, все абсолютно, что стоит на его пути, и обязан приветствовать все, что служит или угождает его страстям. Может быть, вам недостает для этого средств? Я могу дать их вам.

– Это ужасно, что вы предлагаете! – вскричала герцогиня. – Я не люблю господина Грийо и заявляю об этом прямо и честно, но я его уважаю; он – опора моей неопытности и молодости, его ревность служит мне защитой, ибо в противном случае, потеряв всякое чувство меры, я бы сломя голову бросилась в разгул и непременно угодила бы в ловушки, щедро разбросанные на пути разврата...

– О дитя, какую чушь вы несете! – не выдержала я. – Все это голая софистика и признак вашей слабости. Неужели вы хотите сказать, что если кто-то не дает вам наслаждаться радостями жизни, дарованными природой, вы, вместо того, чтобы прекратить это безобразие, должны удвоить тяжесть цепей, которые он надел на вас? Ах, Онорина, будьте же тверды и благоразумны и разорвите эти унизительные цепи. Ведь все это следствие моды и эгоистической политики, так что же вы видите в этом хорошего, скажите на милость? Презрите их, прокляните их, наплюйте на них в конце концов – лучшего они не заслуживают. В этом мире красивая женщина не должна молиться иному богу, кроме удовольствия; не должна иметь иных физических обязанностей, кроме как принимать восхищенное поклонение; не должна обладать иными добродетелями, кроме желания плотских утех, иными моральными обязательствами, кроме как следовать властному зову своих желаний. Прежде всего вам надо завести себе ребёнка, – и неважно, кто бросит семя в ваше чрево, – чтобы сохранить контроль за состоянием своего супруга. После этого мы попотчуем вашего идиота чашечкой волшебного бульона, затем мы обе – вы и я – погрузимся в сладостные волны самого жестокого и чудовищного удовольствия – удовольствия самого жестокого чудовищного сорта, потому что оно – самое приятное из всех, которые придуманы для нашего наслаждения и наслаждаться которыми мы созданы; жестокого и чудовищного удовольствия, которого вы не можете лишить себя без того, чтобы в один прекрасный день вас не призвали за это к ответу перед судом Разума и Природы.

Эта целомудренная натура осталась глуха к моим вдохновенным речам, возможно, то была единственная женщина, которую мне не удалось совратить. Наступил момент, когда я потеряла терпение и сдалась: это был момент моего решения уничтожить герцогиню.

Теперь оставалось как можно искуснее продумать баталию, и я поспешила за советом к Боргезе.

– А я думала, что ты без ума влюблена в герцогиню, – поддразнила меня Олимпия.

– Я влюблена! Какая чепуха! Мое сердце всегда было чуждо детских сантиментов: я просто забавлялась с этой женщиной и делала все, что в человеческих силах, чтобы обратить ее к злодейству; она отказалась следовать за мной, и теперь я намерена отправить эту несчастную дуру в мир иной.

– Я прекрасно тебя понимаю, и это будет не так трудно сделать.

– Совсем не трудно, если не считать того, что я хочу, чтобы вместе с ней погиб и ее муж. Я давно думала о его смерти, собиралась вложить кинжал в руку жены, но она отказалась.

– Вот мерзавка!

– Они должны умереть оба.

– Идея мне нравится, – сказала Боргезе, – и я получу от этого не меньшее удовольствие, чем ты. Давай заманим их в мой загородный дом, а там будет видно.

Мы с княгиней во всех деталях обсудили план, я не буду утомлять вас подробностями и сразу перейду к сути.

С собой мы захватили молодого человека из окружения княгини. Наш Дольни – так звали юношу – был смазливый и соблазнительный, отличался умом и сообразительностью, постоянно оказывал нам услуги в постели и не был лишен порочности, он вполне подходил для предстоящего спектакля. Он рьяно взялся за порученное дело и за короткое время возбудил страсти Онорины и ревнивые подозрения ее супруга. Не на шутку взволнованный маркиз обратился ко мне за дружеским советом и выложил все свои опасения, и, как легко догадаться, я сделала все, чтобы их усилить.

– Дорогой герцог, – сказала я, – меня удивляет, что вы только теперь обратили внимание на поведение своей супруги. Мне давно надо было открыть вам глаза, но вы понимаете, как трудно решиться сообщить честному человеку неприятные вести, тем более, что ваша слепота служила вам прочной защитой, и было бы жестоко вторгаться в мир ваших иллюзий. Хотя я давно слышала о романе герцогини с неким Дольни.

– Вы говорите, у них роман?

– Это ещё мягко сказано, сударь. Но я вижу, вы все ещё сомневаетесь, хотя сомнения эти могут быть ещё болезненнее, чем голая правда. По утрам или днем, когда вас нет дома, этот Дольни приходит бесчестить вашу постель, вы можете завтра же застать их врасплох и отомстить за столь наглое оскорбление.

– Вы мне поможете, мадам?

– Насколько это будет в моих силах. Но позвольте дать вам совет: не рассказывайте об этом княгине – всем известно, что она в близких отношениях с вашей супругой и знает о ее страсти, во всяком случае догадывается о том, что происходит в вашем доме.

– Я вас понял. Завтра же утром я спрячусь в соседней комнате.

Чтобы нас не застали за беседой, мы быстро расстались, и я посоветовала герцогу не искать со мною встречи в тот день. Потом пришла к герцогине и убедила ее отбросить все колебания и в полной мере насладиться юношей, который уже успел свести ее с ума, и как бы невзначай заметила, что герцог собирается на охоту, таким образом она может все утро развлекаться с Дольни.

– Постарайтесь проснуться пораньше, а позже я присоединюсь к вам, и мы организуем замечательное трио.

Герцогиня радостно засмеялась и согласилась на. все. Даже на то, что я буду участвовать в их утехах. Наутро все произошло так, как я задумала, и когда любовники слились в объятиях, я выпустила на арену герцога.

– Итак, сударь, – указала я на барахтавшуюся в постели парочку, – вам этого недостаточно?

Разъяренный Грийо с кинжалом в руке бросился в спальню. Я была рядом и проследила, чтобы удар пришелся на бесчестную супругу, лезвие глубоко вошло ей в бок, герцог выдернул его, чтобы вонзить в любовника, но проворный Дольни скатился с кровати, вскочил на ноги и опрометью вылетел из комнаты; Грийо кинулся за ним. Они бежали по длинному коридору, в дальнем конце которого разом распахнулись два люка; один, ведущий в подземный переход, поглотил Дольни, где тот оказался в безопасности, а в другой упал Грийо и угодил в лапы ужасной хитроумной машины, снабженной сотнями режущих лезвий, кромсавших на куски все, что попадало туда.

– Боже мой, что я наделал, – закричал герцог. – Ах, подлые твари! Гнусные злодеи! Вы заманили меня в ловушку! Прости меня, милая Онорина, они меня обманули, они соблазнили тебя, невинную жертву...

Не успели стихнуть последние слова герцога, как княгиня подтащила к люку обнаженное, окровавленное тело его супруги и столкнула его в колодец к мужу.

А мы трое – Дольни, Олимпия и я – легли на пол, склонившись над раскрытым люком, глядя на своих пленников.

– Принимайте вашу жену, сударь, она и вправду ни в чем не виновата. Утешьте же ее, если сможете, но будьте осторожны, – злорадствовала я.

Грийо инстинктивно потянулся к жене, но от его движения сработала пружина, машина с визгом начала вращаться, и через десять минут от супругов остались лишь бесформенные, изрубленные куски мяса и костей, которые плавали в крови. Нет необходимости описывать наш экстаз, когда мы наблюдали это зрелище; Дольни ласкал нас обеих, и мы содрогались от следовавших друг за другом оргазмов, которых я насчитала не меньше двадцати, и наши вагины пребывали, наверное, в таком же жутком состоянии, в каком были наши жертвы.

– Приходи завтра ко мне, и мы весь день проведем вместе, – предложила Олимпия, когда мы вернулись в город. – Я хочу представить тебя тому человеку, который предлагает мне сто тысяч цехинов за то, что я подпалю все больницы и приюты в Риме.

– Стало быть, ты ещё не оставила эту чудовищную идею, княгиня?

– Конечно нет, Жюльетта. Ты ограничиваешь свои злодеяния домашней обстановкой, я же хочу распространить их по меньшей мере на половину города. Поджигатель Нерон – вот кто мой кумир. Я также хотела бы стоять на балконе с Лирой в руке и, напевая, любоваться тем, как мой родной город превращается в погребальный костер для моих соотечественников.

– Ты настоящее чудовище, Олимпия.

– Но не такая, как ты, милая моя; коварная проделка с уничтожением обоих Грийо абсолютно в твоем духе, я бы никогда не додумалась до такого.

На следующий день во дворце Боргезе Олимпия представила мне своих гостей.

– Это монсиньор Киджи из древнего княжеского рода, некоторые представители которого занимали в свое время Святой Престол; сегодня он возглавляет римскую полицию; пожар, о котором я тебе рассказывала, принесет ему большую выгоду, а сто тысяч, которые он мне заплатит, будут его вкладом в одно очень интересное предприятие. А это граф Браччиани, самый известный врач в Европе, и он будет руководить всей операцией, – потом Олимпия добавила, понизив голос. – Оба они – мои друзья, и я умоляю тебя предельно внимательно отнестись к их просьбам.

– Можешь за меня не волноваться, – уверила я подругу. Княгиня сделала необходимые распоряжения, чтобы нас никто не беспокоил, и потекла неторопливая беседа.

– Я пригласила вас отобедать, – кивнула в мою сторону Олимпия, – в компании с одной из самых известных во Франции либертиной; она ежедневно преподает нам, римлянам, уроки, как наслаждаться преступлением и извлекать из него пользу, к ее присутствие не помешает нам, друзья мои, вести свои разговоры.

– В самом деле, мадам, – заговорил глава полиции, – вы считаете преступлением незамысловатый и вобщем вполне банальный поступок? А я полагаю, что самое губительное, что имеется во всяком большом городе – это благотворительные учреждения: они выкачивают энергию, расслабляют волю, взращивают лень, они вредны во всех отношениях; нищий – такая же обуза для государства, как бесполезная ветка для персикового дерева: она вытягивает из него соки и не дает плодов. Что делает садовник с такой веткой? Срезает ее без всяких сожалений. Точно так же должен поступить государственный муж; кстати, один из основных законов природы заключается в том, что в мире не существует ничего лишнего. А попрошайка – бесполезный паразит, он не только потребляет часть того, что производит способный человек, что само по себе приносит вред, но и становится опасен, как только вы лишаете его подаяний. Мой план состоит в следующем: вместо того, чтобы раздавать гроши этим несчастным, надо сконцентрировать все усилия и истребить их – именно истребить полностью и нечего тут миндальничать, перебить, как вредных животных. Именно по этой причине я предложил княгине сто тысяч золотых цехинов за уничтожение всех этих заведений, которые являются язвами на теле нашего города. Это во-первых, а во-вторых, на их месте я намерен построить приюты для путешественников, пилигримов и прочей порядочной публики – просто снести с лица земли некоторые ветхие здания и возвести новые. Часть средств, которые сейчас идут на содержание больниц для бездельников, будут выплачиваться мне, кроме того, я буду иметь ежегодную ренту в сто тысяч; таким образом я потеряю только доход за первый год в пользу синьоры Боргезе, которая, в лице графа Браччиани нашла человека, способного избавить Рим от этих заведений и подготовить фундамент. Найти деньги для будущего строительства не составит труда – достаточно тех, которые сейчас расходуются на больницы {Этот план действительно рассматривался в бытность мою в Риме, и здесь изменены только имена. (Прим. автора)}. В настоящее время в городе двадцать восемь таких приютов, – продолжал Киджи, – а также девять пансионов, где живет около восьмисот бедных девиц, которых я, разумеется, включаю в свой список. Короче говоря, поджечь надо все сразу, в гигантском пожаре погибнут тридцать или сорок тысяч ничтожных и бесполезных людишек, они будут принесены в жертву, во-первых, ради благосостояния государства, во-вторых, ради удовольствия Олимпии, которая к тому же получит неплохие деньги, в-третьих, для увеличения моего состояния, в результате чего я сделаюсь одним из самых богатых священнослужителей, если план наш удастся.

– Сдается мне, – заметил Браччиани, – что главный исполнитель получит меньше всего, вернее, вообще ничего, и вам не приходит в голову предложить мне хотя бы один цехин из громадных прибылей, которые вы предвкушаете.

– Киджи имел в виду, что я поделюсь с вами, – поспешила вступить в разговор Олимпия, – но, видимо, вы правы: сто тысяч – это действительно очень скромная сумма, тем более, если разделить ее на двоих, и я думаю, вы должны также потребовать сотню тысяч в качестве своей доли, так как монсиньор понимает, что более удачного исполнителя для этого плана найти невозможно.

– Тихо, тихо, господа, – сказал служитель церкви, – давайте не будем ссориться из-за таких пустяков в самом начале нашего предприятия, иначе ни к чему путному оно не приведет. Я обещаю графу такую же сумму, что и синьоре Боргезе, а также премию сто тысяч франков вот этой очаровательной даме, – и Киджи улыбнулся мне. – Подруга Олимпии должна иметь такой же характер и за одно это заслуживает, чтобы считать ее нашей сообщницей.

– Она обладает необыкновенными талантами, – – подхватила княгиня, – и я обещаю, что она вас не разочарует. Вопрос о вознаграждении можно считать решенным, и от имени своих друзей я принимаю ваше предложение, теперь остается привести ваш план в исполнение.

– Я сделаю это, – заявил Браччиани с важным видом, – и обещаю, что не ускользнет ни одна из жертв государственной мудрости Киджи или, скорее, его порочного сластолюбия.

– Но на ком же теперь будут ставить свои эксперименты римские доктора? – спросила я.

– Жюльетта права в том. что почти все они имеют привычку испытывать свои лекарства на тех бедных пациентах, чья жизнь ничего не стоит. Я вспомнила, – продолжала Олимпия, – слова юного Иберти, моего личного врача, сказанные им не далее, как вчера, когда он пришел ко мне в спальню сразу после одного из своих опытов. «Какую пользу извлекает государство из существования этих ничтожеств, которыми кишат наши приюты? – сказал он в ответ на мой неодобрительный взгляд, когда я узнала, чем он только что занимался. – Вы окажете обществу плохую услугу, если запретите нам, истинным художникам от медицины, оттачивать наше мастерство на отбросах общества. В этом их единственное предназначение; Природа, сотворив их слабыми и беззащитными, сама указала на него, и воздерживаться от этого – значит пренебрегать советами Природы». «Однако, – заметила я, отвлекаясь от этой темы, – что будет, если какой-то презренный интерес заставит богатого или влиятельного человека воспользоваться болезнью какого-нибудь несчастного и совершить преступление против его личности, скажем, если ему вздумается пригласить врача, чтобы ускорить смерть больного? Как по-твоему, может ли доктор принять такое предложение?»

«Разумеется, – отвечал мой юный эскулап, – при условии, что ему хорошо заплатят, тогда у него не будет другого выбора. Ведь ему не надо опасаться своего сообщника, как и тому нечего опасаться его, потому что оба заинтересованы хранить тайну. Отказ же от выгодного предложения ничего не даст врачу, и ему нечем похвастать, если он сделает подобную глупость, пусть даже такое предложение – не из тех, что делают честному человеку; отклонив его, он ничего не получит, кроме сомнительного морального удовольствия, гораздо меньшего, чем то, которое доставит ему предложенная сумма. И даже свой отказ ему нечем мотивировать, если не считать того, что он может сослаться на свой долг, зато вместо вознаграждения он сорвет лишь ничего не значащие аплодисменты своей совести. Давайте предположим, что врач захочет ради собственного удовольствия выдать правосудию человека, предложившего ему покончить с пациентом. Ну и что он из этого выиграет? Получит скудное и презренное удовлетворение от исполненного долга – только и всего. Сравните – мимолетное удовольствие или кругленькая сумма за сокращение чьей-то ничтожной жизни – и скажите, какой здравомыслящий человек будет колебаться между этими двумя решениями? Так что умный доктор непременно согласится ускорить кончину пациента и будет держать язык за зубами».

– Вот что сказал мне Иберти, самый очаровательный, самый любезный и мудрый врач в Риме {Позвольте мне ещё раз вспомнить добрым словом этого необыкновенного человека, и пусть он простит меня за то, что я не изменила его имя в своих записках и сообщила его всему миру. (Прим. автора)}, и вы, конечно, понимаете, что он без труда убедил меня. Однако давайте вернемся к нашему делу, – спохватилась Олимпия, – вы уверены в успехе, дорогой Браччиани? Нет ли здесь опасности, что неуместные усилия спасателей разрушат наши планы? Ведь человеческие порывы, которые иногда бывают просто отвратительны, могут помешать нам и спасти многих из наших жертв.

– Я уже думал об этом, – ответил граф. – Я устроюсь на высоком холме посреди города, откуда буду швырять зажигательные бомбы – тридцать семь штук, по одной на каждый приют. Это будет заградительный огонь. Затем, через определенное время, будут выпущены другие снаряды, и как только пожарные укротят пламя в одном месте и перейдут к другому, огонь там вспыхнет снова.

– Да, в таком случае, граф, вы спалите весь город.

– Вот именно, – сказал доктор, – и наше предприятие, как бы ни было оно ограничено по размаху, унесет жизни половины населения Рима.

– Некоторые больницы находятся в самых бедных трущобах, – заметил Киджи, – и ни один из этих районов не уцелеет.

– Вас это смущает? – поинтересовалась Олимпия.

– Ничуть, синьора, – в один голос ответили Киджи и граф.

– Мне кажется, эти господа тверды в своем решении, – сказала я княгине, – и я не сомневаюсь, что преступление, которое они намерены совершить, окажется для них весьма полезным.

– В этом плане нет ничего преступного, – объяснил Киджи. – Все наши ошибки в области этики происходят из абсурдности наших представлений о добре и зле.

– Если мы полностью осознаем индифферентность всех наших действий, нам будет ясно, что поступки, называемые нами справедливыми, не являются таковыми в глазах Природы, а те, которые мы квалифицируем как несправедливые, возможно, по ее мнению, представляют собой высшую степень разумности и справедливости, ибо надежно гарантируют нас от ошибок. Однако детские предрассудки сбивают нас с толку и будут вводить в заблуждение до тех пор, пока мы не перестанем слушать их. Но увы, видимо, так уж мы устроены, что тогда только зажигаем лампу философии, когда уже не в состоянии наслаждаться и пользоваться ее светом, когда в конце пути, нагромоздив горы глупостей, обнаруживаем источник своего невежества. Почти всегда в качестве компаса при определении правого и неправого дела, справедливости и несправедливости мы используем законы своего правительства. Мы говорим: если закон запрещает то или иное действие, стало быть, это действие несправедливо, но такой способ суждения очень обманчив, ибо любой закон защищает всеобщий, то есть абстрактный интерес, но нет ничего, более чуждого индивидуальному интересу, нежели интерес всеобщий. Это два взаимоисключающих понятия, следовательно, нет ничего более несправедливого, чем закон, который приносит собственные интересы людей в жертву всеобщим. Мне могут возразить, что человек сам желает жить в обществе и именно поэтому должен жертвовать частью своих благ ради общественного блага. Допустим, но как отдать эту часть, не будучи уверенным, что ты получишь по крайней мере столько же, сколько отдашь? Более того, человек ничего не выигрывает от договора, который он заключает и согласно которому он подчиняется закону, так как закон в любом случае требует от него много больше, чем предлагает, и на один случай, когда закон защищает его, приходятся тысячи других, когда он его жестоко ущемляет; выходит, нет смысла подчиняться закону или можно подчиняться ему при условии, что он будет гораздо либеральнее. Закон существует только для того, чтобы сохранить предрассудки как можно дольше, чтобы продлить нашу позорную зависимость; закон – это ярмо, которое человек надевает на человека, как только видит, что его шея свободна от других оков. А в наказании, которому подвергается нарушитель закона, я вижу все признаки жестокости, а вовсе не средство улучшить человека, что должно быть, на мой взгляд, целью законодателей. Кроме того, нет ничего проще, чем избежать наказания, и этот факт лишний раз вдохновляет свободную и предприимчивую личность. Пора уяснить раз и навсегда, что законы – это неэффективные и опасные установления, их единственная задача – умножать преступления или делать их более изощренными и хитроумными. Не благодаря законам и религии человечество достигло своего нынешнего величия и своей славы, трудно себе представить, насколько замедлили прогресс эти презренные путы. Священники осмеливаются проклинать страсти, законники стремятся заковать страсти в цепи. Но попробуйте сравнить страсти и законы, и вы увидите, что принесло человечеству больше благ. Кто может сомневаться в словах Гельвеция, утверждавшего, что страсти для морали то же самое, что для физики движение? Только страстям обязаны мы всевозможным изобретениям и шедеврам искусства; страсти, полагает тот же автор, надо считать удовлетворением для ума и мощным двигателем для великих дел. Люди, не вдохновляющиеся сильными страстями – это презренные черви. Только великие страсти могут порождать великих людей. Когда страсть угасает, в человеческое сердце и тело проникает старость, когда старость исчезает совсем, на ее место приходит глупость. И вот теперь я хочу спросить вас, чем можно считать законы, запрещающие страсти, как не опасными во всех отношениях? В истории любой страны есть периоды анархии и периоды, когда порядок поддерживается самыми строгими и суровыми законами, и всем известно, что выдающиеся события случаются в моменты, когда люди плюют на законы. Как только закон начинает проявлять свою деспотическую власть, дух человеческий впадает в фатальную летаргию; хотя при этом порок перестает быть заметным, ещё более становится заметным исчезновение всех добродетелей, и в такие времена ржавеют внутренние пружины в людях и зреют революции.

– Стало быть, – вставила Олимпия, – вы хотите вообще отменить все законы?

– Нет. Я утверждаю, что возвратившись к Природе, человек станет счастливее, чем под игом закона. Я против того, чтобы человек отказался хоть от одной из своих способностей. Человеку не нужны законы для самозащиты – для этого Природа вложила в него достаточно инстинктов и энергии; взяв закон в свои собственные руки, человек всегда добьется более быстрой и чистой, более надежной, основанной на силе, справедливости, чем в суде, ибо его акт личной справедливости будет определяться его личным интересом и личной его обидой, между тем как человеческие законы отражают интересы всех законодателей, которые участвуют в создании этих установлений.

– Однако без законов и вы будете терпеть угнетение.

– Для меня это не важно, если я получу право отплатить угнетателю, я предпочитаю терпеть угнетение от соседа, которого могу угнетать в свою очередь, нежели от закона, перед которым я бессилен. Страсти моего соседа страшат меня гораздо меньше, чем несправедливость закона, ибо я всегда смогу укротить их, но ничто не в силах противостоять несправедливому закону, против закона средств нет, и помощи ждать неоткуда. Все недостатки людей происходят от Природы, соответственно человек не может придумать законы, которые были бы лучше ее законов, и ни один человек не имеет права подавлять в себе то, что в него вложила Природа. Природа не установила никаких кодексов, единственный ее закон навечно запечатлен в человеческом сердце: он гласит, что надо любой ценой удовлетворять свои страсти и ни в чем им не отказывать. Нельзя гасить в себе порывы этого универсального закона независимо от того, какими могут быть их последствия, пусть это будет заботой тех, кого эти порывы могут задеть или оскорбить, и сильная личность всегда найдет способ противостоять им. Люди, которые считали, что из необходимости жить вместе вытекает необходимость придумать для себя какие-то установления, глубоко заблуждались: законы для общества нужны не больше, чем для живущего в лесу человека. Не нужен всеобщий меч правосудия – у каждого есть свой собственный.

– Но не все поймут это правильно, и может воцариться всеобщая несправедливость...

– Это невозможно. Никогда Джованни не будет несправедлив по отношению к Джузеппе, зная, что тот может дать ему отпор, но этот Джованни скоро станет в высшей степени несправедливым, обнаружив, что ему нечего бояться, кроме законов, которых легко избежать. Скажу больше: без законов количество преступлений возрастет, без законов мир превратится в один огромный вулкан, изрыгающий из себя непрерывный поток самых отвратительных злодеяний, но я утверждаю, что такая ситуация предпочтительнее, много предпочтительнее, нежели то, что мы имеем сейчас. Я предвижу нескончаемые конфликты, войны и столкновения, но это ерунда по сравнению с тем, что происходит под недремлющим оком закона, ведь закон часто карает невинного, и к общему числу жертв преступников добавляется масса жертв судейских ошибок и злоупотреблений: дайте нам анархию, и жертв станет меньше. Конечно, и у нас будут жертвоприношения, но свирепая слепая воля законов останется в прошлом. Облеченный правом отмщения, угнетенный человек найдет быстрый, надежный и экономичный способ наказать своего обидчика, не трогая никого другого.

– Однако, открывая двери произволу и монархии, вы неизбежно порождаете жестокий деспотизм...

– Еще одно заблуждение: как раз злоупотребление законов приводит к деспотизму; деспот – тот, кто создает законы, кто по своему усмотрению изменяет их и заставляет служить собственным интересам. Лишите деспота возможности злоупотребления, и это будет конец тирании. Никогда не существовало тирана, который бы не использовал законы для удовлетворения своей жестокости; если повсюду человеческие права будут распределены равномерно, чтобы дать каждому возможность отплатить за причиненные ему обиды, никакой деспот появиться не может, ибо он будет сброшен, как только он поднимет руку на первую, жертву. Никогда тираны не появлялись во времена анархии, они процветают лишь под прикрытием закона и достигают власти при его помощи, приспосабливая затем закон к своим потребностям. Таким образом под крылом закона царит произвол, таким образом законодательный акт хуже, чем анархия, красноречивым свидетельством этого служит тот факт, что правительство всегда стремится погрузить государство в пучину анархии, когда намеревается ввести новую конституцию. Чтобы отменить прежние законы, оно устанавливает революционный режим, в котором вообще нет никаких законов, и из этого режима в конце концов рождаются новые законы. Но новое государство бывает хуже предыдущего, ибо оно вырастает из него, ибо прежде чем достичь своей цели – ввести конституцию, ему приходится вначале установить монархию. Люди чисты и хороши только в естественном состоянии, как только они от него удаляются, начинается их деградация. Так что выбросьте из головы мысль улучшить людей через посредство закона, выбросьте как можно скорее. Повторяю: при помощи законов вы породите ещё больших негодяев, более хитрых и порочных, но не создадите добродетельных людей.

– Но ведь преступления – это чума нашего времени, монсиньор. Чем больше законов, тем меньше преступлений.

– Хорошенькая насмешка над здравым смыслом и больше ничего. Но если серьезно, надо признать, что именно множество законов порождает множество преступлений. Перестаньте считать, что преступен тот или иной поступок, не создавайте законов, и преступления исчезнут.

– Я хочу вернуться к первой части вашего постулата: преступления, говорите вы – это чума нашего времени. Какой софизм! Чумой нашего времени уместнее назвать любой разрушительный механизм, угрожающий существованию всех жителей земли, так давайте посмотрим, отвечают ли преступления этому определению.

– Совершаемое преступление представляет собой отношения между двумя людьми. Один совершает этот акт, второй служит его жертвой. Итак, мы имеем двоих, один из которых счастлив, другой – несчастен, следовательно, преступление не есть чума нашего времени, так как делая половину населения земли несчастной, оно делает счастливой другую половину. Преступление – не что иное, как средство, которое употребляет Природа для достижения своих целей по отношению к нам, смертным, и для сохранения равновесия, необходимого в мире. Одного этого объяснения вполне достаточно, чтобы стало ясно, что не человеку дано карать преступление, ибо оно – дело рук Природы, только она обладает над нами всеми правами, которых мы начисто лишены. Если посмотреть под другим углом зрения, преступление – следствие страсти, и если страсти, как я уже говорил, следует считать единственными пружинами великих дел, необходимо поощрять преступление, дающее энергию обществу, и избегать добродетели, которая подтачивает силы. Стало быть, не надо наказывать преступление, напротив, надо способствовать ему, а добродетель вытеснить на второй план, где в конечном счете похоронить ее под толщей презрения, какого она и заслуживает. Конечно, мы не должны путать великие деяния с добродетелями, очень часто добродетель отстоит неизмеримо далеко от великого дела, а ещё чаще великое дело представляет собой самое настоящее преступление. Кроме того, великие дела необходимы, а добродетели – никогда. Брут, добрейший глава своего семейства, был всего лишь туповатым и меланхоличным малым, а тот же Брут, ставший убийцей Цезаря, осуществил одновременно и преступление и великое дело: первый остался бы неизвестным для истории, а второй сделался одним из ее героев.

– Выходит, по вашему мнению, можно прекрасно чувствовать себя посреди самых черных преступлений?

– Как раз в добродетельной среде невозможен внутренний комфорт, поскольку всем ясно, что это – неестественная ситуация, это – состояние, противное Природе, которая может существовать, обновляться, сохранять свою энергию и жизнестойкость только благодаря бесчисленным человеческим злодеяниям, то есть самое лучшее для нас – постараться сделать добродетели из всех человеческих пороков и пороки из всех человеческих добродетелей.

– Именно этим я и занимаюсь с пятнадцатилетнего возраста, – заметил Браччиани, – и честно скажу вам, что наслаждался каждой минутой своей жизни.

– Друг мой, – сказала Олимпия, обращаясь к Киджи, – с вашими этическими воззрениями, которые вы нам изложили, вы должны обладать очень сильными страстями. Вам сорок лет – возраст, когда они проявляют себя с особой силой. Да, наверняка вы совершили немало ужасов!

– При его положении, – сказал Браччиани, – будучи главным инспектором римской полиции, он имеет достаточно возможностей творить зло._

– Не буду отрицать, – согласился Киджи, – что у меня исключительно благоприятные возможности для злодейства; не стану также убеждать вас, что не использовал их в полной мере.

– Выходит, вы поступаете несправедливо, подстрекаете к лжесвидетельству, фальсифицируете факты, – словом, используете доверенные вам орудия Фемиды, чтобы наказывать невиновных? – спросила синьора Боргезе.

– И делая все, что вы упомянули, я поступаю в согласии со своими принципами, поэтому считаю, что поступаю правильно. Если я полагаю, что добродетель опасна в этом мире, почему я не должен уничтожать тех, кто ее проповедует? С другой стороны, если я признаю порок полезной вещью, почему не должен я помогать ускользнуть от закона тем, кто молится пороку? Я знаю, что меня называют несправедливым, но пусть меня назовут ещё худшим словом – мне наплевать на общественное мнение: моё поведение совпадает с моими принципами, и совесть моя спокойна. Прежде чем действовать таким образом, я внимательно проанализировал свои взгляды, затем выстроил на их основе линию жизни; пусть весь мир клеймит меня, мне наплевать на это. Я действую согласно своим убеждениям и за свои поступки отчитываюсь только перед самим собой.

– Вот истинная философия, – с одобрением произнес Браччиани. – Я ещё не довел свои принципы до такой высоты, как это сделал синьор Киджи, хотя, уверяю вас, они абсолютно схожи, и я осуществляю их так же часто и с такой же искренностью.

– Монсиньор, – сказала Олимпия главе римской полиции, – вас обвиняют в том, что вы слишком часто используете дыбу, причем, как говорят, особенно подвергаете этой пытке невинных и лишаете их жизни таким зверским способом.

– Я постараюсь объяснить эту загадку, – сказал Браччиани. – Пытка, о которой вы говорите, составляет главное удовольствие нашего озорника: он возбуждается, наблюдая ее, и извергается, если пациент испускает дух.

– Послушайте, граф, – поморщился Киджи, – мне бы не хотелось, чтобы вы превозносили здесь мои вкусы, я также не уполномочивал вас раскрывать мои тайные слабости.

– Напротив, мы очень благодарны графу за такое пояснение, – с живостью заговорила я, – Олимпии было весьма приятно услышать об этом, ибо от такого необыкновенного человека многое можно ожидать; со своей стороны, готова признать, что и меня глубоко тронуло то, что я узнала.

– Мы были бы тронуты ещё больше, – подхватила Олимпия, – если бы синьор продемонстрировал нам свою любимую забаву.

– Почему бы и нет, – ответил распутник, – у вас есть под рукой подходящий объект?

– Сколько угодно.

– Хорошо, но они, возможно, не обладают всеми необходимыми качествами.

– Что вы имеете в виду?

– Пациент должен быть истощен до крайности, безупречным в смысле поведения и безропотен, – объяснил Киджи.

– И вы можете найти все эти качества в одном человеке? – удивилась Олимпия.

– Разумеется, – уверил ее высший судейский чин, – мои тюрьмы полны такими людьми, и если хотите, менее, чем через час, я доставлю сюда пациента и все остальное, необходимое для того, чтобы вы получили это удовольствие.

– Вы можете для начала описать этот предмет?

– Молодая дама, лет восемнадцати, прекрасная, как Венера, на восьмом месяце беременности.

– Беременная! – восхищенно воскликнула я. – И вы подвергнете ее столь жестокому обращению?

– В худшем случае она погибнет, в сущности так оно всегда случается. Но мне так больше нравится. Вместо одного вы получаете два удовольствия: этот вид наказания называется «корова с теленком».

– Я уверена, что это несчастное создание ни в чем не виновато.

– Я два месяца гною ее в тюрьме. Её мать обвинила ее в воровстве, которое на самом деле устроил я, чтобы заполучить девицу. Ловушка была хитро задумана и сработала безупречно. Корнелия жива и здорова, хотя и сидит за решеткой, стоит вам сказать только слово, и я заставлю ее выделывать такие танцы на канате, какие и не снились ни одному акробату. После чего я распущу слух, что похитил ее из сочувствия, чтобы спасти от наказания, и, запятнав себя тем, что глупцы называют преступлением, я заслужу репутацию справедливого человека.

– Прекрасно, – сказала я, – однако вы оставляете в живых ее мать, и я боюсь, как бы она не узнала правду и не причинила вам больших неприятностей. Надежнее будет, если убедить, что она – соучастница дочери, или что-нибудь в этом духе.

– А вдруг в семье есть и другие члены? – предположил граф.

– Будь их даже двадцать человек, – заявила Олимпия, – мне кажется, личное спокойствие синьора Киджи стоит того, чтобы уничтожить их всех.

– Как вы ненасытны, люди, – вздохнул блюститель закона, – но я прошу вас не беспокоиться о моем благополучии, которое проистекает, из вашей похоти и вашего коварства. Между прочим, кроме матери у Корнелии есть брат, и я обещаю вам, что все трое умрут на ваших глазах, под пыткой, которую граф соблаговолил назвать источником моего удовольствия.

– Это как раз то, чего мы хотели, – кивнула Олимпия, – если уж вы зашли так далеко в своих кровожадных проказах, надо довести их до конца, ведь нет ничего хуже, чем остановиться на полпути. О, чёрт меня возьми, – застонала вдруг блудница, растирая себе влагалище прямо через платье, – я уже истекаю от восторга.

Киджи немедленно поднялся и пошел сделать необходимые распоряжения. Местом казни был избран маленький сад, окруженный густыми кипарисами и примыкавший к будуару Олимпии, и мы начали ласкать и возбуждать друг друга в ожидании необычного зрелища. Киджи и Олимпия были хорошо и давно знакомы, а Браччиани до этого дня не имел никаких дел с моей подругой, мне же были незнакомы оба мужчины. Поэтому княгиня взяла на себя труд сделать первые шаги: она сама раздела меня и, обнаженную, начала так и эдак поворачивать перед восхищенными поклонниками, потом они набросились на меня, но чисто в итальянском духе, то есть единственным объектом их внимания стал мой зад; они целовали и облизывали его, нежно щекотали и обсасывали отверстие, это продолжалось довольно долго, но они все никак не могли насытиться и вели себя так, будто забыли, что перед ними женщина. Только четверть часа спустя установилось некое подобие порядка. Браччиани слился с Олимпией, которая к этому времени также разделась, а я сделалась добычей Киджи.

– Не торопитесь, прелестное создание, – сказал мне гнусный развратник, прильнув лицом к моим ягодицам, – дело в том, что мои чувства от долгой привычки несколько притупились, и мне придется потрудиться, чтобы почувствовать твердость в чреслах. Это потребует времени и, возможно, утомит вас, в конце концов у меня может ничего не получиться, но в любом случае вы доставите мне удовольствие, а это, по-моему, все, о чем может мечтать любая женщина.

Произнося эти слова, развратник изо всех сил теребил и тискал свой инструмент и продолжал лобзать мой зад.

– Мадам, – обратился он к Олимпии, к заднему проходу которой уже примеривался Браччиани, – мне не очень нравится заниматься этим делом в одиночестве, думаю, графу также не помешает посторонняя помощь. У вас наверняка наготове есть девчонки или мальчишки, которые смогут возбуждать, сосать и сократировать нас, и мы доберемся до алтарей Каллипигийской Венеры бодрыми и сильными.

Олимпия дернула за сонетку, и в комнату в тот же миг вошли две пятнадцатилетние девочки – блудница всегда держала помощниц под рукой.

– Ага, очень хорошо, – заметил вельможа, – пусть немедленно приступают к своим обязанностям.

Они повиновались с полуслова, и в их детские руки Киджи вложил бесславные остатки своей мужественности, не переставая покрывать поцелуями мои ягодицы; скоро язык его проник в норку, но никаких признаков успеха я не ощутила. Более удачливый Браччиани тем временем уже проник в анус княгини, а ее служанка, стоя на коленях, сосала ее отверстие. Киджи несколько мгновений смотрел на них, потом рассвирепел, раздвинул мои ягодицы, вложил между ними свой полуотвердевший член и велел девочке пороть себя, но, увы, негодяи только опозорил мои прелести: ему недоставало стойкости, и он отступил. А вину за свое поражение возложил на бедную девочку.

– Если бы ты постаралась, – взревел он, – этого бы не произошло. – И мощным пинком отшвырнул ребёнка далеко в сторону.

– В чем дело, монсиньор, в чем дело! – воскликнула Олимпия. – Накажите эту тварь построже, выпорите ее, я никогда с ними не церемонюсь.

– Вы правы, мадам, – сказал Киджи, хватая хлыст.

И несмотря на трогательную грацию и нежность юного создания, несмотря на обольстительное тело, варвар с такой яростью накинулся на него, что шестым ударом вырвал большой кусок плоти. Я заметила, что его дикий взгляд блуждает по моим ягодицам, а рука крепко сжимает хлыст и подбодрила его:

– Бейте, не бойтесь и бейте сильнее. Я догадываюсь, чего вам хочется и готова принять ваши удары. Давайте же, дорогой, и не щадите меня.

Киджи не заставил просить себя дважды и выпорол меня так основательно, что его вялый орган обрел силу и достаточную стойкость, чтобы пронзить меня. Я поспешно приняла нужную позу, он овладел мною, и тела наши возликовали.

– Что вы думаете насчет оргазма? – поинтересовался Браччиани, пристраиваясь сзади к моему партнеру.

– Думаю, пока не стоит, – отвечал Киджи. – Впереди у нас серьезное дело, поэтому лучше сохранить силы: мы можем позволить себе пролить сперму только во время агонии Корнелии и ее семейства.

На том и порешили, и, не обращая никакого внимания на наши ощущения, оба распутника в тот же момент, сошли с боевых коней, и на смену удовольствиям похоти пришли застольные наслаждения. Посреди трапезы Киджи, почти совершенно пьяный, предложил положить на стол одну из – девочек, ту, которую он не порол, и полакомиться с ее ягодиц горячим душистым омлетом. Так и было сделано, и бедный ребёнок зашелся в крике от невыносимой боли, что нисколько не помешало пирующим хладнокровно втыкать вилки в кусочки яичницы, лежавшей на подносе из ободранной и окровавленной плоти.

– Было бы забавно запить все это соком из ее грудей, – заметил Браччиани.

– Я согласен, – сказал Киджи, – только прежде я вставлю ей клистир из кипящей воды.

– Я тоже хочу сделать ей клистир: влить во влагалище-порцию уксуса, – подхватила Олимпия хриплым голосом, который обычно появлялся у неё в те моменты, когда ее голову посещала особенно гнусная идея.

– Раз уж и мне надо высказаться, – сказала я, оглядев собравшихся, – я предлагаю съесть ещё по омлету с личика этого милого создания, чтобы ненароком выколоть ей глаза, а потом насадить ее на вертел и оставить в центре стола для украшения.

Все эти предложения были осуществлены под жуткий надсадный вой, и мы продолжали пить, есть и беседовать, любуясь восхитительным зрелищем жутких мучений медленно умиравшей жертвы.

– Как вы нашли мой обед? – спросила княгиня Боргезе, когда мы приступили к десерту.

– Это великолепно, – последовал наш дружный ответ. И на самом деле обед был не только вкусен, но и роскошен.

– Тогда прошу вас испробовать вот этот напиток.

Это был ликер, который немедленно осадил все, чем мы набили желудок, и три минуты спустя мы почувствовали аппетит не меньший, чем перед тем, как сели за стол. В это время подали новые яства, на которые мы набросились как стая голодных волков.

– А теперь глоточек другого ликера, – сказала Олимпия, – и посмотрите, что будет.

Не успели мы выпить этот волшебный напиток, как вновь почувствовали приятные приступы голода. На столе появились новые блюда, ещё более сытные, чем предыдущие.

– На этот раз обойдемся без обычных вин, – продолжала удивлять нас Олимпия, – начнем с алеатского, закончим фалернским, а после сыра подадут горячительные напитки.

– А что будем делать с жертвой?

– Клянусь потрохами, она ещё дышит, – возвестил Киджи с удивлением в голосе.

– Неважно, давайте уберем ее отсюда и закопаем, все равно – мёртвую, или живую. А на ее место положим свеженькую.

Сказано – сделано: первую девочку сняли с кола и убрали со стола, тот же самый толстый вертел воткнули в задний проход второй жертвы, которая нам служила развлечением в продолжение третьей трапезы. Непривыкшая к таким застольным излишествам, я испугалась, что не выдержу более, однако же ошиблась, чем была приятно удивлена: чудодейственный эликсир прочистил и умиротворил желудок, и хотя мы проглотили несметное количество пищи, каждый из нас чувствовал себя превосходно. Вторая жертва ещё дышала, когда подали третий десерт; наши блудодеи вооружились молотком и щипцами, и вся компания, кипя от похоти и обезумев от опьянения, с удвоенной силой принялась терзать забрызганное кровью тело, и должна признать, что я была вдохновительницей этого натиска. Браччиани проделал над девочкой несколько, физических экспериментов, причем последний заключался в получении искусственной молнии, которая спалила ее. Мы жадно наблюдали, как жизнь вытекает из сосуда, бывшего когда-то ее телом, когда привели Корнелию вместе с матерью и братом, и их появление пробудило в нас желание новых, ещё более извращенных злодейств.

Если красота Корнелии была безупречна, то ее несчастная мать, тридцати пяти лет от роду, отличалась несравненным великолепием и изяществом форм и линий. Леонардо, пятнадцатилетний брат Корнелии, ни в чем не уступал сестре и матери.

– Ого, – обрадовался Браччиани, привлекая мальчика к себе, – давненько я не видел такого херувимчика.

Но злосчастное семейство настолько было подавлено пережитыми страданиями и горестями, что мы все невольно притихли, не спуская глаз с прибывших; вы же знаете, друзья, что злодею всегда доставляет неизъяснимое наслаждение видеть горе, которое его порочность принесла безвинному человеку.

– Ого, в твоих глазах загорелся огонек, – шепнула мне Олимпия.

– Вполне возможно, – так же тихо ответила я, – только каменное сердце может остаться равнодушным при виде такого спектакля.

– Я тоже не знаю ничего более восхитительного, – согласилась княгиня, – ничто на свете так не будоражит мне кровь и не бросает в жар мою куночку.

Между тем представитель закона заговорил торжественным и угрожающим голосом:

– Надеюсь, вы полностью признаете свои преступления?

– Мы не совершили ничего дурного, – с достоинством отвечала Корнелия.

– В какой-то момент я думала, что моя дочь виновна в воровстве, – добавила ее мать, – но ваше поведение объяснило мне все, и я поняла ваши черные замыслы.

– Скоро вы увидите их ещё лучше, мадам.

Мы вывели пленников в небольшой сад, избранный местом казни, где Киджи подверг их строгому допросу, а я в это время возбуждала его дремлющие мужские атрибуты. Вы не представляете себе, с каким искусством он заманивал их в ловушки, какие хитрые уловки он употребил для этого, и несмотря на их честные и наивные ответы, Киджи признал их всех троих виновными и тут же вынес приговор. Олимпия связала мать, я схватила дочь, а граф и судья занялись мальчиком.

Согласно правилам, прежде чем перейти к главной пытке, которая должна завершать эту церемонию, приговоренных подвергли, так сказать, предварительным мучениям. Олимпия взяла хлыст и исхлестала в кровь живот Корнелии, Браччиани и Киджи розгами выпороли Леонардо, превратив в месиво прекрасные юношеские ягодицы, а я истерзала грудь матери. Затем мы связали несчастным руки за спиной, привязали к ним перекинутые через ветки дерева роковые веревки и начали поднимать и снова опускать их тела почти до самой земли; пятнадцать таких акробатических упражнений вывернули им плечи из суставов, поломали руки, раздробили грудные кости и порвали связки и сухожилия, а на десятом из чрева Корнелии вывалился плод и упал прямо на чресла Киджи, которому я в это время энергично растирала член. При виде этого необыкновенного зрелища мы все, даже Браччиани, который крутил лебедку, не могли удержаться от извержения, словом, все произошло в полном соответствии с ритуалом. Хотя сперма пролилась, и мы несколько успокоились, никто не подумал о том, чтобы сделать передышку, и лебедка продолжала работать до тех пор, пока не вытрясла всю душу из несчастных. Вот так злодейство поступает с невинностью, когда оно обладает богатством и влиянием и когда ему ничего не остается, кроме как обрушиться на несчастье и бедность.

Ужасный план, назначенный на следующий день, был приведен в исполнение в самом лучшем виде. Мы с Олимпией наблюдали катастрофу с террасы и неистово ласкали друг друга, глядя, как разгораются пожарища. К вечеру все тридцать семь приютов были охвачены пламенем, и количество погибших превысило двадцать тысяч.

– Какое блаженство, чёрт меня побери! – восклицала я, извергаясь при виде необыкновенного спектакля, ставшего плодом преступления Олимпии и ее единомышленников. – Как приятно совершать подобные злодейства! О, непонятная и загадочная Природа, если и вправду оскорбляют тебя такие чудовищные дела, зачем ты заставляешь меня наслаждаться ими? Ах потаскуха, быть может, ты меня обманула, внушив когда-то мысль об отвратительной божественной химере, которой, как говорят, ты служишь; и что если мы являемся твоими рабами ещё в меньшей степени, чем божьими? Быть может, никаких причин не требуется для следствия, и мы все, подчиняясь слепой, заложенной в нас силе, сами становимся силой, иррациональной и самодостаточной, и представляем собой лишь неразумные элементы некоей неподвластной нашему разуму жизни, чьи тайные замыслы объясняют причину не только всеобщего движения, но и причину всех поступков и людей и животных.

Пожар бушевал восемь дней и ночей, и все это время наши друзья не показывались; они появились только на девятое утро.

– Все кончено, – сказал судья, – и папа перестал стенать и ломать себе руки; я получил то, что хотел, поэтому соблаговолите принять свое вознаграждение. Ваше чувствительное сердце, Олимпия, наверняка бы тронули эти грандиозные пожары; если бы вы только видели тех девочек, охваченных паникой, голеньких, метавшихся в поисках спасения от адского пламени, и эту орду головорезов, которых я расставил у дверей, с вилами в руках, якобы для того, чтобы спасать несчастных, и которые заталкивали их обратно в огонь, хотя, разумеется, некоторых, самых симпатичных, они спасли, и теперь эти юные красотки будут служить моей деспотичной похоти... Ах, Олимпия, если бы вы видели все это, вы умерли бы от удовольствия.

– Верю, верю, негодник, – улыбнулась мадам Боргезе, – и сколько же душ вы спасли?

– Около двухсот; они покамест находятся под охраной в одном из моих дворцов, а потом я их распределю по своим загородным поместьям. Самые красивые образчики я подарю вам, а вместо благодарности я прошу только одного: чтобы время от времени вы приводили ко мне вот такие очаровательные создания. – И монсиньор указал на меня.

– Я хорошо знаю ваши взгляды относительно нашего пола, и тем более мне удивительно, что вы до сих пор думаете о ней, – заметила Олимпия.

– Признаться, мои симпатии в данном случае нисколько не связаны с моим членом; вам хорошо известно, что как только женщина начинает отвечать любовью на плотские утехи, которыми мы с ней занимаемся, я перестаю платить ей иной монетой, кроме презрения и ненависти. Я очень часто испытывал оба эти чувства к предмету своих страстей, и от этого мои удовольствия возрастали многократно. Точно так же я отношусь к тому, что касается благодарности, и не люблю, когда женщина воображает, будто я чём-то ей обязан, коль скоро запятнал себя связью с ней; от женщины я не требую ничего, кроме покорности и бесстрастия, отличающих тот известный вам предмет, на который я сажусь каждый день, чтобы справить естественные надобности. Я никогда не считал, что слияние двух тел может или должно вести к слиянию двух сердец; на мой взгляд, физическая связь скорее чревата возникновением таких чувств, как отвращение, презрение, ненависть, но только не чувства любви; я не знаю другого такого чувства, которое способно настолько подавить удовольствие и которое было бы так чуждо моему сердцу, как любовь. Однако, мадам, – продолжал Киджи, взяв меня за руку, – смею уверить вас, что образ ваших мыслей, чему я был свидетелем, ставит вас в совершенно другое положение, и вы всегда будете пользоваться уважением любого свободомыслящего философа.

От лести, которой я, впрочем, не придавала никакого значения, он перешел к вещам более серьезным и захотел ещё раз увидеть мой зад, заявив, что никогда не насытится таким зрелищем. Поэтому все четверо зашли в тайное святилище наслаждений княгини, где продолжили мерзкие оргии, и к своей чести я должна признать, что не могу описать их без некоторого стыда. Эта дьяволица Боргезе обладала поистине неистощимой и дьявольской фантазией, и по ее приказанию дуэнья предоставила в наше распоряжение совсем уж необычные предметы похоти: евнуха, гермафродита, карлика, восьмидесятилетнюю старуху, индюшку, маленькую обезьянку, громадного мастиффа, козу и четырехлетнего мальчика, внука старухи.

– Боже мой, – не удержалась я, созерцая весь этот гарем, – какой ужас!

– Никакого ужаса, это самая обычная вещь на свете, – с важностью заметил Браччиани, – когда вам надоедает одно удовольствие, вас тянет к другому, и предела этому нет. Вам делается скучно от банальных вещей, вам хочется чего-нибудь необычного, и в конечном счете последним прибежищем сладострастия становится преступление. Я не знаю, Жюльетта, какой смысл вы усматриваете в этих странных предметах, но можете быть уверены, что и княгиня, и мой друг монсиньор Киджи, и я сам, мы получаем от них величайшее удовольствие.

– Мне просто надо привыкнуть к ним, – поправилась я, – так что вы никогда не увидите моё смущение там, где речь идет о распутстве или извращениях.

Я ещё не закончила фразу, а мастифф, без сомнения приученный к таким делам, уже тыкался носом мне под юбки.

– Ха, ха! Люцифер идет по следу, – развеселилась Олимпия. – Раздевайся, Жюльетта, покажи свои прелести этому прекрасному зверюге, который знает толк в плотских утехах.

Нет нужды говорить, что я согласилась без колебаний: разве могло что-нибудь ужаснуть меня, меня, которая каждый день посвящала поиску все новых отвратительных ужасов? Я опустилась на четвереньки посреди комнаты, пес обошел вокруг меня, обнюхал и облизал моё тело и закончил тем, что овладел мною и сбросил семя в моё чрево. И вот здесь произошло нечто необычное: член животного разбух до таких размеров, что его попытки вырваться причиняли мне немалую боль. Очевидно, он скоро сообразил, что самое разумное в этом случае – возобновить акт, и мы предоставили ему такую возможность; наконец, после второго извержения, он сумел вытащить свой все ещё огромный, кусок плоти, дважды оросив моё влагалище горячей спермой.

– Ах ты умница, – растроганно проговорил Киджи. – Сейчас вы увидите, что мой Люцифер сделает со мной то же самое, что он сделал с Жюльеттой. У него очень развратные вкусы, и он готов отдать должное красоте, где бы ее ни встретил. Хотите пари, что он прочистит мою задницу с тем же удовольствием, с каким почтил вагину Жюльетты. Но я предлагаю усовершенствовать этот трюк: подайте мне карлика, я буду содомировать его, пока Люцифер делает свое дело.

Я ни разу в жизни не видела ничего подобного. Киджи, бережно относившийся к своему семени, оргазма не испытал, но тем не менее получил огромное наслаждение от происходящего.

– А теперь посмотрите сюда, – обратился к нам Браччиани, – я покажу вам другой спектакль.

Он заставил евнуха содомировать себя, а сам овладел индюшкой, чью шелковистую шею Олимпия стиснула своими бедрами, и в тот момент, когда доктор содрогнулся от эякуляции, она оторвала птице голову.

– Это неземное наслаждение, – объяснил нам Браччиани, – невозможно описать, как сокращается анус птицы, когда ей отрывают голову в самый критический момент.

– Я никогда не пробовал этот способ, – признался Киджи, – хотя очень часто слышал о нем, и вот теперь настало время испытать его самому. Я попрошу вас, Жюльетта, держать голову этого ребёнка между ног, пока я буду заниматься с ним содомией, богохульные проклятия возвестят вас о моем экстазе, и по этому сигналу вы перережете маленькому бездельнику горло.

– Все очень хорошо задумано, – вставила Олимпия, – но Жюльетта должна в это время также получать удовольствие, чтобы ускорить ваше извержение. Поэтому я поставлю гермафродита таким образом, чтобы она могла целовать по очереди оба его половых органа – вначале мужской атрибут, потом женские прелести.

– Погодите, – вмешался Браччиани, – нельзя ли сделать так, чтобы я в это время прочищал задницу вашему гермафродиту, а моим задом занялся евнух? Кроме того, старая карга может испражняться на моё лицо.

– Фу, какая гадость! – не выдержала Олимпия.

– Мадам, – строго сказал граф, – это объясняется очень просто: нет ни одного пристрастия, ни одной наклонности, которые не имели бы своих причин.

– Раз уж мы собираемся совокупляться все вместе, – сказал Киджи, – пусть меня содомирует обезьяна, а карлик оседлает ребёнка и подставит мне свою задницу, чтобы я мог целовать ее.

– Но вы забыли Люцифера, козу и меня, – подала голос Олимпия.

– Для всех найдется место, – успокоил ее Киджи. – Скажем, вы с козой расположитесь возле меня, и я буду нырять то в один анус, то в другой, а Люцифер будет сменять меня и заниматься свободным отверстием. Но я твердо намерен кончить в потроха самого юного участника, и не забывайте, Жюльетта, что вы должны сыграть роль мясника, когда почувствуете мои спазмы.

Действующих лиц расставили и разложили по своим местам, и кажется, никогда не происходило столь чудовищного по своей похоти спектакля; все мы испытали оргазм, и ребёнок лишился своей головы в самый нужный момент, а когда группа распалась, каждый из нас долго ещё переживал сладострастные мгновения, которыми мы были вознаграждены за свою находчивость {Чем необычнее плотские утехи, тем больше удовольствия они доставляют – в этом, пожалуй, никто не сомневается. Однако ни одна страсть не требует таких усилий, как эта, и получаемое наслаждение зависит от того, сколько мы затрачиваем на него сил – и душевных и физических. (Прим. автора)}.

Остаток дня прошел примерно в таких же утехах похоти. Я совокуплялась с карликом, потом снова – с мастиффом, на сей раз в задний проход; кроме того, меня ублажали оба итальянца, евнух, двуполое существо и даже искусственный фаллос Олимпии. Все присутствующие ласкали, лизали, щекотали каждую часть моего тела, и только после десяти часов острого наслаждения я оставила эту необычную во всех отношениях оргию. Празднество завершилось роскошным ужином, за которым была принесена жертва в греческом духе: мы разожгли большой костер, забили всех животных, которые доставили нам столько удовольствия и бросили их тела в огонь; наконец, в том же жертвенном пламени заживо сожгли старуху, связав ее по рукам и ногам; в живых остались только евнух и гермафродит, которыми мы продолжали наслаждаться после ужина.

Я уже пять месяцев жила в Риме и все это время не переставала думать, смогу ли получить аудиенцию у папы, надежду на которую заронили во мне кардиналы Бернис и Альбани; и вот наконец, через несколько дней после последнего достопамятного приключения, я получила короткую записку от Берниса с просьбой прибыть к нему на следующее утро, чтобы он представил меня его святейшеству, который, по словам кардинала, давно хотел увидеться со мной, но не имел такой возможности до этого момента. В записке рекомендовалось облачиться в простые, но вместе с тем изысканные одежды и не пользоваться духами. «Браски {Анджело Браски, кардинал, избран папой в 1775 г. под именем Пия VI. Умер в 1799 г. во Франции, куда был отправлен после захвата Рима французскими войсками.}, – писал кардинал, – так же, как и Генрих IV, предпочитает, чтобы каждая вещь пахла так, как ей надлежит пахнуть. Он терпеть не может ничего искусственного и обожает Природу, поэтому я советую вам воздержаться даже от биде».

Выполнив в точности все указания, к десяти часам я была во дворце кардинала. Пий ждал нас в Ватикане.

– Святой отец, – поклонился Бернис, представляя меня, – это та самая юная француженка, которую вы желали увидеть. Она необыкновенно польщена высокой честью, оказанной ей, обещает безусловное свое послушание и готова исполнить все, что потребует от неё его святейшество.

– И она не будет жалеть о своей услужливости, – сказал Браски. – Но прежде чем приступить к непристойностям, ради коих мы собрались, я хотел бы побеседовать с ней наедине. Ступайте, кардинал, и передайте прислуге, чтобы на сегодня для всех были закрыты наши двери.

Бернис удалился, и его святейшество взял меня за руку и повел через бесчисленные апартаменты, пока мы не дошли до дальней комнаты, обставленной с какой-то женственной роскошью, не лишенной, правда, пошлого налета религии и благопристойности, но в целом в ней было все, что требуется самому взыскательному распутнику, и все было здесь перемешано и выдержано в самом изысканном вкусе: рядом с застывшей в экстазе Терезой скорчилась Мессалина с искаженным от мерзкой страсти лицом, чуть ниже висел образ Христа, а в углу в красноречивой позе присела Леда...

– Располагайтесь, – сказал мне Браски. – В этом уголке отдохновения я забываю времена и расстояния и, встречая порок, когда он появляется в таких соблазнительных формах, как у вас, я позволяю ему принимать добродетельный облик.

– О, бесстыдный обманщик, – начала я, дерзко обращаясь к старому деспоту, – вы настолько привыкли обманывать других, что пытаетесь даже обмануть самого себя. Какого дьявола нужен весь этот лепет насчет добродетели, если вы привели меня сюда с единственной целью запятнать себя грехом?

– Я не из тех, кого можно запятнать, милая девочка, – снисходительно ответил папа. – Меня надежно оберегают добродетели Предвечного, ибо я последователь учеников божьих, а не человек, хотя порой и снисхожу к человеческим слабостям.

Уняв приступ невольного хохота, я заговорила:

– Прекратите эти выспренные речи, досточтимый епископ Рима! Не забывайте, что вы разговариваете с женщиной, достаточно умной, чтобы видеть вас насквозь. Посмотрим, какова будет ваша мощь и ваши претензии, когда вас сместят с этого поста.

В Галилее, дорогой Браски, появляется религия, основанная на трех принципах: равенство, бедность и ненависть к богатым. Эта священная доктрина гласит, что богатому так же трудно попасть в царствие божие, как верблюду пройти через игольное ушко, что богатый осужден уже потому, что он, богат. Приверженцам этого культа запрещается даже делать запасы пищи и предписывается отказываться от всего, что они имеют. Их учитель Иисус выражается коротко и ясно:

"Сын Божий пришел не для того, чтобы ему служили, но для того, чтобы служить самому... Те, кто ныне первые, будут последними... Кто возвышается, будет унижен, а кто унижается, будет возвышен {Удивительно, что якобинцы в годы Французской революции стремились уничтожить алтари Бога, который говорил их языком. Но ещё удивительнее то, что те, кто ненавидели и стремились уничтожить якобинцев, действовали от имени Бога который рассуждал так же, как якобинцы. Если это не верх человеческой глупости, тогда уж и не знаю, где его искать. (Прим. автора)}. Первые апостолы этой религии зарабатывали хлеб насущный в поте лица своего. Не так ли, дорогой Браски?

– Все верно, – сдержанно отозвался он.

– Тогда я хотела бы знать, какая связь существует между этими первоначальными установлениями и огромными богатствами, которые вы накопили здесь, в Италии. Что сделало вас обладателем этих несметных богатств: Евангелие или мошенничество ваших предшественников? Бедняга! Неужели вы все ещё думаете, что можно обмануть нас?

– Вы – атеистка, но по крайней мере имейте уважение к потомку Святого Петра.

– Да какой вы потомок? Святой Петр никогда не бывал в Риме. В самом начале и ещё долгие годы Церковь не имела епископов, они появились только в конце второго столетия нашей эры; так как же вы осмеливаетесь утверждать, что Петр был в Риме в то время, когда он писал свои послания из Вавилона? {Петр христиан – это то же самое, что Аннах, Гермес и Янус древних жителей земли, то есть человек, наделенный даром открывать двери в мир блаженства. На языке финикийцев и евреев слово «peter» означает «открывать», и, играя этими словами, Иисус говорит Петру: «Раз ты Петр, ты будешь открывать ворота в царствие Божие», а затем берет это слово только в значении древневосточного термина «керна», что значит «строительный камень», и говорит так: «Ты – Петр, и на этой скале я построю мою церковь». Скорее всего слово «peter» употребляли также в значении «открытый карьер», затем перенесли это значение на камень, который добывали в карьере. Таким образом слова «открывать» и «камень» могли иметь одинаковый смысл, тогда становится понятным каламбур Иисуса. Как бы то ни было, апостольское слово – очень древнее, появившееся задолго до времени христианского Петра. Большинство мифологов сходятся на том, что это – титул человека, назначенного заботиться о будущем. (Прим. автора)

Неужели вы хотите сказать, что Рим и Вавилон – это одно и то же? Если так, то никто не будет воспринимать ваши слова всерьез. Теперь посмотрим, похожи ли вы на Петра. Разве предшественник ваш не изображается нищим оборванцем, который проповедовал таким же нищим и оборванным бродягам. Он похож на одного из основателей рыцарских орденов, которые жили в нищете и потомки которых купались в золоте. Я знаю, что последователи Петра иногда получали деньги, иногда теряли их, но правда и то, что суеверие и доверчивость настолько распространены на земле, что у вас до сих пор миллионов тридцать или сорок прислужников. Но неужели вы полагаете, что лампа философии не укажет им путь к истине? Неужели они долго ещё будут терпеть деспота, живущего где-то далеко-далеко за тридевять земель, и поступать сообразно его предписаниям? Иметь собственность только при условии выплаты налогов в его пользу и вступать в брак только с его позволения? Нет, друг мой, вы глубоко ошибаетесь, если полагаете, что ваша паства долго будет оставаться в тисках рабства и заблуждения. Я знаю, что в далеком прошлом ваши нелепые права значили больше, чем сегодня, и что вы привыкли считать себя превыше всех богов, ибо боги только предполагали, между тем как располагали вы. Но повторяю ещё раз, уважаемый Браски, все уже в прошлом и никогда больше не вернется; неужели вы сами не видите, до какой степени предрассудок может извратить самую простую вещь? Я даже не знаю, чем здесь восхищаться; потрясающей слепотой целых народов или невообразимым нахальством тех, кто их дурачит. Как это возможно, что после стольких мерзостей, в которых вы и вам подобные купались веками, взирая свысока на остальной мир, вы все ещё пользуетесь уважением? Как возможно, что вы до сих пор находите прозелитов? {Приверженец, сторонник какого-нибудь учения.}

Ведь только глупость князей и черни укрепляла власть и поощряла их. присваивать себе права, противоречащие духу религии, противные здравому смыслу и вредные для политики. Только зная, насколько живучи предрассудки, можно понять причины ваших многолетних успехов, так как нет ни одной глупости, ни одного сумасбродства, которым не был бы подвержен верующий. Кроме того, развитию суеверия способствовали и некоторые политические интересы. В годы заката Римской Империи ее властители, занятые дорогостоящими войнами в дальних краях, смотрели на вас сквозь пальцы, зная, что вы имеете власть над умами людей; они закрывали глаза на ваши махинации и тем самым невольно помогали разрушению своей империи; через всеобщее невежество к власти пришли варвары, и вот так, постепенно, вы сделались хозяевами большей части Европы.

Науки были вверены в руки монахов, ваших достойных учеников; никому не позволялось произнести ни единого умного слова относительно устройства вселенной, люди оставались рабами того, чего не понимали, а авантюристы и завоеватели, рыскавшие по всему свету, предпочитали склонить перед вами колени, нежели присмотреться к вам внимательнее. В пятнадцатом веке подули новые ветры, рассвет философии ознаменовал закат суеверия; таинственная завеса поднялась, и люди осмелились посмотреть вам в лицо. И очень скоро увидели в вас и ваших приближенных всего лишь самозванцев и обманщиков; сегодня осталось совсем мало народов, которые, одураченные священниками, хранят вам верность, но и над ними воссияет свет разума. Добрый и бедный папа, ваша миссия закончилась! Чтобы понять, как неизбежен революционный переворот, который сокрушит устои вашего нелепого здания, достаточно обратиться к истории ваших предшественников на Святом Престоле. И моя эрудиция, Браски, покажет вам, что, если уж женщины в моей стране настолько просвещены, Франции, которой я горжусь, недолго осталось терпеть ваше иго.

Итак, что мы видели в начале христианской эпохи? Войны, голод, волнения, мятежи, убийства – и все это результат жадности и честолюбия негодяев, претендовавших на этот трон; надменные первосвященники вашей гнусной Церкви уже разъезжали по Риму в триумфальных колесницах; уже похоть и распутство следовали за ними; они уже примеряли пурпурную мантию. Обратите внимание, я привожу свидетельства не ваших врагов, но ваших сторонников, тех же отцов церкви: почитайте, например, Иакова или Василия. «Будучи в Риме, – пишет первый, – я ожидал услышать язык благочестия и добродетели, но фарисеи, окружавшие папу, глумились и издевались надо мной, и я покинул римские дворцы, чтобы вернуться в хижины Иисуса». Вот так ваши единомышленники, верные истине, грозили вашему трону обвиняющим перстом ещё в те ранние года. А с каким сарказмом тот же Иаков клеймит вашу братию за скандалы, дебоши, оргии и интриги, за то, что те доили деньги из богатых, назначали себя наследниками несметных состояний и присваивали римских женщин, которых покрывали, как овец, и делали своими наложницами. Может быть, напомнить вам эдикты императоров? Вспомните усилия Валентиниана, Валенсия и Грациана {Имена римских императоров из рода Флавиев.}, которые они прилагали с тем, чтобы обуздать вашу жадность, распутство и безграничное властолюбие. Но давайте продолжим наш экскурс. Неужели ещё кто-то может сомневаться в вашей непогрешимости, если посмотрит на всю эту живописную галерею злодеев – ваших предшественников?

Либерий, из страха и по своей слабости, затащил всю церковь в арианизм {Ересь IV века н. э., названная по имени Ариуса из Александрии, который отрицал божественность Христа.}.

Григорий объявил вне закона искусства и науки, объясняя это тем, что только невежество угодно вашей абсурдной религии; этот Григорий дошел до того, что превозносил королеву Брунгильду, отъявленную злодейку, о которой Франция со стыдом вспоминает по сей день.

Стефаний VI умудрился – какой смешной и варварский обычай! – наказать даже мёртвое тело Формозуса, своего предшественника, запятнавшего себя чудовищными преступлениями.

Сергий запятнал себя гнусным распутством, и его постоянно водили за нос потаскухи.

Иоан XI, сын одной из них, сам сожительствовал в гнусном инцесте с Морозней, своей матерью.

Иоан XII, страстный идолопоклонник, превратил храм божий в арену для своих мерзких оргий.

Бонифаций VII настолько жаждал папской тиары, что убил Бенедикта VI, своего предшественника {В те времена в Риме жил некий Герардиус Бразе, считавшийся официальным отравителем Святого Престола; он отравил восемь пап по приказу тех, кто хотел занять их место. Ватиканские первосвященники в ту пору, пишет Барониус, были отъявленнейшими злодеями. (Прим. автора)}.

Григорий VIII, более деспотичный, нежели любой король, заставил их всех униженно просить милости у своих дверей; он пролил море крови в Германии единственно из-за своей гордыни и тщеславия; он говорил, что папа не может ошибаться, что все папы непогрешимы, что достаточно сесть на трон Святого Петра, чтобы сравняться в могуществе с Богом.

Паскаль II, следуя этим гнусным принципам, натравил императора на собственного отца.

Александр III выпорол самым унизительным образом Генриха II Английского за убийство, которого тот никогда не совершал; он же предпринял кровавый крестовый поход против альбигойцев {Еретическая секта, существовавшая на юге Франции и севере Италии в XII и ХШ веках.}.

Селестин III, деспот, снедаемый тщеславием, ткнул корону на голове Генриха IV, простертого перед ним ниц, затем сбил ее. желая показать, что ждет короля, если тот будет недостаточно уважительно относиться к папе.

Инокентий IV отравил императора Фридриха во время нескончаемых войн между гельфами и гибеллинами {Гельфы, сторонники папы, и гибеллины, сторонники императора, – две враждовавшие в Италии партии в XII-XIV веках.}, которые привели к опустошению и упадку нравов во всей Италии.

Клемент IV приказал обезглавить одного принца только за то, что он предъявил претензии на трон своего отца.

Бонифаций VIII был известен бесконечными ссорами с королями Франции; безбожный и честолюбивый, он был автором священного фарса, вошедшего в историю под названием Юбилей, единственная цель которого заключалась в том, чтобы набить папские сундуки {Это о нем говорили, что он влез на трон, как лис, царствовал, как лев, и издох, как пес. (Прим. автора)}.

Клемент V отравил короля Генриха VI посредством отравленной облатки.

Бенедикт XII купил сестру знаменитого Петрарки, чтобы сделать ее своей любовницей.

Иоан ХХШ (sic) прославился своими безумствами; объявил еретиками всех, кто утверждал, что Иисус Христос жил в бедности; он раздавал короны, изгонял с тронов справедливых и заменял их несправедливыми, и в своем сумасшествии дошел до того, что отлучил от церкви ангелов.

Сикст IV получал большие доходы с публичных домов, которые создал в Риме; он послал швейцарцам красное полотнище и вместе с ним пожелание перерезать друг другу глотки во славу Римской Церкви.

Александр VI, чьё имя вызывает негодование и ужас у тех, кто хоть немного знает его историю, был величайший злодей без чести, без совести, коварный и подлый безбожник, который совершил множество жестокостей, убийств и отравлений, превзошедших все, что Светоний сообщает о Тиберии, Нероне и Калигуле; он сожительствовал со своей дочерью Лукрецией {Поэт Джакопо Саннадзаро, этот неаполитанский Петрарка, так писал о ней: Hoc jacet in tumula Lucretia nomine sedra, Thais Alexandra filia, spensa nurus. (Прим. автора)}, а для возбуждения похоти заставлял пятьдесят голых шлюх каждый день ползать перед ним на четвереньках.

Лев X, чтобы каким-то образом поправить состояние, разграбленное предшественниками, придумал продажу индульгенций; он был настолько безбожником, что однажды, когда его друг кардинал Бембо привел ему цитату из Священного Писания, тот ответил: «Какого дьявола ты ко мне пристал со своими сказками о Христе?»

Юлий III, настоящий Сарданапал, довел бесстыдство до такой степени, что сделал своего педераста кардиналом; однажды, сидя голым в своей комнате, он заставил раздеться входящих к нему членов Священной Коллегии с такими словами: «Друзья мои, если бы мы вышли в таком виде на улицы Рима, нас перестали бы почитать. Неужели мы что-то значим только благодаря своим одеждам?»

Пии V, которого считали святым и фанатиком-извергом, был причиной всех репрессий, обрушившихся на протестантов во Франции; он вдохновлял на жестокости герцога Альбу и приказал умертвить Палеарио только за то, что тот сказал, что Инквизиция огнем и мечом расправляется с литераторами; наконец, он объявил, что перестал верить в спасение с тех пор, как сделался папой.

Григорий XIII страстно приветствовал резню в ночь Святого Варфоломея и лично послал письмо Карлу IX, побуждая его участвовать в бойне.

Сикст V объявил, что в летнее время в Риме разрешается сколько угодно заниматься содомией, а порядок в городе поддерживал тем, что топил в крови любое недовольство.

Клемент VIII был вдохновителем знаменитого порохового заговора.

Павел V развязал войну против Венеции за то, что городской суд собрался наказать монаха, который изнасиловал и убил двенадцатилетнюю девочку.

Григорий XV написал Людовику XIII: «Карайте огнем и мечом тех, кто выступает против меня».

Урбан VIII поддерживал ирландских головорезов, которые истребили сто пятьдесят тысяч протестантов. И перечень этот можно продолжать до бесконечности.

Вот, друг мой, каковы были наместники Христа, ваши предшественники. Ах, так вы удивлены, оскорблены, смущены, вы убиты, что мы с таким ужасом взираем на наглых или развратных руководителей вашей секты? Будьте уверены, очень скоро все народы освободятся от иллюзий относительно этих идолов, которые ничего не дали им, кроме нищеты и бедствий. Все люди на земле, содрогнувшись от страшного опустошения, которое за многие века принесли в мир эти злодеи, сбросят с трона того, кто зовется ныне римским папой, а вместе с ним положат конец глупой и варварской, идолопоклоннической, кровожадной, непристойной и гнусной религии, возглавляемой такими чудовищами.

Пий VI внимательно слушал мою речь и смотрел на меня с возрастающим изумлением. А закончила я так:

– Вы удивлены моими познаниями, дорогой Браски, но знайте, что сегодня в таком духе воспитываются все дети, и время страха кончилось. Поэтому я советую вам, старый деспот: поломайте свой крест, сожгите свои гостии {Облатка, «тело Христово».}, выбросьте все эти украшения, образы и реликвии: вы освободили людей от вассальной зависимости, которая привязывала их, как домашний скот, к хозяину, так освободите же теперь от заблуждений, в плену которых вы их держите до сих пор. Послушайтесь меня и сойдите с трона, иначе погибнете под его обломками; лучше сделать это добровольно, нежели ждать, пока вас сбросят силой. В этом мире всем управляет общественное мнение, сегодня оно отворачивается от вас и от ваших фокусов, и вам пора меняться вместе с эпохой. Когда меч занесен над головой, разумнее отойти в сторону и не ждать, пока он на вас опустится. Вы же не бедны – так уйдите добром, сделайтесь вновь простым гражданином Рима. Снимите с себя эти погребальные одежды, распустите своих монахов, откройте ворота обителей, освободите их узников, пусть они женятся и выходят замуж, не дайте погибнуть семени сотни поколений в бесплодной почве целомудрия. Застывшая в благоговейном ужасе Европа будет восхищаться вами, ваше имя будет выбито золотыми буквами на скрижалях памяти, но никто его не вспомнит, если вы не поменяете унылую честь быть папой на гордое звание философа.

– Жюльетта, – заговорил Браски, – мне говорили, что вы – умная девушка, но вы превзошли все мои ожидания: такое богатство мыслей очень редко встречается в женщине. Поэтому с вами лучше не притворяться, и я сбрасываю маску; теперь посмотрите на человека, который восхищается вами и не постоит за ценой, чтобы вами обладать.

– Послушайте меня, – сказала я, – я пришла сюда не в качестве весталки; и коль скоро я сама напросилась в самые таинственные уголки вашего дворца, вы можете быть уверены, что у меня нет намерения сопротивляться вам; однако вместо страстной женщины, женщины во плоти, которая будет угождать вашим вкусам, вы увидите перед собой каменную статую, если только не выполните четыре моих просьбы.

Для начала я прошу, в знак доверия, дать мне ключи от всех ваших самых тайных комнат: я хочу побывать в каждом уголке вашего громадного дворца и посмотреть, что там находится.

Во-вторых, я хочу услышать ваши рассуждения относительно убийства; я сама совершила их немало и имею свою точку зрения на этот вопрос, но желаю узнать вашу. Возможно, ваши слова окончательно утвердят меня в собственном мнении. Дело не в том, что я считаю вас не способным на ошибку, но я верю в ваш опыт и надеюсь, что вы будете со мной откровенны, ибо философы могут относиться несерьезно к чему угодно, только не к истине.

Третье моё условие заключается в том, что вы должны убедить меня в своем глубоком презрении ко всему этому маскараду, которому поклоняются христиане; для этого вам придется сделать следующее: вы заставите своих капелланов совершить торжественную мессу на заднице педераста, затем своим священным членом затолкаете святую облатку в мой анус, и после этого я вам отдамся на алтаре Святого Петра. Только предупреждаю, что иным способом я совокупляться с вами не буду. Такие утехи для меня не в новинку, но меня увлекает мысль о том, что это сделаете именно вы.

Наконец, четвертое условие: в самое ближайшее время вы устроите великолепный ужин, кроме меня пригласите Альбани, Берниса и княгиню Боргезе, и ужин этот должен отличаться таким великолепием и развратом, какие и не снились ни одному папе, словом, пусть он будет в тысячу раз веселее и во столько же раз бесстыднее, чем празднества, которыми Александр VI потчевал Лукрецию.

– Действительно, это очень странные условия, – покачал головой Браски.

– Либо вы их выполняете, либо никогда меня не получите – одно из двух.

– Милая дама, мне кажется, вы забыли, что находитесь в моей власти и что одно моё слово и...

– Я знаю, что вы отъявленный тиран, – парировала я, прерывая его, – что вы подлый и низкий человек, впрочем без этих качеств вас не посадили бы на этот трон, но позвольте заметить, что я отличаюсь не меньшей подлостью, за что вы меня и любите. Да, вы любите меня, Браски. Вам доставляет удовольствие видеть перед собой женщину с такой порочной душой, я – ваша игрушка, могущественный Браски, а вы будете моей игрушкой, маленький мой Браски, вы будете служить моим капризам.

– Ах, Жюльетта, – сказал мне Пий VI, заключая меня в объятия, – вы самая необыкновенная, самая гениальная и неотразимая женщина, и я буду вашим рабом; судя по вашему уму, от вас можно ожидать неземных наслаждений. Вот мои ключи, берите их и ступайте осматривать моё жилище, после чего вы услышите диссертацию, которую требуете от меня. Вы можете также рассчитывать на роскошный ужин, что же до осквернения святыни, которого так жаждет ваше сердце, оно случится нынче же ночью. Я отношусь ко всем этим духовным выкрутасам так же, как и вы, мой ангел, но положение меня обязывает... Я, как любой порядочный шарлатан, должен делать вид, что верю в свои фокусы, иначе никто не будет за них платить.

– Это лишний раз доказывает, что вы негодяй, – заметила я. – Будь вы честным человеком, вы предпочли бы сказать людям правду, нежели дурачить их; вы сорвали бы повязку с их глаз, вместо того, чтобы затягивать ее потуже.

– Разумеется, иначе я бы умер с голода.

– А какой смысл в том, что вы живете? Неужели ради вашего пищеварения стоит держать в невежестве пятьдесят миллионов людей?

– Никакого сомнения, ибо моя жизнь бесконечно дороже для меня, чем пятьдесят миллионов чужих жизней, ведь инстинкт самосохранения – главнейший закон Природы.

– Вот теперь я вижу ваше истинное лицо, дорогой первосвященник, и оно мне по сердцу. Поэтому давайте пожмем друг другу руки, как двое негодяев, стоящих друг друга, и больше не будем притворяться. Согласны?

– Прекрасно, – сказал папа, – пусть нас связывает только наслаждение.

– Очень хорошо, – добавила я, – тогда начнем с первого условия; дайте мне провожатого, я пойду осматривать вашу обитель.

– Я сам буду сопровождать вас. – Браски поднялся, и мы вышли из комнаты. – Этот великолепный дворец построен на месте древних садов, дорожки которых освещались по ночам живыми факелами – сжигаемыми заживо ранними христианами. Нерон приказал расставить столбы через определенное расстояние и обмазать их смолой {Давайте обратимся непосредственно к Тациту: «Нерон приказал предать христиан мучительной смерти за поджог Рима. Этих христиан ненавидели за их бесстыдство и за то, что их духовным вождем был мошенник по имени Христос, которого казнили во время царствования Тиберия. После первых репрессий вредоносная секта была подавлена, однако вскоре вновь начала смердить, причем не только там, где она возникла, но и в самом Риме, куда, как известно, ведут все дороги, а также все сточные канавы. Первыми хватали тех, кто открыто заявлял о своей принадлежности к мерзкому культу, их признания дали возможность арестовать целую толпу таких же негодяев, и всех приговорили к жестоким наказаниям. Ненависть к ним была всеобщей и несомненной, доказательством чему служит их позорная смерть: их одевали в шкуры диких зверей и бросали собакам или привязывали к крестам, где оставляли умирать медленной смертью, или сжигали заживо, будто вязанки хвороста, чтобы освещать улицы (отсюда пошло выражение „lux in luce“, то есть „свет среди бела дня“). Нерон с удовольствием предоставлял свои сады для этих спектаклей. Часто, смешавшись с толпой или сидя в колеснице, одетый конюшим, он наблюдал эти зрелища. Ему доставляли большое удовольствие казни христиан, он и сам принимал в них непосредственное участие». Теперь послушаем, что пишет об этом Лукиан: «Это сборище оборванных бродяг, с фанатичным блеском в глазах и судорожными движениями, они бродили, издавая невнятные бормотания, клялись каким-то сыном, рожденным отцом, предсказывали ужасные беды империи и проклинали всех, кто не принимал их веру». Постепенно заклинания этого сброда тронули души самых слабых членов общества, как это обыкновенно и случается; если бы секту не преследовали, она исчезла бы сама по себе, и больше никогда о ней не было бы слышно. Просто невероятно, что нагромождение такого бесстыдства и такой тарабарщины могло увлечь наших предков. Когда же мы поумнеем и раз и навсегда покончим со всем этим? (Прим. автора)}.

– Да, друг мой, такое зрелище будто специально придумано для меня, женщины, которая так ненавидит вашу веру и ее адептов.

– Не забывайте, дерзкая девчонка, – добродушно проворчал, святой отец, – что вы говорите с главой этой религии.

– Однако этот глава уважает ее не более, чем я, – отвечала я, – потому что знает, чего она стоит, и уважает лишь прибыль, которую она ему приносит. Я знаю, друг мой, что будь ваша воля, вы бы поступали так же жестоко с врагами религии, за счет которой жиреете.

– Вы правы, Жюльетта: нетерпимость – это основополагающий принцип Церкви; без непререкаемой суровости ее храмы скоро пришли бы в запустение, и там, где не уважается закон, должен опуститься меч.

– О, жестокий Браски!

– А как иначе можно царствовать? Власть князей зиждется на общественном мнении, достаточно ему измениться, и с властителями будет покончено. Единственное их средство поддерживать порядок заключается в том, чтобы терроризировать народ, внушать страх и держать население в невежестве – только тогда пигмеи могут оказаться гигантами.

– Ах, Браски, я уже говорила вам, что люди начинают прозревать, дни тиранов сочтены, скипетры властителей и оковы, которые они надевают на людей, – все будет брошено на алтари Свободы, ведь даже могучий кедр падает под покровом северного ветра. Деспотизм слишком долго угнетал людей, поэтому они вот-вот должны проснуться и выпрямиться, и тогда по всей Европе будет бушевать всеобщая революция; все рухнет – и священные алтари и троны, – и в освободившемся пространстве появятся новые Бруты и новые Катоны.

Между тем мы продолжали идти по бесчисленным залам, и Браски начал объяснять:

– Осмотреть все это практически не представляется возможным; дворец содержит четыре тысячи четыреста двадцать две комнаты, двадцать два внутренних двора и огромные сады. Давайте пройдем сюда, – и папа провел меня на балкон, расположенный под прихожей базилики Святого Петра. – Вот отсюда я благословляю мир, здесь я отлучаю от церкви королей и объявляю недействительными вассальные обеты.

– Бедный мой лицедей, не очень-то надежна ваша сцена, которая покоится на абсурде, и очень скоро философия разрушит ваш театр.

Оттуда мы прошли в знаменитую художественную галерею. В целом мире нет более длинной залы – даже галерея Лувра не может сравниться с ней, – и ни одна не содержит такой богатой коллекции прекрасной живописи. Рассматривая полотно, на котором изображен Святой Петр с тремя ключами, я заметила его святейшеству:

– Это ещё один памятник вашей гордыни?

– Это символ, – объяснил Браски, – символ неограниченной власти, которую вручили сами себе Григорий VII и Бонифаций VIII.

– Святой отец, – обратилась я к престарелому викарию, – откажитесь от этих символов, вложите в руку своему ключнику кнут, оголите свой досточтимый зад для порки и пригласите живописца – так, по крайней мере, вы прославитесь тем, что возвестите миру истину.

Осмотрев галерею, мы перешли в библиотеку, устроенную в виде буквы "Т", где я увидела великое множество шкафов, но в них, было на удивление мало книг.

– Все фальшиво в вашем доме, – заметила я, поворачиваясь к Браски, – каждые три из четырех книжных шкафов вы держите закрытыми, чтобы не была видна их пустота. И вообще, ваш девиз – обман и мошенничество.

На одной из полок я нашла редкий манускрипт Теренция, где перед текстом каждой пьесы были нарисованы маски, которые должны были надевать актеры. К немалому своему удовольствию я увидела также оригиналы писем Генриха VIII к Анне Болейн, этой блуднице, в которую он был влюблен и на которой женился несмотря на запрет папы, а случилось это в достопамятные времена английской Реформации.

Вслед за тем мы опустились в сады, где пышно расцветали апельсиновые и миртовые деревья и журчали фонтаны.

– В другой части дворца, где и завершится наша экскурсия, – сказал святой отец, – содержатся предметы сладострастия обоего пола; они живут за решетками, и некоторых мы увидим на ужине, который я вам обещал.

– Так вы держите их в клетках? – восхитилась я. – Мне кажется, у них не очень сладкая жизнь. Вы, наверное, и наказываете их?

– Человек неизбежно делается суровым, когда годами живет в таком окружении, – согласился добрейший Браски. – Для мужчины моего возраста нет слаще удовольствия, чем жестокость, и я признаю, что ставлю его превыше всех прочих.

– Если вы подвергаете их порке, так потому лишь, что вы жестокий человек; флагелляция для распутника – это отдушина для его жестокости: будь он более дерзким, он выражал бы ее другими способами.

– Иногда я бываю очень дерзким, Жюльетта, – обрадованно откликнулся святой отец, – и вы скоро, очень скоро убедитесь в этом.

– Друг мой, не забывайте, что я желаю осмотреть и сокровища. И они, должно быть, несметны, ведь о вашей алчности ходят легенды. Я тоже грешу этим пороком и с радостью погрузила бы руки в груду этих сверкающих, свежеотчеканенных монет, которые настолько приятны на вид и на ощупь.

– Мы недалеко от того места, где они хранятся, – сказал папа, увлекая меня в полутемный коридор. Мы подошли к маленькой железной двери, которую он открыл большим ключом. – Здесь все, чем владеет Святой Престол, – продолжал мой проводник, когда мы вошли в комнату с низким сводом, в центре которой стояли сундуки, содержащие луидоры и цехины – миллионов пятьдесят-шестьдесят, никак не меньше. – Боюсь, что я растратил больше, чем внес в сокровищницу. Кстати, ее основал Сикст V в назидание потомкам, как зримое свидетельство глупости христиан.

– Если ваша тиара не дает никакого наследства, – заметила я, – очень глупо с вашей стороны накапливать эти богатства; на вашем месте я бы давно их растранжирила. Раздавайте их своим друзьям, умножайте свои удовольствия, наслаждайтесь, пока есть возможность: ведь все это достанется победителям. Я всерьез предсказываю вам, святой отец, что один или несколько объединившихся свободолюбивых народов, уставших от монархического гнета, сметут вас с лица земли; как бы ни было неприятно вам слышать эти слова, знайте, что вы, судя по всему, последний папа Римской Церкви. – А что я могу взять себе отсюда?

– Тысячу цехинов.

– Тысячу цехинов! Бедняга! Я сейчас набью все свои карманы и выйду отсюда с золотом, которое будет весить в три раза больше, чем я. Или вы так дешево оцениваете женщину, обладающую столькими достоинствами?

С этими словами я запустила в золото обе руки.

– Погодите, дорогая, не стоит утруждать себя; лучше я дам вам документ на десять тысяч цехинов, которые вы получите у моего казначея.

– Такая щедрость совсем не вдохновляет меня, – надула я губы, – ведь вы имеете дело с самой Венерой.

Как бы то ни было, покидая комнату сокровищ, воспользовавшись тусклым освещением, которое благоприятствовало моим планам, я умудрилась сделать с ключа слепок при помощи кусочка воска, приготовленного для этой цели. Браски был погружен в свои мысли и ничего не заметил, и мы возвратились в апартаменты, где он меня принял.

– Жюльетта, – начал папа, – хотя выполнено только одно из ваших условий, думаю, вы удовлетворены, теперь покажите, чем вы удовлетворите меня.

При этом старый развратник принялся развязывать тесемки моих нижних юбок {Близкие мои друзья знают, что в путешествиях по Италии меня сопровождала исключительно привлекательная и приятная во всех отношениях дама, что следуя своим порочным философским принципам, я представила эту особу великому герцогу Тасканскому, наместнику Христа, княгине Боргезе, их королевским величествам королю и королеве Неаполя. Поэтому они уверены в том, что все, касающееся сладострастной стороны путешествия, – чистая правда, что я описала обычные привычки и характерные особенности упоминаемых лиц, и что, будь они свидетелями этих эпизодов, они не смогли бы их представить более живо и правдиво. Пользуясь случаем, я заверяю читателя, что то же самое относится и к описательной стороне моего рассказа, который не выдуман от слова до слова. (Прим. автора)}.

– Но как быть с прочими условиями?

– Коль скоро я сдержал свое слово по первому пункту нашего уговора, Жюльетта, можете не сомневаться, что я не обману вас и в остальном.

Тем временем старый хрыч уже приступил к делу: положил меня грудью на софу и, опустившись на одно колено, внимательно разглядывал главный предмет своего вожделения.

– Он великолепен, – объявил он через некоторое время. – Альбани много рассказывал о нем, но я никак не ожидал увидеть такую красоту.

Поцелуи первосвященника становились все жарче; его язык сновал по краю жерла, потом затрепетал внутри, и я увидела, что одна его рука потянулась к тому месту, где находились остатки его мужской силы. Мне вдруг страстно захотелось увидеть фаллос папы, я едва не вывернула себе шею, но в таком неудобном положении мне ничего не было видно. Тогда я решила сменить позу.

– Если вы позволите потревожить вас, мы устроимся поудобнее, и я облегчу вашу задачу, не затронув при этом вашей чести.

Я помогла ему лечь на софу, уселась на его лицо и, наклонившись вперед, в одну руку взяла его член, другую просунула под ягодицы и нащупала пальцем анус. Эти манипуляции позволили мне как следует рассмотреть тело святого отца, и я постараюсь, насколько сумею, описать то, что увидела.

Браски был толстый, с отвислыми, но все ещё упругими ягодицами, настолько огрубевшими и отвердевшими от долгой привычки принимать побои, что острие ножа скорее проникло бы в шкуру моржа, нежели в его полушария; задний проход его был дряблый и довольно просторный, и иным он быть не мог, если учесть, что его прочищали двадцать пять или тридцать раз ежедневно. Его член, будучи в боевом положении, был довольно привлекателен: худощавый, жилистый, красиво сужавшийся к головке, около двадцати сантиметров в длину и пятнадцать в обхвате у основания. Как только он вздыбился, страсти папы начали приобретать признаки жестокости: лицо его святейшества по-прежнему было зажато моими ягодицами, и я вначале ощутила его острые зубы, а через некоторое время и ногти. Пока это было терпимо, я молчала, но когда Пий VI перешел все границы, – терпение моё кончилось.

– Знаете, Браски, я согласна быть вашей сообщницей, но никак не жертвой.

– Когда я возбужден и когда я плачу вам большие деньги, – заявил папа, – я не намерен вдаваться в такие мелочи. Поэтому будьте умницей, Жюльетта, и испражняйтесь, это меня успокоит; я обожаю экскременты и непременно кончу, если получу от вас хотя бы маленькую порцию.

Я почувствовала, что смогу утолить его желание и опустилась на свое место, затем напряглась, покряхтела и сделала то, о чем меня просили; архиерейский член мгновенно распух до такой степени, что я испугалась, как бы он не лопнул.

– Готовься скорее, – закричал этот скот, – сейчас я буду тебя содомировать.

– Нет, – возразила я, – иначе вы растратите все свои силы, и ваша неосторожность испортит нам ночные удовольствия.

– Вы ошибаетесь, – заверил меня папа, крепко прижимаясь к моему заду. – Я могу обработать тридцать, даже сорок задниц, не пролив ни капли спермы. Нагнись, говорят тебе, я должен забраться в твою жопку, и я это сделаю!

Что я могла ответить на это? Он был очень целеустремленный человек, о чем свидетельствовало состояние его органа, на который я взглянула ещё раз; поэтому я приняла нужную позу, и Браски, без всякой подготовки, насухо, глубоко, проник в мою норку. Скребущие движения вызвали у меня смешанное ощущение боли и удовольствия, а мысль о том, что я держу в своих потрохах фаллос самого папы, очень скоро возбудила меня невероятно, и я испытала оргазм. Мой содомит, придя в такой же восторг, ускорил толчки и начал страстно целовать меня и массировать пальцем клитор. Однако он полностью контролировал свою страсть и, не доведя ее до кульминации, оставил меня в покое только через пятнадцать долгих и мучительных минут.

– Вы просто восхитительны, – заявил он, отдуваясь. – Я никогда не забирался в столь сладострастную попку. Теперь мы пойдем обедать, и я сделаю распоряжения касательно события, которое будет происходить на главном алтаре Святого Петра. После обеда мы отправимся в базилику.

За столом мы были только вдвоем и вели себя как самые настоящие свиньи. В бесстыдстве мало кто мог сравниться с Браски, а распутство он довел до тонкостей и совершенства. Должна заметить, что у него был весьма капризный желудок, и к некоторым блюдам он не прикасался без того, чтобы не сделать их для себя съедобными: каждый кусочек я должна была смочить своей слюной и только потом переправить ему в рот; я полоскала во рту вина, которые он пил после этого; время от времени он впрыскивал в мой зад полбутылки токайского или ещё более изысканного Канарского вина, затем глотал все, что оттуда выливалось, а если, по случайности, в вине попадались кусочки дерьма, радость его была неописуема.

– Браски! – воскликнула я в один из моментов просветления, – что сказали бы люди, над которыми вы властвуете, увидев вас за такими безобразиями?

– Они стали бы презирать меня так же, как сейчас презираю их я, – хладнокровно ответил Браски. – Ну, да какое это имеет значение! Давайте плевать на них и дурачить этот подлый сброд; когда-нибудь их глупости придет конец, пока же мы должны пользоваться ею и наслаждаться.

– Совершенно верно, – кивнула я, – давайте развлекаться и дурачить человечество: большего оно не заслуживает... Но скажите, Браски, мы принесем кого-нибудь в жертву в том храме, куда вы меня скоро поведете?

– Непременно, – пообещал святой отец, – должна пролиться кровь, чтобы мы могли насладиться сполна. Я сижу на троне Тиберия и в сладострастных утехах беру с него пример; кроме того, я также не знаю более восхитительного оргазма, нежели тот, что, как эхо, вторит стонам умирающего.

– Вы часто предаетесь подобным извращениям?

– Редко проходит день без того, чтобы я в них не купался, Жюльетта; я никогда не ложусь спать, не запятнав руки кровью.

– Но откуда берутся у вас эти чудовищные вкусы?

– От Природы, дитя моё. Убийство – один из ее законов; как только Природа чувствует потребность в убийстве, она внушает нам желание совершить его, и, вольно или невольно, мы ей подчиняемся. Чуть позже я приведу более серьезные аргументы, свидетельствующие о том, что так называемое преступление – это вовсе и не преступление; если желаете, я нынче сам совершу его. Пытаясь приспособить свою доктрину к общепринятым понятиям, посредственные философы подчиняют человека Природе, я же готов доказать вам, что человек абсолютно независим от неё.

– Друг мой, – сказала я, – не забудьте о своем обещании, ведь эта лекция является второй частью нашей сделки, поэтому я с радостью послушаю вас, пока у нас есть время.

– Как хотите, – заметил увенчанный митрой {Митра – головной убор – знак епископского сана.} философ. – Тогда обратитесь в слух, ибо предмет очень серьезен и требует полнейшего внимания.

– Итак, из всех глупостей, к которым приводит человеческая гордыня, самая нелепая заключается в том, что человек придает слишком большое значение своей персоне. Окруженный созданиями, которые ничем не лучше и не хуже его, он тем не менее считает себя вправе расправляться с людьми, которые, по его мнению, ниже его, и в то же время полагает, что никакая кара, никакое наказание недостаточно для тех, кто покушается на его собственную жизнь. К этому безумию, вытекающему из себялюбия, к этой вопиющей наглости считать себя потомком божества, обладателем бессмертной души, к этой чудовищной слепоте прибавляется переоценка своей земной сущности; разве может любимое дитя щедрого и всесильного божества, любимчик небес, каким он себя воображает, прийти к иному выводу? Поэтому самые суровые кары должны обрушиться на любого, кто осмелится поднять руку на столь дивное творение. Это творение священно, ибо у него есть душа – светлый образ ещё более светлого божества, которая возвышает его, поэтому уничтожить это творение – значит совершить самое ужасное преступление на свете. И при всем при этом, чтобы утолить свое ненасытное обжорство, он спокойно жарит на вертеле ягненка или кромсает на куски и бросает в котел этого нежного и беззащитного ягненка – создание, сотворенное той же самой рукой, которая сотворила его, но более слабое и по-другому организованное. Однако, если бы этот человек немного поразмыслил, он перестал бы считать себя пупом земли; если бы посмотрел на Природу философским взглядом, он бы понял, что будучи случайным плодом своей слепой матери, он ничем не отличается от всех прочих, что участь его будет такой же, как у остальных его собратьев.

Природа не создает ни одно земное существо с какими-то особыми намерениями, все они – плоды ее законов и замыслов, и в нашем мире должны жить именно такие существа, которые в нем живут; возможно, другие миры, коими кишит вселенная, населены совсем другими существами. Но существа эти опять-таки не являются ни хорошими, ни красивыми, ни созданными специально, поэтому они не обладают никакой самостоятельной ценностью; это – пена, продукт бездумного промысла Природы, нечто вроде пара, который поднимается из котла с кипящей водой, когда теплота вырывает частицы воздуха, содержащегося в воде. Этот пар никем не создан, он – естественный результат кипения, он разнороден и ведет свое происхождение от чужеродного ему элемента, поэтому не имеет собственного значения; его наличие или его отсутствие никак не влияет на элемент, из которого он возникает; к этому элементу ничего не прибавляется, он ничего не приобретает и ничем не обязан пару. Если, скажем, этот элемент изменится в результате какой-то иной вибрации, отличной от тепла, он будет существовать в новой ипостаси, и пар, вышедший из него, перестанет быть его плодом. А если Природа сделается объектом других законов, существа, вызванные к жизни нынешними законами, погибнут в новой обстановке, Природа тем не менее будет продолжать жить как ни в чем не бывало.

Таким образом, ни человек не имеет никакого отношения к Природе, ни Природа к нему; Природа не связывает человека никаким законом, человек ни в чем не зависит от неё и ни от кого не зависит, и они ничем не могут ни помочь, ни повредить друг другу. Одна творит бессознательно и, стало быть, чужда своему творению, другой создается совершенно случайно, поэтому ничем не связан со своим создателем. После своего появления на свет человек больше ничем не обязан Природе, и ее власть над ним кончается в момент его создания – с этого момента он подчиняется своим собственным законам, которые заложены в нем, и они определяют его дальнейшую жизнь; речь идет о законах самосохранения, размножения, законах, которые касаются только его, которые принадлежат и необходимы только ему, но не Природе, ибо отныне он больше не принадлежит ей и существует отдельно от неё. Он становится сущностью, совершенно от неё отличной, настолько бесполезной для ее замыслов и ее комбинаций, что если даже род его устроится или исчезнет совсем, до последнего человечка, вселенная нисколько этого не почувствует. Когда человек уничтожает самого себя, он делает плохо, но только со своей точки зрения. Точка же зрения Природы противоположная: Природа считает, что человек делает, плохо, когда размножается, так как тем самым он узурпирует у неё честь и право созидания, которое должно быть результатом ее усилий. Если бы люди создавались не для того, чтобы они размножались сами по себе, Природа сотворила бы новые существа и наслаждалась бы своим правом, которое она утратила. Дело не в том, что она не может вернуть себе это право, если бы захотела это сделать, но она никогда не делает ничего просто так, без всякой пользы, и до тех пор, пока все люди размножаются в силу заложенных в них способностей, она прекращает увеличение рода человеческого: наше размножение происходит по нашим собственным законам, следовательно, противоречит явлениям, на которые способна Природа.

Итак, поступки, воспринимаемые нами как добродетели, становятся с ее точки зрения преступлениями. И напротив того, если человеческие существа истребляют друг друга, они поступают согласно замыслу Природы, так как в них не было заложено обязанности размножаться – они просто получили способность к воспроизводству; возвращаясь к разрушению, они прекращают осуществлять ее и дают Природе возможность возобновить размножение, от которой она отказалась, когда это было не нужно. Вы можете возразить, что если бы эта возможность, которую Природа предоставила своим творениям, приносила ей вред, она не сделала бы ее первостепенной. Но учтите, что у неё нет выбора, ибо она связана своими законами и не может изменить их; один из ее законов состоит в создании существ, которые появляются все сразу, за один прием, в том виде, в каком должны оставаться до конца дней своих, а другой закон гласит, что они наделяются возможностью размножаться самостоятельно. Обратите также внимание на то, что если бы эти существа перестали размножаться или же начали уничтожать друг друга, Природа вновь вернула бы себе свои первоначальные права, между тем как, размножаясь или живя друг с другом в мире, мы оставляем ей второстепенные функции и лишаем ее первичных. Иными словами, все законы, придуманные нами – как способствующие увеличению народонаселения, так и запрещающие его уничтожение, – непременно приходят в конфликт с ее законами, и всякий раз, когда мы действуем в согласии со своими законами, мы поступаем наперекор ее замыслам; но, напротив, всякий раз, когда мы либо упрямо отказываемся от размножения, которое противно ей, либо участвуем в убийствах, которые ей приятны и служат ее целям, мы наверняка угождаем ей и, конечно же, действуем в гармонии с ее желаниями. Разве не показывает она нам со всей ясностью, до какой степени увеличение рода человеческого неугодно ей? Разве не видим мы, с какой охотой она прекращает наше размножение и освобождается от всех его дурных последствий? Неужели об этом не свидетельствуют бедствия, которые она на нас насылает, раздоры и ссоры в нашей среде, жажда убийства, на которое она постоянно нас вдохновляет? Все эти войны и эпидемии, которые она бесконечно посылает на землю, чтобы смести нас с ее лица, великие злодеи, которых она создает; в изобилии, все эти Александры, Тамерланы, Чингис-Ханы, – все эти герои, опустошающие мир – разве все это не показывает, что наши законы противоречат ее установлениям и что цель ее заключается в том, чтобы нас уничтожить? Таким образом, эти убийства, которые так жестоко карают наши законы, убийства, которые мы полагаем величайшим оскорблением, наносимым Природе, не только, как я уже говорил, приносят ей вред, или вообще могут хоть в чём-то повредить ей, но и в некотором отношении служат ей, поскольку она – великая убийца, и единственный смысл ее страсти заключается в том, чтобы после полного уничтожения человеческих существ получить возможность заново сотворить их. Стало быть, самая порочная на земле личность, самый жуткий, самый жестокий, неутомимый убийца – выразитель ее замыслов, двигатель ее воли и самый верный исполнитель ее прихоти.

Однако пойдем дальше. Убийца полагает, будто он уничтожает и истребляет себе подобных, и порой эта мысль вызывает у него угрызения совести; впрочем, давайте успокоим его совесть; если мои рассуждения несколько выше его уразумения, пусть он оглянется вокруг себя и убедится, что ему вовсе не принадлежит честь уничтожения, что истребление, которым он хвастает, когда находится в добром здравии, или которое приводит его в ужас, когда он болен – это вообще никакое не истребление, и что, к сожалению, эта способность ему не доступна.

Невидимая цепь, которая связывает друг с другом все физические существа, абсолютная независимость друг от друга трех царств – животного, минерального и растительного – доказывают, что все они равны в глазах Природы, все они исходят из ее первичных законов, но ни одно из них не создано специально и не является необходимым. Эти три царства управляются одними и теми же законами, все они механически воспроизводят и уничтожают сами себя, потому что они состоят из одних и тех же элементов, которые иногда сочетаются одним образом, иногда – другим, но законы эти и явления отличны от законов и действий Природы и не зависят от них; Природа только единожды воздействовала на эти царства, когда их создавала – создавала раз и навсегда, – после чего они идут своим путем, действуют согласно собственным законам, главными из которых являются: метемпсихоз {Переселение душ.}, непрерывное изменение и вечное перемещение, за счет чего они приходят в постоянное движение.

Во всех живых существах принцип жизни – это не что иное, как принцип смерти: мы получаем и тот и другой в одно и то же время, оба они живут внутри нас бок о бок. В момент, который мы называем смертью, нам кажется, что все разрушается, на эту мысль нас наводят удивительные изменения, происходящие в этом ничтожном кусочке материи – человеческом теле. Но это лишь воображаемая смерть, смерть в фигуральном смысле и не более того. Материя, лишенная той ее части, которая приводит ее в движение, вовсе не разрушается, а просто изменяет свою форму, то есть разлагается, и это разложение доказывает, что материя не инертна; кроме того, она, в свою очередь, обогащает почву, удобряет ее и служит появлению иного природного царства. В конечном счете не существует большой разницы между первой жизнью, которую мы получаем при рождении и второй, которая представляет собой смерть. Дело в том, что в первом случае часть материи принимает определенную форму и обновляется в утробе матери-земли. А во втором – уставшая, истощенная материя возвращается в живительное чрево, чтобы впитать собою частички эфирного вещества, которое только кажется инертным и неподвижным. Вот вкратце вся наука о законах этих трех царств, законах, существующих отдельно от природы, независимо от неё. Эти законы изначально заложены в упомянутые царства при их появлении на свет и они сдерживают слепую волю природы. Примером действия этих законов служит короткий период, называемый нами жизнью. Только благодаря истощению действуют эти законы, только благодаря разрушению они передаются следующему поколению. Первое требует наличия разложившейся материи, второе – материи застывшей. И в этом заключена единственная причина бесчисленных, следующих друг за другом перевоплощений, каждое из которых состоит из повторения цикла истощения или разрушения, и это показывает нам, что смерть так же необходима, как и жизнь, что на самом деле полной смерти не бывает и что все бедствия, о которых мы говорили, все зверства тиранов и злодейства порочных людей, также необходимы для законов всех трех царств, как и движение, дающее им непрерывную жизнь; когда Природа посылает на землю неисчислимые беды с намерением уничтожить эти царства, которые лишают ее возможности творить новые создания, она демонстрирует свое бессилие, так как в самых первых законах, заложенных в эти царства в момент их появления, была навсегда, навечно запечатлена способность к воспроизводству, и вот ее-то Природа может отобрать только через посредство уничтожения своего "я", чего совершить она не в состоянии, поскольку сама подчиняется законам, избежать которых не может и которые будут существовать бесконечно. Таким образом, своими деяниями злой человек не только помогает Природе достичь целей, которых, впрочем, достичь в полной мере она никогда не сможет, но и укрепляет законы, заложенные в этих трех царствах при их появлении. Я говорю о появлении для того только, чтобы вы легче поняли мою систему, ибо, хотя на самом деле никакого момента сотворения никогда не было, и Природа существует вне времени, появление конкретного существа продолжается, покуда сохраняется его род, и закончится может тогда лишь, когда род этот угаснет, и исчезновение всех существ освободит место для новых, которых пожелает сотворить Природа, единственное же средство для этого – всеобщее разрушение, к чему и стремится злодейство. Стало быть, преступник, который сумеет стереть с лица земли все три царства сразу и заодно лишить их возможности воспроизводства, будет лучшим союзником Природы. Теперь давайте ещё раз посмотрим на наши законы в свете этой неоспоримой истины.

Когда нет разрушения, нет и пищи для земли, следовательно, человек не сможет порождать человека. Это фатальная истина, ибо в ней заключено доказательство того, что добродетели и пороки нашей общественной системы не имеют никакого реального смысла, и то, что мы считаем пороком, много полезнее и нужнее, нежели добродетель, поскольку порок созидателен, а добродетель пассивна; или, если вам угодно, порок – причина, а добродетель – следствие; это доказывает, что абсолютная гармония много хуже, чем беспорядок, и если, скажем, в мире в одночасье исчезнут войны, раздоры и зло, три естественных царства расцветут до такой степени, что скоро вытеснят все остальные законы Природы. Небесные тела остановятся и прекратят оказывать свое влияние на мир, потому что возобладает самое сильное из них; тяготения не будет, и движение прекратится. И вот здесь преступления человека, ведущего свое происхождение из трех этих царств и противодействующего их непомерному возрастанию, не дают возможности нарушить во вселенских делах то золотое равновесие, которое Гораций назвал «rerum concordia discors» {Царство согласия противоречий (лат.).}. Следовательно, в мире необходимо зло. Но самые полезные преступления – это, без сомнения, те, которые наиболее разрушительны, а именно: отказ от размножения и уничтожение; все прочие – мелкие проступки, даже не заслуживающие такого высокого звания; итак, вы видите, Жюльетта, насколько важны преступления для законов этих царств, а также для законов самой Природы. Один древний философ назвал войну матерью всех вещей; существование убийц также необходимо, ибо без них нарушился бы всеобщий порядок вещей. Поэтому абсурдно обсуждать или наказывать их, ещё нелепее обрушиваться на естественные наклонности, которые заставляют нас совершать преступления помимо нашей воли: ведь на земле не может не быть слишком много зла, если учитывать неистребимую потребность Природы в злодействе. Ах, несчастные смертные, напрасно гордитесь вы тем, что способны разрушать! Это вам не по силам, вы в состоянии изменить формы, но вы бессильны уничтожить их; вы не можете даже ни на грамм уменьшить массу природной субстанции, так как же вы собираетесь уничтожить то, что вечно? Да, вам доступно менять формы вещей, но и этот распад угоден Природе, так как из этих расчлененных частей она создает новые формы. Изменения, внесенные человеком в организованную материю, скорее служат Природе, нежели оскорбляют ее. Да что я говорю – чтобы служить ей по-настоящему, разрушение должно быть как можно масштабнее: жестокости и размаха требует она от злодейства – чем ужаснее и разрушительнее наши дела, тем больше нравятся они ей. Но чтобы ещё больше угодить ей, следует предотвратить возрождение мёртвых, которых зарывают в землю. Ведь убийца отбирает у жертвы только первую его жизнь, поэтому надо стремиться отобрать и вторую, если мы хотим принести больше пользы Природе, ибо она жаждет полного уничтожения и на меньшее не согласна, так что ни один убийца не в силах довести свои злодеяния до того предела, когда она насытится.

Имейте в виду, Жюльетта, что истинного разрушения не бывает, что и сама смерть далека от этого; с физической и философской точки зрения смерть – это ещё одна форма существования материи, в которой активный принцип, или, если угодно, принцип движения, проявляет себя беспрерывно, хотя и не столь очевидно. Рождение человека, таким образом, – вовсе не начало его существования, так же, как смерть его не есть его окончание; мать, которая носит его в утробе, дает ему жизнь не в большей мере, нежели дает ему смерть убийца, который его убивает: первая определенным образом упорядочивает кусочек материи, второй дает возможность возродиться другой материи, и оба они созидают.

Ничто в сущности не рождается и ничто по своей сути не погибает – все в этом мире представляет собой действие и противодействие материи; это похоже на океанские волны, которые без конца вздымаются и опадают, на морской прилив, который постоянно наступает и отступает, и при этом ни одной капли не прибавляется, и ни одной не убавляется в общем объеме воды; это вечный поток, который был всегда и пребудет всегда, и мы, сами того не сознавая, делаемся его главными носителями, сообразно нашим порокам и добродетелям. Все в мире есть бесконечное изменение; тысячи тысяч различных частичек материи, проявляющихся в самых разных формах, разрушаются и заново возрождаются в других формах, чтобы вновь погибнуть и вновь появиться. Принцип жизни – это всего лишь результат сочетания четырех элементов; со смертью комбинация распадается, каждый элемент целым и невредимым возвращается в свою сферу, готовым вступить в новую комбинацию, когда их призовут законы трех царств; изменяет форму только целое, части остаются без изменения, и из этих частей, вновь объединенных в целое, создаются новые существа, и так происходит вечно. Но принцип жизни, будучи только плодом комбинации элементов, не существует сам по себе, он существует лишь через это объединение, он изменяется целиком, когда это объединение распадается и проникает в новое творение, создаваемое из обломков старого. А поскольку эти существа совершенно безразличны по отношению друг к другу и совершенно безразличны не только к Природе, но и к законам трех царств, изменения, производимые в материи, не имеют никакого значения: в самом деле, какое имеет значение, если, как говорит Монтескье, я леплю что-то круглое из чего-то квадратного, если из человека я делаю капусту, салат-латук, бабочку или червя; ведь тем самым я только осуществляю право, данное мне на это, и если захочу, если смогу, я перемешаю или разрушу все существа, и никто не скажет, что я действовал вопреки законам трех царств и, следовательно, вопреки законам Природы. Совсем наоборот: я верно служу этим законам, служу трем царствам, давая земле пищу, которая поможет ей творить новые создания и без которой творчеству ее придет конец; я служу законам Природы, поступая в согласии с целями вечного разрушения, которое является девизом Природы и способность к которому отобрали у неё существа, сотворенные ею.

Неужели эта травинка, эта букашка или личинка, в которую превратилось убиенное мною существо, имеет какую-то особую ценность для законов, управляющих тремя царствами? Неужели в глазах Природы, которая изрыгает свои создания самым беспорядочным образом, одно из них может приобретать какое-то особое значение? Это равносильно утверждению, что из миллионов листьев, растущих на старом дереве, один более дорог ему потому лишь, что он крупнее остальных. На этот счет Монтескье говорит так: «Только наша гордыня не дает нам почувствовать нашу ничтожность и заставляет нас, несмотря на эту ничтожность, считать себя чём-то особенным в этом мире, достойным особого внимания или хотя бы простого упоминания. Нам хочется думать, что потеря такого совершённого существа, каким мы являемся, будет катастрофой для Природы, и мы даже не представляем себе, что отдельный человек, или все человечество, или сотня миллионов планет, похожих на нашу землю и до краев населенных людьми, являются лишь мелкими атомами, совсем крошечными и для Природы безразличными». Посему истребляйте, рубите на куски, истязайте, ломайте, душите, уничтожайте, жгите, стирайте в порошок, словом – превращайте в самые разные формы все творения трех царств, и вы окажете им неоценимую услугу и огромную пользу. Вы сделаетесь любимицей их законов, вы будете исполнять законы Природы, ибо мы, люди, слишком слабы и слишком немощны, чтобы сделать что-нибудь серьезное, кроме как способствовать общему порядку вещей, и то, что мы считаем беспорядком, на деле есть один из законов порядка, которого нам не дано понять и который назвали беспорядком по неразумению, потому что его последствия, угодные Природе, выбивают нас из привычной колеи или противоречат нашим убеждениям. Но если бы преступления не были необходимы для универсального миропорядка, разве они внушались бы нам? Разве мы чувствовали бы в глубине сердца потребность совершать их и в то же время удовольствие после их совершения? Как смеем мы думать, будто Природа могла вложить в нас порывы, противоречащие ее задачам? Между тем разумнее считать, что она приложила все усилия с тем, чтобы лишить нас всякой возможности делать то, что могло бы по-настоящему повредить ей. Попробуй, девочка, выпить лучи, которыми солнце освещает наш мир, попробуй изменить упорядоченный ход звезд или полет небесных тел в пространстве – попробуй, и ты увидишь, что ничего у тебя не выйдет, и все потому, что это – именно те преступления, которые могут на деле оскорбить Природу, и она предусмотрела все, чтобы мы их не совершали. Что же касается до сил и возможностей, которые она нам дала, она это сделала намеренно; так давайте творить то, что в наших силах, и уничтожать и менять то, что в наших возможностях, не боясь обидеть ее. Но самое главное – понять, что тем самым мы помогаем ей и служим ей тем усерднее, чем больше обращаемся к делам, которые по недоразумению считаются преступными.

Но, быть может, есть какая-то разница между тем или иным видом преступления, и существуют убийства, настолько подлые и отвратительные, что могут привести Природу в ужас? Полноте! Будет верхом глупости, если вы хоть на минуту поверите в это. Какую ценность может представлять в глазах Природы человек, которого окружили ореолом святости наши человеческие условности? Неужели для Природы тело вашего отца, вашей матери или сестры дороже, нежели тело вашего раба? Для неё таких различий не существует и существовать не может, ведь любое тело, каким бы ценным оно не считалось по нашим законам, будет подвергаться одним и тем же метаморфозам. Поймите, что ей по сердцу жестокость, которая так пугает вас; она ждет от вас ещё больше – чтобы вы были непримиримым противником любого размножения и даже чтобы стерли с лица земли все три царства, чего вы сделать, увы, не в состоянии; но если ваша жестокость не может добраться до таких высот, обратите ее на более доступные цели и удовлетворите Природу по мере своих возможностей. Если вы не можете порадовать ее глобальным разрушением, по крайней мере вложите в свои убийства побольше мерзости и ужасов, и тем самым вы выскажете свое наивысшее послушание к законам, которые она устанавливает: ваша неспособность сделать то, чего она от вас хочет, не освобождает вас от обязанности делать то, что в ваших силах.

Исходя из всего вышесказанного, должно быть очевидно, что детоубийство ближе всего соответствует замыслам Природы, так как оно разрывает цепочку потомства и обрекает на гибель максимальное количество семени. При убийстве отца сын ничего не разрушает, он убирает только самое последнее звено в цепочке; когда отец убивает своего сына, он не дает возможности добавить новые звенья, и цепочка обречена; но в случае, когда сын уничтожает отца, убийца остается в живых, и вместе с ним живет будущее его рода. Дети или молодые женщины, предпочтительно беременные, – вот .лучшие объекты убийства, ибо это лучше всего отвечает целям животного царства и прежде всего Природы, именно к этому должен стремиться тот, кто желает ублажить жестокую матерь человечества {Почти все народы земли пользуются правом на жизнь и смерть своего потомства. Это право совершенно естественное: чем, в самом деле, мы можем распоряжаться с большим правом, как не своим творением? Если бы существовала иерархия убийств, если бы их можно было расположить в возрастающем порядке зла, детоубийство следовало бы поместить в самом низу лестницы: каждый человек имеет возможность быстро исправить последствия этого незначительного преступления, что снимает с него налет жестокости. Самый первый инстинкт человека состоит в том, чтобы истребить отпрысков, но ему очень часто мешает гордость. (Прим. автора)}.

Разве мы не видели, разве не чувствовали, что жестокость в преступлении нравится Природе, коль скоро только таким путем она регулирует количество наслаждения, которое доставляет нам преступление. Чем оно ужаснее, тем больше им наслаждаешься; чем оно чернее и отвратительнее, тем больше нас возбуждает. Вот так непостижимая Природа требует порочности, гнусности, жестокости в поступках, к которым нас подталкивает; она хочет, чтобы мы украсили их всеми теми атрибутами, которыми она сопровождает великие бедствия и эпидемии, поэтому оставьте все сомнения, презрите нелепые законы человечности и идиотские установления, которые сковывают нас, и бесстрашно творите то, к чему зовет вас священный голос Природы, зная, что он всегда противоречит абсурдным принципам человеческой морали и гнусной цивилизации. Неужели вы полагаете, будто цивилизация или мораль сделали людей лучше? Отнюдь: и та и другая только испортили человека, подавили в нем зов Природы, который делал его свободным и жестоким; отчужденный от неё, весь род человеческий погрузился в болото разложения, его врожденная жестокость превратилась в подлую хитрость, и от этого зло, которое творит человек, сделалось ещё опаснее для его собратьев. Коль скоро должен он творить его, коль скоро оно необходимо и угодно Природе, дайте человеку эту возможность, дайте ему право поступать так, как ему больше нравится, и пусть он предпочтет жестокость подлости, ибо в этом больше естественности и, если угодно, благородства.

Я не устану повторять: никогда ни один умный народ не возводил убийство в категорию преступлений, ведь чтобы признать его преступлением, в нем должен присутствовать факт разрушения, чего на самом деле нет, как мы уже убедились. Кроме того, убийство – это не более, чем изменение формы, которое не приводит к нарушению ни закона трех царств, ни закона Природы, но напротив того, служит им {Изменение, которое мы наблюдаем в материи, лучше назвать восстановлением или трансформацией, т. к. материя, принимая различные формы, не уменьшается, не расходуется, не портится и не разлагается; возможно, одна из главных причин ее стойкости заключается в кажущихся разрушительных эффектах, которые на деле делают ее более гибкой и предоставляют ей большую свободу образовывать новые, ещё более изощренные формы. В конце концов материя не разрушается, претерпевая изменения, так же, как восковой кубик, который вы расплавляете в круглую форму, не разрушается, а лишь меняет свою форму. (Кстати, этот пример приводит Вольтер.) Нет ничего более естественного, чем эти бесконечные возрождения, как нет ничего удивительного в повторном рождении. Куда бы вы ни обратили свой взгляд, вы всюду встретитесь с возрождением: гусеница возрождается в виде бабочки, апельсиновое зернышко, брошенное в землю, – в виде апельсинового дерева, погибшие животные – в виде травы, овощей, червей, иными словами, в виде корма для других животных и тем самым становятся частью их субстанции и т. д. и т. п. (Прим. автора)}. Так разве можно наказывать человека за то, что он несколько преждевременно разлагает на составные части кусочек материи, который, в сущности, для того и предназначен и который из тех же самых элементов образует новые соединения: чем скорее вы убьете муху, тем скорее появится на свете какой-нибудь турецкий паша, а если пощадите таракана, одним архиепископом на земле будет меньше. Следовательно, нет ничего дурного или злодейского в том, чтобы разложить на элементы чью-нибудь плоть и получить средство для создания тысячи насекомых за счет пролития крови в более крупном животном, именуемом человеком.

Короче говоря, убийца – такое же естественное явление, как война, голод или холера; это – средство, которое имеет в своем распоряжении Природа и которое ничем не хуже других враждебных нам сил. Таким образом, когда кто-то осмеливается заявлять, что убийца оскорбляет Природу, я считаю это такой же нелепостью, как, скажем, утверждать, что холера, голод или война оскорбляют Природу или совершают преступление, ибо разницы здесь я не вижу. Но мы же не можем выпороть или сжечь, или заклеймить каленым железом, или повесить ни холеру, ни голод, между тем как это можно сделать с человеком: именно поэтому его признают виновным. Вообще сплошь и рядом мы видим, что вина определяется не серьезностью проступка, а степенью уязвимости преступника, вот почему богатство и высокое положение всегда правы, а нищета всегда оказывается виновной.

Что же касается до жестокости, ведущей к убийству, можно с уверенностью сказать, что это одна из самых естественных наклонностей человека, к тому же одна из самых усладительных и приятных, которые он получил от Природы; жестокость в человеке – не что иное, как выражение его желания проявить свою силу. Она сквозит во всех его делах и словах, во всем его образе жизни; порою она маскируется воспитанием, но очень быстро эта маска спадает, и тогда она проявляется с новой силой в самых разных формах. Сильный трепет, который мы ощущаем при мысли о жестоком преступлении и во время его свершения, является убедительнейшим доказательством того, что мы рождены служить слепыми орудиями законов трех царств и промысла Природы и что, как только отдаемся своему порыву, сладострастие проникает в наш организм через все поры.

Поэтому надобно награждать убийцу, а не наказывать: запомните, что ни одно преступление на свете не требует такой силы и энергии, такого мужества и ума, как великое дело убийства. Существуют тысячи ситуаций, когда умному правительству следовало бы использовать только наемных убийц... Тот, кто знает, как подавить вопли своей совести и играючи обращаться с чужой жизнью, уже готов к самым великим деяниям. Одному небу известно, сколько в мире людей, которые добровольно становятся преступниками просто потому, что недальновидное правительство игнорирует их дар и не употребляет его в дело; в результате несчастные погибают, на колесе за поступки, которые могли бы принести им почет и уважение. Все эти Александры Великие, все эти маршалы – и Тюренн и Саксонский {Знаменитые полководцы.} и прочие – могли бы сделаться разбойниками с большой дороги, если бы высокое происхождение и улыбка фортуны не устелили им лаврами путь к славе. И, конечно же, все эти Картуши, Мандрены и Дерю {Знаменитые воры и разбойники во Франции того времени.} стали бы великими людьми, если бы правительство знало, как использовать их талант.

Это же верх самой вопиющей несправедливости! Существует множество хищных зверей – лев, волк, тигр, – которые живут только убийством и не признают никаких законов, кроме своих собственных; в то же время в мире встречаются и другие животные, которые занимаются таким же делом, удовлетворяя не голод, а другую страсть, и их называют преступниками!

Мы часто жалуемся на тех или иных диких зверей, которые кажутся нам опасными или приносят нам вред, но мы со вздохом приговариваем, исходя из здравого смысла: «Да, это ужасное и опасное создание, но оно полезное: Природа ничего не создает без надобности, возможно, этот зверь вдыхает какой-то воздух, который в противном случае мог отравить нас, или поедает насекомых, представляющих для нас ещё большую угрозу». Давайте же рассуждать так же здраво и в отношении других животных и видеть в убийстве только руку, направляемую непреложными законами, руку, которая служит Природе и через преступления, какими бы чудовищными их ни считали, действует ради каких-то неизвестных нам целей или же предотвращает несчастья, в тысячу раз более ужасные, нежели те, что она творит.

«Софистика! Голая софистика! – завопят глупцы, услышав мои слова. – На самом деле убийство оскорбляет Природу, и тот, кто его совершил, будет терзаться до конца своих дней». Так могут рассуждать только круглые идиоты. Убийца терзается совсем не потому, что поступок его плох сам по себе, и в тех странах, где убийство пользуется почетом, он не терзается – будьте уверены в этом... Разве воин рыдает над поверженным врагом? Единственное неприятное чувство, которое мы испытываем при убийстве, вызвано его запретностью; у каждого человека в жизни бывают моменты, когда сердце его сжимается от страха перед вполне обычным поступком, если в силу каких-то обстоятельств он подпадает под запрет. Например, прибитый к дверям знак, запрещающий вход, кого угодно заставит ощутить неприятный холодок в спине, хотя человек и не видит ничего дурного в том, чтобы переступить порог. То есть страх этот порождается только фактом запрета, а не самим поступком, в котором может и не быть ничего преступного. Малодушие – кратковременное чувство вины и страха, сопровождающее убийство, – проистекает только из предрассудка и никоим образом не связано с реальностью. Но представим на минуту, что ветер подул в другую сторону, что меч правосудия поражает то, что совсем недавно называлось добродетелью, а закон вознаграждает преступление, и вы увидите, как добродетельные будут трястись от страха, а злодеи вздохнут спокойно, хотя и те и другие будут продолжать заниматься своим любимым делом. В таких случаях Природа безмолвствует, возмущенный голос, грохочущий в нашей душе, принадлежит предрассудку, с которым легко справиться, если приложить немного усилий и иметь желание. Однако существует некий священный орган, чей проникновенный шепот мы слышим прежде, чем раздадутся голоса заблуждения или воспитания; этот таинственный голос напоминает нам о нашей связи с первичными элементами и подталкивает нас к гармоничному слиянию этих элементов и их сочетаний в новую форму, которую выбирают сами эти элементы. Этот голос – негромкий и неназойливый – не вдалбливает в нас божественные проповеди, не напоминает нам о кровных узах или общественных обязанностях, которые насквозь фальшивы, но изрекает одну только правду. Между прочим, тот голос не внушает нам поступать с другими так, как мы хотим, чтобы поступали с нами, и если мы внимательно прислушаемся к нему, окажется, что он говорит нам нечто противоположное.

"Помните, – говорит нам Природа, – всегда помните: все зло, которое вы наносите ближнему, воздается вам добром и сделает вас счастливым; законы мои гласят, что вы должны истреблять друг друга и без конца и без раздумий вредить ближнему своему. Поэтому я вложила в вас неистребимую потребность творить зло, ибо я желаю вам добра. Пусть ваши близкие – отец, мать, сын, дочь, племянница, жена, сестра, муж, друзья ваши – будут для вас не дороже, чем самый последний червь, ползающий по земле; все эти связи, обязанности, привязанности придуманы не мною, но порождены слабостью, воспитанием и безумием, ко мне они не имеют никакого отношения; вы можете нарушать и попирать их, презирать и отменять их – меня это не касается. Вы – такое же творение моё, как бык, осел, артишок или вошь; всем вам я дала способности – одним больше, другим меньше, – и каждый из вас должен сполна использовать свои собственные. Однажды покинув моё чрево, вы больше мне не принадлежите, и я не отвечаю за ваши поступки. Если вы пребываете в добром здравии и размножаетесь – меня это не волнует, если вы истребляете и себя и себе подобных, если вы, употребляя ваши способности, сметете с лица земли все три царства и опустошите ее, и ничего на ней не останется, я буду безмерно рада, ибо в свою очередь смогу использовать атрибуты своего могущества и свою способность созидать, плодить новых существ, которой лишило меня ваше проклятое потомство. Прекратите творить, уничтожьте все сущее – вы ни в малейшей степени не нарушите мой замысел и мой промысел. Но что бы вы ни делали – уничтожали или созидали – в моих владениях ничего от этого не убудет; лист, упавший с дерева, так же полезен для меня, как и могучие кедры, растущие в лесах ливанских, и питающийся падалью червь ничуть не хуже в моих глазах, нежели самый могущественный король на земле. Поэтому крушите или созидайте по мере сил и возможностей ваших: завтрашнее солнце взойдет на прежнем месте, миры, которые я бросила в бесконечное пространство, будут продолжать свой бег по своим орбитам, а если вы разрушите все, если все три царства будут уничтожены вашей порочностью и не смогут восстать из праха, утратив свою способность к взаимному воспроизводству, ну что ж – уничтоженные предательской рукой, они будут заново воссозданы мною, я вновь сотворю их, и будет на земле так же, как было до сих пор. Таким образом, мне по душе самые грандиозные, самые чудовищные и самые жестокие злодеяния.

Вот каковы законы Природы, Жюльетта; это единственные законы, которые она продиктовала, единственные, угодные ей законы, и нарушать их мы не имеем права. Если же люди придумывают свои, остается лишь посмеяться над их глупостью, но даже если приходится подчиняться им, мы не должны становиться жертвой человеческой глупости – мы должны освободиться от предрассудков и не упускать ни единой возможности мстить за вынужденное унижение самым изощренным надругательством над придуманными законами. Жалеть следует лишь о том, что Природа не дала нам столько талантов и столько способностей к злодейству, сколько нам бы хотелось. Вместо того, чтобы благодарить нашу неразумную праматерь за то, что она предоставила нам такую куцую свободу для осуществления необъятных желаний, внушенных ею же, мы должны проклинать ее в глубине души за то, что она ограничила наши возможности исполнять ее волю.

Мы должны обратиться к ней с такими словами: «О Ты, неразумная и тупая сила, случайно породившая меня, Ты, которая швырнула меня в этот мир с тем, чтобы я оскорблял Тебя, зачем Ты вдохнула в мою огненную душу страсть к безграничным преступлениям и наделила меня такими скудными средствами и возможностями? Я с радостью готов повиноваться Тебе, ибо Ты требуешь от меня ужасов – и ужасов жаждет моя душа, – если только я буду иметь силы, которых Ты, по собственному неразумию, дала мне недостаточно. Даже уничтожив все создания, населяющие землю, все равно я не выполню своего предназначения, потому что этим послужу только Тебе, жестокая Мать, между тем как я жажду отмщения – жажду отомстить Тебе за то, что Ты, движимая глупостью или коварством, никогда не позволяешь людям воплотить в дела ужасающие желания, которые Ты в них пробудила».

– А теперь, Жюльетта, – продолжал первосвященник, – я хочу привести вам несколько примеров, которые покажут, что всюду и во все времена человек наслаждался разрушением, а Природа – тем, что позволяла ему делать это.

В области Каподимонте существовал такой обычай: если женщина рожала двойню, муж сразу душил одного из детей.

Всем известно, как обращаются со своими детьми арабы и китайцы: в живых оставляют примерно половину, остальных убивают, сжигают или топят – главным образом девочек. Такая же страшная участь уготована новорожденным на Формозе.

Мексиканцы никогда не отправляются в военный поход, не принеся перед этим в жертву детей обоего пола.

Японским женщинам позволяется делать аборты, когда они захотят, и никто не требует от них отчета за их потомство {Наказание матерей за детоубийство – это беспримерная жестокость. Кто же волен распоряжаться детьми, как не та, что носила их в своем чреве? Если на земле и существует неоспоримая собственность, она заключается именно в этом, и в высшей степени неразумен закон, который запрещает женщине реализовать свое право. В самом деле, как можно наказывать несчастное создание просто за нежелание продлить свое существование в потомстве? Но ещё более нелепым является обычай казнить мать за убийство своего ребёнка: когда преступление совершается, на свете одним существом становится меньше, когда оно наказывается – мы лишаемся сразу двоих. Неужели нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять это? Ах, как мудры наши законодатели! И мы до сих пор оставляем эти законы в силе! (Прим. автора)}.

Во дворце калькуттского короля есть железное кресло, в которое по праздникам усаживают ребёнка, под ним разводят большой костер, и жертва сгорает дотла.

Римляне никогда не карали смертью за убийство, и императоры долгое время следовали закону Суллы, который приговаривал убийц всего лишь к штрафу.

На острове Минданао {Один из Филиппинских островов.} такое преступление возводится в дело чести; если человек предоставляет доказательство своего преступления, его зачисляют в категорию мужественных и дают право носить почетную красную ленту.

У жителей Никарагуа такое право можно было заслужить несколькими убийствами: требовалось уничтожить семерых, чтобы получить красный тюрбан.

На берегах Ориноко матери топят своих детей в реке, едва те появляются на свет.

В королевстве Зопит и Трапабания {Древние государства в Африке.} отцы перерезают горло детям любого пола, когда они им надоедают или начинают приобретать уважение окружающих.

На Мадагаскаре родители бросают на съедение диким зверям своих детей, родившихся во вторник, четверг и пятницу.

В Восточной Римской империи отец мог убить ребёнка любого возраста, если тот вызывал его недовольство.

Из некоторых глав Пятикнижия мы узнаем, что отец обладал правом на жизнь и смерть своих детей.

Законы у парфян и армян позволяли отцу убивать своего сына и даже дочь, когда они достигали брачного возраста. Такой же обычай Цезарь обнаружил у галлов. Царь Петр обратился к своим подданным с воззванием, суть которого заключалась в том, что согласно всем законам – человеческим и небесным – отец имеет беспрекословное право на жизнь и смерть своих детей и может осуществлять его без разрешения и в любое время. Как только этот декрет был обнародован, Петр сразу начал проводить его в жизнь.

Вновь избираемый вождь галласов {Африканское племя, жившее на территории нынешних Судана и Эфиопии.} должен был доказать свою доблесть набегом на Абиссинию и, только совершив множество преступлений, получал право на свой пост. Он должен был грабить, насиловать, калечить, истреблять, жечь; чем ужаснее были его подвиги, тем больше была его слава.

Каждый год египтяне приносили в жертву Нилу юную девственницу. Когда же их сердца охватила жалость и они решили покончить с этим обычаем, благотворные разливы реки прекратились, и Египет столкнулся с голодом.

Воинственный народ не должен отказываться от принесения в жертву людей, если оно представляет собой яркое зрелище. Рим был владыкой мира, пока римляне любили такие спектакли, и погрузился в упадок, а затем в рабство, когда вошла в моду христианская мораль, согласно которой грешно любоваться убийством людей. Однако за аргументом последователей Христа стояла не гуманность, а страх того, что звезда идолопоклонничества вновь воссияет над Европой и они сами могут оказаться жертвами своих противников. Вот почему эти мошенники проповедовали милосердие, вот почему они сочинили нелепый миф о братстве. Нашлись и другие народы, которые приняли эту мораль и которых иначе как трусливыми или сумасшедшими не назовешь.

Почти все дикари Америки истребляли своих стариков, когда те становились беспомощными; кстати, это был настоящий акт добросердечия со стороны сына, и больной и немощный отец проклинал его, если тот не осмеливался сделать это.

В далеких южных морях есть остров, где женщин убивают, когда они уже не могут рожать, как бесполезных созданий, и в самом деле, на что они ещё годятся?

Народы варварских стран не знают законов, карающих за убийство жён и рабов.

Ни в одном восточном гареме не возбраняется убивать женщин, ибо всегда можно купить свежих.

На острове Борнео существует поверье, что все, кого вы истребите, будут вашими рабами в следующем мире, поэтому если вы хотите, чтобы вам лучше прислуживали после вашей смерти, вы должны совершить больше убийств при жизни.

Когда жители Караскана в Тартарии встречали чужестранца, обладавшего умом, богатством и благородным обликом, они убивали его, чтобы завладеть его качествами и передать их своему потомству.

В королевстве тангутов {Тангуты – одна из народностей Тибета.} есть такой обычай: юноша берет кинжал и на несколько дней удаляется из родных мест для того, чтобы убивать любого встречного, без разбору и жалости; считается, что павшим от его руки гарантируется величайшее счастье в другой жизни.

В княжестве Кахао {Город в Бирме.} есть профессиональные убийцы, которых всегда можно нанять: если вы хотите свести с кем-нибудь счеты, вы выкладываете определенную сумму и можете больше ни о чем не беспокоиться.

Это напоминает мне историю Великого Старца, жившего в горах, которая, может быть, вам неизвестна. Этот принц держал в своих руках жизнь всех мелких соседних суверенов, ему было достаточно отправить убийцу к любому из них. и посланец неукоснительно выполнял его поручение.

Будьте уверены, что профессиональные убийцы есть и в Италии, и мудрое правительство смотрит на них сквозь пальцы, потому что не претендует на исключительное право распоряжаться человеческой жизнью.

В давние времена в Зеландии {Провинция в Голландии.} каждый год девяносто девять мужчин приносились в жертву местному божеству.

Когда карфагеняне видели у стен города врага, они умёртвляли две сотни детей, выбранных из самых знатных семейств, ибо один из законов гласил, что Сатурн принимает только представителей высшей касты. Штрафом облагались матери, которые во время этой церемонии обнаруживали хотя бы малейшие признаки жалости, и убийство совершалось на их глазах. Вот вам пример мудрого народа, который заклеймил позором сентиментальность!

Один северный король, чьё имя я запамятовал, уничтожил девятерых своих детей с единственным намерением продлить таким способом свою жизнь. И не надо осуждать этот каприз – он заслуживает лишь снисходительной улыбки, так как предрассудки простительны, когда они доставляют удовольствие.

Шу-Ум-Чи, отец последнего китайского императора, приказал убить тридцать мужчин на могиле своей любовницы, чтобы она с миром перенеслась в рай.

Во время своего последнего путешествия на Таити Кук обнаружил останки человеческих жертвоприношений, которых не заметили предыдущие путешественники.

Когда Ирод, царь иудейский, лежал на предсмертном одре, он повелел созвать на ристалище в Иерихоне всех еврейских вельмож, и его сестра Саломея должна была умертвить их всех до единого в тот момент, когда он испустит дух, чтобы скорбь была всеобщей и чтобы евреи, оплакивая своих друзей и родственников, проливали слезы и над его прахом. Как сильна должна была быть эта страсть, продленная за пределы жизни! Правда, приказ Ирода не был выполнен.

Собственной рукой Магомет II отрубил голову своей любовнице, желая показать солдатам, что его сердце невозможно смягчить даже любовью, а перед тем он провел ночь в объятиях Ирины и удовлетворил свои желания {Вот теперь эта история становится объяснимой. (Прим. автора)}. Этот же властелин, заподозрив, что одна из его наложниц стащила огурец в его огороде, выстроих их и одной за другой вспарывал животы до тех пор, пока не обнаружил пропажу в потрохах виновницы... Когда он заметил какие-то ошибки в картине, изображавшей усекновение главы Иоанна Крестителя, Магомет приказал обезглавить раба, чтобы доказать Беллини, венецианскому художнику, автору картины, что тот неверно изображает натуру, и сказал ему. «Смотри, как выглядит отрубленная голова». Этот великий человек и философ, убежденный, что подданные существуют только для утоления страстей властелина, приказал привязать к фашинам сто тысяч обнаженных рабов и рабынь и бросить их в крепостной ров перед стенами Константинополя, когда осаждал этот город.

Абдулькар, генерал короля Визапура, имел гарем с двенадцатью сотнями жён; когда он получил приказ отправиться с войском на поле битвы, опасаясь, что в его отсутствие женщины не будут хранить ему верность, он велел перерезать им горло накануне отъезда.

Проскрипции Мариуса и Суллы – шедевры жестокости; Сулла, истребивший добрую половину Рима, умер спокойной смертью в своем доме в окружении преданных людей. Попробуйте теперь сказать, что Бог все видит и наказывает злодеев!

Нерон приказал предать смерти десять или двенадцать тысяч душ на арене цирка за то, что кто-то из горожан – так и не узнали, кто именно – оскорбил одного из его возничих. Именно во время его царствования обрушился амфитеатр в Пранесте, что вызвало гибель ещё двадцати тысяч человек; нет никаких сомнений в том, что сам император устроил эту дьявольскую шутку.

Коммод жестоко расправлялся с римлянами, которые интересовались историей жизни Калигулы; он бросал их на съедение хищным зверям. Во время своих ночных прогулок он забавлялся тем, что убивал прохожих или же приказывал схватить десятка два несчастных, затем, вооружившись жезлом или дубинкой, убивал их ради развлечения.

Восемьдесят тысяч римских пленников, которых истребил Митридат, Сицилийская Вечерня {Восстание в Сицилии в 1282 г., жестоко подавленное.}, кровавая Варфоломеевская ночь, не менее кровавые крестовые походы, восемнадцать тысяч обезглавленных герцогом Альба ради утверждения в Нидерландах религии, которая осуждает кровопролитие, – и сколько ещё можно привести примеров, доказывающих, что преступлениями всегда движут страсти.

Константин, этот суровый римский император, так любимый христианами, казнил своего зятя, племянников, свою жену и своего сына.

Туземцы Флориды разрывают своих пленников на куски и к этой пытке иногда добавляют другую, очень изощренную, заключающуюся в том, что в задний проход жертвы вонзают стрелу, которая выходит из плеча.

Никто не сравнится в жестокости с индейцами: все племя должно участвовать в жестоких развлечениях и забивать осужденных до смерти, при этом всех заставляют петь. Еще одна утонченная жестокость – лишать людей права оплакивать своих близких.

Так же жестоко дикари поступают с пленниками: у них вырывают ногти и груди, ломают пальцы, сдирают кожу, протыкают гениталии, причем этими пытками, как правило, занимаются женщины, и они делают все возможное, чтобы превратить последние минуты несчастных в ужасные страдания, и наслаждаются этим.

Да разве любой ребёнок не являет собой пример жестокости, которая порой удивляет взрослых? Его поведение показывает, что жестокость – естественное свойство; посмотрите, как он истязает птенцов и ещё радостно смеется, видя конвульсии бедной птички.

Аборигены Маори – не единственные, кто поедает своих врагов; другие дикари кормят ими собак. Некоторые вымещают злобу на беременных женщинах, распарывают им животы, вытаскивают оттуда младенцев и вышибают им мозги о материнскую голову.

Герулы – одно из древнегерманских племен – приносили в жертву всех пленников, захваченных в бою; скифы довольствовались тем, что убивали каждого десятого. А как давно перестали французы истреблять своих пленных? После битвы при Ажинкуре – которая стала черным днем для Франции – Эдуард истребил всех пленников поголовно.

Когда Чингисхан захватил Китай, он приказал уничтожить на своих глазах два миллиона детей.

Почитайте жизнеописания двенадцати Цезарей у Светония, и вы узнаете о тысячах жестокостей такого рода.

В Малабаре настолько сильно презирают касту Пули, что могут безнаказанно убить первого встреченного представителя этой касты. Если малабарец желает поупражняться в стрельбе из лука, он выбирает мишенью любого пулийца независимо от пола и возраста.

Русские, датские и польские дворяне имели право убивать своих крепостных при условии, что оставят на мёртвом теле монету: вот истинная цена человеческой жизни, жизни любого человека; кроме того, деньги хоть как-то возмещают ущерб, между тем как кровавая месть ничего не дает, и закон «lex talionis» {"Закон возмездия" (лат.).} – отвратительный закон, ибо убийца иногда имеет причину для своего преступления, а недалекие служители Фемиды не имеют никакого мотива для жестокого наказания. Пусть они ответят на такой вопрос:

– Какое преступление вы усматриваете в убийстве? В том, что кого-то лишили жизни? Только и всего? Да, я отнял жизнь у человека, но что если он сам совершил множество преступлений, и, убив его, я выполнил волю закона, а если я и совершил неправедное дело, то разве не то же самое делает закон? Так что выбирайте: либо невиновен тот, кто убивает преступника, либо безнравственен закон, убивающий того же преступника.

В самых разных странах и во все века истребляли рабов на могилах хозяев. Неужели, на ваш взгляд, эти народы видели нечто преступное в убийстве?

Кто подсчитает число индейцев, которых уничтожили испанцы в эпоху завоевания Нового Света? Только перетаскивая грузы завоевателей, за один год погибли двести тысяч.

Октавиан истребил триста человек невинных в Перудже по случаю празднования годовщины смерти Цезаря.

Один калькуттский пират захватил португальскую бригантину; он взял ее на абордаж, когда вся команда спала, и всем перерезал горло за то, что они осмелились вздремнуть, как он пошутил, во время налета.

Фаларис {Тиран Агридженте (6 век до н. э.).} обыкновенно заточал людей в бронзового быка, устроенного таким образом, что вопли узников усиливались многократно. Весьма своеобразная пытка, и каким воображением должен был обладать тиран, который придумал ее!

Франки могли свободно распоряжаться жизнью своих жён.

Король Авы {Древняя столица Бирмы, один из самых богатых городов Востока в XVIII веке.} как-то раз узнал, что кучка его подданных отказалась платить налоги; он приказал арестовать несколько тысяч и сжечь их на огромном костре, поэтому в государстве сталь просвещенного монарха никогда не было никаких революций.

Властителю Романьи доложили, что город Падуя восстал против него, тогда он заковал в цепи одиннадцать тысяч строптивых горожан и на общественной площади предал их самой мучительной смерти.

Одна из многих жён короля Ахема3 вскрикнула во сне и разбудила остальных; в гареме началась суматоха, монарх захотел узнать причину шума, но никто не мог дать удовлетворительного ответа, тогда он велел пытать все три тысячи женщин; он подверг их мучительным испытаниям и снова не получил ответа; после этого им отрубили обе руки и обе ноги и бросили тела в пруд. Подобная жестокость, несомненно, высекает яркие искры похоти в душе тех, кто этим занимается {Древнее малайское королевство.}.

Одним словом, убийство есть страсть, такая же страсть, как карточная игра, вино, мальчики и женщины, и когда она превращается в привычку, обойтись без неё уже невозможно {Однако довольно таких ребяческих примеров, дорогой Браски, представьте нам более широкое полотно. Подумайте только: проскрипции иудеев, христиан, Митридата, Мариуса, Суллы, триумвиров, жуткие злодеяния Феодосия и Теодоры, ужасы крестоносцев и инквизиторов, бесчинства тамшшеров, Сицилийская бойня, резня в ночь Святого Варфоломея, резня в Ирландии, в Пьемонте, в Севеннах, в Новом Свете – всего двадцать три миллиона трупов, из них двадцать миллионов погибших только из-за своих убеждений! Люди, влюбленные в убийство, всегда найдут повод для истребления других людей. (Прим. автора)}.

Ничто не возбуждает нас так, как она, ничто не сулит столько наслаждений, и никогда она не надоедает; препятствия только придают ей дополнительный аромат, а вкус к ней доходит до фанатизма. Вы хорошо знаете, Жюльетта, каким чудесным образом жестокость сочетается с распутством и какой терпкий привкус она придает ему. Она оказывает мощное воздействие на разум и на тело одновременно, она воспламеняет все чувства, возносит душу в небеса. Она производит смятение в нервной системе, более сильное, нежели любой другой сладострастный предмет, мы наслаждаемся ею неистово и безгранично, и наслаждение это переходит в экстаз. Мысль о ней щекочет наше воображение, ее свершение электризует нас, воспоминание о ней вдохновляет, и мы постоянно испытываем огромное, всепоглощающее желание повторить ее. Чем больше мы знаем будущую жертву, тем больший интерес она в нас вызывает, чем ближе она нам, чем священнее узы, соединяющие нас, тем сильнее наше искушение уничтожить ее. Здесь появляется утонченность, как это случается со всеми удовольствиями; если здесь присутствует личный момент, исчезают все границы, жестокость возводится в самую высокую степень, ибо чувство, вызываемое ею, возрастает по мере того, как пытка становится более изощренной, и с этого момента все, что вы ни творите, меркнет по сравнению с тем, что рождает ваше воображение. Теперь предсмертная агония должна быть медленной, долгой и ужасной, чтобы вся душа была потрясена ею, и мы хотим, чтобы жертва имела тысячу жизней, чтобы мы испытали тысячекратное удовольствие, убивая ее.

Каждое убийство есть восхождение на более высокую ступень, каждое требует усовершенствования в следующем; очень скоро обнаруживается, что убивать – недостаточно, что надо убивать так, чтобы кровь застывала в жилах; кстати, хотя мы и не осознаем это, непристойность почти всегда приводит к такому ощущению.

Давайте теперь рассмотрим примеры, где слиты воедино оба чувства – сладострастие и жестокость. Я уверен что вы получите от них удовольствие, ибо всегда можно найти что-то новое и интересное для себя в проявлении возвышенных страстей.

Ирландцы обыкновенно помещали жертву под тяжелый – предмет и раздавливали ее. Норвежцы проламывали жертвам череп... Галлы ломали спину... Кельты вонзали саблю между ребер... Ютландцы {Древние обитатели Дании; они постепенно переселились на юг, дошли до Италии и растворились среди местных племен.} вынимали из них внутренности или поджаривали в печах.

Римские императоры получали удовольствие, созерцая экзекуции юных девственниц-христианок, которым раскаленными докрасна щипцами рвали груди и ягодицы, заливали в раны кипящее масло или смолу, вливали эти жидкости во все отверстия. Иногда они сами исполняли роль палача, и тогда истязание становилось гораздо мучительнее; Нерон редко упускал возможность истязать эти несчастные создания.

Сирийцы сбрасывали свои жертвы с высокой горы. Марсельцы забивали их дубинкой до смерти, при этом особое предпочтение оказывали бедным и обездоленным, чей вид всегда вдохновляет на жестокость.

Чернокожие жители долины реки Калагар отдают маленьких детей на съедение птицам и очень любят такие зрелища. Историки пишут, что в Мексике четыре жреца держат пациента за ноги и за руки, а верховный жрец вспарывает ему грудь от горла до пупка, вытаскивает ещё бьющееся сердце и обмазывает его горячей кровью идола.

В огромной толпе народов, населяющих землю, вряд ли отыщется один, который придавал бы хоть какое-то значение человеческой жизни, и в самом деле, в мире нет ничего, менее ценного.

Американские индейцы вставляют в мочеиспускательный канал жертвы тонкую тростинку с мелкими колючками и, зажав ее в ладонях, вращают в разные стороны; пытка длится довольно долго и доставляет жертве невыносимые страдания. Ирокезы привязывают кончики нервов жертвы к палочкам, которые вращают и наматывают на них нервы; в продолжение этой операции тело дергается, извивается и в конце концов буквально распадается на глазах восхищенных зрителей – по крайней мере так рассказывают очевидцы.

– Это действительно так, – подхватила Жюльетта и поведала его святейшеству о том, как сама участвовала в аналогичной пытке. – Зрелище это незабываемое, и вы, друг мой, могли бы плавать в потоке спермы, которую я извергала в это время.

– На Филиппинах, – продолжал удовлетворённый папа, – обнаженную жертву привязывают к столбу лицом к солнцу, которое медленно убивает ее.

В другой восточной стране жертве распарывают живот, вытаскивают кишки, засыпают туда соль и тело вывешивают на рыночной площади.

У одного американского племени до сих пор существует такое наказание: виновника закалывают копьями, разрывают на части, и вдову заставляют есть мясо убитого.

Прежде чем отправиться собирать ареку {Разновидность орехов, употребляемых в пишу в Юго-Восточной Азии.}, жители Тонкинского залива дают ребёнку съесть один отравленный орешек, и его смерть, по их мнению, служит залогом хорошего урожая. В этом случае убийство представляет собой религиозный акт.

Гуроны подвешивают над связанной жертвой труп таким образом, чтобы вся мерзость, вытекающая из мёртвого разлагающегося тела, попадала на ее лицо, и жертва испускает дух после долгих страданий.

Свирепые казаки далекой России привязывают жертву к хвосту лошади и пускают ее в галоп по неровной местности; если помните, таким же образом погибла королева Брунгильда.

В той же стране человеку втыкают в ребра крюки и подвешивают его. Турки до сих пор сажают жертву на кол.

Во время своих путешествий по Сибири один европеец видел женщину, по самую шею закопанную в землю; в таком положении ее кормили, и она скончалась только на тринадцатый день.

Весталок замуровывали в узкие тесные ниши, где стоял стол, на котором оставляли свечу, хлеб и бутылку с маслом. Совсем недавно в Риме обнаружили подземный ход, ведущий из императорского дворца в «катакомбы весталок» {Девственницы, служительницы древнеримского культа богини Весты.}. Это доказывает, что императоры либо ходили любоваться этим возбуждающим зрелищем, либо обреченных девушек доставляли во дворец, где властители наслаждались ими, после чего убивали сообразно своим вкусам и прихотям.

В Марокко и Швейцарии осужденного зажимали между двух досок и распиливали пополам. Один африканский царек по имени Гиппомен отдал своих детей – сына и дочь – на съедение лошадям, которых долгое время не кормили, очевидно, по этой причине он и получил свое имя {Hippo (лат.) означает «лошадь».}.

Галлы в течение пяти лет держали своих жертв в тюрьме, затем насаживали их на вертел и сжигали; это делалось в честь высшего божества, на которого можно было списать всю человеческую несправедливость.

Древние германцы топили людей в болоте. Египтяне вставляли сухие камышинки во все части тела жертвы и поджигали их.

Персы – самый изобретательный в мире народ по части пыток – помещали жертву в круглую долбленную лодку с отверстиями для рук, ног и головы, накрывали сверху такой же и заставляли несчастного есть и пить; если он отказывался, ему выкалывали глаза; иногда лицо его обмазывали медом, чтобы привлечь диких ос, в конечном счете его заживо поедали черви. Кто может поверить, что в таком состоянии человек может прожить более двух недель? Какое искусство и какая изобретательность! Ведь только большое искусство позволяет умёртвлять человека день за днем и растянуть смерть на долгие дни. Те же персы растирали жертву между жерновами или сдирали кожу с живого человека и втирали в освежеванную плоть колючки, что вызывало неслыханные страдания. В наше время непослушным или провинившимся обитательницам гарема надрезают тело в самых нежных местах и в открытые раны по капле закапывают расплавленный свинец; свинец также заливают во влагалище или делают из ее тела подушечку для булавок, только вместо булавок используют пропитанные серой деревянные гвозди, поджигают их, и пламя поддерживается за счет подкожного жира жертвы.

Здесь Жюльетта опять уверила его святейшество в том, что знакома и с этой пыткой.

– Даниэль, – продолжал тот, – сообщает, что вавилоняне бросали осужденных в пылающие печи. Македонцы распинали их вниз головой. Афиняне вскрывали жертвам вены и помещали их в ванну, куда добавляли яд.

Римляне вешали мужчин за гениталии; им же принадлежит честь изобретения пытки на колесе. Обычный их метод четвертования заключался в том, что все четыре конечности обреченного привязывали к наклоненным до земли вершинам молодых деревьев, затем деревья отпускали одновременно, и жертва разрывалась на четыре части. Меттиуса-Суффетиуса {Диктатор г. Альба в VII в. до н. э., враг Рима, был пленен и казнен.} четвертовали при помощи четырех колесниц. Во времена императоров осужденных засекали кнутом до смерти. Или же завязывали жертву в кожаный мешок вместе со змеями и бросали в Тибр. А ещё человека привязывали к ободу большого колеса, которое быстро раскручивали сначала в одну сторону, потом, так же быстро, в противоположную, у несчастного все обрывалось внутри, и очень часто он блевал собственными кишками.

Великий Торквемада {Испанский инквизитор, прославившийся своей жестокостью.} любил присутствовать при пытках, когда щипцами терзали самые нежные части человеческого тела; иногда он приказывал сажать жертву на острый кол таким образом, чтобы основной вес приходился на крестец: в этой ужасной позе происходят сильнейшие конвульсии, и умирающий часто разражается жутким спазматическим хохотом {Интересно отметить, что испанцы – очень женственный народ, стало быть, очень короток шаг от изнеженности до жестокости. {Прим. автора)}.

Апулей описывает удивительную казнь, которой подвергли одну женщину: убили осла, вытащили из него потроха, в его шкуру зашили несчастную так, что торчала одна голова, и бросили на съедение диким зверям.

Тиран Максенций {Римский император, побежденный Константином.} привязывал живого человека к трупу и оставлял его заживо гнить и разлагаться.

Есть страны, где связанную жертву кладут возле костра, и пламя постепенно прожигает в ее теле отверстия, проникает внутрь и пожирает все внутренности.

Во времена «драгонад» {Преследования протестантов при Людовике XIV; назывались «драгонадами» потому, что в дома протестантов ставили на постой драгун, которые должны были вразумлять вероотступников.} женщинам, не желавшим целовать облатку, набивали в анус и во влагалище порох, и они разрывались, как бомбы.

Вы даже не представляете себе, какой любовью они воспылали после этого к телу христову и к тайной исповеди. И как можно не любить Бога, во имя которого творились такие славные дела!

Возвращаясь к классическим пыткам, напомню о Святой Катерине, которую привязали к бревну, утыканному гвоздями, и столкнули с крутой горы. Не правда ли, Жюльетта, приятный способ попасть в рай?

Можно вспомнить и многих других мучеников религии, чьим апостолом я являюсь скорее по материальным соображениям, нежели по убеждению: им втыкали под ногти иголки, поджаривали на угольях, опускали вниз головой в яму, где находились голодные собаки или змеи, и подвергали тысячам других мучений, которые трудно себе представить {Например, один за другим отрывали пальцы рук и ног, затем сами руки и ноги, зубы, глаза, нос, язык, прочие выступающие части тела, включая мужские атрибуты, а у женщин и клитор. (Прим. автора)}.

Перейдем опять к чужестранным обычаям. В Китае палач мог поплатиться своей головой, если жертва погибала прежде назначенного срока, который был, как правило, весьма продолжительным – восемь или девять дней, и за это время самые изощренные пытки сменяли друг друга беспрерывно.

Англичане рубили свои жертвы на куски и варили в котле, а в своих колониях истирали негров в порошок на жерновах для сахарного тростника, и смерть эта была столь же медленной, сколько ужасной.

На Цейлоне жертву заставляли есть свою собственную плоть или плоть своих детей. Жители Малабара – также лихие рубаки, причем пользуются кривой саблей. Кроме того, они бросают людей на съедение тиграм.

В Сиаме человека, попавшего в немилость, бросают в загон с разъяренными быками, и те пронзают его рогами насквозь и затаптывают насмерть. Король этой страны заставил одного мятежника есть собственное мясо, которое время от времени отрезали от его тела; те же сиамцы помещают жертву в сплетенный из лиан балахон и острыми предметами колют его; после этой пытки быстро разрубают его тело на две части, верхнюю половину тут же укладывают на раскаленную докрасна медную решетку, эта операция останавливает кровь и продлевает жизнь человека, вернее, получеловека.

Примерно так же поступают с осужденными в Кохин-Хине {Кохин-Хин, провинция во Вьетнаме.}, где их привязывают к столбу и каждый день по одному лоскуту сдирают с них кожу.

Корейцы накачивают жертву уксусом и, когда она распухнет до надлежащих размеров, бьют по ней, как по барабану, палочками, пока она не умрет. Их король однажды посадил свою сестру в железную клетку, под которой развели костер, и его величество долго любовался ее акробатическими прыжками.

В некоторых странах человека подвешивают так, чтобы он опирался бедрами в один поперечный стержень, а лодыжками в другой, и бьют его прутьями по лодыжкам и ягодицам. Этот способ широко распространен в Турции и у варварских народов.

У китайцев есть пустотелый медный столб двадцать локтей в высоту и восемь в диаметре, который называется «пао-ла»; его раскаляют изнутри, крепко привязанный человек обхватывает этот столб руками, прижимается к нему всем телом и медленно зажаривается. Говорят, эту пытку придумала супруга императора, которая, наблюдая за происходящим, всегда испытывала бурный оргазм {Если женщина привыкла возбуждаться, только давая выход своей жестокости, которая до поры до времени дремлет в каждой из нас, она, благодаря исключительно тонким фибрам ее души и высокой чувствительности всех ее органов, много изобретательнее в этом отношении, чем мужчина. (Прим. автора)}.

Японцы предпочитают вспарывать животы, при этом иногда четверо человек держат пациента, пятый разбегается, запрыгивает на него и железной булавой раскалывает череп, как орех.

Моравские братья {Так называлась знаменитая шайка разбойников тех времен.} доводили пленников до смерти посредством щекотки. Аналогичной пытке подвергают женщин, щекоча им клитор, что также заканчивается смертью.

А что бы вы сказали, увидев знатного и богатого человека, служащего палачом? Вот вам убедительный пример жестокости, вызываемый похотью.

Султан Измаил лично казнил преступников своей империи; в Марокко можно было лишить человека жизни только его царственной рукой, и никто с таким искусством не рубил головы, как он. По его словам, совершая такие подвиги, он испытывает огромное удовольствие. Десять тысяч несчастных познали мощь его длани, и подданные считали, что жертв монарха ожидает вечное блаженство в раю.

Король Мелинда {Древний город в Восточной Африке, столица одноименного государства.} самолично определял количество палочных ударов, которым подвергали жителей его страны.

Епископ Лондонский Боннер собственноручно вырывал волосы тем, кто отказывался обращаться в истинную веру, или нещадно порол их. Еще он любил держать руку жертвы, сунутую в костер, и смотреть, как сгорают нервные окончания.

Как-то раз Уриотхесли, лорду-канцлеру Англии, привели очень красивую женщину, которая не верила в божественность Иисуса Христа, и он сам выпорол ее до крови и бросил после этого в камин. И неужели вы думаете, что он не испытал при этом эрекции?

В 1700 году, во время восстания «камизаров» {Восстание, начатое угнетенными гугенотами на юге Франции.}, аббат Дю Шейла окружил Севенны и выпорол всех маленьких девочек, которые не хотели отказаться от протестантизма; это было сделано с таким усердием, что многие из них отдали Богу душу, после чего начался всеобщий расстрел.

В некоторых странах существует такой обычай: когда казнят сразу двоих преступников, палач опускает руку в кровь первого и мажет ею лицо второму, прежде чем обезглавить его.

Итак, мы приходим к выводу, что убийство почиталось – и почитается до сих пор – во всем мире: от полюса до полюса приносят в жертву людей. Египтяне, арабы, жители Крита и Кипра, родосцы, фосцы, греки, пелагийцы, римляне, финикийцы, персы, лндейцы, китайцы, массагеты, геты, скифы, сарматы, ирландцы, норвежцы, суэвы {Фосцы – жители г. Фос в Малой Азии, пелагийцы – жители Пелагийских островов в Средиземном море, геты – древний скифский народ, суэвы – древнегерманcкое племя.}, скандинавы, все северные народы, галлы, кельты, ютландцы, германцы, бретонцы, испанцы, мавры, чернокожие жители Африки – все истребляют человеческие существа на алтарях своих богов. С незапамятных времен человек с удовольствием проливал кровь своих собратьев и только иногда скрывал эту страсть под маской правосудия или религии. Однако – и не сомневайтесь в этом – его единственной целью всегда было получить удовольствие.

Надеюсь, после таких ярких примеров, вы убедитесь в том, что нет ничего более обычного в этом мире, чем убийство, что не существует ничего более законного и что глубоко заблуждается тот, кто испытывает хоть малейшее раскаяние или сожаление в свершенном преступлении, но ещё глупее тот, кто дает себе зарок никогда больше не совершать его.

– О мудрейший философ! – вскричала я, горячо обнимая Браски. – Никто и никогда с таким искусством не разбирал столь важный предмет; никто не объяснял его так тщательно и так понятно, с такими убедительными и поучительными примерами. Все мои сомнения рассеялись, все до единого; ваш светлый разум сделал свое дело, вы распахнули передо мною двери в необъятный мир; я, по примеру Тиберия, желаю, чтобы у человечества была только одна голова, которую я с великой радостью срубила бы одним ударом.

Наш час настал, святой отец, и пусть безумства наши продлятся до рассвета.

И мы отправились в базилику.

Книга пятая

Алтарь святого Петра со всех сторон был окружен огромными ширмами, которые создавали замкнутое пространство площадью более ста квадратных метров, наглухо изолированное от остальной части собора. На скамьях, расположенных в несколько ярусов вокруг арены, с каждой стороны сидели по двадцать девушек и столько же юношей; немного ниже великолепного алтаря, между отходившими от него ступенями и первым рядом скамеек, были установлены четыре небольших греческих алтаря, предназначенных для жертвоприношения. Возле первого стояла девочка лет пятнадцати, возле второго – молодая беременная женщина, возле третьего – четырнадцатилетний мальчик, рядом с четвертым – восемнадцатилетний юноша, красивый, как Аполлон. Лицом к главному алтарю неподвижно застыли три священника, готовые принести в жертву шестерых обнаженных мальчиков-хористов, двое из которых уже лежали на алтаре, выставив вверх, словно священные камни, матово поблескивающие ягодицы. Мы с Браски возлежали на оттоманке, установленной на помосте, поднятом на три метра от пола, к которому вела лестница, застеленная прекрасным турецким ковром; этот просторный помост мог вместить не менее двадцати человек. На ступенях лестницы сидели шестеро маленьких ганимедов лет семи-восьми, готовые по мановению пальца исполнить прихоть первосвященника. Участники церемонии мужского пола были одеты в живописные костюмы в духе прошлого галантного века, а одеяния девушек были настолько изысканны, что заслуживают особого разговора. На них были небрежно накинуты легкие кисейные туники из небеленой ткани, не скрывавшие ни одной телесной подробности; на шее был повязан воздушный розовый шарф. Туники были схвачены сзади широким, также розовым, бантом и подняты почти до талии, открывая всю заднюю часть тела; с плеч широкими складками ниспадала голубая накидка из тафты, которая совсем не прикрывала переднюю часть; волосы, украшенные скромным венком из роз, были заплетены в косы. Меня настолько восхитил этот «дезабилье» {Откровенный наряд, граничащий с его отсутствием.}, что я тут же велела надеть на себя такой же. Между тем церемония началась.

Его святейшество поднял руку, и его юные боевые помощники, ожидавшие на ступенях, бросились исполнять приказ, понятый ими без всяких слов. В ту же минуту на помост поднялись три девушки. Папа сел одной из них на лицо, насадив свой анус на ее высунутый язычок, вторая взяла в рот его член, третья начала щекотать ему яички; я устроилась так, чтобы Пий VI мог осыпать похотливыми поцелуями мой зад. Когда освятили гостию, прислужник принес ее на помост и почтительно возложил на кончик папского фаллоса, и в тот же момент этот отъявленный содомит, приподнявшись, одним толчком вогнал ее в мой задний проход. Нас окружили шестеро девушек и шестеро очаровательных юношей; один, самый красивый из них, ласкал мне влагалище, а его член массировала одна из девушек. На меня скоро нахлынула горячая волна сладострастия; вздохи, стоны, богохульные проклятия Браски возвестили о приближавшемся экстазе, ускорили мой оргазм, и мы оба изверглись, испуская крики восторга. Меня содомировал первосвященник, в моем заду покоилось тело христово, и вы, друзья мои, легко представите себе моё наслаждение! Мне кажется, никогда в жизни я не испытывала ничего подобного. Мы в истоме откинулись на тела лежавших на помосте небесных созданий. Первая церемония завершилась.

Святому отцу требовалось восстановить силы: Браски не захотел приступить к истязаниям, пока вновь не почувствует твердость в чреслах. Двадцать девочек и столько же мальчиков принялись возвращать его к жизни, а я созвала десятка три юношей и заставила их ласкать меня со всех сторон, взявши в обе руки два члена. Браски наблюдал, как я предаюсь этим изощренным удовольствиям, подбадривал меня и давал советы. Вслед за тем отслужили вторую мессу; на этот раз облатка, доставленная на помост на кончике самого прекрасного и внушительного члена, была введена в задницу святого отца, который мгновенно ощутил в себе прилив сил, выстроил перед собой множество задниц и снова овладел мною.

– Прекрасно, – произнес он, весьма удовлетворённый, совершив несколько глубоких погружений, – я опробовал копье, теперь можно начать главную церемонию.

И дал сигнал к первой казни. К. нам подвели восемнадцатилетнего юношу; Браски расцеловал, обласкал, обсосал его и объявил, что тот будет распят вниз головой, как святой Петр. Юноша выслушал приговор со стоическим мужеством и так же стоически выдержал пытку. Пока забивали гвозди, я ласкала Браски. А как вы думаете – кто орудовал молотками? Вот именно: те самые священники, которые только что служили мессу. Прибив юношу к кресту, они прикрепили деревянное сооружение к одной из увитых спиральной резьбой колонн алтаря св. Петра, и мы занялись пятнадцатилетней девочкой. Пока папа совершал с ней содомию, я беспрерывно ласкала ее; потом она была приговорена к жесточайшей порке и к повешению на второй колонне.

Наступил черед четырнадцатилетнего мальчика, которого Браски после ритуального акта пожелал собственноручно подвергнуть самым ужасным унижениям и истязаниям. Только в те минуты я поняла до конца, что представляет собой этот негодяй. Очевидно, надо взойти на трон, чтобы довести бесстыдство и жестокость до высших пределов: безнаказанность злодеев, увенчанных диадемой, приводит их к таким извращениям, о которых и мечтать не смеет простой смертный. Обезумев от вожделения, монстр в конце концов вырвал сердце ребёнка из груди и сожрал его на глазах остолбеневших зрителей, извергая из себя потоки дьявольской спермы. Итак, у нас осталась последняя жертва – молодая беременная женщина.

– Займитесь этой тварью, – кивнул в ее сторону Браски, обращаясь ко мне, – я отдаю ее судьбу в ваши руки. Мне не следует больше доходить до кульминации, но тем не менее я с удовольствием посмотрю, как это будете делать вы. Злодейство всегда забавляет меня, в каком бы состоянии я ни находился. Так что не щадите ее.

– Чей это ребёнок? – спросила я, когда несчастная поднялась на помост.

– Одного из любимцев его преосвященства.

– Он оплодотворил тебя на глазах своего господина?

– Да, мадам.

– А где отец ребёнка?

– Он здесь. – Женщина указала на стоявшего поодаль юношу.

Я повернулась к нему и строго произнесла:

– Ты должен извлечь то, что в неё посеял. Вот тебе нож, приступай немедленно, если не хочешь испытать его на себе.

Удрученный малый тем не менее сделал все, что я велела; каждый удар кинжала извергал из меня приступ оргазма, и я успокоилась только тогда, когда все тело бедняжки превратилось в сплошную кровавую рану и когда опустели мои семенники.

Когда все закончилось, мы с Браски отправились в опочивальню: распутник пожелал, чтобы я провела с ним остаток ночи.

– У вас удивительно твердый характер, – сказал он, когда мы остались одни, – мне очень нравятся жестокие женщины, и я уверен, что ни одна из них не сравнится с вами.

– Княгиня Боргезе превосходит меня, ваше преосвященство, – скромно отвечала я.

– Отнюдь, – возразил папа. – Она постоянно терзается угрызениями совести. Через неделю, – продолжал он, – я даю обещанный вам обед, на нем будет присутствовать княгиня и оба ваших приятеля-кардинала. Поверьте, я говорю со всей искренностью, дорогая, что надеюсь совершить вместе с вами ужасы, которые превзойдут сегодняшние наши развлечения.

– О, я уже предвкушаю наслаждение, – вежливо заметила я, решив про себя, что вожделенная кража будет совершена мною в следующий визит в Ватикан.

В это время Браски, усердно смазывавший свою промежность каким-то ароматным составом, предложил мне вернуться к удовольствиям.

– Боюсь, что не смогу содомировать вас, – прибавил он, – но вы можете делать со мной, что захотите...

Я оседлала его грудь, прижалась задним проходом к его губам, и этот великий плут и мошенник – а другого слова я для него не нахожу – сбросил свое семя мне в рот, громогласно понося своего Бога почище любого атеиста.

Когда он заснул, меня охватило сильное искушение воспользоваться моментом и обчистить его сокровищницу. Дорога была мне знакома – он показал мне ее сам, – и стража наверняка крепко спала. Однако этот план мы задумали вместе с Олимпией, и я не хотела лишать ее удовольствия; кроме того, надо было захватить с собой Элизу и Раймонду, ибо вчетвером мы могли унести добычи гораздо больше.

Хорошо, что я сдержалась, так как Пий VI проспал недолго. В тот день должно было состояться заседание консистории {Высший церковный суд.}, и я ушла, оставив его святейшество обсуждать положение с христианской совестью во всем мире и не забыв попросить прощения у своей совести за то, что недостаточно преступлений взвалила на неё в ту ночь. Я уже говорила прежде и заявляю сейчас, что для души, привыкшей к злодейству, нет ничего хуже угрызений, и когда человек дошел до полной развращенности, с его стороны гораздо разумнее и дальше следовать по дороге порока, нежели почивать на лаврах: новые деяния приносят новые удовольствия, между тем ничегонеделание доставляет только огорчения.

Горячая ванна смыла с меня все следы, которыми запятнал меня его святейшество, и я отправилась во дворец Боргезе рассказать подруге о своем успехе в Ватикане.

Чтобы не докучать вам однообразными подробностями, я не стану описывать оргии, которым мы предавались в главном католическом соборе, чаще всего в Сикстинской Капелле. Расскажу лишь об одном празднестве, на котором присутствовали более четырехсот предметов обоего пола. Тридцать девственниц в возрасте от семи до четырнадцати, одна прекраснее другой, были изнасилованы и истреблены самым зверским образом; та же участь постигла сорок мальчиков. Альбани, Бернис и папа содомировали друг друга, пьянея от вина и от мерзостей, убивали и истязали и к концу вечера купались в крови и в собственной сперме; мы улучили момент и вчетвером – Олимпия, Элиза, Раймонда и я – выскользнули за дверь и преспокойненько ограбили сокровищницу. Мы вынесли оттуда двадцать тысяч цехинов, которые Сбригани, поджидавший неподалеку с несколькими верными людьми, отвез прямо в дом княгини, где на следующий день мы поделили добычу. Браски не заметил кражу, а может быть, счел нужным притвориться, что не заметил ее. Больше с его святейшеством я не виделась; мне кажется, он почувствовал, что мои визиты в Ватикан стоят ему больше, чем он мог себе позволить. Ввиду этих обстоятельств я не видела причин дальше оставаться в Риме и решила покинуть вечный город. Олимпия очень расстроилась узнав об этом, но решение моё было бесповоротно, и в начале зимы я отправилась в Неаполь с пачкой рекомендательных писем, адресованных королевскому семейству, княгине Франкавилле и другим грандам и грандессам Неаполя. Свои сбережения я оставила на хранение римским банкирам.

Мы путешествовали в роскошном экипаже. Нас было четверо – Сбригани, две мои наперсницы, или, если хотите, служанки, и я. Экипаж сопровождали четверо верховых лакеев. Между селениями Фонди и Минтурино, где дорога пролегает по берегу Гаэтанского залива, в пятнадцати лье от Неаполя, в облаке пыли появились десять всадников. Держа в руках пистолеты, они предложили нам свернуть с дороги и проехать немного в сторону для беседы с капитаном Бризатеста, который, по их словам, будет очень огорчен, если столь благородные путешественники не нанесут ему визит. Мы без труда поняли смысл этих слов и, быстро оценив соотношение сил, которое было явно не в нашу пользу, сочли за благо капитулировать.

– Дружище, – обратился Сбригани к офицеру, – я слышал, что мошенники и разбойники всегда ладят друг с другом; вы промышляете одним способом, мы – другим, но у нас общие цели.

– Вот это вы и расскажете капитану, – ответил лейтенант, – я же просто выполняю приказ, тем более, что от этого зависит моя жизнь. За мной, господа!

Всадники привязали наших лакеев к хвостам своих лошадей, офицер взобрался к нам в экипаж, его люди сели на козлы, и мы тронулись в путь. Мы ехали целых пять часов, и за это время наш проводник рассказал о капитане Бризатеста, самом знаменитом разбойнике во всей Италии.

– У него под ружьем двенадцать сотен людей, – сообщил лейтенант, – и наши отряды бродят по папскому государству до самого Тренто на севере и до Калабрии на юге. Богатства Бризатесты огромны. В прошлом году он побывал в Париже и женился там на красивой даме, которая теперь служит украшением его дома.

– Послушайте, брат мой, – сказала я бандиту, – мне сдается, что не очень почетно быть украшением бандитского дома.

– Прошу прощенья, – возразил тот, – обязанности госпожи шире, чем вы думаете: например, она перерезает глотки пленникам, и уверяю вас, прекрасно справляется с этим, так что вам будет весьма приятно умереть от ее руки.

– Понятно, – заметила я, – значит, женщина, которую вы называете украшением дома, – это очень серьезная особа. Но скажите, дома ли сейчас капитан или мы будем иметь дело только с госпожой?

– Они оба дома. Бризатеста только что вернулся из экспедиции в глубь Калабрии, которая стоила нам нескольких человек, но принесла немалую добычу. Поэтому наше вознаграждение устроилось; о, он очень добрый человек, наш капитан, и очень справедливый к тому же. Всегда платит нам сообразно своим средствам – иногда даже десять унций в день, если позволяет заработок {Неаполитанская унция примерно составляет одиннадцать французских ливров и десять су. (Прим. автора)}. Но вот мы и приехали, – сказал офицер. – Жаль, что в темноте вам не видно, в каком красивом месте стоит этот великолепный дом. Внизу под нами море, отсюда попасть в замок можно только пешком, поэтому нам придется сойти. Будьте осторожны: тропинка очень крутая.

Часа через полтора, следуя за проводниками по узким головокружительным серпантинам самой высокой горы, на какую я когда-либо взбиралась в своей жизни, мы пришли ко рву, через который тут же был перекинут подъемный мост; мы прошли несколько укреплений, облепленных солдатами, которые молча пропустили нас, и оказались внутри цитадели. Она и в самом деле была впечатляющей – наверняка этот Бризатеста мог выдержать здесь любую осаду и любой приступ.

Была ночь, когда мы пришли в замок. Капитан и его дама были уже в постели; их разбудили, и капитан тут же явился посмотреть на пойманную дичь. Внешность его поразила нас. Это был не очень высокого роста мужчина в расцвете лет с удивительно красивым и вместе с тем очень грубым лицом. Он бросил быстрый взгляд пронзительных глаз на наших мужчин и чуть дольше задержал его на каждой из нас троих; его резкие манеры и свирепый вид заставили нас вздрогнуть. Он обменялся несколькими словами с офицером, потом мужчин увели в одну сторону, наши сундуки и коробки унесли в другую. Меня с подругами бросили в темный каземат, где мы на ощупь нашли на каменном полу немного соломы; мы завалились в неё с желанием скорее оплакивать свою злосчастную судьбу, нежели искать отдохновения, в котором отказывало нам наше ужасное положение. А какие жуткие мысли одолевали нас, какое отчаяние охватило наши души! В них пробудилось мучительное воспоминание о недавних наслаждениях, и от этого нынешнее положение показалось нам ещё горше, ибо оно не сулило ничего хорошего и вызывало лишь самые мрачные предчувствия; так, мучимые прошлым, раздавленные настоящим и содрогаясь перед будущим, мы лежали в -непроглядной темноте, и кровь медленными толчками двигалась по нашим воспаленным жилам. Вот тогда-то Раймонда вспомнила о религии.

– Не мучай себя этой химерой, дитя моё, – сказала я. – Если человек презирал ее всю жизнь, он не сможет, в каких бы обстоятельствах не очутился, снова поверить в неё, так что оставь религию в покое. Только угрызения совести напоминают ему о религии, а я вот ни в чем не раскаиваюсь и ни о чем не жалею – ни о чем, что совершила. Из всех моих поступков я не знаю ни одного, который я не была бы готова повторить ещё раз, если бы представился случай; я жалею только о том, что судьба лишила меня такой возможности, но не жалею о том, что было сделано, когда я ею обладала. Ах, Раймонда, тебе не понять, как действует порок на души, подобные моей! Душа моя изъязвлена преступлениями, питается преступлениями и ничто не в силах утолить ее, кроме преступлении, и окажись моя шея в петле, я буду мечтать лишь о том, чтобы совершить новые. Я бы хотела, чтобы даже мой прах излучал зло, чтобы мой призрак бродил по миру и внушал и нашептывал людям мысли о злодействе. Однако я думаю, нам не следует бояться, так как мы попали в лапы порока, и это божество защитит нас. Я испугалась бы гораздо больше, если бы мы стали пленницами того ужасного бога, которого кое-кто осмеливается называть Правосудием. Если бы нас схватило это исчадие деспотизма, доведенного до идиотизма, я бы уже сказала себе последнее «прости», но злодейства я никогда не боялась: поклонники этого идола, которому молимся и мы, уважают своих собратьев и не истребляют их; а может быть, мы договоримся и объединимся с ними. Хотя я ее ещё не видела, но судя по тому, что о ней слышала, эта мадам Бриза-теста уже нравится мне; держу пари, что и мы ей понравимся; мы заставим ее испытать оргазм, и она пощадит нас. Иди ко мне, Раймонда, и ты, милая Элиза, иди сюда; раз уж нам не осталось других удовольствий, кроме мастурбации, давайте насладимся ею.

Возбужденные моей речью и моими пальчиками, маленькие стервы отдались мне, и Природа послужила нам в тот час печали так же славно, как делала это в дни нашего процветания. Никогда прежде не была я так беспечна и охвачена таким восторгом, как в ту бессонную ночь, но возвращение к реальности было ужасным, и мысли мои приняли другое направление.

– Нас зарежут, как овец, – говорила я своим спутницам, – мы сдохнем, как собаки, и не надо тешить себя иллюзиями: нам уготована смерть. Но я боюсь не смерти: у меня достаточно философский ум, чтобы понимать, что, пролежав несколько лет в земле, я буду не более несчастна, чем до того, как появилась на свет, – нет, я боюсь боли, страданий, которым подвергнут меня эти негодяи; ведь они, конечно, так же любят истязать других, как люблю я сама; этот капитан сразу показался мне исчадием ада: у него такие длинные усы, а это плохой знак, и... к тому же жена его так же жестока, как и он... Но что это со мной: ещё минуту назад я верила в спасение, а теперь расхныкалась?

– Мадам, – заговорила Элиза, – в самой глубине моего сердца живет надежда; не знаю почему, но ваши прежние наставления успокаивают меня. Вы же сами часто говорили, что, согласно вечным законам Природы, зло всегда торжествует, а добродетель терпит поражение, и я верю в этот незыблемый закон; я верю, любимая госпожа моя, что мы избежим несчастья.

– Непременно, непременно! – оживилась я. – И мои рассуждения на этот счет остаются прежними. Если, в чем сомневаться не приходится, сила всегда права, и масса преступлений всегда превышает другую чашу весов, на которой находится добродетель вместе со всеми ее поклонниками, значит, человеческий эгоизм есть результат человеческих страстей; но почти все страсти ведут к преступлению, стало быть, в интересах злодейства – унизить добродетель, стало быть, во всех жизненных ситуациях следует делать ставку на зло, а не на добро.

– Однако, мадам, – подала голос Раймонда, – посмотрите, какие складываются отношения между нами и нашими похитителями: мы для них добродетельны, они же представляют собой зло, следовательно, они нас раздавят.

– Я имею в виду общее правило, – возразила я, – а ты говоришь о частном случае. Природа иногда делает исключение из своих правил и тем самым подтверждает их.

Наша беседа была в самом разгаре, когда дверь открыл тюремщик с ещё более устрашающим лицом, чем у его хозяина, и поставил на пол тарелку с фасолью.

– Смотрите не опрокиньте свои харчи, – произнес он хриплым голосом, – больше вы ничего не получите.

– Что такое? – возмутилась я. – Стало быть, вы собираетесь уморить нас голодом.

– Нет, насколько я слышал, утром вас просто прикончат, и мадам считает, что не стоит переводить деньги на ваше говно, так что у вас не будет времени сходить по большому.

– Не знаешь ли ты, любезный, какая смерть нас ожидает?

– Это смотря по тому, какое настроение будет у мадам; наш капитан в таких делах полагается на неё, и она делает, что взбредет ей в голову. Но раз вы женщины, ваша смерть будет легче, чем у ваших слуг или провожатых – как их там? – потому что мадам Бризатеста особенно кровожадна с мужиками. Сначала она тешится с ними, потом, когда ей надоест, долго-долго убивает их.

– И супруг не ревнует ее?

– Нет, конечно; он то же самое вытворяет с вашим полом: когда закончит забавляться с ними, он отдает их жене, которая выносит приговор; она обычно сама и исполняет его, если капитан уже устал от своих забав.

– Выходит, ваш хозяин редко убивает сам?

– Совсем редко. Человек пять в неделю, может, шесть.

А знаете, сколько душ он погубил в свое время! Теперь устал от этого, и потом он знает, что его супружница жутко любит убивать, а он очень предан ей: всегда отходит в сторону и позволяет ей самой делать дело. Прощайте, – сказал неотесанный мужлан, вставляя ключ в скважину, – мне пора идти. Надо ещё обслужить и других, у нас много таких, как вы: слава Богу, дом всегда полон, и вам ни в жизнь не угадать, сколько у нас пленников...

– Послушайте, приятель, – остановила я тюремщика, – а наши вещи целы?

– В целости и сохранности – лежат в чулане. Вы их больше не увидите, так что нечего беспокоиться, здесь ничего ещё не пропадало; мы очень честные и аккуратные люди, мадам.

И дверь захлопнулась за ним. Слабый свет, проникавший через узкую дверь внизу, позволял нам видеть лица друг друга.

Через минуту я опять заговорила с Элизой.

– Ну как, моя милая, ты все ещё лелеешь свою надежду?

– Все ещё да, мадам, – отвечала храбрая девушка, – все ещё цепляюсь за неё, несмотря ни на что. Давайте поедим и успокоимся.

Не успели мы закончить скудную трапезу, как снова появился наш угрюмый страж.

– Вас зовут, – сообщил он. – Вам не придется ждать до утра: все будет сделано сегодня.

И мы потащились следом за ним.

В другом конце длинной комнаты, куда мы вошли, за столом сидела женщина и что-то писала. Не глядя на нас, она рукой сделала нам знак приблизиться, потом, отложив перо, подняла глаза и велела отвечать на ее вопросы. О, друзья, какими словами передать мне свое изумление! Эта женщина, которая собиралась нас допрашивать, эта сообщница самого гнусного из итальянских разбойников, – это была Клервиль, моя драгоценная Клервиль, которую я вновь встретила в столь невероятных обстоятельствах. Я не могла сдержаться и бросилась к ней.

– Кого я вижу! – воскликнула Клервиль. – Это ты, Жюльетта? О, милая моя подружка, дай я расцелую тебя, и пусть этот день, едва не ставший для тебя последним, будет самым сладостным в твоей жизни!

Буря чувств, обрушившихся на мою бедную душу, самых противоречивых чувств, повергла меня в оцепенение. Когда я открыла глаза, я увидела, что лежу в роскошной постели в окружении своих прислужниц и Клервиль, которые делали все, чтобы привести меня в чувство.

– Любимая и потерянная Жюльетта, вот я и нашла тебя, – говорила верная наперсница моих прежних дней. – Какое это для меня счастье! Я уже рассказала мужу, какое сокровище занесла судьба в наш дом; твои слуги, твои вещи – ты все получишь обратно, я только прошу, чтобы ты провела с нами несколько дней. Наш образ жизни не обеспокоит тебя; я знаю твои принципы, и наше общее прошлое дает мне основание надеяться, что ты будешь чувствовать себя здесь прекрасно.

– Ах, Клервиль, твоя подруга ничуть не изменилась. Я только возмужала за эти годы и благодаря большим успехам стала более достойной тебя. Я с нетерпением ожидаю спектакль, который ты для меня приготовила, и мы вместе будем наслаждаться им. Ведь я давно распростилась с малодушием, которое когда-то было моей слабостью и едва не стало моей погибелью, и теперь краснею только при мысли о добродетельном поступке. Но ты, мой ангел, где была ты все это время? Чем занималась? Мы же так долго не виделись; какая же счастливая звезда привела нас обеих в это глухое место?

– В свое время ты все узнаешь, – уверила меня Клервиль, – но прежде тебе надо успокоиться, поэтому прими наши извинения за такой плохой прием. Скоро ты увидишь моего мужа, и думаю, он тебе очень понравится... Главное, Жюльетта, благодари мудрую Природу: она всегда благоволила к пороку, она и теперь не изменила себе. Если бы ты оказалась в руках добропорядочной женщины, твоя участь, участь развратной злодейки, была бы решена сразу, но мы одного поля ягода, и только от нас ты можешь ждать спасения. Пусть умные сторонники добродетели признают свою немощь, пусть их жалкие души всегда трепещут перед торжествующим пороком.

Бризатеста появился в тот момент, когда его жена заканчивала свою речь. То ли потому, что положение моё круто изменилось, то ли я просто успокоилась и смотрела на вещи другими глазами, но теперь разбойник не показался мне свирепым: разглядев его внимательно, я нашла капитана очень даже приятным мужчиной, каковым он и оказался на самом деле.

– У тебя прекрасный муж, – поздравила я подругу.

– Посмотри хорошенько на его лицо, – сказала Клервиль, – и скажи, только ли брачные узы связывают нас?

– А ведь и правда: вы поразительно похожи друг на друга.

– Этот превосходный человек, Жюльетта, – мой брат; жизнь разбросала нас в разные стороны, а его прошлогодняя поездка вновь соединила нас. Супружество ещё больше скрепило наши отношения, и я надеюсь, теперь мы будем неразлучны до конца дней.

– Да, до конца жизни, – подтвердил капитан, – ибо когда люди до такой степени похожи друг на друга, когда полностью совпадают их наклонности, их образ жизни, расставание равносильно безумию.

– Вы – парочка неисправимых злодеев, – улыбнулась я. – Вы обитаете в самых глубинах инцеста и злодейства, и прощения вам не будет никогда; окажись вы на моем месте совсем недавно, все ваши грехи заставили бы трястись ваши души, как ветер трясет листья, а страх, жуткий страх, что вам никогда не очиститься от них, заставил бы вас навсегда забыть о пороке.

– Пойдем обедать, Жюльетта, – добродушно проворчала моя подруга, – а свою проповедь закончишь за десертом. – Она открыла дверь в соседнюю комнату и добавила: – А вот вещи, твои слуги и твой Сбригани; теперь все вы – желанные гости в этом доме, и когда его покинете, расскажите там, за границей, что сладостные дружеские чувства можно встретить даже в обители злодейства и распутства.

Нас ожидал великолепный обед. Рядом с нами сидели Сбригани и обе мои наперсницы; мои лакеи вместе со слугами Бризатесты подавали на стол яства и разливали вина, и скоро мы почувствовали себя как одна счастливая семья. Пробило восемь часов вечера, когда мы встали из-за стола. Бризатеста, как я узнала, никогда не покидал его, пока не напьется допьяна, и мне показалось, что его любимая супруга также переняла эту привычку. Из обеденного зала мы перешли в просторный салон, где хозяйка предложила нам соединить мирт Венеры с зеленой лозой Бахуса.

– Вот этот чистильщик, по-моему, прячет в гульфике кое-что интересное, – сказала она, увлекая Сбригани на кушетку. – А ты, братец, загляни Жюльетте под юбки и увидишь, что у неё там есть как раз то, что тебе по вкусу..

– О Боже, – не выдержала я, чувствуя, как сразу начала кружиться моя голова, – неужели меня будет сношать бандит с большой дороги, профессиональный убийца!

И не заставив себя просить, я склонилась на софу и тут же ощутила между своих трепещущих ягодиц член толщиной в свою руку.

– Надеюсь, милый ангел, – сказал мне злодей, – ты извинишь мой маленький ритуал, без которого, хотя орган у меня всегда в надлежащем состоянии, я не смогу оказать твоим прелестям те почести, каких они заслуживают; короче говоря, мне придется окровавить этот горделивый зад, но доверься моему мастерству – ты не почувствуешь никакой боли.

Он взял многохвостую плеть с железными наконечниками и нанес десяток свистящих ударов, за две минуты вскрыв мои ягодицы, да так искусно, что я не ощутила ничего неприятного.

– Вот теперь хорошо, – удовлетворённо заметил капитан, – теперь орган мой увлажнится и глубоко проникнет в твои потроха и, быть может, смажет их густой спермой, которую без этой церемонии из меня не выжмешь.

– Давай, братец, давай! – подбадривала Клервиль, продолжая совокупляться с моим Сбригани. – Её жопка выдерживала и не такое, мы с ней частенько пороли друг друга.

– О, сударь! – закричала я, когда толстенная дубина вломилась в мой задний проход. – Порка в сравнении с этим чудовищем...

Но было уже поздно: громадный инструмент Бризатесты уже делал свое черное дело у меня внутри, и такой содомии мне ещё не приходилось испытывать. Двое других занимались тем же: Клервиль, по своему обыкновению предлагать партнеру только зад, казалось, срослась с органом Сбригани в то время, как Раймонда, лаская ей клитор, оказывала ей такую же сладостную услугу, какую я получала от Элизы.

Да, друзья мои, главарь банды был настоящим костоломом. Не ограничиваясь только одним алтарем, который, как я сперва думала, должен был целиком завладеть его вниманием, он поочередно вламывался в оба, и эта быстрая и невероятно возбуждающая смена ощущений держала меня в состоянии почти непрерывного оргазма.

– Смотрите, Жюльетта, – сказал он, когда наконец вытащил свой устрашающий член и положил его на мою грудь, – вот объяснение и причина всех моих безумств и преступлений; жизнь мою продиктовали удовольствия, которые доставляет мне эта штука; меня, как и сестру, воспламеняет преступление, и я не могу сбросить ни одной капли спермы, пока не совершу ужасный поступок или хотя бы не подумаю о нем.

– Так какого черта! Давайте же скорее займемся этим, – предложила я. – Раз уж все мы испытываем такое желание, и у нас наверняка есть такая возможность, давайте прольем чужую кровь вместе со своей спермой. Неужели у вас под рукой не найдется жертвы?

– Ага, сучка, – заметила Клервиль, задыхаясь от радости. – Вот теперь я узнаю тебя. Придется, братец, угодить этому очаровательному созданию и замучить ту римскую красотку, которую вы захватили нынче утром.

– Ты права, пусть приведут ее; ее смерть позабавит Жюльетту, да и нам всем пора получить настоящее удовольствие.

В салон ввели пленницу, и вы ни за что не догадаетесь,

кого я увидела перед собой. Это была Боргезе; да, да, восхитительная Боргезе собственной персоной! Чувствительная княгиня была в отчаянии после моего отъезда, жизнь потеряла для неё всякий смысл, и она бросилась догонять меня, а люди Бризатесты перехватили ее по дороге в Неаполь, примерно в том же месте, где за день до этого остановили нашу карету.

– Клервиль, – встрепенулась я, – эту женщину тоже нельзя принести в жертву, она – наша сообщница, она – моя подруга, которая заняла в моем сердце место, когда-то принадлежавшее тебе; прими ее с любовью, мой ангел, эта распутница достойна нашего общества.

Обрадованная Олимпия расцеловала меня, расцеловала Клервиль и, кажется, смягчила сердце Бризатесты.

– Разрази меня гром, – пробормотал он, демонстрируя свой орган, возбужденный, как у кармелита, – все эти запутанные события пробудили во мне дьявольское желание поиметь эту прелестную даму; давайте вначале позабавимся с ней, а там решим ее судьбу.

Я заняла свое место возле Олимпии, и ее отличавшийся благородными линиями зад получил хорошенькую порку, какую и заслуживал. Бризатеста той же самой плетью и так же артистически обработал его, после чего совершил яростный акт содомии. В это время мои женщины ублажали меня, а Сбригани совокупился с Клервиль. Возбуждение присутствующих продолжало возрастать; Бризатеста расположил женщин в ряд – все пятеро встали на четвереньки на софу, приподняв заднюю часть, и оба мужчины по очереди начали прочищать нам задний проход и влагалище, пока наконец не сбросили свое семя: Сбригани в потроха Клервиль, Бризатеста – в чрево Олимпии.

Сладострастные, удовольствия сменились более пристойными занятиями. Боргезе, только что вышедшая из темницы, была голодна, ее накормили ужином, и все отправились спать. На следующее утро, после завтрака, мы выразили свое удивление столь необычным союзом парижской куртизанки с главарем разбойников, живущим в дебрях Италии, и попросили капитана рассказать о своих невероятных приключениях.

– Я расскажу вам все, если хотите, – согласился Бризатеста, – но при этом нельзя обойтись без деталей, которые могут показаться слишком грубыми в приличной компании; правда, я надеюсь на ваш просвещенный ум, поэтому ничего не утаю от ваших ушей.

История Бризатесты.

Если бы в моей душе ещё гнездилась скромность, я бы, конечно, не осмелился поведать вам свои похождения, однако я давно дошел до такой степени морального падения, где ни о какой стыдливости не может быть и речи, так что расскажу без утайки всю свою жизнь вплоть до самых темных и неприличных ее сторон, которая, если выразить ее в четырех словах, являет собой яркое полотно отвратительных преступлении. Благороднейшая дама, сидящая рядом со мной и носящая титул моей супруги, является, кроме всего прочего, и моей сестрой. Мы оба – дети знаменитого Боршана, который был известен не только своим скандальным поведением, но и своим богатством. Мой отец, перешагнув тридцатидевятилетний рубеж, женился на моей матери, которая была на двадцать лет моложе и много богаче его; я родился ещё до первой годовщины их брака. Моя сестра Габриель появилась на свет шестью годами позже.

Мне шел семнадцатый год, моей сестре было десять, когда Боршан твердо решил, что отныне он сам будет заниматься нашим воспитанием; нас забрали из школы, и возвращение под родительский кров было равносильно возвращению к жизни; то немногое, что мы узнали в школе о религии, отец постарался заставить нас забыть, и с той поры вместо скучной и непонятной теологии он обучал нас самым приятным вещам на свете. Скоро мы заметили, что нашей матери совсем не нравились такие занятия. Она имела мягкий характер, была хорошо воспитана, от рождения набожна и добродетельна и даже не подозревала, что принципы, которые постепенно закладывал в нас отец, когда-нибудь составят наше счастье; поэтому, будучи женщиной недалекой, она, как могла, вмешивалась в дела своего мужа, который насмехался над ней, отмахивался от ее замечаний и продолжал разрушать не только сохранившиеся в нашей душе религиозные принципы, но и принципы морали также. В порошок были стерты и нерушимые основы того, что в просторечии именуется естественным законом, и этот достойный папаша, желая привить нам свои истинно философские взгляды, не гнушался ничем, чтобы сделать нас стойкими к предрассудкам и нечувствительными к угрызениям совести. С тем, чтобы исключить возможность противоречивого толкования этих максим, он изолировал нас от внешнего мира. Только редкие визиты одного из его друзей нарушали наше уединение, и ради последовательности изложения я должен сказать несколько слов об этом господине.

Господин де Бреваль – в то время ему было сорок пять лет – был так же богат, как и мой отец, и так же имел молодую и добронравную жену и двоих прелестных детей: сыну Огюсту было пятнадцать лет, дочери Лауре – поистине восхитительному созданию – около двенадцати. Бреваль всегда приезжал к нам со своим семейством, и мы, четверо детей, были под присмотром гувернантки по имени Цамфилия, двадцатилетней, очень хорошенькой девушки, пользовавшейся благосклонностью моего отца. Нас всех воспитывали одинаковым образом, давали одни и те же знания и прививали одни и те же манеры; разговоры, которые мы вели, и игры, в которые играли, далеко опережали наш юный возраст, и посторонний, попав на наше собрание, решил бы, что оказался в кругу философов, а не среди играющих подростков. Общаясь с Природой, мы стали прислушиваться к ее голосу, и как это ни удивительно, он не вдохновлял нас на то, чтобы мы выбрались из скорлупы кровного родства. Опост и Лаура были влюблены друг в друга и признавались в своих чувствах с тем же пылом и с тем же восторгом, что и мы с Габриель. Инцест не противоречит замыслам Природы, так как первые естественные порывы, которые в нас возникают, направлены именно на это. Интересно было и то, что наши юные чувства не сопровождались приступами ревности, которая никогда не служит доказательством любви: навеянная гордыней и самолюбием, она свидетельствует скорее о боязни, что ваш партнер предпочтет замкнуться сам в себе, нежели о страхе потерять предмет своего обожания. Хотя Габриель любила меня, может быть, сильнее, чем Огюста, она целовала его с неменьшим жаром, а я, хотя и боготворил Габриель, но высказывал сильное желание быть любимым и Лаурой. Так прошли шесть месяцев, и за это время к бездушной метафизике наших отношений не примешался ни один земной, то есть плотский элемент; дело не в том, что у нас недоставало желания – нам не хватало толчка, и, наконец, наши отцы, зорко наблюдавшие за нами, решили помочь Природе.

Однажды, когда было очень жарко и душно, и наши родители собрались вместе провести несколько часов в своем кругу, к нам в спальню пришел мой полуодетый отец и пригласил нас в комнату, где находились взрослые; мы последовали за ним, и по пятам за нами шла молодая гувернантка. Представьте наше изумление, когда мы увидели, что Бреваль лежит на моей матери, и когда через минуту его жена оказалась под моим отцом.

– Обратите внимание на этот промысел Природы, – говорила нам в это время юная Памфилия, – хорошенько присмотритесь к нему; скоро ваши родители будут приобщать вас к этим тайнам похоти ради вашего воспитания и счастья. Посмотрите на каждую из пар, и вы поймете, что они наслаждаются радостями Природы; учитесь делать то же самое...

Мы с удивлением, раскрыв рот, не мигая, смотрели на этот невиданный спектакль; понемногу нами овладело все большее любопытство, и мы, помимо своей воли, придвинулись ближе. Вот тогда мы заметили разницу в состоянии действующих лиц: оба мужчины испытывали живейшее удовольствие от своего занятия, а обе женщины, казалось, отдаются игре с каким-то равнодушием и даже обнаруживают признаки отвращения. Памфилия объясняла нам все тонкости происходившего, показывала пальцем и называла все своими именами.

– Запоминайте как следует, – говорила она, – скоро вы станете взрослыми.

Потом она углубилась в самые подробные детали. В какой-то момент в спектакле случилась пауза, которая, вместо того, чтобы снизить наш интерес, ещё больше возбудила его. Отлепившись от зада мадам де Бреваль (я забыл сказать, что оба господина занимались исключительно содомией), мой отец приблизил нас к себе, заставил каждого потрогать свой, показавшийся нам огромным, орган и показал, как его массировать и возбуждать. Мы смеялись и весело делали то, что нам говорят, а Бреваль молча смотрел на нас, продолжая содомировать мою мать.

– Памфилия, – позвал мой отец, – сними-ка с них одежду: пора теорию Природы подкрепить практикой.

В следующий момент мы, все четверо, были голые; Бреваль оставил свое занятие, и оба отца принялись без разбора ласкать нас – пальцами, языком и губами – в самых различных местах, не обойдя вниманием и Памфилию, которой оба блудодея облобызали каждую пядь тела. – – Какой ужас! – закричала мадам де Бреваль. – Как вы смеете творить свои мерзости с собственными детьми?

– Тихо, сударыня, – прикрикнул на неё супруг, – не забывайте свои обязанности: вы обе здесь для того, чтобы служить нашим прихотям, а не для того, чтобы делать нам замечания.

После чего оба преспокойненько вернулись к своему делу и продолжали наставлять нас с таким хладнокровием, будто в этих мерзостях не было ничего такого, что может вызвать крайнее негодование бедных матерей.

Я был единственным предметом какого-то лихорадочного внимания моего отца, ради меня он игнорировал всех остальных. Если хотите знать, Габриель также интересовала его: он целовал и ласкал ее, но самые страстные его ласки были направлены на мои отроческие прелести. Только я возбуждал его, я один ощущал в своем анусе сладострастный трепет его языка – верный знак привязанности одного мужчины к друтому, надежный признак самой изысканной похоти, в которой истинные содомиты отказывают женщинам из страха увидеть вблизи отвратительный, на их взгляд, предмет. Мой отец, казалось, уже готов на все; он увлек меня на кушетку, где лежала моя мать, уложил меня лицом на ее живот и велел Памфилии держать меня в таком положении. Затем его губы увлажнили местечко, куда он жаждал проникнуть, ощупали вход в храм, и через минуту его орган вошел в него – вначале медленно, затем последовал сильный толчок, и преграда рухнула, о чем возвестил громкий восторженный крик.

– Боже мой! – застонала моя мать. – Боже, какая мерзость! Разве для того я родила сына, чтобы он стал жертвой вашей распущенности, разве неведомо вам, несчастный, что вы только что совершили три преступления сразу, за каждое из которых полагается виселица.

– Знаю, знаю, сударыня, – грубо ответил отец, – но именно эти преступления сделали моё извержение таким сладостным. И не надо пугаться: мальчик в том возрасте, когда он легко выдержит такую, не очень-то и бурную осаду; это можно было сделать ещё несколько лет назад и надо было сделать это; я каждый день таким же образом лишаю девственности более юных детей. Я намерен совершить этот акт и с Габриель, хотя ей только десять лет: у меня довольно тонкий и гибкий член, тысячи людей могут подтвердить это, что же до моего мастерства, о нем и говорить не стоит.

Как бы то ни было, из ран моих сочилась кровь, которую, впрочем, остановила липкая сперма; отец успокоился, продолжая, однако, ласкать мою сестру, занявшую моё место.

Между тем Бреваль не терял времени; однако, испытывая большее влечение к своей дочери, чем к своему сыну, он первым делом открыл огонь по Лауре, и бедняжка, также возложенная на живот матери, скоро потеряла свою невинность.

– Теперь займись своим сыном, – посоветовал ему мой отец, – а я буду содомировать свою дочь: все четверо должны сегодня утолить нашу невыносимую жажду. Пришел срок показать им, для чего создала их Природа; они должны понять, что рождены для того, чтобы служить нашими игрушками, и если бы у нас не было намерения совокупляться с ними, мы вообще не породили бы их.

Обе жертвы были принесены одновременно. Справа Бреваль насиловал своего отпрыска, целуя задний проход своей жены и поглаживая ягодицы дочери, измазанные его спермой; слева мой отец, одной рукой тиская мою мать, другой массируя анус Памфилии и облизывая мой, пробивал брешь в заднице моей сестры; оба господина в конце концов сбросили свой пыл, и страсти стихли.

Остаток вечера был посвящен нашему обучению. Нам устроили брачные игры: мой отец спарил меня с сестрой, то же самое сделал Бреваль со своими детьми. Родители возбуждали нас, подготавливали к проникновению. Когда же мы слились в объятиях с сестрами, Бреваль овладел мною, а Боршан пристроился к Огюсту; все время, пока происходило это общее совокупление, наши матери, которых заставили участвовать в оргии, вместе с Памфилией выставили на обозрение развратникам свои прелести. За этой сценой последовали другие, не менее похотливые, и воображение моего отца было неистощимо. Последняя сцена происходила так: детей положили рядом с матерями, и пока мужчины содомировали жён друг друга, мы должны были ласкать своих родительниц. Памфилия сновала туда-сюда, помогая участникам словом и делом, потом пришел ее черед: отцы, друг за другом, прочистили ей задницу, оба испытали бурный оргазм, и на этом все кончилось.

Через несколько дней отец вызвал меня в библиотеку.

– Послушай, дружище, – так начал он, – отныне ты один доставляешь мне радость в жизни; я обожаю тебя, и ни с кем больше не желаю развлекаться. Твою сестру я отправлю в богадельню. Она очень хорошенькая – слов нет, – и она доставила мне много удовольствия, но она – Самка, что, на мой взгляд, является серьезным дефектом. Более того, мне бы не хотелось видеть, как ты совокупляешься с ней: я хочу, чтобы ты был только моим. Жить ты будешь в апартаментах своей матери, она уступит тебе свой пьедестал, потому что у неё нет иного выбора; каждую ночь мы будем спать вместе, я буду выжимать из себя все соки в твой прекрасный зад, ты будешь кончать в мой, и оба мы будем счастливы – в этом я не сомневаюсь. Бреваль без ума от своей дочери и намерен поступить с ней так же, как я с тобой. Мы с ним останемся друзьями, но мы оба слишком ревниво относимся к своим удовольствиям, поэтому приняли решение прекратить совместные развлечения.

– А как быть с моей матерью, сударь? – спросил я. – Вы думаете, ей это понравится?

– Дорогой мой, – усмехнулся отец, – слушай внимательно, что я скажу, и раз и навсегда вбей себе в голову; мне кажется, ты достаточно умен, чтобы понять меня.

Женщину, которая дала тебе жизнь, я презираю, наверное, больше всех во вселенной; узы, соединяющие ее со мной, делают ее в моих глазах в тысячу раз отвратительнее – это мой принцип. Бреваль так же относится к своей жене. Ты видел, как мы с ними обращаемся. Это результат нашего отвращения и нашего негодования; мы заставляем их проституировать не ради развлечения, а для того, чтобы унизить их и втоптать в грязь; мы оскорбляем их из ненависти и жестокого удовольствия, которое, надеюсь, ты сам когда-нибудь познаешь и которое заключается в том, что человек получает необъяснимое наслаждение в мерзких оскорблениях предмета, доставившего ему когда-то большое удовольствие.

– Но, сударь, – заговорил я, подчиняясь закону здравого смысла, – в таком случае вы и со мной расправитесь, когда я вам надоем?

– Это совсем другое дело, – объяснил отец, – нас с тобой не связывают ни условные обычаи, ни закон; объединяет нас только сходство вкусов и взаимное удовольствие, другими словами, настоящая любовь. Кроме того, наш союз преступен в глазах общества, а преступление никогда не надоедает.

Тогда я был юн и неопытен и верил всему, что мне говорили, поэтому с тех пор стал жить с отцом на правах его любовницы; все ночи я проводил рядом с ним, чаще всего в одной постели, и мы содомировали друг друга, пока не засыпали от усталости. После Бреваля нашей наперсницей стала Памфилия, которая постоянно участвовала в наших утехах; отец любил, когда она порола его во время содомии, после чего он также подвергал ее экзекуции и содомировал; а иногда он заставлял ее целовать и ласкать меня и предоставлял мне свободу делать с ней все, что я захочу, при условии, что при этом буду ласкать и целовать ему зад. Боршан, как когда-то Сократ, наставлял своего ученика даже в те минуты, когда содомировал его. Он отравлял мою душу самыми бесстыдными, непристойными и аморальными принципами, и если ещё тогда я не вышел на большую дорогу, вина в том была не Боршана. По воскресеньям в дом приезжала сестра, хотя ее и не ожидал там теплый прием; зато я, забыв все отцовские взгляды на этот предмет, улучал момент, чтобы высказать ей весь свой пыл, и при первой удобной возможности сношался с ней.

– Отец меня не любит, – говорила мне Габриель, – он предпочитает тебя... Пусть так оно и будет. Живи с ним счастливо и не забывай меня...

Я целовал Габриель и клялся всегда любить ее.

С некоторых пор я заметил, что мать никогда не выходила из кабинета Боршана без того, чтобы не прижимать к глазам платок и не вздыхать тяжко и печально. Мне стало любопытно узнать причину ее печали, я проделал отверстие в стене, отделявшей его кабинет от своего будуара, и когда представилась первая возможность шпионить, затаив дыхание, прильнул к дырке. Я стал свидетелем ужасного зрелища: ненависть отца к своей жене находила выход в виде жутких физических оскорблений. У меня не хватает слов, чтобы описать, каким образом его жестокая похоть обрушивалась на несчастную жертву его отвращения; однажды он избил ее до бесчувствия кулаками, затем долго топтал ее, лежавшую на полу, ногами, в другой раз выпорол ее до крови многохвостой плетью, но чаще всего он заставлял ее отдаваться исключительно неприятному, неизвестному мне субъекту, с которым поддерживал какие-то странные отношения.

– Кто этот человек? – как-то раз спросил я у Памфилии, которой рассказал о своих открытиях и которая, поскольку всегда относилась ко мне с дружеским сочувствием, обещала показать мне нечто ещё более невероятное.

– Это отъявленный разбойник, которого твой отец раза два или три спасал от виселицы; этот тип за шесть франков способен зарезать кого угодно. Боршан получает удовольствие, когда этот бандит избивает твою мать, а потом, как ты сам видел, насилует ее самым гнусным образом. Боршан очень любит его и частенько приглашал его в свою постель, пока она не стала твоим обычным местом. Ты ещё не все знаешь о распутстве человека, который породил тебя; не отходи завтра, утром от смотровой щели, и ты увидишь вещи, которые превосходят все, о чем ты мне рассказывал.

Не успел я занять свой наблюдательный пост, как в отцовскую библиотеку ввалились четверо здоровенных головорезов, приставили к носу отца пистолет, крепко привязали его к приставной лестнице и исхлестали розгами самым нещадным образом; по ногам отца струилась кровь, когда они отвязали его; швырнули, как мешок, на кушетку, и все четверо навалились на него: один вставил член ему в рот, второй – взад, двое других заставили его возбуждать себя руками. Отца изнасиловали раз двадцать подряд, и какие это были члены, Бог ты мой! Я не смог бы обхватить ладонью самый маленький из них.

– Я бы с удовольствием содомировал тебя, наблюдая это зрелище, – признался я Памфилии. – Попробуй внушить отцу мысль сделать свою жену жертвой такой оргии.

– О, это совсем не трудно, – уверила меня услужливая девушка, – стоит только предложить Боршану какую-нибудь пакость, и он тут же ухватится за эту мысль. Так что тебе недолго придется ждать, пока исполнится твоё желание.

Действительно, несколько дней спустя Памфилия сказала мне, чтобы я был наготове, и я, дрожа от нетерпения, прильнул к своему отверстию в стене. Бедную мою матушку выпороли и осквернили до такой степени, что когда четверка молодцев удалилась, она без движения лежала на полу. В продолжение всего спектакля я трудился над бесподобной задницей Памфилии и скажу вам честно, что никогда до тех пор не испытывал такого блаженства.

Позже я обо всем рассказал отцу, упомянув и о том, какое удовольствие доставила мне его тайная оргия.

– Это я предложил сыграть с вашей женой такую шутку после того, как увидел, что те четверо выделывали с вами, – прибавил я.

– А скажи-ка, дружище, – заинтересовался Боршан, – ты можешь помогать мне в подобных делах?

– Разумеется, – немедленно ответил я.

– Это правда? Ведь я имею в виду женщину, которая произвела тебя на свет.

– Она трудилась только ради своего блага, и я презираю ее, может быть, не меньше вашего.

– Поцелуй меня, любовь моя, ты великолепен; и поверь, когда я говорю тебе, что с сегодняшнего дня ты будешь вкушать самые острые удовольствия в мире, доступные человеку. Только попирая то, что идиоты осмеливаются именовать законами Природы, человек найдет настоящее блаженство. Но скажи, не ослышался ли я? Дай мне честное слово, что ты готов издеваться над своей матерью.

– Клянусь. И ещё более жестоко, чем вы.

– Ты будешь истязать ее?

– Истязать, пытать и все остальное; я убью ее, если хотите.

При этих словах Боршан, который обнимал и ласкал меня в продолжение всего разговора, совершенно потерял над собой контроль и сбросил свое семя, не успев донести его до моего зада.

– Подождем до утра, друг мой, – сказал он. – Утром ты будешь держать экзамен, а пока никаких глупостей, согласен? Отдыхай, я тоже намерен заняться этим, ибо нам надо беречь сперму.

В назначенный час моя мать пришла в кабинет Боршана, где уже ждал тот самый злодей, отцовский приятель.

Бедная женщина разрыдалась, увидев меня, но именно я был самым беспощадным ее мучителем из нас троих. Я стремился сделать истязания, которым подвергли ее отец и его друг, ещё более изощренными и мучительными. Боршан велел гостю содомировать меня, а я в это время лежал на своей матери, впившись ногтями в священную грудь, из которой когда-то получил первое в жизни пропитание. В моей прямой кишке ритмично и мощно двигался взад-вперед внушительный член; эти толчки подогрели моё воображение до такой степени, что я зашел несколько дальше, чем от меня требовалось, и в конце концов откусил напрочь нежный материнский сосок; мать испустила вопль и потеряла сознание, а обезумевший отец оттолкнул своего друга и сам ринулся в мой зад, осыпая меня восторженными похвалами и забрызгивая спермой.

Мне исполнилось девятнадцать лет, когда отец решил открыть все свои планы.

– Я больше не могу выносить присутствие этой женщины, – заявил он мне. – Надо от неё избавиться, только не сразу, не одним махом. Я хочу долго мучить и пытать ее... Ты мне поможешь, мой мальчик?

В ответ он услышал следующие слова:

– Прежде всего мы распорем ей живот – один надрез вдоль, другой поперек; затем я заберусь в ее нутро раскаленными щипцами, вытащу сердце и кишки, и она будет умирать медленно и долго.

– О, небесное создание, – задрожал от восторга отец, – о, мой маленький ангел...

И это злодеяние, это отвратительное, мерзкое, гнусное преступление, с которого я начал свою карьеру злодея, было совершено посреди неописуемых наслаждений.

Но какой же я был осел! Этим преступлением я сделал шаг к своей собственной погибели: отец подвел меня к убийству матери только для того, чтобы жениться на другой женщине, но он настолько искусно скрывал свои замыслы, что я целый год ни о чем не догадывался. Заподозрив неладное, я обратился к сестре и обо всем рассказал ей.

– Этот человек собирается уничтожить нас, – сказал я.

– Я давно знала это, – спокойно ответила Габриель. – Я хотела предупредить тебя, дорогой брат, но ты ничего не видел вокруг, ты был слеп, а теперь мы погибли, если не примем самые решительные меры. Но я должна быть уверена в том, что ты так же, как и я, твердо намерен сделать это. У меня есть порошок, который мне дала школьная подруга; она -сама при его помощи освободилась от родительского гнета, давай сделаем то же самое. Если ты в себе не уверен, предоставь это дело мне: я давно жду этого момента и буду действовать согласно советам Природы, так как считаю несправедливым все, что от неё исходит. Я вижу, ты дрожишь, братец?

– Да, но не от страха. Дай мне этот порошок и до завтрашнего полудня он будет в кишках того, кто собирается оставить нас в дураках.

– Не спеши! Вряд ли я уступлю тебе честь избавления от оков, мы сделаем это вместе. Сегодня я приду на ужин. Возьми половину пакетика и высыпь ему в вино. Остальную половину для верности я добавлю в суп. И через час мы будем сиротами, а дня через три станем единственными владельцами состояния, которое предназначено для нас судьбой.

Ни одна мышь не спешила с такой беззаботностью в мышеловку, как это делал Боршан, шагая к своей погибели, которую приготовила ему наша порочность, и за десертом свалился замёртво. Эту неожиданную кончину отнесли за счет острого печеночного приступа, и вскоре о ней больше не вспоминали.

Итак, в возрасте двадцати одного года я получил документ о совершённолетии и право опекунства над сестрой. Когда все формальности были улажены, Габриель оказалась одной из самых завидных партий во Франции. Я нашел ей богатого жениха, от которого она очень ловко избавилась после того, как, родив ребёнка, стала его законной наследницей. Но давайте не будем торопить события. Когда сестра надежно устроила свою жизнь, я передал ей на хранение все свои деньги и объявил о своем давнем желании отправиться путешествовать за границу. Один миллион я перевел самым надежным банкирам Европы, потом обнял и поцеловал мою дорогую Габриель.

– Я тебя обожаю, – сказал я, – но я должен испытать себя, поэтому уеду на некоторое время. Мы с тобой созданы для великих дел, нас ждет большое будущее; давай оба поднаберемся знаний и опыта, а потом объединимся окончательно, ибо небо предназначило нас друг для друга, а желаниями неба пренебрегать нельзя. Люби меня, Габриель, не забывай меня, я же всегда буду верен нашей любви.

Вам, Жюльетта, уже известно, что произошло с Габриель дальше, по крайней мере, известна большая часть ее жизни; как я уже сказал, ей удалось разорвать супружеские узы и зажить жизнью свободной и счастливой женщины среди роскоши и радости плоти, а ее связь с министром гарантировала ей абсолютную безнаказанность. Я знаю, что был момент, когда вы, находясь в отчаянном положении, несправедливо заподозрили ее в предательстве и усомнились в ее верности, но теперь вы должны понять, что никогда не была она вашим врагом, и министр не сообщил ей о том, какую участь уготовил вам. Поэтому я больше не буду говорить о ней и сосредоточусь на собственных приключениях; в свое время вы услышите, чем они закончились, как мы снова встретились с Габриель и по какой причине выбрали местом жительства эту неприступную обитель злодейства и распутства.

Больше всего моё любопытство возбуждали северные столицы, туда я и направил свои стопы. Первой я посетил Гаагу. Незадолго до того правитель города женился на принцессе Софии, племяннице короля Пруссии. Только один раз увидев это восхитительное создание, я возжелал ее и не успокоился до тех пор, пока не переспал с ней. Софии было тогда восемнадцать лет, она обладала безупречнейшей фигурой и прекраснейшим в мире лицом, но настолько велика была ее распущенность, и разврат ее был настолько хорошо известен, что ее поклонников интересовали главным образом ее деньги. Я быстро навел все необходимые справки и храбро двинулся в атаку; я не возражал против того, чтобы оплачивать свои удовольствия, но был достаточно молод и силён, поэтому считал, что женщины должны взять на себя часть моих расходов в путешествии, и решил оказывать благосклонность только тем, кто был способен оценить ее.

– Мадам, – сказал я принцессе после того, как почти целый месяц сношался с ней, – я льщу себя надеждой, что вы оцените расходы, которые я понес ради вас; вы согласитесь, что редкий мужчина сравнится со мной в выносливости, и мало у кого найдется такой член, но в наш век, мадам, все это стоит денег.

– О, как вы облегчили мою задачу, сударь, – ответила принцесса. – Я предпочитаю, чтобы вы были в моей власти, а не я в вашей. Возьмите, – продолжала она, протягивая мне кошелек, набитый золотом, – и помните, что отныне я имею право потребовать от вас удовлетворять все мои страсти, какими бы необычными они вам не показались.

– Само собой разумеется, – кивнул я, – такой подарок ко многому обязывает, и я в вашем полном распоряжении.

– Приходите нынче вечером в мой загородный дом, – сказала София, – приходите один и не бойтесь: с вами ничего не случится.

Хотя от меня не ускользнули ее последние слова, тем не менее я не поддался страху в надежде лучше узнать эту женщину и выудить из неё побольше денег.

Я отправился один и в назначенный час был у ее дома; дверь открыла пожилая женщина и, не говоря ни слова, втолкнула меня в полутемную комнату, где меня встретила юная дама лет девятнадцати, красивая собой.

– Принцесса скоро будет, сударь, – сказала она голосом звучным и приятным. – А пока, как мне поручено, я попрошу вас дать мне клятвенное обещание никогда и никому не рассказывать о необычных ритуалах, которые вы здесь увидите.

– Ваше сомнение оскорбляет меня, мадам, – с достоинством ответил я, – и мне горько и больно слышать, что оно исходит от принцессы.

– А вдруг у вас появится повод пожаловаться? Вдруг в сегодняшней церемонии вам предстоит только роль жертвы?

– Я буду гордиться этим, мадам, и от этого молчание моё не будет менее надежным.

– Такой достойный ответ избавил меня от необходимости настаивать дальше, но я обязана строго выполнить приказ, поэтому мне требуется ваша клятва, сударь.

Я поклялся.

– Я хочу добавить, что если, не дай бог, вы не сдержите слово, вас ждет самая скорая и самая мучительная смерть.

– Мадам, – запротестовал я, – эта угроза излишняя, и то, как я выполнил ваше требование, должно было убедить вас в этом.

Но Эмма исчезла из комнаты, так и не услышав эти слова, и четверть часа я оставался наедине со своими мыслями.

Она вернулась вместе с Софией. Их вид и их состояние подсказали мне, что эти стервы только что бурно ласкали друг друга.

Эмма предложила мне раздеться.

– Вы же видите, что на нас ничего нет, – добавила она, заметив мои колебания, – или вы испугались двух обнаженных женщин?

Она помогла мне снять все одежды, вплоть до носков, и подвела меня к широкой скамье, на которую мне пришлось встать на четвереньки. Тут же раздался металлический щелчок, и вдруг все четыре мои конечности оказались зажаты железной хваткой, откуда-то снизу выдвинулись три острых лезвия; одно уперлось мне в живот, два – в бока, и я оказался в таком положении, что не мог пошевелить ни одним мускулом. Взрыв хохота был ответом на мои встревоженные взгляды, но всерьез я забеспокоился, когда увидел, что обе женщины взяли в руки длинные многохвостые плети с железными наконечниками и приблизились ко мне с угрожающим видом.

Через двадцать минут флагелляция закончилась.

– Иди сюда, Эмма, – позвала София свою наперсницу, – будь умницей и поласкай меня рядом с нашей жертвой: я люблю совмещать любовь и ужасы. Давай разогреем свои куночки перед этим несчастным, радость моя, и полюбуемся, как он будет извиваться, видя наш оргазм.

Эта бесподобная шлюха королевских кровей позвонила в колокольчик, и перед ней предстали две пятнадцатилетние девочки красоты неописуемой; они быстро сбросили с себя одежду, разложили передо мной подушки, на которых лесбиянки в течение часа предавались скотским удовольствиям: то и дело то одна, то другая, извиваясь, подползали почти вплотную к моему лицу, провоцируя меня своими прелестями, наслаждались произведенным эффектом и громко смеялись над моей беспомощностью. Как легко догадаться, главную роль в этой бесстыдной драме играла София: все действо было направлено на неё, все происходившее служило утолению ее похоти, и я, признаться, был поражен таким опытом, таким искусством и таким бесстыдством столь молодого создания. Как и каждая женщина, имеющая слабость к своему полу, она изнемогала от восторга, когда ей облизывали влагалище, и сама, с неменьшим восторгом, сосала ту же часть тела своих наперсниц. Но принцесса не ограничивалась этим: она заставляла сношать себя сзади и спереди искусственным фаллосом и платила услугой за услугу. Когда же возбуждение блудницы достигло предела, она сказала:

– Пора приняться за этого мерзавца.

В руках моих мучительниц – теперь их было уже четверо – снова появились хлысты. Первой в атаку двинулась София, выдав мне пятьдесят сильных ударов и сохранив невероятное спокойствие в продолжение экзекуции. Она несколько раз прерывала ее, наклонялась ко мне и жадно смотрела в мои глаза, ища в них признаки жестокой боли, которую мне причиняла; закончив свое дело, она устроилась прямо перед моим лицом, широко раскинула бедра и принялась мастурбировать, приказав остальным бить меня изо всех сил.

– Одну минуту, – сказала она, когда я насчитал около двухсот ударов, – я заберусь под него и буду сосать ему член, а вы продолжайте, но расположитесь так, чтобы одна из вас могла лизать мне клитор, а двоих я буду ласкать руками.

Исполнительницы заняли свои места; начался новый спектакль и... возбуждаемый сыпавшимися на меня ударами и горячими губами и языком принцессы, я не выдержал и трех минут и заполнил ее рот своим семенем; она проглотила его и быстро выбралась из-под меня.

– Эмма, – крикнула она, – он восхитителен, он сбросил в меня свой пыл, и теперь я должна достойно отблагодарить его.

С этими словами она вонзила в мой зад солидный фаллос, впиваясь губами в вагину то одной, то второй девушки, в то время, как третья прочищала ей влагалище таким же инструментом, какой терзал мой задний проход.

– Теперь можете развязать его, – скомандовала юная Мессалина, наконец почувствовав, что не может больше сдерживаться. – А ты, Боршан, иди сюда и целуй меня в благодарность за то, что я дала тебе неземное блаженство. Кстати, я редко отношусь к мужчинам с такой снисходительностью. Бедняга! Все, что с тобой сейчас произошло, надо отнести на счет твоей ребяческой скромности. Подумай сам: ты спал со мной уж и не знаю сколько раз и всегда довольствовался лишь моей куночкой, как самый распоследний идиот, и в твою тупую голову ни разу не пришла мысль, что у меня имеется и жопка. Это вообще ни на что не похоже.

– У меня было такое желание, мадам, но робость меня останавливала.

– Жаль, очень жаль; в твоем возрасте скромность непростительна. Но не будем ворошить прошлое. Теперь ты можешь исправить свою оплошность, на время позабыть о моей вагине и уделить внимание моей заднице. – При этом она повернулась ко мне спиной и, наклонившись, продемонстрировала мне свои ягодицы. – Красивая попка, не правда ли? Смотри, какая она гладенькая, какая нежная и как жаждет тебя, так что спеши, Боршан, забирайся туда. Возьми его член, Эмма, и вставь сама куда следует.

В ответ я осыпал тысячью поцелуев этот поистине роскошный зад, и мой орган, направленный рукой Эммы в маленькую уютную норку, скоро убедил Софию в моем горячем желании исправить прошлые ошибки.

– Погоди, – остановила меня принцесса, – я хочу теперь быть твоей рабой; я влезу в эту машину, где страдал ты, и буду в твоем распоряжении; пользуйся своими правами, мой султан, и отомсти мне. (Железные скобы защелкнулись на кистях ее рук и на лодыжках.) Не жалей меня, прошу тебя, примерно накажи меня и за разврат, и за жестокость.

– Ах ты, содомитка! – зарычал я, восхищенный ее вкусами. – Да, я мечтаю выпороть тебя и предупреждаю, это будет ужасная порка.

– Надеюсь, ты будешь делать это от всей души, – заметила она. – Пощупай мою жопку, как она сверкает и взывает, и просит кнута.

– Вот тебе. – И я нанес первый свистящий удар. Пока я «от всей души», как она выразилась, терзал ее ягодицы, любезная Эмма стояла передо мной на коленях, жадно сосала мой инструмент, а две девочки лобзали мне задницу. Когда холмики Софии превратились в нечто липкое и красное, мой разъяренный член вошел в ее анус по самый корень и утешил принцессу за все страдания.

– Черт возьми! – простонала она. – Как приятна содомия после порки, ничто не сочетается столь удачно, как два этих удовольствия.

Тогда Эмма прильнула к госпоже, начала целовать, лизать, ласкать ее тело, не забывая массировать себе клитор, и скоро мы все погрузились в океан блаженства.

– Знаешь, Боршан, – заметила принцесса, когда мы пришли в себя, – мне кажется, у нас много общего, и у меня даже возникло желание довериться тебе.

По ее знаку юные служанки исчезли, мы втроем расположились за столом, и за легким обедом и пуншем София произнесла такую речь:

– Людям с мелкой душонкой и средним умом, наверное, покажется странным, что для того, чтобы испытать твой характер, я избрала похоть. Но ничего странного здесь нет, и если это у тебя вызывает недоумение, дружище, позволь мне сказать тебе, что я сужу о способностях человека в обычной практической жизни только по его поведению во время оргии. Человек с пламенными страстями и с неординарными вкусами способен – и это непреложное правило – на решительные действия там, где речь идет о выгоде или честолюбии, а ты показался мне человеком темпераментным и не глупым. Кстати, Боршан, каковы твои взгляды на человеческую жизнь?

– Принцесса, – отвечал я, – а как относился к ней герцог Альба, когда захватил эту страну?

– Умница! – воскликнула моя пылкая собеседница, – Именно такого ответа я и ждала от тебя. Я всегда считала тебя храбрецом, – добавила она, сжимая мою руку, – теперь послушай, что я хочу тебе предложить.

Я – племянница героя Европы, человека, созданного для того, чтобы властвовать над всем миром, и я принесла в эти провинции его дух, его взгляды и его непреклонность. Надеюсь, ты понимаешь, Боршан, что я достойна лучшей участи, нежели быть женой республиканского правителя, и этот робкий, меркантильный и трусливый народ, рожденный жить в цепях, должен боготворить меня. Я ничего не имею против того, чтобы царствовать над голландцами, но трон, стоящий на этих вечно сырых равнинах, должен быть смочен их слезами и украшен золотом. Мой план готовы поддержать сто вооруженных до зубов батальонов, которые Фридрих обещал мне послать из Кенигсберга. Эта революция не лишит головы моего супруга, он верен мне, и море крови, пролитой в Батавии, скрепит трон, который будет моим. Разумеется, я предлагаю тебе не скипетр, а высокий пост нашего советника, нашего министра, нашей правой руки: ты будешь издавать указы и следить за их исполнением; этот пост требует жестокости, но обладаешь ли ты этим качеством в нужной мере? Я подумал немного и ответил так:

– Прежде чем взять на себя такую огромную власть, я бы хотел узнать, как к этой революции отнесутся ближайшие соседи. Франция, Англия, Испания, северные государства, которые смотрят на вашу нацию как на льстецов и торговцев, будут ли они спокойно сидеть и взирать, как вы становитесь их могущественной соперницей?

– В позиции Франции мы уверены, а об остальных можно не беспокоиться. Когда мы станем монархами в Объединенных Провинциях {Так назывались Нидерланды.}, мы объявим войну трем соседним королевствам и, думаю, очень скоро поставим их на колени. Воинственную нацию боятся все, и таковой мы и станем. Достаточно одного великого человека, чтобы заставить весь мир считаться со страной, а в моей душе есть величие, которое я унаследовала от могущественного Фридриха. Нам надоело быть легкой добычей любого европейского завоевателя.

– Но станут ли голландцы, которые сбросили жестокое иго испанцев, терпеть вашу тиранию?

– Мы создадим суды, как это было при Альбе. Не существует иного средства держать народ в узде.

– Тогда ваши подданные побегут из страны.

– Они оставят свою собственность, которая будет моей. Я только выиграю от бегства мятежников, это упростит контроль за оставшимися. Я хочу быть не робкой королевой над многими подданными – я желаю властвовать деспотически, пусть даже подданных у меня будет совсем немного.

– Я верю, что вы жестоки, София, но боюсь, что ваше властолюбие порождено только похотью {Душа любого тирана питается этим чувством, и сколько революций было совершено только по одной этой причине! (Прим. автора)}.

– Почти все пороки в человеческом сердце проистекают из этой страсти, все в той или иной мере связаны склонностью к распутству. Эта наклонность, очень жестокая у сильных натур, приводит простых смертных, блуждающих в диком мире Природы, к тысячам тайных преступлений, а того, кто повелевает людьми, – к тысячам выдающихся политических злодеяний.

– О, София, я вижу, куда вы клоните: ваше честолюбие – не что иное, как желание чаще и приятнее проливать свою сперму.

– Какая разница, какое желание вызывает в человеке честолюбие; главное – оно существует и к тому же подкреплено короной. Но знаешь, мой друг, если ты рассуждаешь об этом, значит, ты колеблешься – колеблешься и боишься, а я не желаю иметь никаких дел с трусом.

Однако предложение Софии всерьез захватило меня, и, предвкушая неограниченные возможности дать выход своей врожденной жестокости, я тут же согласился на все. София поцеловала меня, заставила ещё раз дать торжественную клятву хранить наш разговор в тайне, и мы расстались.

Я шел домой, погруженный в беспокойные мысли, а у самого порога своей квартиры вдруг ощутил всю опасность обязательств, которые только что взял на себя, и понял, что если я их нарушу, мне грозит ничуть не большая опасность, чем в случае, если я выполню их; словом, я провел ночь в ужасном смятении. У меня один выход – бежать, решил я, и бежать следует немедленно, потому что я создан для другой жизни. Да, София, если бы ты предложила мне обычные преступления частного характера, я бы с радостью совершил их, ибо, имея такого соучастника, как ты, я плевал бы на закон, ^п подвергать себя неизвестной опасности только для того, чтобы рабски служить твоему деспотизму, – это уж увольте! Нет, коварная женщина, на меня можешь не рассчитывать! В любое время и с большой охотой я готов совершать преступления ради утоления своих страстей, но не собираюсь служить чужим. Когда ты узнаешь о моем отказе, упрекай Боршана не за малодушие, а скорее за величие души...

В ту же самую ночь я потихоньку выбрался из города и поспешил в ближайший к Англии порт. По дороге я почувствовал мимолетное сожаление: мне сделалась тягостной мысль о том, что я отказался от предложения Софии, которая давала мне политические средства для утоления моей глубокой страсти к преступлениям. Но тут же вспомнил, что ее планы нереальны, кроме того, я буду много счастливее, действуя ради себя самого, нежели исполняя прихоть коронованной злодейки.

Добравшись до Лондона, я снял квартиру на Пикадилли, где на следующий же день у меня украли все деньги до последнего пенни, которые были при мне; это была серьезная потеря, так как ещё в Гааге я разменял все кредитные билеты. Итак, у меня остались только рекомендательные письма к нескольким влиятельным лицам в Лондоне, поэтому приходилось рассчитывать на их помощь до того времени, когда я получу деньги от сестры.

Судя но тому, что я слышал о лорде Берлингтоне, я решил увидеться с ним в первую очередь. Когда он прочитал мои письма, я рассказал ему о своем несчастье, и добрый англичанин выразил готовность оказать мне любую услугу. Хотя Берлингтон был не очень богат, я тут же получил от него тысячу гиней, кроме того, он и слышать не захотел о том, чтобы я остановился в другом месте. Я принял его предложение, тем более, что успел познакомиться со всем добропорядочным семейством и заметить в этом доме возможности отплатить своему благодетелю черной неблагодарностью.

Прежде чем перейти к описанию мелких пакостей, которыми я занялся, я должен рассказать вам о своих гостеприимных хозяевах.

Берлингтону, любезнейшему и умнейшему человеку, было около пятидесяти лет; он был веселый, беззаботный, совершенно не разбиравшийся в людях, щедрый, благородный и глупый – вот вам исчерпывающий портрет моего лорда. Все его семейство составляли две дочери и зять. Тилсон, двадцати трех лет от роду, женился на старшей из девушек, которая была примерно одного с ним возраста. Они были отличной парой, какие редко встречаются в природе: очарование, наивность, добросердечие, благородство, прекрасное воспитание – короче, оба были живым олицетворением всех добродетелей, что утешало Берлингтона за неприличное поведение мисс Клеонтины, младшей дочери, восемнадцатилетнего премиленького создания. Её отличала необыкновенная распущенность, да что я говорю! – самая явная порочность и неуемный разврат, доведенные до предела, составляли неисправимые пороки Клеонтины. При всем этом она имела наглость утверждать, что жизнь ее в тысячу раз счастливее, нежели жалкое прозябание Клотильды среди скучных добродетелей супружества.

Изучив характер девушки, я влюбился в неё без раздумий: влюбился в том смысле, в каком может в кого-то влюбиться такой развращенный человек, как я, но поскольку ее отец, откровенно поведал мне о том, какую сердечную боль причиняла ему эта неблагодарная дочь, я счел за благо действовать с величайшей осмотрительностью.

Несмотря на сладостное волнение, которое производила в моей душе Клеонтина, я не переставал любоваться красивым лицом Тилсона и прелестью его очаровательной жены; если Клеонтина внушала мне более распутные желания, ее деверь и сестра вызывали во мне чувства более изысканные и пикантные. Я рисовал в своем воображении зад Тилсона, представляя его как подлинное чудо Природы, и сгорал от желания овладеть им, то же самое мечтал я сделать и с его соблазнительной супругой. Я разложил по полочкам все свои страсти и пришел к выводу, что разумнее всего начать с Клеонтины. Все, что может привести к грехопадению женщину, уже в изобилии заключалось в душе предмета моего вожделения, и мне не стоило большого труда соблазнить ее.

Я не встречал ничего более свежего, аппетитного и прелестного, чем тело этого очаровательного создания, ничего более красноречивого, чем голос ее страстей, ничего более порочного, чем ее душа. Действительно, случались моменты, когда мне казалось, что я веду себя пристойнее, чем она; вы, конечно, понимаете, что мы испробовали с ней все мыслимые удовольствия, и Клеонтина призналась мне, что чем больше наслаждение противоречит законам Природы, тем больше оно подстегивает ее похоть.

– Увы, – сказала она мне однажды, – я дошла до того, что не нахожу достаточно сильных средств, чтобы удовлетворить себя.

Я, не раздумывая, атаковал ее прекрасный зад, и полученное удовольствие было настолько пикантным и острым, настолько полно разделила его вместе со мной Клеонтина, что мы дружно решили не заниматься больше ничем, кроме содомии.

Очевидно, я очень привязался к прекрасной англичанке, если прошел целый год, а я все ещё не сообщил ей о своих намерениях в отношении ее, а может быть, просто не думал об этом, увлеченный нашими безумствами. Я рассчитался с Берлингтоном и, чтобы получить свободу действий, оставил его дом и снял квартиру поблизости. Берлингтоны каждый день навещали меня. И наша близость дошла до того, что в городе стали поговаривать о моем браке с Клеонтиной. Но я же не сошел ещё с ума! Я с удовольствием развлекался с этой интересной во всех отношениях девицей, но жениться на ней – это уж простите! Только леди Тилсон возбуждала во мне такое желание.

Я всегда считал, что жена пригодна только для того, чтобы служить жертвой для мужчины; чем романтичнее и нежнее ее красота, тем больше она подходит для этой роли. При этом я думал о Клотильде. Как разбухал у меня член, когда я видел ее в своей власти, как была бы она восхитительна в слезах! Как сладостно было бы заставить их струиться из столь божественных глаз! О, Клотильда, думал я, ты будешь самой несчастной женщиной, если станешь моей.

Планы мои определились окончательно, и с этого времени я продолжал возделывать сад по имени Клеонтина лишь для того, чтобы скорее осуществить их. И я не придумал ничего лучшего, как внушить ей интерес к деверю и тем самым возбудить ревность его молодой жены. Немного погодя Клеонтина призналась мне, что все чаще испытывает страсть к Тилсону, но что мысль о его глупости и добронравии действует на неё подобно ушату холодной воды.

– Какое значение имеет ум? – горячо возразил я. – Если человек украшен красотой, этого достаточно, чтобы желать его. Даже я, Клеонтина, даже я вижу во сне самый прекрасный в мире зад, которым обладает Тилсон, и истекаю от желания поиметь его.

Эта идея немало развлекла мою любовницу и очень скоро захватила ее целиком – стоит подбросить женщине бесстыдную мысль, и она будет готова на все. Однако ее останавливало нечто, похожее на ревность: она боялась, что я, увлекшись мужем, не замедлю влюбиться в жену, и Клеонтина поделилась со мной своими опасениями.

– Полно, полно тебе, – заговорил я, почувствовав, что в данном случае требуется осторожность, – ты просто сошла с ума. Да, я постоянно думаю об этом симпатичном юноше, но это чисто плотское чувство; что же до женщин, Клеонтина, люблю я только тебя, и так будет всегда.

Мои пошлые комплименты и вздорные прихоти убедили Клеонтину, и она горячо взялась за дело. Не прошел и месяц, как мой желанный Тилеон оказался в объятиях моей любовницы; я любовался им, когда он лежал с ней, ласкал его, когда он развлекался с ней, содомировал его, когда рядом была она; наши утехи продолжались месяц или чуть больше, потом моё опьянение прошло, они мне надоели оба, и я начал обдумывать, как разделаться с ними: устроить бойню в семье своего благодетеля и увезти Клотильду на самый дальний край света, чтобы вкусить без помех небесное наслаждение, которое я от неё ожидал.

Молодая женщина буквально боготворила своего супруга, поэтому было нетрудно заронить в ее сердце искры ревности. Леди Тилсон выслушала меня и поверила мне; осталось убедить ее, и средства для этого были у меня под рукой.

– Клеонтина, – сказал я однажды своей сластолюбивой шлюхе, – не знаю даже, как мне признаться тебе, любовь моя. Я умираю от желания жениться на тебе. Сходство наших характеров и темпераментов, родство наших душ говорит мне, что мы будем очень счастливой парой. Но у тебя нет ни пенни, а я богат... и если я не ошибаюсь, щепетильность не позволит тебе вступить в брак без приданого. Я хочу предложить тебе способ привлечь капризную фортуну на свою сторону и выманить у неё подарок. Короче, между тобой и богатством я вижу только три препятствия – три человеческих жизни.

Заметив, что яд подействовал на Клеонтину, я храбро добавил ещё дозу.

– Нет ничего проще, – вкрадчиво продолжал я, – чем разделаться с Тилсоном. Его жена самолюбива, вспыльчива и ревнива до крайности; узнав о его неверности, она непременно захочет отомстить ему, и я уже вижу, как через неделю Тилсон отправляется к праотцам.

– Но моя сестра, кроме того, добродетельна.

– Она мстительна; ее честное сердце без посторонней помощи не способно на решительный поступок, но если я внушу ей такое желание, она за него ухватится – не сомневайся в этом.

– А как быть с остальными? – вдруг спросила Клеонтина.

– Ах ты, лисичка моя, – зашептал я ей в ухо, обнимая ее, – с каждой минутой я все больше убеждаюсь, что Природа создала нас друг для друга. Теперь послушай, как мы поступим с остальными, мой ангел: как только леди Тилсон последует моему совету и уберет со сцены своего супруга, я разбужу подозрения у ее отца, представлю доказательства и нисколько не сомневаюсь в том, что он обратится в полицию. Её отдадут под суд. Я найду и подкуплю адвоката, он займется делом Клотильды, поведет его так, чтобы сделать виновником отца, и докажет, что тот убил своего зятя и ложно обвинил в этом свою дочь. Будет все – и свидетели, и улики, и доказательства: в Лондоне, имея гинеи, можно найти, что угодно, так же, как и в Париже с луидорами. И неделю спустя Берлингтон окажется в одной из темниц его величества.

– Ты хочешь сказать, твой добродетель?

– Ах, Клеонтина, могу ли я так назвать человека, который, как туча, нависает над нашим совместным будущим? Как только наш заклятый враг окажется в тюрьме и будет приговорен – а это произойдет через месяц, Клеонтина, – его отправят на эшафот; как только он умрет, твою сестру освободят, и мы уедем. Уедем из Англии, поженимся, и проще простого будет устранить последнее препятствие, которое мешает тебе стать единственной обладательницейсостояния Берлингтонов.

– Какой же ты подлец, друг мой!

– Я всего лишь человек, который обожает тебя, Клеонтина, который хочет видеть тебя богатой и счастливой.

– Но мой отец... он так много сделал для тебя...

– – Все чувства меркнут перед желанием обладать тобою, Клеонтина, видеть тебя своей женой; я готов на все, чтобы добиться этого.

Пылкое создание с великой благодарностью откликнулось на мои слова, подкрепив ее жаркими поцелуями и обещанием помочь мне; и сперма, обильно пролитая с обеих сторон, скрепила нашу клятву, которую я вовсе не собирался исполнять.

Между тем надо было тщательно поставить первый акт спектакля, который сулил не только большую выгоду, но и таил в себе немалую для меня опасность. Направляемая моей невидимой рукой, Клотильда застала своего мужа в постели сестры. Однако я посоветовал ей отомстить не только неверному – я внушил ей мысль уничтожить обоих.

– Да, именно так я смотрю на это дело, ибо оно прямо касается меня, – сказал я ей. – Я слишком взбешен тем, как они с вами поступили, чтобы не желать смерти обоих предателей. С этого момента ваша жизнь будет в опасности, поэтому вам придется либо уничтожить злодеев, либо примириться с мыслью, что они уничтожат вас.

Ответом мне было выразительное молчание Клотильды; один и тот же волшебный напиток за один раз избавил ее от сестры и мужа... А я не далее, как в то самое утро, совокуплялся с ними обоими.

Перехожу ко второму акту трагедии Берлингтонов.

– Ах, Клотильда, – начал я, прибежав к ней в страхе и смятении, – эти неожиданные смерти встревожили вашего отца, и я боюсь, что он что-то заподозрил. Он может отнести потерю своего зятя и своей дочери на счет вашей мести, так как об этом нетрудно догадаться. Если же он придет к такому заключению, дорогая, вас ждут нелегкие испытания, и вы должны как следует подготовиться к защите на тот случай, если это несчастье произойдет.

Через час я беседовал с ее отцом.

– Вы озадачены, сэр? Но если вы хотите узнать, кто убил Тилсона и Клеонтину, посмотрите на Клотильду: только ей была выгодна их ужасная смерть. А если вы все ещё сомневаетесь, я вас предупреждаю, что злодейка, презрев все свои обязанности и властный голос Природы, способна на все, и вам угрожает большая опасность, если эта тигрица останется в вашем доме.

Я подкрепил свои лживые обвинения доказательствами и убедил милорда: его дочь взяли под стражу. Нанятые мною барристеры {Представители адвокатского сословия в Англии.} связались с ней и внушили Клотильде, что ей ничего не остается, кроме как перейти в контрнаступление. Перепуганная женщина умоляла меня не оставлять ее, пообещав в награду свою руку и сердце. Я поклялся до конца защищать ее. На Берлингтона легли серьезные подозрения в двойном убийстве, которое он свалил на свою дочь, и его предали суду, где благодаря моим стараниям и моим деньгам единодушно признали виновным в том, что он предательским образом убил дочь и зятя и ложно обвинил в этом преступлении Клотильду. Разбирательство продолжалось только один месяц, и за это короткое время я сумел освободить из-под стражи ту, ради которой совершил ужасные и гнусные поступки, и с удовлетворением увидел казнь своей третьей жертвы. Когда, движимая чувством благодарности, прелестная женщина упала к моим ногам, я поднял ее и сказал:

– Спешите, Клотильда, заявить свои права на наследство, ведь у вас, к сожалению, нет ребёнка от Тилсона, и по закону вы не можете претендовать на все его состояние, но надо взять то, что принадлежит вам, и скорее уезжать отсюда, чтобы наша связь не успела намозолить здесь глаза.

– Ах, Боршан, вы не представляете, как ужасно чувствовать, что я обязана жизнью только смерти отца!

– Ха, оставьте идиотские угрызения и придите в себя, – не забывайте, что ваш отец мечтал расправиться с вами, а для самозащиты годятся все средства.

– Но вы-то хоть будете рядом, Боршан, чтобы утешить меня?

– И вы ещё сомневаетесь в этом, мой ангел!

– Тогда зовите священника, пусть церемония состоится завтра, и пусть чистые радости нашего брака увенчают этот день, а на рассвете мы покинем страну, где над нами постоянно будет висеть этот ужас.

Все было сделано так, как хотел я, и Клотильда стала моей законной супругой. Её траур по первому мужу ещё не закончился и поэтому мы обошлись без широкого оповещения о свадьбе, хотя получили благословление человеческое и небесное.

Я хочу повторить ещё раз, что Клотильда была ни капельки не виновна в злодействе, о котором я вам рассказал. Она была пассивным орудием моих интриг, но ни в коей мере не их причиной, и от этого нежного и милого создания я ни разу не слышал ни слова жалобы по поводу происшедшего – убийство сестры и мужа, на которое она дала лишь молчаливое согласие, было делом, моих рук, ещё меньше ее вина в отцовской смерти, и если бы не моё вмешательство, не мои усилия и прочее, она, конечно же, пошла бы на виселицу вместо Берлингтона.

Повторяю это я для того, чтобы слушатели не усомнились ни в одном из достоинств характера Клотильды, отличавшегося простодушием, скромностью и порядочностью. Впоследствии, несмотря на все мои старания, она до конца осталась во власти угрызении совести; правда и то, что я весьма своеобразно принял любовь, которую она мне подарила, и это обстоятельство облегчило ее страдания от всего пережитого.

Поэтому прошу вас в продолжение моего рассказа, там где пойдет о ней речь, смотреть на Клотильду только как на мучимое совестью безвинное создание. Однако в таком качестве она была для меня в тысячу раз соблазнительнее и доставила величайшее наслаждение. Кто бы мог поверить, что даже не насладившись ее прелестями, я уже думал о том, как осквернить ее. Не успела Клотильда стать моей женой, как в моем возбужденном воображении родилась идея в первую брачную ночь овладеть ею в публичном доме и затем отдать ее на поругание первому встречному.

Еще в самом начале моего пребывания в Лондоне я свел знакомство с известной сводницей, в чьем доме развлекался с самыми красивыми в городе негодяями обоего пола, чтобы вознаградить себя за монотонность своей интрижки с Клеонтиной. После свадьбы я пришел к мисс Бовел – так звали содержательницу – и рассказал ей свой план; нашу сделку я оговорил таким условием: распутники, которым я отдам Клотильду, должны ограничиться только мелкими и гнусными утехами и жестокостями, не покушаясь на ее женскую честь. После чего я вернулся к жене и предложил отпраздновать нашу свадьбу в любом месте, только не в доме, где нас будут осаждать тягостные воспоминания, и добавил, что один приятель пригласил нас провести ночь у него. Доверчивая Клотильда отправилась со мной к мисс Бовел, где для нас устроили веселый праздник. Любой другой на моем месте, с душой менее черной, с восторгом наблюдал бы, как счастье разгоняет все печали Клотильды и как она забывает обо всем на свете, кроме радости принадлежать мне. Бедняжка нежно и благодарно целовала меня, когда неожиданно нашу идиллию прервали трое злодеев с кинжалами в руках.

– Беги, покуда цел, – процедил сквозь зубы один из них, подталкивая меня к двери, – а женщину оставь: мы немного позабавимся с ней.

Я вылетел из комнаты и заскочил в соседнюю, откуда через дырку в стене мог видеть все происходящее. Злодеи сорвали с Клотильды, едва не потерявшей сознание, всю одежду и стали поворачивать ее так и этак, чтобы я как следует мог рассмотреть ее тело. Это было восхитительное зрелище, потому что здесь вступил в свои права разврат, пришедший на смену любви. Вот в таком виде впервые я увидел прелести, которыми Природа одарила это прелестное создание, вот в таком грязном месте этот благороднейший в мире зад предстал моим глазам. В это время меня ласкала знойная проститутка, и надругательство началось по моему условленному сигналу. Один из троих разложил Клотильду на своих коленях, двое других принялись осыпать ее ударами хлыста, после чего И подвергли самым мерзким унижениям. Её заставили облизывать один за другим три ануса и обсасывать все три члена, и скоро ее лицо – не лицо, а лик ее чувствительной и нежной души, ее грудь, ее лилейная с розовым оттенком грудь, оказались забрызганными грязным семенем отвратительной троицы, которая, наученная мною, втаптывала в грязь добродетель этого ангела небесного, и в довершение всего все трое помочились и испражнились на ее тело, а я завершил эту сцену неистовым актом содомии с другой шлюхой, присланной в помощь первой. Не дойдя до кульминации, я оставил девицу, схватил со стены рапиру и ворвался в столовую, где происходил спектакль, с таким видом, словно за мной следует подкрепление; Клотильда была спасена, мои бандиты позорно бежали, и я театрально припал к ногам возлюбленной.

– Любовь моя, – кричал я, – я не опоздал? Может быть, эти негодяи уже...

– Нет друг мой, – сквозь слезы отвечала Клотильда, – нет, твоя жеца осталась верна тебе – униженная, растоптанная, но не обесчещенная. О Боршан, для чего ты привел меня в этот дом?

– Успокойся, мой ангел, все страшное уже позади. У мисс Бовел есть враги, и это вторжение – дело их рук. Но я привел подмогу, их схватили, и мы можем спокойно провести здесь остаток ночи.

Клотильда успокоилась не сразу; наконец немного пришла в себя, и мы улеглись в постель. Сильно возбужденный предыдущей сценой, доведенный почти до исступления от того, что держу в объятиях поруганную красоту и добродетель, я проявил чудеса стойкости и выносливости... Хотя этому прелестному созданию недоставало извращенного воображения ее сестры, она возмещала этот недостаток пылом и вдохновением, не говоря уже о потрясающе красивых физических достоинствах. Невозможно было иметь более нежную кожу, более волнующие изгибы тела, а ее интимные прелести могли свести с ума кого угодно. Попутно замечу, что Клотильда была абсолютно не искусна в распутстве, глуха к его тайным удовольствиям и даже не догадывалась о том, что можно совершить путешествие по узкой обходной тропинке Цитеры {Одно из имен богини любви Венеры.}. – Знаешь, мой ангел, супруг должен сорвать первые плоды в брачную ночь, и коль скоро у тебя из нетронутого осталось только это, – сказал я, касаясь ее заднего прохода, – надеюсь, ты мне не откажешь.

С этими словами я взялся за ее крутые бока и, совершив подряд пять актов содомии, довел свое семя до кипения, однако сбросил я его в ее влагалище. И вот в тот момент Клотильда, может быть, потому, что была со мной более страстной, чем с Тилсоном, зачала несчастную дочь, которую я увидел только много лет спустя.

К рассвету я настолько устал от своей богини, что если бы Клотильда могла заглянуть в мои мысли, она никогда бы не уехала из Лондона, да и сам я вряд ли стал бы настаивать на этом; однако она могла пригодиться мне во время путешествий, и мы стали готовиться к отъезду. С моей помощью Клотильда собрала все свое богатство, которое в общей сложности составляло двенадцать тысяч гиней и которое мы захватили с собой. Мы покинули Лондон через два года после того дня, когда моя нога впервые вступила в этот город.

Поскольку я всегда мечтал посетить северные страны, мы поехали в Швецию. Путешествие наше длилось уже девять или десять недель, как вдруг однажды, оглянувшись на прошлые события, Клотильда упрекнула меня за насилие, которое я употребил для того, чтобы завоевать ее сердце. Мой немедленный ответ был сформулирован в таких красноречивых словах, что моя дорогая женушка сразу поняла, что я готов заставить ее совершать преступления, но ничуть не расположен выслушивать ее раскаяния. Клотильда разрыдалась, когда я рассказал ей всю правду о том, что произошло на самом деле.

– И каждая деталь, – сказал я в завершение, – была подготовлена мной; желание избавиться от твоей сестры и твоего мужа, которых я сношал немилосердно, желание прочистить и твои трубы, а заодно завладеть твоими деньгами, убив твоего отца, – вот, сладкая моя, истинные мотивы моего поведения. Кроме того, ты должна зарубить себе на носу, что действовал я ради своего блага и удовольствия и никогда не думал о тебе. Еще могу прибавить, дорогая, что я всегда мечтал посвятить себя гнусному пороку и скрывал это от тебя, чтобы ты не мешала мне, а напротив того – помогала, хотя бы невольно.

– В таком случае, сударь, какая, на ваш взгляд, разница между рабыней и женой?

– А ты что скажешь на это: какая, по-твоему, разница между рабыней и женой?

– Ах, Боршан, почему вы не сказали мне об этом сразу, в тот первый день, когда я встретила вас? Как горьки и бессильны теперь эти слезы, которые я проливаю о своей несчастной семье!

– Перестаньте рыдать, мадам, – резко и угрожающе произнес я, – и не стройте больше иллюзий касательно своей судьбы: я жду от вас беспрекословного повиновения. Если мне захочется вот в эту самую минуту остановить карету и заставить вас пососать член кучера, вы сделаете это, дорогая, сделаете непременно. А если нет, я тут же вышибу вам мозги.

– Боже мой, что я слышу, Боршан? Неужели это и есть ваша любовь?

– Я вовсе не люблю вас, мадам, что это вам взбрело в голову? И никогда не любил: я хотел ваши деньги и вашу задницу, я получил и то и другое, и может случиться, что очень скоро мне надоест второй упомянутый предмет.

– Тогда меня ждет участь Клеонтины?

– Только с вами я, пожалуй, обойдусь без таинственности и уж наверняка сделаю -это более артистично и искусно.

Тогда Клотильда решила употребить оружие своего пола: она наклонилась ко мне с намерением поцеловать и увлажнить мою щеку своими слезами, но я грубо оттолкнул ее.

– Как ты жесток, – проговорила она, захлебываясь слезами. – Если ты хочешь оскорбить мать, имей, по крайней мере, уважение к бедному созданию, которое будет обязано жизнью твоей любви, ведь я беременна... Прошу тебя остановиться в первом же городе, потому что я чувствую себя не очень хорошо.

Мы остановились, и Клотильда которую сразу же отнесли в постель, серьезно заболела. Придя в бешенство от того, что пришлось прервать путешествие из-за существа, к которому я начинал питать самое искреннее отвращение, и от того ещё, что всегда ненавидел беременных женщин, я уже собирался плюнуть на все и оставить жену и будущего ребёнка в приюте, как вдруг в коридоре меня остановила какая-то женщина и попросила на минутку зайти в ее комнату. Великий Боже, каково же было моё удивление, когда я узнал прелестную помощницу принцессы Софии, ту самую Эмму, о которой уже рассказывал!

– Какая неожиданная встреча, мадам, – сказал я, – и к тому же очень счастливая! Вы здесь одна?

– Да, – отвечала прелестница, – мне также пришлось бежать от своей ненасытной и тщеславной госпожи, чёрт ее возьми со всеми потрохами! Вы очень благоразумно поступили, проявив в тот раз такую решительность. А ведь вы не знали и, возможно, не знаете до сих пор, какую судьбу готовила для вас ее коварная политика. Она сказала вам, что бургомистр с ней заодно, но она солгала; это вы должны были устранить его с дороги, и если бы все сорвалось, быть бы вам покойником. Принцесса пришла в отчаяние и бешенство после вашего бегства, но всё-таки продолжала плести свои гнусные интриги ещё два года и наконец настояла, чтобы это убийство совершила я. Будь здесь речь об обычном преступлении, я бы, конечно, согласилась, потому что преступление забавляет меня, я люблю встряску, которую оно производит в моем организме и которая приводит меня в восторг, а поскольку мне чужды всякие предрассудки, я отдаюсь этому без страха и после этого никогда ни о чем не жалею. Но такое серьезное дело было не по мне, и я последовала вашему примеру, чтобы не сделаться жертвой принцессы, потому что не захотела быть ее помощницей.

– Вы необыкновенная женщина, – с чувством произнес я, кладя руку на ее промежность, – оставим все церемонии, ведь мы с вами достаточно знаем друг друга, чтобы обойтись без предисловий. Скажите только, мой ангел, вы рады, что я снова нашел вас? Под неусыпным оком принцессы мы не могли обнаружить все свои чувства, а теперь ничто не мешает нам...

– Хорошо, друг мой; а эта дама, что сопровождает вас – могу я узнать, кто она такая?

– Это моя жена.

И я поспешил рассказать моей новой подруге все, что произошло в Лондоне, что случилось с семейством Берлингтонов и что единственная из них, оставшаяся в живых, лежит теперь больная в соседней комнате этой гостиницы. Эмма, будучи в душе дьяволицей, оценила по достоинству мою шутку и когда вдоволь насмеялась, спросила, не хочу ли я представить ее моей нежной супруге.

– Вы, конечно, не собираетесь таскать ее за собой всю жизнь, – заметила она. – Лучше оставить ее здесь. Я больше подхожу вам, чем эта монашенка. И я не потребую от вас никаких клятв перед священником: я всегда презирала церковные церемонии. Хотя я, между прочим, благородного происхождения, но считаю себя пропащей женщиной из-за своей распущенности и своей связи с Софией, так что вы будете иметь пылкую любовницу и надежного друга. Как у вас с финансами?

– В самом лучшем виде. Я очень богат.

– Жаль. У меня есть сто тысяч крон, которые я хотела предложить вам, рассчитывая подчинить вас своей власти, что было бы мне очень приятно.

– Осмелюсь заметить, Эмма, что я тронут вашим благородством, но не таким путем вы можете привязать меня к себе; моя душа не терпит зависимости от женщин: я должен властвовать над ними или вообще с ними не связываться.

– Ну что ж, очень хорошо, я буду вашей шлюхой, мне нравится и эта роль. Сколько вы будете платить мне?

– Сколько вы получали от Софии?

– Сто французских луидоров в месяц.

– Я положу вам такое же жалованье, но будете ли вы верной мне и послушной?

– Как рабыня.

– Рабство предполагает отсутствие всех залогов свободы и средств повредить господину. Поэтому отдайте мне свои деньги.

– Вот они. – И Эмма протянула мне шкатулку.

– Признайся, мой ангел, – заметил я, открыв крышку, – что ты украла эти деньги: получая сто луидоров в месяц, ты не могла скопить такую сумму, тем более в твоем возрасте.

– Неужели ты считаешь, что я ушла от своей Мессалины, не заглянув в ее сундуки?

– А что, если я донесу на тебя?

– Боршан, я люблю тебя; все, что я имею, принадлежит тебе; я не просто доверяю тебе эти деньги – я их отдаю тебе. Но ты получишь этот подарок и мою благосклонность только при одном условии.

– Я тебя слушаю.

– Мы немедленно избавимся этой ничтожной поклажи которую ты таскаешь за собой по всей Европе.

– Выходит, ты мне платишь за ее смерть?

– Именно это я и требую в обмен на сто тысяч крон.

– Ах ты, чудная маленькая сучка, но расправу надо бы украсить жестокими эпизодамию

– Несмотря на то, что она больна?

– Но разве твоё предложение разделаться с ней не жестоко?

– Разумеется.

– Тогда сделаем так: я представлю тебя, как мою бывшую супругу, которая требует, чтобы я вернулся к ней; я буду просить прощения за свою слабость, которая в моем затруднительном положении вынудила меня действовать таким образом; ты придешь в ярость; тогда я скажу Клотильде, что покидаю ее, и бедняжка умрет от печали, с ней вместе умрет и ребёнок в ее чреве.

– Так она ещё и беременна? Тогда мы весело проведем время! – И по заблестевшим глазам Эммы я понял, как возбуждает ее предстоящая гнусность; переполненная чувствами шлюха бросилась целовать меня и в приступе параксизма страсти выбросила из себя обильную дозу спермы.

Мы вошли в комнату больной. Мы так искусно сыграли свои роли, что несчастная Клотильда приняла все за чистую монету. Эмма, мудрая, хитрая и порочная Эмма, утверждала, что, уходя от неё, я ее обокрал и что ни одна вещь, вплоть до последней пуговицы или носового платка, не принадлежит в этой комнате авантюристке, потерявшей всякую совесть. Я признался, что все именно так и обстояло, и тогда моя отчаявшаяся жена, очень хорошо понимая, что ей грозит, отвернула в сторону свое прекрасное лицо, чтобы скрыть слезы.

– Нет, нет, подлая предательница, я не позволю тебе прятать свои бесстыжие глаза, – разъярилась Эмма. – Я не двинусь отсюда, покуда не получу все свое имущество.

Тем временем в комнату принесли ужин. Мы с Эммой от души поели и послали за самым лучшим вином, а беспомощная Клотильда молча, сквозь слезы, смотрела, как ее обдирают до последнего пенни, и с каждой минутой возрастало отчаяние в ее глазах. Покончив с сытной трапезой, мы устроились возле кровати обреченной женщины и мерзкими утехами отметили наш союз.

Эта Эмма была просто чудо: двадцати одного года, с лицом, олицетворявшим собой сладострастие, с фигурой нимфы, с большими темными глазами, с самым свежим на свете ротиком и ослепительно белыми зубками, с маленьким проворным языком и удивительно гладкой и нежной кожей, с потрясающей формы грудью и ягодицами и с ненасытным темпераментом развратницы, приправленным солью и перцем жестокой похотливости. Мы совокуплялись самыми разными способами и наслаждались зрелищем, редким и одновременно возбуждающим, моей жены, которая исходила жалобными стонами, упреками и отчаянными рыданиями.

Когда я содомировал ее, Эмма потребовала, чтобы ее злосчастная соперница показала ей свой зад. Клотильда была настолько слаба, что не могла пошевелиться, но ей пришлось повиноваться. Я несколько раз ударил по этому великолепному предмету, который недавно ещё доставлял мне столько сладостных минут и который я теперь безжалостно покидал; я бил по нему с такой силой, что бедняжка, сраженная отчаянием и горем, истощенная болью и болезнью, перестала дергаться и неподвижно лежала на кровати.

– Мы можем придушить ее, – предложил я, продолжая усердно орудовать в заднице Эммы.

– Можем, конечно, но это будет большой ошибкой, – возразила умная и богатая воображением девушка. – Лучше всего просто оставить ее в таком состоянии, испортить ей репутацию в глазах хозяина гостиницы, и тогда, не имея никаких средств, она либо умрет с голоду, либо выживет посредством проституции.

Эта последняя мысль исторгла из меня мощный оргазм, и мы стали собираться в путь. Мы забрали из ее комнаты все, до последнего предмета, стащили с Клотильды ночной халат, сняли с пальцев кольца, вытащили из ушей серьги; мы взяли даже ее туфли и шлепанцы, – одним словом, она осталась в чем мать родила; бедная моя супруга только плакала и тихо бормотала:

– Я понимаю, что если ты сейчас не убьешь меня, ты не сможешь больше творить зло. Но пусть небо простит тебя, как прощаю я, и как бы ни сложилась твоя жизнь, вспоминай иногда женщину, которая не сделала тебе ничего плохого – только слишком сильно любила тебя.

– Довольно, довольно, закрой рот, – бросила Эмма, – ты не пропадешь, если научишься как следует ласкать мужские члены. Между прочим, ты не проклинать нас должна, а благодарить: другие на нашем месте забрали бы у тебя не только вещи, но и жизнь.

Лошади были запряжены, карета ожидала у двери. Прежде чем уехать, Эмма переговорила с прислугой гостиницы.

– Эта женщина, которую мы оставляем здесь, – бродячая потаскуха, которая украла у меня мужа; по счастливой случайности я встретила его и теперь увожу с собой: я беру то, что принадлежит мне по закону и до праву, а вместе с ним и украденные ею вещи. Её проживание оплачено до завтрашнего дня, а остальное мещане интересует: делайте с ней, что хотите, у неё при себе есть все чтобы оплатить любые долги, да ещё заработать на дорогу домой, в свою страну. Вот ключ от ее комнаты. Прощайте.

Кучер щелкнул кнутом, лошади помчались, и я не скоро узнал, что случилось дальше с Клотильдой.

– Я очень довольна, – сказала мне Эмма. – Твое поведение в этом деле показало, что у нас очень похожие характеры, и я уже чувствую, как привязываюсь к тебе. Как ты думаешь, что будет с этой дамой?

– Она пойдет просить милостыню или продавать себя в вертепах; но какое, в сущности, нам до этого дело?

Чтобы перевести разговор на более достойный предмет, я попросил рассказать Эмму о себе.

– Родилась я в Брюсселе, – начала моя новая спутница, – не буду говорить о своем происхождении, скажу лишь, что родители мои занимают очень высокое положение в этом городе. В юном возрасте меня выдали за противного мужа; человек, который любил меня, затеял с ним ссору и по дороге к месту дуэли убил его ударом в спину. Вслед за тем он в отчаянии прибежал ко мне и сказал: «Я слишком переборщил и теперь должен скрываться. Если ты любишь меня, Эмма, поедем со мной; я не беден, мы сможем прожить тихо и беззаботно до конца наших дней». Могла ли я отказать человеку, которого погубил мой совет?

– Это убийство устроила ты? – спросил я.

– Ты ещё сомневаешься в этом, дорогой? Итак, я последовала за своим возлюбленным в добровольную ссылку; скоро он осточертел мне, и я сыграла с ним такую же шутку, какую он сыграл с моим мужем. О моей истории узнала София, и мои злодейства очень ей понравились... Через некоторое время мы стали с ней близки. Она внимательно следила за тем, как развивается мой характер, мы каждый день ласкали друг другу куночки, она посвятила меня во все свои секреты; именно ей я обязана своими принципами, которые сегодня тверды и незыблемы; хотя в конце концов я обокрала ее, тем не менее всегда сохраню самые приятные воспоминания о принцессе. Она – выдающаяся распутница, ее воображению нет предела, все это и стало причиной моей к ней привязанности; и если бы не страх, который вызвало во мне ее последнее предложение, я, наверное, осталась бы с ней на всю жизнь.

– Мне кажется, Эмма, я знаю тебя лучше, чем ты сама: тебе скоро надоело бы служить пешкой в чужой преступной игре, тебе захотелось бы самой совершать свои собственные преступления, и рано или поздно ты ушла бы от этой женщины. Кстати, она ревнива?

– Ужасно.

– Она разрешала тебе развлекаться хотя бы с женщинами?

– Никогда, кроме тех, которые участвовали в ее утехах.

– Я повторяю, Эмма, ты не долго прожила бы со своей принцессой.

– Да, друг мой, я благодарю судьбу за то, что она вырвала меня из ее объятий и бросила в твои. Давай же будем помнить кодекс воровской чести, и пусть наша сила обратится на других людей, но никогда – друг против друга.

Хотя Эмма была очень хорошенькая и несмотря на сходство наших характеров, я все ещё не был уверен, что смогу долго хранить именно то гармоничное чувство в наших отношениях, о котором она говорила. Я замолчал и предоставил ей толковать моё молчание, как ей вздумается.

Тем не менее наша связь с каждым днем делалась все прочнее, и мы достигли определенной степени взаимопонимания, которое основывалось прежде всего на нерушимом и взаимном обещании не упускать ни одной возможности творить зло, какое только будет в наших силах; мы также договорились, что будем всегда делить поровну плоды наших общих преступлений.

Однако я забежал немного вперед, поэтому вернусь в тот день, когда расстался с Клотильдой.

Не успели мы отъехать на двадцать лье от гостиницы, как нам представился, случай проверить на практике наши максимы и наши клятвы. Мы приближались к городу под названием Иенкепинг, когда у французского экипажа, ехавшего впереди нас, сломалась ось. Слуга отправился в город за мастером, а хозяину ничего не оставалось, как, сидя на обочине, ждать помощи, которую мы и предложили, когда поравнялись с ним; оказалось, что он – французский торговец и едет в Стокгольм по делам своей компании, очень известной в торговом мире. Вильнею было двадцать три года, и я редко встречал такую красивую внешность, как у него; помимо того, он обладал радушием и искренностью, свойственным его нации.

– Премного благодарен за вашу любезность; буду счастлив, если вы довезете меня до ближайшего перегона, – сказал он. – Я вам тем более обязан, что вот в этой шкатулке находятся исключительно ценные вещи: бриллианты, золотые изделия, кредитные билеты, которые мне вручили три парижские фирмы для доставки своим коллегам в Швеции, так что можете себе представить, что было бы со мной, потеряй я эти драгоценности;

– В таком случае, сударь, мы с удовольствием обеспечив сохранность ваших ценных вещей, – сказала Эмма и добавила: – Если, конечно, вы нам доверяете.

Вильней охотно согласился, и мы посоветовали ему оставить своего форейтора охранять экипаж и ждать, пока лакей вернется со свежими лошадьми и с людьми, которые починят колесо.

Только мы тронулись дальше со своей неожиданно свалившейся на нас добычей, как Эмма незаметно сжала мне руку...

– Согласен, – еле слышно прошептал я в ответ, – но это надо продумать как следует.

– Разумеется, – не разжимая губ, проговорила она.

Добравшись до маленького городка Виммерби, мы нашли ладея нашего спутника на перегонной станции и Отослали его назад за экипажем господина.

– Вы, наверное, собираетесь провести ночь здесь? – спросил я юношу. – А нам надо спешить в Стокгольм, поэтому мы прощаемся с вами, сударь, и желаем вам всего доброго.

На это пылкий Вильней, который всю дорогу поглядывал на прелести моей подруги, ответил взглядом, полным сожаления от того, что мы уезжаем так скоро; Эмма заметила его расстроенное лицо и сказала, что не понимает, почему мы должны прощаться, и что, раз уж мы так приятно провели вместе эти несколько часов пути, можно, также всем вместе, ехать до самой столицы.

– В самом деле, почему бы и нет? – вставил я. – Вот что я предлагаю: господин Вильней оставит здесь, на станции, записку своему лакею, чтобы тот искал его в Датском отеле, где мы остановимся по приезде в Стокгольм. Таким образом, все устроится, и мы поедем втроем.

– Весьма заманчивое предложение, – сказал юноша, искоса взглянув на Эмму, которая равнодушно заявила, что со своей стороны она не против того, чтобы он согласился и остался рядом с ней.

Вильней быстро нацарапал письмо, вручил его хозяину постоялого двора, лошадей наших накормили и напоили, и мы покатили в сторону Стокгольма. До него оставалось около тридцати лье, и мы добрались до места только на следующий вечер; там моя спутница рассказала мне, какую хитрость она придумала, чтобы осуществить наш план. Мошенница под каким-то предлогом задержалась в Виммерби и написала свою записку, которую отдала хозяину взамен первой и в которой лакею было ведено искать господина не в Датском отеле, а в гостинице под названием «Английское воинство».

В Стокгольме ее первой заботой, как вы догадываетесь, было успокоить молодого коммерсанта, который волновался из-за того, что экипаж его задерживается; она сделала это без всякого труда и ещё больше очаровала его. Вильней буквально потерял голову – это было совершенно очевидно, и Эмма искусно разыграла очередную сцену, после чего Вильней начал ревновать ее ко мне.

– Думаю, нет нужды говорить, что я не хочу быть объектом дорожного любовного приключения в духе дешевых романов, – сказала ему Эмма. – Я верю, что вы хотите меня, Вильней, но не вижу в ваших чувствах никакой любви. К тому же я не могу принадлежать вам, ничто на свете не заставит меня бросить Боршана, потому что он – мой супруг. Так что довольствуйтесь тем, что я вам сейчас предложу, иначе я не соглашусь на ваше предложение: мой муж очень распутен от рождения и с радостью присоединится к нашему счастью, потому что такие сцены доставляют ему большое удовольствие. Боршан любит главным образом мужчин. Вы удивительно красивы, сударь, так предоставьте ему свои прелести, и я гарантирую, что он позволит вам насладиться моими.

– Вы так считаете?

– Я уверена в этом. Ну так что: это предложение не шокирует вас?

– Ничуть. Я занимался этим в школьные годы и не вижу здесь ничего дурного.

– Стало быть, мы договорились?

– Я согласен на все ради вас.

После чего мудрая Эмма распахнула дверь чуланчика, в котором прятался я.

– Выходи, Боршан, – сказала она. – Вильней предлагает тебе свой зад; ступай закажи ужин, потом закрой дверь и займемся удовольствиями.

– Какой вы прелестный юноша, – начал я, покидая свое убежище, и сразу поцеловал нашего спутника в губы, лелея в душе желание убить его на месте после того, как он удовлетворит мою страсть. – Меня очень тронула ваша любезность. В самом деле, разве этане вполне обычная сделка? Я уступаю вам свою жену, вы отдаете мне на время свою задницу, и все мы останемся довольны друг другом.

Я ещё не закончил, а моя подруга уже расстегивала панталоны Вильнея, и если ее нежные ручки извлекли на белый свет прекраснейший в мире член, то мои поспешили ощупать неописуемой красоты ягодицы. Опустившись на колени перед этим восхитительным алтарем, я прильнул было к нему губами, собираясь проникнуть в отверстие, но в этот момент моя дорогая Эмма отвлекла меня и пригласила полюбоваться тем инструментом, что топорщился между ног нашей жертвы. Едва лишь увидев его восставшую плоть, я мигом подставил свой зад, сгоравший от желания слиться с этим чудом Природы.

– Ах, Вильней, – вскричал я, – прошу вас начать с меня; прелести этой женщины будут в вашем распоряжении, как только вы утолите моё желание – таково моё непреложное условие, иначе вы ничего не получите.

Недолго думая, Вильней внедрился в мой зад, и пока он выполнял свою часть договора, я задрал юбки своей любовницы, чтобы юноша мог ласкать и целовать ее тело. Но не в силах больше сдерживаться, мошенник бросил меня, чтобы вонзить свой кол в вагину Эммы. Тогда я в отместку навалился на него сзади, проник в его анус, и в этот момент он испытал извержение; когда он извлек свой член из чрева девушки, я ощупал его, нашел вполне твердым и быстро направил в свой зад, а сам принялся содомировать Эмму; через несколько минут неописуемый экстаз увенчал наши удовольствия, а немного позже мы вновь слились в объятиях: Вильней сношал мою подругу во влагалище, а я содомировал его, и опять то же самое он делал со мной; в таких утехах прошла вся ночь, но когда угар страсти рассеялся, им заново овладело беспокойство.

– Куда же запропастился мой лакей? – вопрошал Вильней, глядя в окно.

– Должно быть, его задержал ремонт кареты, – предположила Эмма. – Ведь в записке было ясно сказано, так что подождите ещё немного. К тому же драгоценности с вами, вы можете и без лакея отнести их в нужное место.

– Завтра я так и сделаю, – согласился коммерсант и, утомленный ночными забавами, отправился в постель. Как только сон сморил его, я повернулся к Эмме:

– Сейчас самое время. Или мы действуем немедленно, или богатство этого господина уплывет из-под самого нашего носа.

– Но мы же в гостинице, друг мой, и что будем делать с трупом?

– Разрежем на куски и сожжем; этого человека никто не будет искать здесь. Ведь благодаря твоей смекалке лакей будет разыскивать его в другом конце города. А потом пусть сам объясняется с местными банкирами насчет своего господина; когда мы проезжали через городские ворота, я назвал наши имена сторожу и Вильнея представил как нашего слугу. Если кто-то будет интересоваться им, скажем, что слугу рассчитали, и дело с концом.

Потом мы открыли шкатулку с сокровищами ключом, вытащенным из кармана спящего, и стали разглядывать золото и драгоценные камни, которые составляли огромное состояние.

– Неужели, милая, ты настолько сошла с ума, – сказал я Эмме, – что даже теперь не можешь сделать выбор между жизнью этого дурака и такими сокровищами?

Мы все ещё наслаждались великолепным зрелищем, когда, совершенно неожиданно, раздался стук в дверь. Я бросил быстрый взгляд на Эмму, затем в окно, и – о, небо! – на улице стояла карета Вильнея. А в дверь стучал его лакей. Хитрец разузнал-таки, где мы остановились; в гостинице «Английское воинство» ему сказали, что поскольку нас нет в числе их постояльцев, значит, мы живем в другом месте – скорее всего в Датском отеле. Словом, было поздно спрятать его господина, так как лакей уже вошел и увидел в постели спящего Вильнея.

– Послушай, приятель, – сказал я, отводя лакея в сторону и приложив палец к губам, – не надо будить его; он немного приболел, поэтому должен хорошенько отдохнуть; а ты возвращайся туда, где остановился, и жди дальнейших распоряжений; если он направил тебя в отель, значит, имел на то веские причины: у него секретное дело в городе, и он не хотел, чтобы его видели вместе со слугой. Он так и просил передать, если ты появишься, чтобы ты ждал его по тому адресу, который по его просьбе указала в записке моя жена, и ни о чем не беспокоился, а главное – не вздумай больше разыскивать его.

– Ну ладно, – сказал лакей, – я так и сделаю и отошлю карету обратно.

– Совершенно верно. Вот возьми деньги – это он просил передать тебе, а о хозяине не беспокойся: он в надежных руках, а дня через три сам придет за тобой.

Слуга с экипажем исчезли, а я со своей сообщницей стал думать, как поступить дальше.

– Давай действовать по первоначальному плану, – предложил я. – Сначала избавимся от Вильнея, затем нам не составит никакого труда прикончить и лакея; таким образом, мы заполучим карету, лошадей и прочий его багаж, которые не фигурировали в прежнем договоре.

Тело родившегося под несчастной звездой молодого человека было разрублено на кусочки, которые мы обратили в пепел в жарком камине, и скоро от коммерсанта не осталось никаких следов; а мы, возбудившись от ужасного своего дела, провели остаток ночи в самых мерзких утехах. Наутро я один отправился в гостиницу «Английское воинство».

– Дружище, – сказал я лакею, – я получил указание от твоего господина проводить тебя в загородный дом, где он сейчас находится; это в двух лье отсюда; все вещи можешь оставить здесь, но предупреди, чтобы их не трогали и отдали мне, потому что Вильней велел забрать их позже. А теперь нам надо торопиться.

Мы вышли из города, и когда оказались в пустынном месте, я пустил пулю в голову несчастного и добавил при этом:

– Ступай искать своего господина в аду, куда попадает каждый, у кого есть деньги, но недостает ума отдать их добровольно, не дожидаясь, пока их отберут силой.

Я ногой столкнул мёртвое тело в овраг и, закончив свою операцию, повернул обратно в город, но тут увидел в отдалении девочку-подростка, которая пасла стадо овец.

«Эге, она могла заметить меня, – с беспокойством подумал я, – наверняка, она все видела... Ну что я медлю, в конце концов?»

Я схватил маленькую пастушку, замотал ей голову шарфом и изнасиловал ее; в течение нескольких минут она лишилась невинности в обоих местах, и пуля вошла ей в голову как раз в тот момент, когда я испытал оргазм в ее заднем проходе.

Очень хорошо, что я сделал это, думалось мне, ибо это самый верный способ избавиться от свидетеля; и я медленно пошел в гостиницу «Английское воинство», где велел запрячь лошадей Вильнея, сложил в экипаж его вещи и вернулся к себе.

Эмма встретили меня молча, чем я был немало озадачен.

– У тебя, очевидно, шалят нервы? – недовольно спросил я.

– Меня очень беспокоят последствия, – ответила она. – Прежде чем приехать в Стокгольм, Вильней наверняка предупредил своих знакомых, и они будут искать его по всем гостиницам, начнут задавать вопросы, и все в конечном счете откроется. Поэтому нам надо как можно быстрее бежать из этой страны, где все пугает меня.

– Эмма, я думал, что ты сильнее; если ты будешь скрываться всякий раз, совершив какой-нибудь незначительный поступок, ты не будешь знать ни минуты покоя. Будет тебе, дорогая, выбрось все свои страхи; Природа, стремящаяся к преступлениям, бережет тех, кто их совершает, и очень редко карает их. У меня есть рекомендательные письма ко многим известным личностям в Швеции, я собираюсь представиться им, и будь уверена, что среди этих новых знакомых найдется немало людей, которые предоставят нам и средства и возможности для новых злодейств; я согласен с тобой, что нам следует быть осторожными, но не будем бежать от счастливой судьбы, которая нас ожидает.

В те времена все Шведское королевство потрясали раздоры между двумя влиятельными партиями; одна из них, недовольная двором, мечтала захватить власть, другая, во главе с Густавом II, стремилась продлить свое господство; к этой второй партии примыкал двор и все, что было связано с ним. Первую партию представляли сенат и определенная часть военных. На трон только что вступил монарх, и недовольные чувствовали, что настал удобный момент приступить к активным действиям: с нарождающейся властью справиться гораздо легче, чем с опытным, хорошо окопавшимся властителем. Сенаторы понимали это и завоевывали все новые сильные позиции; они использовали свои преграды в самых широких пределах и даже злоупотребляли ими, осмеливаясь открыто бросать вызов королю на своих заседаниях и насмехаться над его указами; постепенно власть законодателей достигла такой степени, что Густав без их согласия не мог даже назначить чиновников в своем собственном королевстве.

Так обстояли дела в стране, когда я нанес визит сенатору Стено, вдохновителю сенаторской партии. Молодой политик и его супруга приняли меня со всем радушием и, осмелюсь думать, с самым живым интересом. Мне попеняли, что я сразу не взял с собой жену, и я оправдался только тем, что принял приглашение отобедать у них в доме на следующий же день вместе с ней.

Эмму, которая как нельзя лучше подходила для роли моей жены, сочетая в себе все качества, так высоко ценимые в свете, приняли с исключительной сердечностью, и между нею и милой супругой сенатора сразу завязалась самая горячая дружба {Напомню читателю, что в этих записках изменены имена почти всех действующих лиц. (Прим. автора)}.

Если молодого шведа, двадцати семи лет от роду, можно было с полным правом назвать одним из самых обаятельных, богатых и мудрых представителей своего поколения, то можно было без преувеличения сказать, что его супруга Эрнестина была, конечно же, самым очаровательным созданием во всей Скандинавии. Прекрасная девятнадцатилетняя блондинка с роскошными волосами, с величественной фигурой... красивые карие глаза, безупречные, благородные черты лица – Природа в избытке одарила эту счастливицу, которая помимо всевозможных физических совершенств обладала глубоким умом, твердым характером и здоровой философией.

При нашей четвертой встрече Стено поинтересовался, кому адресованы остальные рекомендательные письма, которые у меня были. Вместо ответа У. показал их ему, и когда он прочитал на конвертах имена придворных, лицо его потемнело.

– Знаете, любезнейший и дорогой наш гость, – сказал он, возвращая мне письма, – нам доставляет удовольствие принимать любого, прибывающего с такими теплыми рекомендациями, но должен заметить, что у меня непримиримые политические разногласия с этими лицами, которых вы намерены посетить. Мои коллеги, мои друзья и родственники, будучи заклятыми врагами двора, даже не разговаривают с теми, кто служит или способствует деспотизму.

– Ах, сударь, – заговорил я, – ваши взгляды совершенно совпадают с моими, я не допускал даже мысли связать себя с партией ваших противников; я так же, как и вы, ненавижу монархов и их тиранию. Я всегда удивлялся, как Природа могла вложить в такие руки власть над людьми. И я прошу вас, мужественных сенаторов, поскорее вернуть шведскому народу подлинную свободу, которую Густав стремится отобрать у него по примеру своих предков; пусть все старания , вашего молодого принца усилить свою власть постигнет та же бесславная участь, какую испытал недавно Адольф. Однако, добрый мой господин, чтобы впредь у вас не было никаких сомнений в моем искреннем желании присоединиться к вашей партии и в моем уважении к вашим взглядам, давайте вместе с вами разорвем на клочки вот эти самые письма, которые адресованы сторонникам Густава и их прихлебателям. Да, да, уничтожим их все, и я доверяю вам самому выбирать друзей, с которыми я мог бы иметь дело в вашем городе.

Стено с чувством пожал мне руку, и его юная жена, присутствовавшая при нашем разговоре, не могла сдержаться, чтобы не выразить живейшую радость от того, что к их партии присоединился столь достойный человек.

– Боршан, – торжественно заявил Стено, – после таких слов, которые наверняка идут из самого сердца, я больше не сомневаюсь в образе ваших мыслей. Но скажите, вы действительно готовы отстаивать наши интересы, как свои собственные, и принять на себя все обязательства, требующие верной дружбы и строгой конспирации?

– Сенатор, – живо ответил я, – клянусь жизнью, что буду с вами до тех пор, пока последний тиран не исчезнет с лица земли, если вы вложите в мои руки необходимое оружие.

После чего я рассказал супругам о случае с принцессой Голландии, который убедительно свидетельствовал о моем отвращении к тирании и к ее носителям.

– А ваша супруга, друг мой, – спросил меня сенатор, – она разделяет ваши взгляды?

– На ваш вопрос отвечу честно: наши взгляды настолько схожи, что она оставила Софию, которая осыпала ее всевозможными милостями.

– Отлично, – сказал Стено, – завтра в моем доме соберутся друзья; я приглашаю вас обоих присоединиться к нам и обещаю, что вы услышите очень интересные вещи.

Я передал этот разговор Эмме.

– Прежде чем влезть в это дело, дорогой, надо подумать хорошенько, во что оно может вылиться. Не забывай, что когда ты отказался служить Софии, ты действовал скорее, как мне кажется, из отвращения к политическим интригам, а не из духа свободолюбия.

– Нет, – возразил я, – ты ошибаешься; с тех пор я много передумал и пришел к выводу, что только мой извечный ужас перед деспотизмом отдельной личности заставил меня отказаться от предложения супруги градоправителя: будь ее цели несколько иными, я, возможно, согласился бы на все...

– Извини, Боршан, – не унималась Эмма, – но я не вижу никакой логики и последовательности в твоих принципах: ты сам тиран, и ты же ненавидишь тиранию; деспотизм сквозит во всех твоих вкусах, глубоко гнездится в твоем сердце, твоя душа пропитана им, и вдруг ты восстаешь против него. Объясни мне эти противоречия, или можешь больше не рассчитывать на меня.

– Эмма, – начал я, глядя прямо в глаза своей спутнице, – послушай внимательно, что я тебе скажу и хорошенько запомни мои слова. Если сенат собирается выступить с оружием в руках против шведского монарха, им движет не ненависть к тирании, а зависть, оттого что деспотом является кто-то другой, но не сами сенаторы; как только они получат власть, ты увидишь, как в их взглядах произойдет внезапная метаморфоза, и те, кто сегодня ненавидят деспотизм, завтра будут сами осуществлять его для своего блага. Приняв предложение Стено, я играю ту же роль, что и он и ему подобные; я не стремлюсь сокрушить трон, но хочу обратить его свойства в свою пользу. Еще вот что запомни: я. разорву с этим обществом, как только увижу, что оно вдохновляется другими принципами или идет в другом направлении, поэтому, Эмма, не обвиняй меня в непоследовательности, как не осуждай тех, кто заменяет тиранию деспотизмом: трон люб всякому человеку, и не трон он ненавидит, а того, кто сидит на нем. Я чувствую в себе прямо-таки потребность вмешаться в мировые дела, для этого нужны не предрассудки и не добродетели, но страсть, порочное сердце и несгибаемый характер – то есть как раз то, чем я обладаю; фортуна благоволит ко мне, и я принимаю вызов судьбы. Оденься завтра шикарнее, Эмма, будь гордой, умной и соблазнительной – я хочу сказать, стервозной, – именно эти качества уважают в доме Стено; покажи его гостям, что они в тебе есть, и ничего не бойся.

Мы пришли к назначенному часу и были встречены лакеем, который коротко бросил швейцару: «Это последние, никого больше не пускать».

Позади большого дома, похожего на настоящий дворец, был сад, в самом конце которого, в уединенном павильоне, собрались гости. Павильон был окружен высокими густыми деревьями и напоминал собою храм, воздвигнутый в честь бога молчания. Дворецкий молча указал нам дорогу, но провожать не стал.

Не считая нас, собрание состояло из восьми человек. Стено и его жена, с которыми я вас уже познакомил, поднялись приветствовать нас и представить остальным, которых я сейчас опишу. Это были три сенатора с супругами. Самому старшему было около пятидесяти, его звали Эрикссон; величественным видом он напоминал государственного мужа, но было что-то неприятное в его взгляде и в его манере говорить.

Его жену звали Фрезегунда, ей было тридцать пять лет, она отличалась скорее красотой, нежели женственной грациозностью, в лице ее было что-то мужское, но от этого она выглядела ещё более величественной, словом, она была тем, что обыкновенно называют красивой и роскошной женщиной. Второму сенатору Вольфу было лет сорок, он поражал с первого взгляда необыкновенной живостью, в том числе и в смысле ума, но в каждой черточке его лица сквозила порочность. Амелии, его супруге, было от силы двадцать три года; очень пикантное лицо, удивительная точеная фигурка, свежайший ротик, плутоватые глазки, нежная кожа; при всем этом она обладала острым умом и пылким воображением – трудно представить себе более распутное и более обольстительное существо. Амелия покорила меня – именно покорила, иным словом я не могу выразить свои чувства. Имя третьего сенатора было Браге, он был моложе тридцати, стройный, худощавой, с быстрым взглядом, весь какой-то нервный в движениях, но явно превосходил своих коллег силой, цинизмом и жестокостью. Его жена Ульрика считалась одной из самых обворожительных женщин в Стокгольме и одновременно одной из самых коварных и порочных, одной из самых преданных сторонниц сенаторской партии, способной привести ее к победе; она была на два года моложе своего супруга.

– Друзья, – начал Стено, как только закрыли на засов двери и опустили шторы, – я уверен, что этот французский господин и его супруга достойны нас, и предлагаю немедленно принять их в наше общество.

– Сударь, – обратился ко мне Браге тоном несколько высокомерным, – рекомендация господина Стено вдохновляет и внушает доверие к вам, однако будет лучше, если мы услышим ваши честные ответы на наши прямые вопросы. – Немного помедлив, он спросил: – Каковы ваши мотивы ненависти к деспотизму королей?

На что я, не задумываясь, ответил так:

– Зависть, ревность, честолюбие, гордыня, нежелание подчиняться и страсть властвовать над другими {Скажи, гений стокгольмской революции, не прошел ли ты нашу парижскую школу? (Прим. автора)}.

Сенатор: – Думаете ли вы о благосостоянии и счастье народа?

Я: – Меня заботит только собственное благополучие.

Сенатор: – Какую роль играют страсти в ваших политических взглядах?

Я: – Самую важную и первостепенную; на мой взгляд, каждый из людей, называемых государственными мужами, преследует и всегда преследовал только свои собственные цели; им движет и всегда двигало только намерение как можно полнее удовлетворить свои похотливые наклонности; все его планы, предложения и проекты, – все, включая его законы, служит его личному счастью, ибо благополучие народа ничуть не занимает его; все, что он ни предпринимает, должно сделать его ещё могущественнее или богаче.

Сенатор: – Насколько я понял, если бы вы были богатым или могущественным, вы обратили бы эти преимущества в источники своих удовольствий или своих безумств?

Я: – Признаю только одного Бога: наслаждение.

Сенатор: – А что вы думаете о религии?

Я: – Я считаю ее главным столпом тирании, механизмом, который деспот использует для укрепления своего трона. Искры суеверия всегда были расцветом деспотизма, посредством этих презренных оков тиран постоянно подчиняет людей своей воле.

Сенатор. – Иными словами, вы нам советуете использовать религию?

Я: – Разумеется; если вы собираетесь царствовать, пусть Бог глаголет вашими устами, и люди будут слушаться вас. Когда Бог будет в вашем услужении, вы поставите их на колени, их деньги и сами их жизни сделаются вашей собственностью. Убедите людей, что все беды, которые преследовали их при прежнем режиме, происходят лишь от их безбожия. Заставьте их ползать и пресмыкаться у ног пугала, которым вы размахиваете перед их носом, и они сделаются ступеньками лестницы вашего тщеславия, вашей гордыни, вашей похоти.

Сенатор: – А сами вы верите в Бога?

Я: – Разве есть на свете хоть один здравый умом человек, который верит в эти басни? Разве Природа, вечно движущаяся Природа, нуждается в первоначальном толчке? Пусть останки того первого шарлатана, который заговорил об этой отвратительной химере, подвергаются вечным мукам за всех несчастных, которые погибли из-за неё.

Сенатор: – Как вы относитесь к поступкам, называемым преступными?

Я: – Как к делам, на которые вдохновляет нас Природа и противиться которым равносильно безумию; как к самому верному средству в распоряжении государственного мужа, служащему для накопления субстанции личного счастья и для ее сохранения; как к необходимому орудию любого правительства; наконец, как к единственным законам Природы.

Сенатор: – Вам приходилось совершать преступления?

Я: – Не существует ни одного, которым я бы не запятнал себя и которое бы не был готов совершить ещё раз.

После этого Браге напомнил присутствующим историю тамплиеров и, резко выразившись по поводу незаслуженной и жестокой смерти, которой Филипп Красивый предал великого магистра Молея {Жак де Молей (1240-1314), последний великий магистр ордена тамплиеров.} с единственной целью завладеть богатствами ордена, сенатор снова обратился ко мне:

– Вы видите перед собой руководителей Северной Ложи, которую основал сам Молей, когда ожидал решения своей судьбы в Бастилии. Мы принимаем вас в свою среду с одним стременным условием: на жертве, которую вам предоставят, вы поклянетесь постоянно мстить за нашего великого основателя. Прочтите клятву вслух.

– Клянусь, – читал я, глядя в пергаментный свиток, – истреблять всех королей, пока ни одного не останется на земле; клянусь вести постоянную войну с католической религией и с папским престолом; клянусь проповедовать свободу и способствовать построению всеобщей республики.

Раздался оглушительный громовой гул; павильон содрогнулся до самого основания; из разверстого люка в полу поднялась жертва, державшая в обеих руках длинный кинжал, которым мне предстояло убить ее: это был красивый, совершенно обнаженный юноша лет шестнадцати. Я взял протянутое мне оружие и вонзил его в юное сердце. Браге подставил золотую чашу, собрал кровь, первому дал отпить мне, потом обнес всех присутствующих; каждый пил и произносил какую-то тарабарщину, которая означала следующее: «Скорее умрем, чем предадим друг друга». Платформа опустилась вместе с трупом, и Браге возобновил допрос.

– Вы только что показали себя достойным нашего общества и увидели, что мы из той несгибаемой породы, какую хотим видеть в вас, и наши жены также безупречны в этом отношении. Спокойно ли вы относитесь к преступлениям и способны ли совершать их даже в пылу удовольствий?

Я: – Они увеличивают мои удовольствия и вдохновляют на новые; я всегда считал убийство душой наслаждения похоти. Оно оказывает огромное воздействие на воображение, и сладострастие – ничто, если лишено этого небесного огня.

Сенатор: – Признаете ли вы ограничения в физических наслаждениях?

Я: – Мне неизвестно, что это такое.

Сенатор: – Любой пол и возраст, любое состояние предмета, любая степень родства и любые способы наслаждаться им, – выходит, все это безразлично для вас?

Я: – Не вижу никакой разницы.

Сенатор: – Но есть же у вас предпочтение к определенным формам наслаждения?

Я: – Да. Я особенно предпочитаю сильные способы, которые идиоты называют противоестественными, преступными, странными, скандальными, незаконными, антиобщественными и жестокими; им я отдаю предпочтение, и они всегда будут радостью в моей жизни.

– Брат, – произнес Браге, и голос его смягчился, – займи свое место среди нас – ты принят в Общество.

Когда я сел, Браге добавил:

– При этом мы предполагаем, что взгляды и принципы вашей жены идентичны вашим.

– Клянусь в этом от ее имени, – ответил я.

– Тогда послушайте, что я вам скажу, – заговорил сенатор. – Северная Ложа, чьё руководство мы представляем, имеет значительное влияние в Стокгольме, но простые, рядовые масоны не знают наших секретов, наших обычаев; они слепо верят нам и повинуются нашим приказам. Поэтому я расскажу вам, Боршан, только о двух вещах: о наших моральных принципах и намерениях.

Мы намерены свергнуть шведского монарха, равно как и всех других монархов на земле, особенно Бурбонов. Но этим займутся наши братья в других странах – мы действуем только в своей собственной. Когда мы займем троны королей, ничто не сравнится с нашей тиранией, ни одному деспоту никогда не приходило в голову так крепко завязать глаза народу, как это сделаем мы; погруженный в абсолютное невежество, народ будет в нашей власти, кровь потечет ручьями, наши братья-масоны сделаются простыми исполнителями нашей жестокой воли, и вся власть будет сосредоточена только в наших руках; мы выбросим за борт нашего корабля всю и всяческую свободу: свобода прессы, свобода вероисповедания, да и сама свобода мысли будут запрещены и будут безжалостно подавляться, ибо если цель наша – властвовать над людьми, мы должны бояться просвещения, которое ослабляет цепи.

Вы, Боршан. не сможете разделить с нами власть, так как этому препятствует ваше иностранное происхождение, но вам будет доверено командование войсками, а в первое время – шайками грабителей, которые скоро будут свирепствовать по всей Швеции, чтобы укрепить нашу власть над населением. Клянетесь ли вы верой и правдой служить нам, когда наступит этот час?

– Клянусь заранее.

– Тогда можно перейти к нашим моральным принципам. Они ужасны, брат; самое главное из моральных обязательств, которые связывают нас, не считая политических, состоит в том, что мы обмениваемся друг с другом женами, сестрами, матерями и детьми, наслаждаемся ими вперемежку в присутствии друг друга и чаще всего тем самым способом, за который Бог, как рассказывают, наказал жителей Содома. В наших оргиях участвуют жертвы обоего пола, на которых изливается ярость нашей извращенной похоти. Разделяет ли ваша жена ваши взгляды на эти мерзости и готова ли так же, как и вы, совершать их?

– С превеликим удовольствием! – воскликнула Эмма.

– Но это ещё не все, – продолжал Браге, – дело в том, что нам по душе самые ужасные бесчинства, и не существует злодеяний, которые могут остановить нас. Очень часто в своей жестокости мы доходим до того, что грабим и убиваем прохожих на улице, отравляем колодцы и источники, – совершаем поджоги, вызываем голод и падеж скота и распространяем эпидемии среди людей – возможно, не столько ради собственного развлечения, сколько для того, чтобы настроить народ против нынешнего правительства, чтобы народ возжелал революцию, которую мы готовим. Скажите, ужасают ли вас эти вещи, или вы готовы без колебаний участвовать в программе нашего Общества?

– Колебания были всегда чужды моему сердцу, и даже если вся вселенная будет корчиться и издыхать в моих руках, я не пролью ни единой слезы...

За это каждый из присутствующих заключил меня в братские объятия. Потом меня попросили обнажить зад, и все по очереди наклонялись целовать его, сосать о'Дверстие, после чего впивались трепетным языком мне в рот. Эмму обнажили до пояса, повыше подняли ее юбки, закрепив их лентами на плечах, и оказали ей такие же почести; но хотя красота ее была неописуемой, не было сказано ни одного восхищенного слова: правила Общества запрещали всякие панегирики, о чем меня предупредили заранее.

– Раздеваемся все, – скомандовал Браге, председательствующий на собрании, – и переходим в другую комнату.

Через десять минут мы были готовы и оказались в большом зале, уставленном турецкими кушетками и большими оттоманками с ворохом подушек. В середине комнаты на постаменте стояла статуя Жака Молея.

– Это изображение человека, – объяснил мне Браге, – за которого мы должны отомстить; пока же не наступил этот счастливый день, мы окунемся в океан наслаждений, которые он обещал всем своим собратьям.

В этом уютном убежище, освещенном таинственным светом свечей, царила атмосфера сладострастия и вместе с тем умиротворенности. Но вот произошло какое-то общее и неуловимое движение, и в следующий момент все присутствующие сплелись в объятиях. Я приник к обольстительной Амелии; ее взгляды давно воспламеняли меня, и ей я был обязан всем своим вожделением; такое же страстное желание бросило ее ко мне ещё до того, как я протянул к ней руки. Я не смогу описать вам все ее прелести, настолько я был возбужден в ту минуту. Помню только сладчайший ее ротик и неотразимый зад. Амелия наклонилась, предлагая мне алтарь, на котором – она чувствовала это – я жаждал сотворить страстную молитву, а я почувствовал, что эта бестия отдавалась мне не по обязанности, а по горячему желанию. Мысль о том, что я должен содомировать остальных женщин и их мужей в придачу, не дала мне сбросить сперму в пылавший анус Амелии, и я набросился на Стено, который совокуплялся с Эммой. Обрадованный сенатор с готовностью подставил свой мужественного вида зад, который я тем не менее скоро оставил, чтобы вкусить прелести его жены Эрнестины – красивой и сладострастной самочки, над которой трудился довольно долго. Однако тут же меня отвлекла Фрезегунда: если Эрнестина отдавалась с достоинством и изысканностью, то эта самка была насквозь пропитана неистовством и безумием. Оставив ее, я перешел к ее супругу. Пятидесятилетний Эрикссон приник к моему члену, как голубь к голубке, и с таким пылом отвечал на его порывы, что заставил меня кончить; однако Браге своим умелым языком быстро вернул ему всю энергию, которую выжали из него ягодицы Эрикссона; после чего Браге подставил мне свои прелести, и в его анусе я забыл предыдущие наслаждения. Я сношал Браге добрых полчаса без перерыва и оставил его только ради Вольфа, который в тот момент содомировал Ульрику, чей изящный зад ещё прежде получил от меня порцию спермы. Вот это было восхитительно! Сколько мерзкой похоти было сосредоточено в этом создании! Эта Мессалина вобрала в себя все, что есть на земле самого сладостного, самого терпкого и пикантного. Она схватила мой член сразу после извержения, ценой невероятных усилий в мгновение ока оживила его и прижала к своему влагалищу, но я был непоколебим. Всем сердцем восприняв законы Общества, я дошел до того, что пригрозил Ульрике разоблачением, если она сию же минуту не откажется от попытки соблазнить меня: тогда разъярившаяся стерва снова воткнула мой инструмент в свой зад и задергалась в таких конвульсивных движениях, что брызги спермы полетели во все стороны.

Пока я таким образом прочищал все присутствующие в комнате задницы, Эмма, возбужденная не менее моего, не пропустила ни одного члена; все они, в том числе и мой, посетили ее заднее отверстие; но ни один не сбросил в него семя: ведь мы имели дело с распутниками высшей пробы, и ни одно наслаждение, будь то даже необыкновенной красоты жопка, не могло заставить их расстаться со своей спермой – да, они очень дорожили ею. Скажем, каждый из них содомировал меня, но ни один не пролил ни капли драгоценной жидкости. Эрикссон, самый распутный из всей компании, мог бы, наверное, обработать человек пятнадцать подряд, не моргнув глазом. Браге, хотя был молод и пылок, также довел свою похоть до кульминации только во время особенно извращенной оргии, о которой я расскажу позже. Что же касается Стено, его пыл уже иссяк: околдованный Эммой, вернее потрясающей задницей моей обольстительной спутницы, он не смог сдержаться и залил ее потроха кипящей спермой. Четвертому сенатору, Вольфу, более остальных утонченному в своих потребностях, все ещё недоставало решающего толчка для оргазма; он просто оттачивал свой инструмент и только за ужином, который вскоре объявили, я понял, в чем заключалось его пристрастие. Ужин был сервирован в другом зале, где нас обслуживали четверо красивых юношей от шестнадцати до восемнадцати лет и шестеро очаровательных девушек того же возраста, совершенно обнаженных. После обильной трапезы начались новые оргии, во время которых я составил полную картину необыкновенно извращенных страстей моих новых знакомых, будущих деспотов Швеции.

Как вы помните, Стено сбросил заряд в зад Эммы, но тем не менее решил испытать ещё один оргазм, для чего заставил одного юношу страстно целовать себя в рот и щекотать пальцем анус, а сам в это время содомировал другого. В этом и заключалась его излюбленная страсть.

Эрикссон первым делом исполосовал плетью парочку молодых прислужников – одного самца и одну самочку, – без чего никогда не доходил до кульминации.

Вольф велел содомировать себя и в продолжение целого часа обхаживал девятихвостой плетью зад, в который намеревался извергнуться. И я понял, что без этих предварительных упражнений его эрекция была немыслима.

Еще более жестокий Браге добился эякуляции после того, как в полном смысле слова искалечил жертву, чей зад избрал своей мишенью.

Все эти утехи происходили между фруктами и сыром, когда вино, вожделение, самолюбие, гордыня затуманили всем головы, когда были забыты все самые последние запреты; женщины первыми утратили над собой контроль и задали тон жестокой и кровавой оргии, которая стоила жизни шестерым жертвам.

Когда мы собирались прощаться, Стено от имени Общества выразил удовлетворение нашим присутствием в их компании и спросил, не нуждаюсь ли я в деньгах. Я решил, что будет разумнее отказаться, по крайней мере в тот момент, и в течение недели о моих новых друзьях ничего не было слышно. Утром восьмого дня ко мне явился Стено.

– Ночью мы собираемся совершить вылазку в город, – сообщил он. – Женщин не берем. Вы не желаете присоединиться к нам?

– Что вы собираетесь делать?

– Совершим несколько преступлений ради забавы: грабежи, убийства, поджоги. Одним словом, наведем ужас в городе. Так вы идете?

– Непременно.

– Встречаемся в восемь вечера в доме Браге в предместье, оттуда и отправимся в поход.

Нас ожидал сытный ужин и двадцать пять здоровенных гренадеров, подобранных по размерам членов, которые должны были заняться нашими задницами, чтобы влить в нас энергию, необходимую для предстоящей экспедиции. Нас содомировали раз по сорок каждого, что было, пожалуй, многовато, во всяком случае в тот вечер я получил больше, чем за все время своего путешествия. После этого мы все почувствовали небывалый прилив сил и такое возбуждение, что не пожалели бы и самого Всевышнего, если бы он нам встретился.

В сопровождении десятка отборных головорезов мы, как дикие фурии, прошли по улицам, в слепой злобе нападая на всех встречных: мы их грабили, затем убивали и сбрасывали трупы в каналы. Если нам попадалось что-то стоящее, прежде всего мы насиловали жертву, а уж потом предавали мучительной смерти. Мы врывались в убогие жилища, опустошая их и калеча и уничтожая все живое, совершая самые неслыханные и не имеющие ещё названия отвратительные злодейства, оставляя за собой стоны умирающих, пожары и лужи крови. Нам встретился дозорный патруль, и его обратили мы в беспорядочное бегство, и только утолив свою жестокость, повернули домой, когда уже занимался рассвет над жуткими разрушениями и -бездыханными жертвами нашей безумной оргии.

Разумеется, на следующий день в газетах было напечатано, что весь ночной кошмар был делом рук правительства и что до тех пор, пока королевская власть будет выше сената и закона, никто не сможет чувствовать себя в безопасности не только на улице, но даже за стенами своего дома. И люди верили тому, что читали, и мечтали о революции. Вот так всегда дурачат бедняг-обывателей, таким образом население в одночасье делается опорой, а затем и жертвой порочности своих вождей: народ всегда слаб и всегда глуп, порой его заставляют желать короля, порой – республику, но неизменно процветание, которое обещают вдохновители и смутьяны то при одном режиме, то при другом, оказывается всего лишь иллюзией, придуманной кучкой избранных ради своих интересов или страстей {Напомню читателю гениальную басню Лафонтена «Лягушки, которые искали себе короля», которая написана про вас, несчастные обитатели земли. (Прим. автора)}.

Между тем решающий день – день выступления моих друзей – приближался. Да и в городе чувствовалось желание перемен: к этому сводились почти все разговоры, и тем не менее я оказался более проницательным политиком, чем сенаторы, и когда они уже радостно потирали руки в предвкушении победы, понял, что ветер подул в другую сторону; я часами бродил по Стокгольму, вступая в разговоры с самыми разными людьми, и обнаружил, что большинство населения останется верным королю и роялистам; из чего можно было сделать только один вывод: сенаторская революция заранее обречена на провал. Тогда, верный принципам эгоизма и злодейства, которые помогали мне всю жизнь, я решил перебежать в другой лагерь и самым бесчеловечным образом предать тех, кто оказал мне приют. Потому лишь, что они оказались слабее – в этом не было никакого сомнения; дело вовсе не в том, что на одной стороне было добро, а на другой – зло: решающим фактором выступила сила, и я хотел быть в лагере сильных. Я без колебаний остался бы с сенаторами (тем более, что они олицетворяли в моих глазах порок), будь сила на их стороне, но, увы, это было не так, и я стал предателем. Разумеется, я поступил подло – пусть будет так. Но подлость ничего для меня не значила, ибо в ней заключалось моё благосостояние и даже личная безопасность. Человек рождается искать на земле свое счастье – и иной цели у него нет; все пустые рассуждения на эту тему, все предрассудки, мешающие этому, должны быть отвергнуты, так как не уважение других делает человека счастливым; счастлив он только тогда, когда сам уважает себя, и, действуя во благо свое, каким бы путем он не добивался его, человек никогда не потеряет уважение к самому себе.

Я попросил у Густава приватной аудиенции и, получив ее, рассказал королю обо всем; я назвал имена людей, которые поклялись свергнуть его с трона; я дал ему слово не уезжать из Стокгольма до тех пор, пока он не обнаружит заговор, и попросил не более миллиона в качестве награды, если мой донос подтвердится, если же нет, я был готов к пожизненному заключению. Бдительность монарха благодаря моим разоблачениям предотвратила катастрофу. В тот день, когда должно было начаться восстание, Густав ещё до рассвета был в седле; он послал верных людей по домам заговорщиков, арестовал ненадежных военачальников, захватил арсенал и при всем при том не пролил ни капли крови. Это было совсем не то, на что я рассчитывал, заранее предвкушая кровавые последствия своего предательства. Я также встал вместе с солнцем и вышел на улицу посмотреть, как полетят головы заговорщиков, но глупый Густав лишил меня этого зрелища. И ужас охватил меня. Как жалел я о том, что порвал с теми, кто по крайней мере залил бы королевство кровью. Никогда до того я не был так разочарован: ведь этого принца обвиняли в деспотизме, а он оказался смиренным ягненком, когда я дал ему в руки средство и случай укрепить свою тиранию! И я призвал чуму на его голову!

– Попомните мои слова, – говорил я тем немногим, кто соглашался выслушать меня, – что ваш принц ставит под угрозу свое будущее, вместо того чтобы воспользоваться этой редкой возможностью и водрузить свой скипетр на горе трупов. Коротким будет его царствование, поверьте мне, и конец его будет плачевным {В 1789 г. он погиб от руки некоего Анерсгрема. (Прим. автора)}.

Тем не менее мне не пришлось напоминать ему о его обещании: Густав сам вызвал меня во дворец и вместе с миллионом крон дал мне приказ немедленно убираться из его владений.

– Я плачу предателям, – сказал он, – они бывают полезны, но я их презираю и, как только они сделают свое дело, предпочитаю не видеть их больше.

Какая мне разница, подумал я, уехать или остаться, какая мне разница, будет ли этот мужлан уважать или презирать меня: он заплатил мне, и больше мне ничего от него не нужно. Что же до его слов, не ему судить меня: я получаю наслаждение от предательства и в скором времени ещё немало совершу их. Вот с такими мыслями десять минут спустя я пришел к Стено.

– Это сделала моя жена, – заявил я ему, – она – настоящее чудовище; я только что узнал обо всем и о том, что она получила деньги за свое ужасное предательство. Из-за неё я получил приказ покинуть Швецию, и мне придется его выполнить. Но прежде я бы хотел рассчитаться с ней. В городе все спокойно, и ничто не помешает нам встретиться нынче вечером и наказать злодейку. Это все, о чем я прошу вас.

Стено согласился. Я привел Эмму на собрание Общества, ничего не сказав ей. Все присутствующие – и мужчины и женщины – яростно накинулись на неё и единодушно приговорили к самой жестокой смерти. Эмма, остолбеневшая от таких обвинений, попыталась переложить их на меня, но ее тут же заставили замолчать. Вокруг эшафота, специально воздвигнутого для ее казни, разыгрывались сладострастные сцены, а я заживо сдирал кожу с несчастной женщины и один за другим медленно поджаривал все обнажавшиеся участки ее тела. В это время меня обсасывали со всех сторон; четверых моих друзей, каждый из которых содомировал юного подростка, пороли кнутом их жены, а женщинам лизали вагину четыре девушки; пожалуй, никогда в своей жизни я не испытывал таких сладострастных оргазмов. Экзекуция закончилась, компания успокоилась, и вот тогда Амелия, жена Вольфа, отвела меня в сторону и обратилась с такими словами:

– Мне по душе ваша твердость и решительность. Я давно заметила, что эта женщина не достойна вас, я больше подхожу вам, Боршан. Но я, наверное, удивлю вас, если попрошу дать клятву, что когда-нибудь вы также принесете меня в жертву. Мне не дает покоя эта мысль, и, думая об этом, я впадаю в исступление. Мой муж слишком любит меня, чтобы позволить себе это, а я больше не могу: с пятнадцатилетнего возраста мечта погибнуть жертвой жестоких страстей разврата сжигает мой мозг. Нет, я не хочу умереть завтра же – моё воображение ещё не дошло до этого. Но умереть я хочу именно таким образом и никак иначе. Когда я думаю, что сделаюсь жертвой подобного злодейства, у меня начинает кружиться голова, и утром я вместе с вами покину Стокгольм, если вы дадите мне слово исполнить моё желание.

Глубоко взволнованный столь необычным предложением, я заверил Амелию, что у неё не будет повода ни в чем упрекнуть меня; были сделаны все приготовления, до наступления ночи она тайком пришла ко мне, а на рассвете мы тайком уехали из города.

Я покинул Стокгольм с несметными богатствами: много я унаследовал от жены, получил миллион от короля, а моя новая спутница отдала мне ещё шестьсот тысяч франков, украденных ею у мужа.

Санкт-Петербург стал целью нашего путешествия; мы с Амелией без колебаний выбрали, этот далекий и таинственный город. Она попросила, чтобы мы поженились, я согласился, и нет необходимости добавлять, что мы не отказывали себе абсолютно ни в чем. Мы сняли роскошный особняк в красивейшем квартале города, наняли лакеев, прислугу, экипажи, запаслись отборными винами и яствами, и скоро весь цвет общества стал почитать за честь получить приглашение в дом моей жены. Русские имеют большую слабость к развлечениям, сладострастию, роскоши, но во всем берут пример с Европы, и как только среди них появляется французский аристократ во всем своем блеске, они немедленно, сломя голову, бросаются копировать его. Министр императрицы лично явился пригласить меня нанести визит ее величеству, и, памятуя о том, что я рожден для великих приключений, я принял приглашение.

Екатерина всегда была фамильярной и простой в общении с приятными ей людьми; она задала мне много вопросов о Франции, а поскольку мои ответы удовлетворили ее, я получил разрешение чаще бывать при дворе. Мы с Амелией провели в России два года и все это время купались в удовольствиях, которые предлагал этот благородный город. Наконец, я получил записку, в которой императрица объяснила мотивы ее желания чаще видеть меня. В записке мне предлагалось следовать за человеком, который доставит меня к ней, и с наступлением ночи меня препроводили в одну из ее загородных резиденций, расположенную в нескольких лье от города. Амелия, которой я сообщил об этой неожиданно свалившейся на нас удаче, долго отговаривала меня осталась очень огорченной, когда я уходил вместе с провожатым.

– Я собрала все необходимые сведения касательно вашей личности, – начала императрица, когда мы остались одни. – Я знаю о вашем поведении в Швеции, и, что бы другие ни говорили или ни думали об этом, я горячо приветствую его. Вы правы, мой юный французский друг, в том, что разумнее принять сторону королей, нежели их врагов, ибо это очень надежная позиция: никогда не остается в проигрыше тот, кто так поступает. Под маской популярности Густав укрепляет свой трон, и, раскрыв заговор, угрожающий ему, вы славно послужили деспотизму, с чем я вас и поздравляю. Ваш возраст, ваша внешность, то, что говорят о вашей мудрости, весьма меня заинтересовали; я могла бы внести немалый вклад в увеличение вашего состояния, если вы пожелаете послужить мне...

– Мадам, – воскликнул я, тронутый прелестями этой необыкновенной женщины, которой к тому времени исполнилось уже сорок лет, – счастье послужить вашему величеству – вот достаточная награда за мои скромные услуги, и я заранее клянусь, что ваши приказы станут долгом моего сердца и наслаждением моей души.

Екатерина протянула мне руку, я с благоговением поцеловал ее; в этот момент с ее шеи соскользнула косынка, и моим глазам предстала величественнейшая в мире грудь; императрица снова прикрыла ее и заговорила о своей худобе, как будто хоть один смертный когда-либо лицезрел более роскошное тело, кусочек которого я только что увидел. Когда она заметила, что я не в силах больше сдерживать свой восторг, она любезно позволила мне убедиться, что остальное вполне соответствует образчику, подсмотренному мной. Ну что могу сказать вам, друзья, кроме правды? А правда состоит в том, что до наступления вечера я продемонстрировал императрице свой орган, который она нашла подходящим, и пригласила меня в свою королевскую постель. Мало женщин того времени могли сравниться с Екатериной красотой, и редко я встречал столь богатые и столь грациозные формы, а когда я почувствовал ее темперамент, перестал удивляться множеству моих предшественников. Все способы наслаждения были по вкусу Екатерине, и вы, конечно, понимаете, что я не отказал ей ни в одном, но в особенности потряс меня ее зад, прекраснее которого я не видел за всю свою жизнь.

– Эти маленькие шалости очень популярны в России, – заметила она, – и я стараюсь не препятствовать им. Но огромное население этой страны способствует увеличению богатства знати, и ее власть меня беспокоит, поэтому я должна принимать меры, чтобы ее ослабить. И всеобщий разгул числится среди самых эффективных; кроме того, он забавляет меня, ибо я люблю порок, уважаю его служителей и считаю своим долгом поощрять его. Я легко доказала бы любому монарху, что он глубоко заблуждается, если не следует моему примеру. Я рада, Боршан, что вы с таким почтением относитесь к моему заду, – дело в том, что в продолжение ее речи я страстно целовал этот предмет, – и заявляю вам, что он будет в вашем распоряжении в любое время, когда вы захотите приласкать его...

В тот вечер я сполна использовал дарованную мне честь: императрица, не лишенная осторожности, не позволила мне продвинуться дальше в первый мой визит, проведя как бы невидимую пограничную линию, которая, впрочем, исчезла неделю спустя, во время второго визита. А при третьей встрече она сказала мне: – Теперь я достаточно доверяю вам, Боршан, чтобы посвятить вас в свои планы. Однако прежде чем изложить их, я потребую от вас жертвоприношения и хочу, чтобы вы сейчас же согласились на это. Кто та красивая шведка, которая постоянно таскается за вами?

– Это моя жена.

– Кем бы она ни была, я хочу, чтобы завтра же ее не было в живых.

– Наполненный почтением член, который вы держите в своей руке, королева, – отвечал я, – готов вынести ей смертный приговор в вашей попке...

– Хорошо, – сказала Екатерина, вкладывая мой инструмент в свой зад, – но я очень кровожадна; эта женщина довела мою ревность до опасной черты, и поскольку я желаю, чтобы ее страдания соответствовали злу, которое она принесла мне, завтра на наших глазах ее тело будут рвать раскаленными щипцами; каждые четверть часа процедура будет прерываться, и ее будут подвешивать в разных позах и ломать ей кости на колесе, и каждый раз палачи будут сношать ее; затем, пока она не испустит дух, я прикажу бросить ее в яму с негашеной известью. В продолжение пыток я буду наблюдать за вашей реакцией, и если вы докажете мне свою твердость, вы узнаете мои тайные замыслы. В противном случае...

Как бы ни была мила Амелия, два года бурных наслаждений достаточно утихомирили мои желания. В ней было чересчур много женственности и нежности и гораздо меньше жестокости, на которую я вначале рассчитывал. Её слова о том, каким образом она мечтает закончить свою жизнь, как я понял, были с ее стороны всего лишь мимолетным порывом, а быть может, желанием ещё больше очаровать меня, но никоим образом не выражали ее истинных чувств. Более того, Амелия начисто лишена той очаровательной снисходительности, которую я ценю в женщине: она упрямо отказывалась сосать меня; что же до ее зада, хотя невозможно отрицать, что он обладал многими достоинствами, я хочу спросить вас: что останется от этих прелестей, если вы будете два года подряд содомировать женщину? Поэтому я согласился с Екатериной, а она заранее радовалась возможности удовлетворить желание, которое когда-то выразила моя жена касательно своей мучительной смерти. На следующий день Амелию привезли в императорскую резиденцию – на этот раз довольно мрачную и находившуюся далеко от города – и представили ее величеству.

Невозможно себе представить восторг этой царствующей особы, которая привыкла видеть, что все и вся склоняется перед ее волей, и ее жестокость по отношению к несчастной шведской девушке была неописуемой: она потребовала от бедняжки самых отвратительных и унизительных услуг, она заставила Амелию облизывать и обсасывать свое тело, она надругалась над ней самым гнусным образом; потом, передав ее в руки палачей, злодейка любовалась пытками, которые происходили в полном соответствии с придуманным ею планом. Она велела мне содомировать почти бесчувственную жертву во время коротких передышек; она пришла в такое исступление, что приказала мне сношать палачей, когда они пытали Амелию, она с удовлетворением видела мой, ни разу не смягчившийся в течение всей процедуры, орган и вынесла, в конце концов, самое лестное мнение о моем характере. А моя истерзанная жена скончалась через одиннадцать часов жесточайшей агонии. Екатерина испытала не менее двадцати оргазмов; в заключение она снизошла до того, что протянула палачам свою царственную руку для поцелуя, а мне сказала, что через неделю я буду знать ее план, и отпустила меня {Тот, кто близко видел эту женщину, знаменитую как своей мудростью, так и злодеяниями, согласится, что нарисованный здесь портрет Екатерины очень близок к оригиналу. (Прим. автора)}.

До этого я был гостем императрицы только в ее загородных резиденциях, а на этот раз мне была оказана высокая честь – меня приняли в Зимнем дворце.

– Я достаточно изучила вас, Боршан, – сказала мне Екатерина, – и у меня нет никаких сомнений относительно твердости вашего характера. Вы лишены детских предрассудков, что касается поступков, которые глупцы зовут преступлениями, и поведение ваше кажется мне безупречным; но если подобный характер часто оказывается полезным для простых людей, то что говорить о правителях и государственных деятелях! Частное лицо, закладывающее надежные основы своего благополучия? редко совершает более одного-двух преступлений за свою жизнь, так как у него мало врагов, и справиться с ними не так трудно. Но мы, Боршан, постоянно окружены льстецами, которые только и думают, как бы обмануть нас, или сильными соперниками, чья единственная цель – уничтожить нас, поэтому мы вынуждены прибегать к преступлениям совсем в иных обстоятельствах. Монарх, дорожащий своими прерогативами, даже засыпая, должен прятать свой жезл под подушку.

Петр Великий воображал, будто оказывает величайшую услугу России, когда освобождал от цепей народ, который никогда не знал ничего другого и не уважал ничего, кроме своих оков. Петр, более озабоченный своей репутацией, нежели судьбой тех, кто должен был унаследовать его трон, не понимал, что только пачкает диадему монархии, но не делает народ счастливее. Что в сущности дал ему великий переворот, который он совершил? Да, он увеличил территорию России, но что значил для него размер его владений, если для жизни ему достаточно было нескольких акров? Ради чего, ценой столь больших усилий, он ввозил искусство и науки из-за границы и насаждал их в родную почву, где хотел видеть бескрайние поля пшеницы? Чем очаровало его жалкое подобие свободы, которое сделало кандалы подданных ещё тяжелее? Я совершенно уверена, что Петр привел Россию к упадку, и ее спасителем будет тот, кто вновь восстановит иго: Россия просвещенная скоро увидит, что многого ей не хватает, Россия, возвращенная в рабство, не будет видеть ничего, кроме чисто физических потребностей; так скажите теперь, в каком из этих двух случаев человеку живется лучше: когда с его глаз снимут повязку, и он с ужасом обнаружит всю свою нищету? Или когда, благодаря невежеству, он даже и не подозревает об этом? Кто, поразмыслив над этим, осмелится отрицать, что самый ярый деспотизм больше подходит подданному, нежели самая полная независимость? И если вы согласны со мной в этом пункте – отрицать это, я думаю, невозможно, – будете ли вы осуждать меня за то, что я использую все возможные средства, дабы устроить в России такой же порядок, какой существовал до пагубного пришествия Петра?

Царь Иван Васильевич царствовал так, как и следует царствовать по моему разумению, и его тирания служит мне примером. Он, как говорят, забавлялся тем, что вышибал мозги своим рабам, насиловал их жён и дочерей, калечил их собственными руками, рвал на части, после чего сжигал их. Он убил своего сына; подавляя восстание в Новгороде, он приказал сбросить в реку три тысячи человеческих трупов; он был российским Нероном. Я буду Феодорой или Мессалиной этой страны; я не остановлюсь ни перед каким злодейством, которое позволит мне прочно восседать на троне, и первым делом я должна убить своего сына. Вы, Боршан, – тот самый человек, которому я доверяю совершить этот жестокий политический акт. Я собиралась поручить его одному из соотечественников, но он, на мой взгляд, очень чувствителен и привязан к царевичу и может из сообщника превратиться в предателя; в моей памяти ещё слишком свежи неприятности с тем человеком, которому было доверено уничтожить моего супруга, и я не желаю больше рисковать. К тому же необязательно, чтобы этим делом занимался русский, ибо в каждом из них осталась верность наследным принцам, а предрассудки всегда мешали преступлениям. С вами такой опасности нет; яд, который я намерена употребить, при мне... Я все сказала, Боршан, и жду вашего ответа.

– Мадам, – ответил я этой женщине, чьё величие признано во всем мире, – даже если бы я утратил свое врожденное пристрастие к злодейству, даже если бы преступление перестало питать мою душу и быть источником моего существования, ваше предложение все равно было бы большой честью для меня, и сама мысль о том, чтобы избавить мир от робкого и добродушного наследника престола ради сохранения тирании, чьим приверженцем я остаюсь, – сама эта мысль, мадам, была бы достаточным основанием согласиться осуществить ваш замечательный план, поэтому можете быть уверены в моем участии.

– Такое глубокое смирение меня радует, – сказала Екатерина, заключая меня в объятия. – Завтра вы будете участником необыкновенно сладострастной оргии, которая доведет до кипения все ваши чувства. Я желаю, чтобы вы увидели меня в пылу наслаждения, и сама хочу посмотреть на вас в деле; когда мы оба насладимся возбуждающим зрелищем и телесными упражнениями, вы" получите яд, который положит конец бесцельному существованию презренного существа, опасного для меня и, к великому моему сожалению, порожденного мною.

Свидание было назначено в загородном доме, где я встречался с императрицей прежде. Она ожидала меня в похожем на сказку будуаре, представлявшем собой настоящий сад, где было тепло и цвели экзотические цветы в небольших бочках из красного дерева, причудливым ^образом расставленных по всей комнате. Турецкие диваны, окруженные зеркалами – зеркала были прикреплены даже к потолку, – призывали к сладострастию. В одной стене я увидел мрачный, но от этого не менее великолепный альков, в котором томились четверо юношей лет двадцати. Они были в цепях – беспомощные, обреченные стать жертвой необузданных страстей Екатерины.

– То, что вы видите здесь, – объяснила царица, – будет венцом моих утех. Мы подойдем к этому постепенно и не тронем этих отроков до тех пор, пока наш экстаз не достигнет предела. Но, может быть, вы предпочитаете жертв женского пола?

– Ну что вы, я не вижу никакой разницы, – поспешил я успокоить хозяйку, – и с радостью разделю ваши удовольствия; кем бы ни была жертва, убийство всегда возбуждает меня.

– Да, Боршан, ничто не может сравниться с этим ощущением! Как сладостно совершать такое злодейство, извращенное злодейство...

– Что же в убийстве извращенного?

– Да, да, я знаю, но это – нарушение закона, а запретный плод всегда сладок.

– Закона? Что значит закон для вас, которая сама есть закон? Скажите, ваше величество, вы уже насладились этими очаровательными мальчиками?

– Разумеется, иначе они не были бы в цепях.

– А они знают, какая участь их ожидает?

– Еще нет, мы объявим им позже. Каждый из них услышит свой приговор, когда ваш член будет находиться в его заднице.

– О, эта идея меня очень вдохновляет.

– А вы озорник, мой милый! – и Екатерина шутливо погрозила мне пальчиком.

Прежде всего вывели предметы похоти, предназначенные для предварительных развлечений. Их было двенадцать человек: шесть девиц пятнадцати-шестнадцати лет редкой красоты и шесть зрелых уже мужчин ростом около двух метров, с членами толщиной в руку и столь же устрашающей длины.

– Устраивайтесь удобнее, – сказала мне Екатерина, – и наблюдайте за моими наслаждениями на расстоянии; можете заниматься мастурбацией, если хотите, но мне не мешайте. Я продемонстрирую вам пример самого циничного разврата, потому что цинизм – это часть моего характера.

Девушки раздели свою царицу и осыпали ее тело всевозможными ласками. Одна сосала ей рот, вторая – вагину, третья – задний проход; через некоторое время их сменила другая троица, затем она вновь уступила место первой. Так повторялось несколько раз в довольно быстром темпе, потом девушки взяли розги и несильно отстегали Екатерину, окружив ее со всех сторон.

Вслед за тем выступили вперед мужчины и тоже вооружились розгами; пока они работали, девицы целовали их в губы и массировали им члены. Когда тело царицы стало сплошь розовым от порки, ее натерли водкой, и она уселась на лицо одной из девушек; вторая, опустившись на колени между ее пухлыми бедрами, лизала ей клитор, третья впилась губами в ее рот, четвертая сосала набухшие соски, а двух оставшихся Екатерина ласкала руками. В это время шестеро молодцев щекотали девушкам ягодицы своими массивными фаллосами. Признаться, я ни разу не видел ничего более сладострастного и возбуждающего, чем эти восхитительные сцены, которые в конце концов довели царицу до извержения. Она, по своему обыкновению, стонала и громко ругалась по-русски, поэтому я не понял смысла ее богохульств.

Следующий акт разыгрался сразу же после первого. Теперь сама царица ласкала служанок одну за другой и сосала им задние отверстия. Через некоторое время она легла лицом вниз на одного из мужчин, вложила его орган в свое влагалище и подставила зад другому, который принялся содомировать ее; две девушки били содомита кнутом, а все остальные принимали похотливые позы перед ее глазами. Таким образом, все шестеро чистллыциков обработали царицу и спереди и сзади, после чего она своей рукой вставляла члены в оба отверстия каждой девушки и страстно облизывала каждый инструмент, выходивший из пещерки наслаждения. Потом, раскинувшись на софе, принимала, одного за другим, своих оруженосцев: они укладывали ее царственные ноги себе на плечи и атаковали ее с фронта и тыла, а тем временем девушки опускались на четвереньки и мочились ей в рот. Во время этой сцены блудница извергла ещё одну порцию спермы и подозвала меня. Я сдерживался из последних сил, танталовы муки были пустяком в сравнении с моими, и царица, весьма довольная моим видом, спросила с издевкой:

– Ну и как, ты уже готов?

– Посмотри сама, сука! – взорвался я.

Этот дерзкий ответ привел ее в неописуемый восторг.

– Ну что ж, – продолжала она, поворачиваясь ко мне задом, – моя жопка в твоем распоряжении. Она уже полна, но там найдется место и для твоих соков.

Пока я ее содомировал, эта развратная женщина с упоением лобзала языком и губами ягодицы своих рабынь. В какой-то момент мои ладони ухватили упругие груди Екатерины, и я не смог сдержать бурное извержение. Тем не менее императрица запретила мне покидать ее задний проход и приказала своим копьеносцам прочистить мне седалище. Когда ее приказание было исполнено и когда моё семя изверглось три раза подряд почти без перерыва, Екатерина сказала:

– Я утомилась и должна сделать передышку.

Мужчины встали на четвереньки, их оседлали девушки, и таким образом, в нашем распоряжении оказались шесть пар соблазнительно торчащих задниц. Екатерина вооружилась кнутом – очень эффективным орудием флагелляции, сплетенным из бычьей кожи, – и своей королевской рукой венценосная шлюха выпорола присутствующих, да с такой яростью, что их кровь забрызгала всю комнату. В продолжение этой экзекуции мне было поручено пороть царицу гибкими березовыми прутьями, и после каждых двадцати ударов я должен был опускаться на колени и облизывать ей ягодицы и анус.

– Довольно, – наконец произнесла она, – теперь будем истязать этих тварей по-настоящему; я получила от них удовольствие и хочу, чтобы они хорошенько помучились.

Мужчины схватили девушек и положили их на пол, широко растянув им ноги в стороны; кнут Екатерины несколько раз со свистом опустился на зияющие вагины, из которых тотчас брызнула густая темная кровь. Потом девушки таким образом держали мужчин, и царица окровавила им члены и мошонки.

– Что теперь с ними делать? – сокрушенно, с притворным сожалением спросила она, опуская кнут. – В таком состоянии это быдло ни на что не годится, разве что на корм червям; ты можешь позабавиться с ними, Боршан, они – твои, а я погляжу, как ты будешь это делать.

Под моим руководством девицы снова привели мужские органы в надлежащее состояние, и каждый из них ещё по два раза совершил со мной содомию, я, в свою очередь, также побывал во всех двадцати задницах, заставив их принимать разнообразнейшие позы и композиции; Екатерина непрестанно мастурбировала, наблюдая за происходящим.

Когда я обошел всех челядинцев – и мужчин и женщин, – она поднялась и предложила перейти к вещам более серьезным.

Она взмахнула рукой, и в комнату вошли обреченные жертвы. Но каково же было моё удивление, когда я увидел, что один из вошедших, как две капли воды, похож на сына императрицы.

– Надеюсь, – сказала она, заметив моё замешательство, – что ты понял моё намерение.

– Насколько я могу судить, именно на нем вы собираетесь испытать яд, потому что этот юноша вполне мог бы сойти за близнеца царевича.

– Совершенно верно, – кивнула Екатерина. – К великому сожалению, я не смогу присутствовать при агонии моего сына, и этот мальчик даст мне возможность как бы заранее увидеть ее. Такая иллюзия доставит мне большое наслаждение, и будь уверен, что соки мои прольются потоком.

– О восхитительное создание, – не удержался я, – какая жалость, что вы не королева всей земли, а я не ваш министр!

– Да, – подхватила императрица, – мы с тобой совершили бы великое множество злодеяний и жили бы на планете, населенной нашими жертвами...

Прежде чем приступить к серьезным, как она выразилась, вещам, Екатерина заставила всех четырех юношей содомировать себя, я по очереди содомировал их, а двенадцать челядинцев пороли и ласкали нас или принимали бесстыдные позы.

– Эти шестеро молодцев, с которых мы начали свои утехи, – объяснила мне царица, – мои личные палачи, и ты увидишь, как они будут работать вот с этой четверкой. Ну, а эти девки, – презрительно добавила она, – просто рабочий скот. Может быть, ты желаешь принести кого-нибудь из них в жертву? Если так, выбирай, а остальных я отпущу, чтобы мы могли в спокойной обстановке позабавиться медленной смертью этих несчастных.

Я выбрал парочку самых очаровательных, и в комнате осталось только четырнадцать душ: шестеро палачей, столько же жертв и мы с царицей.

Первым на арену вывели того, что являл собой живой образ сына Екатерины. Я сам подал ему роковой напиток, действие которого мы увидели только полчаса спустя, и все это время мы вдвоем жестоко истязали жертву; когда началась агония – а она была ужасающей, – мы остановились, и целых десять минут перед нашими жадно блестевшими глазами происходили жуткие конвульсии, а Екатерина неистово мастурбировала в продолжение всего спектакля. Потом каждого из оставшихся юношей крепко привязывали к ее телу, она щекотала и ласкала его в то время, как палачи, подставив мне свои задницы, кромсали несчастного как котлету, а он судорожно дергался, извивался и испускал душераздирающие вопли, покрывая своей кровью белое царицыно тело. Обе девушки, которых я оставил себе на закуску, погибли в не менее страшных мучениях, чем юноши, и я, не хвастаясь, скажу, что придумал пытку, которая не пришла бы в голову и самой императрице. Я широко раскрыл влагалище одной из них и воткнул в нежные стенки несколько десятков крошечных булавок с гладкими плоскими головками, потом совокупился с нею. Каждый толчок моего органа загонял булавки все глубже и исторгал из бедняжки истошный крик; Екатерина призналась, что она никогда не видела столь возбуждающего зрелища.

Трупы вынесли, и мы с царицей сели за маленький стол, где был сервирован приватный ужин на двоих. Оба мы были обнажены, и моя собеседница в самых восторженных выражениях отозвалась о необыкновенной твердости моего члена и моих принципов и предсказала мне блестящее будущее при ее дворе после того, как я расправлюсь с ее отпрыском. Тут же за столом она вручила мне яд и взяла с меня обещание применить его не далее, чем завтра. Я ещё два раза прочистил зад Екатерине Великой, на чем мы и расстались.

Еще прежде я успел познакомиться с юным принцем; Екатерина намеренно поощряла наши отношения, она даже пожелала, чтобы я развлекался в обществе юноши и возбуждал ее мерзкую похоть, передавая ей подробности сладострастных утех человека, которого ее порочность обрекла на смерть. Мы не раз встречались с ним наедине, а однажды царица, спрятавшись, своими глазами наблюдала, как мы предаемся содомии. Словом, эта связь облегчала наш план. Однажды утром царевич, как было уговорено накануне, пришел ко мне на завтрак. И мы решили воспользоваться благоприятным моментом и нанести удар. Однако никто из нас не знал, что юноша давно подозревал свою мать в том, что рано или поздно она совершит покушение на его жизнь, и взял себе за правило принимать противоядие, когда обедал в чужом доме. Таким образом, наш коварный замысел рухнул, и деспотичная Екатерина немедленно обвинила меня в отсутствии должной решимости и приказала взять под арест, как только на следующее утро я появился во дворце. Вам известно, что местом пребывания всех политических противников этой жестокой женщины служила Сибирь, куда меня и отправили под конвоем, предварительно конфисковав все моё состояние, вплоть до личных вещей. В том жутком и морозном краю я ежемесячно должен был добывать и сдавать властям по дюжине звериных шкур, а если мне это не удавалось, меня секли до бесчувствия. Сибирь стала для меня суровой школой, где такое наказание превратилось в нечто вроде телесной потребности, которая постепенно сделалась настолько сильной, что ради своего здоровья мне приходилось просить аборигенов, чтобы они пороли меня каждый день {Эта привычка настолько въедлива, что ее приверженцы не могут обходиться без порки, иначе это может самым пагубным образом отразиться на их здоровье и даже жизни. Обычно в определенное время они испытывают сильнейший зуд, единственное средство от которого – хорошая порка. Об этом пишет аббат Буало в своей «Истории флагеллянтов», а также Мерсье де Компьень. (Прим. автора)}.

Приехав под конвоем в те удаленные места, я получил деревянную хижину, принадлежавшую человеку, который незадолго до того умер после пятнадцатилетней ссылки. Она была разделена на три комнатки, свет проникал через окошки, затянутые промасленной бумагой. Она была построена из сосновых бревен, пол представлял собой толстый слой рыбьей чешуи, которая сверкала, как отполированная слоновая кость. Особенно живописное зрелище представляла собой крыша из густых зеленых веток. В целях защиты от диких зверей двор был окружен глубоким рвом и частоколом из толстых столбов, усиленных горизонтальными рейками; верхние концы столбов были остро затесаны и напоминали собой воткнутые в землю мощные копья, поэтому, когда ворота были заперты, обитатели чувствовали себя словно в маленькой крепости. Осматривая хижину, я обнаружил припасы прежнего хозяина: кусочки высушенного хлеба, подсохшее соленое мясо северного оленя, несколько глиняных кувшинов с крепкими напитками и больше ничего. Таким было безрадостное жилище, куда я каждый день возвращался после тяжелых скитаний по лесу в поисках пушного зверя, чтобы в одиночестве пожаловаться самому себе на несправедливость монархов и жестокость фортуны. Почти десять лет я провел в этом ужасном заточении, не видя никого, кроме нескольких товарищей по несчастью, живших поблизости.

Один из них, венгерского происхождения, в высшей степени беспринципный человек, по имени Терговиц, показался мне единственным соседом, с которым у меня было что-то общее. По крайней мере у него был рациональный подход к преступлению – остальные смотрели на него так же, как дикие звери, на которых мы охотились в глубоких сибирских лесах. Терговиц единственный, вместо того, чтобы молить о снисхождении Бога, которого обыкновенно считают причиной человеческих несчастий, ограничивался тем, что ежедневно проклинал Творца; хотя под солнцем не существовало преступлений, в которых он не был бы виновен, в его твердокаменной душе не оставалось места для сожалений; если он и жалел о чём-то, вернее, если о чём-то ему и. приходилось жалеть, учитывая плачевные обстоятельства, в которых он оказался, так о том -лишь, что в этой глуши не представлялось возможностей удовлетворять свои наклонности. Возраст Терговица приближался к тридцати годам; у него была располагающая внешность, и в первый же день нашего знакомства мы долго содомировали друг друга.

– Заметь, – сказал мне венгр, когда мы утолили свою страсть, – что не отсутствие женщин заставляет меня заниматься этим, а просто мои вкусы. Я обожаю мужчин и ненавижу самок; даже если бы здесь было три миллиона этих существ, я бы ни к одной не прикоснулся.

– А нет ли в этом распроклятом месте ещё кого-нибудь, кто мог бы составить нам компанию? – спросил я своего "Нового товарища.

– Есть, – ответил Терговиц, – недалеко отсюда живет поляк Волдомир, симпатичный тридцатишестилетний мужчина и заядлый содомит; он уже пятнадцать лет живет в этой глуши и очень ко мне привязался, – я уверен, он с превеликой охотой познакомится с тобой, Боршан, так что мы втроем можем объединиться и скрасить свою жизнь.

Он жил в пятидесяти верстах {Пятьдесят верст составляют около тридцати пяти миль. (Прим. автора)} – обычное в Сибири расстояние между двумя соседями. Волдомир, сосланный за ужасные преступления, совершённые в России, показался мне очень привлекательным человеком, но грубым, желчным и жестоким, и мизантропия сквозила в каждой черточке его лица. Только после того, как Терговиц сообщил ему несколько красноречивых подробностей из моей жизни, он стал смотреть на меня не так враждебно. После небогатого ужина мы по привычке начали снимать с себя панталоны. Волдомир обладал великолепным членом, но такого твердого и заскорузлого зада, как у него, я не встречал в своей жизни.

– Он очень мало добывает мехов, – объяснил мне Терговиц, – и каждый день получает порку.

– Действительно, – заявил поляк, – порка доставляет мне большее удовольствие, чем любая другая вещь на свете, и если захотите поупражняться на моей заднице, я к вашим услугам.

Он протянул нам с Терговицем розги, и мы целый час обхаживали поляка, который, казалось, не ощущал ровным счетом ничего. Однако в конце концов, пришедши в сильное возбуждение, блудодей схватил меня за бока, и его колоссальный, совершенно сухой орган вторгся в мой зад; Терговиц тут же пристроился к нему сзади, и в таком сочлененном положении мы вышли из дымной хижины и продолжали содомию прямо на снегу, несмотря на жестокий мороз. Здоровенная колотушка поляка причиняла мне сильную боль, но негодяй только посмеивался, похлопывая меня по бокам. Через некоторое время он оставил мои потроха и слился с Терговицем, а я начал содомировать его самого; прошло почти два часа, но этот мрачный содомит так и не сбросил сперму. Я же, будучи моложе его – мне было тогда тридцать, – кончил в его потрохах.

– К сожалению, – проворчал поляк, наконец успокоившись и вкладывая свой член на место, – я должен отказываться от этого удовольствия или предаваться ему в одиночестве; дело в том, что я не могу дойти до оргазма, пока не пролью чужую кровь, очень много крови... Поскольку под рукой нет людей, которых можно убивать, я режу животных и мажу себя их кровью. Но когда страсти разыгрываются не на шутку, бывает очень тяжело обманывать себя такой заменой...

– Думаю, надо объяснить нашему новому товарищу, – вмешался Терговиц, – что мы не всегда ограничиваемся лисами, волками и медведями.

– Тогда где же вы, чёрт побери, находите жертв? – искренне удивился я.

– Среди наших друзей по несчастью, среди ссыльных.

– Даже несмотря на то, что они разделяют вашу горькую участь? Выходит, у вас нет жалости к людям, которые, как и вы сами, страдают в этом аду?

– Что вы называете жалостью? – с вызовом спросил поляк. – То идиотское чувство, которое убивает все желания и которому нет места в сердце настоящего человека? Неужели, когда мне хочется совершить преступление, я должен поддаться глупейшему и бесполезнейшему порыву жалости? Ну уж нет, никогда я не был способен на такое чувство, и нисколько не слукавлю, если скажу, что искренне и безгранично презираю человека, который может, хотя бы на миг, уступить ему. Жажда, потребность проливать кровь – самая сильная из всех потребностей – не терпит никаких запретов; перед вами человек, который убил своего отца, мать, жену, своих детей и ни в чем не раскаивается и не чувствует ни грамма сожаления. Имея минимум мужества, освободившись от предрассудков, человек может делать все, что подсказывает ему его сердце и совесть. Все решает привычка, и нет ничего легче, чем выработать в себе привычку, которая больше всего вам подходит: для этого достаточно преодолеть самый первый барьер, и если у вас есть хоть капля энергии, вы обязательно добьетесь успеха. Поднимите выше член, привыкните к мысли, которая поначалу пугает вас, и скоро она будет доставлять вам удовольствие; именно этот рецепт помог мне спокойно относиться к любым преступлениям; я жаждал их, но в глубине души их боялся, тогда я начал мастурбировать, думая о них, и сегодня убить человека для меня все равно, что высморкаться. Помехой в злодейских делах служит наше неверное отношение к другим людям; полученное в детстве воспитание заставляет принижать свое "я" и придавать слишком большое значение другим. В результате любая несправедливость по отношению к окружающим представляется нам великим злом, хотя нет ничего более естественного, чем причинить зло соседу, и мы в точности исполняем закон Природы, когда ставим себя выше других и, мучая их, получаем удовольствие. Если правда заключается в том, что мы ничем не отличаемся от прочих продуктов Природы, зачем упорно придумывать для себя какие-то особые законы? Разве растения и животные знакомы с чувством благодарности, жалости, братской любви и с общественными обязанностями? Разве закон Природы не состоит в эгоизме и инстинкте самосохранения? Вся беда в том, что человеческие законы суть плоды невежества и предрассудка; люди, которые их придумали, руководствовались только своей глупостью, своими узкими интересами и близорукостью. Законодатель любой страны не должен быть местным уроженцем, иначе он просто-напросто выразит в своих установлениях детские глупости, которые впитал в себя среди прочего народа, а его законы, лишенные истинного величия и чувства реальности, никогда не смогут внушать благоговения, ибо как можно требовать, чтобы люди уважали то, что противоречит заложенным в них инстинктам и порывам?

– Ах, друг мой, – обрадованно вскричал я, обнаружив в собеседнике чувства, настолько схожие с моими, и обнимая поляка, – ваша доктрина во всем совпадет с моими давними взглядами, и вы найдете во мне родственную душу, не менее закаленную и твердую, чем ваша.

– Я, конечно, не столь опытен, как вы, – смиренно вставил венгр, – я никого не убил, не считая сестры и племянницы, да ещё нескольких товарищей по несчастью, в чем мне помог Волдомир, но у меня уже сейчас чешутся руки, и я молю судьбу, чтобы она дала мне возможность каждый день творить зло.

– Друзья, – заявил я со всей торжественностью, – люди, у которых столько общего и в судьбе, и во взглядах, никогда не должны расставаться, а если их к тому же объединяет участь пленников, они должны сообща разорвать свои цепи, которые надела на них человеческая несправедливость.

– Лучше не скажешь, – заметил Волдомир, – и я полностью разделяю ваше мнение.

– Я тоже, – добавил Терговиц.

– Отлично, – резюмировал я, – тогда давайте выбираться вместе из этой проклятой страны. Я знаю, что границы хорошо охраняются, но мы постараемся проскочить, а вот когда окажемся на свободе, чужие жизни и чужие богатства с лихвой вознаградят нас за все лишения и за всю коварную жестокость венценосной потаскухи, которая держит нас здесь.

Мы выпили несколько бутылок водки за успех нашего предприятия и уже собирались скрепить торжественную клятву содомитскими утехами, как вдруг на пороге появился подросток лет пятнадцати. Он пришел передать, что его отец просит у Волдомира несколько шкурок взаймы и обещает вернуть их через два-три дня.

– Кто этот мальчик? – спросил , у друзей.

– Сын одного русского вельможи, – ответил Волдомир, – который попал в немилость императрицы и тоже сослан в Сибирь; он живет в сотне верст отсюда. – Потом, отведя меня в сторону и понизив голос, продолжал: – Раз уж мы собираемся бежать и будем далеко, пока его хватится отец, я думаю, можно позабавиться с ним, если вы не возражаете...

– Ну конечно, какой может быть разговор, – ответил я и, не теряя времени, крепко схватил юного визитера и быстро спустил с него штаны. – Сначала Мы насладимся им, а потом съедим, а то мне уже надоело питаться куницами и ласками. Я первым совершил содомию, пока мои товарищи держали ребёнка; вторым был Терговиц, последним пристроился Волдомир, как обладатель самого массивного члена. Мы ещё раз повторили всю процедуру и, насытившись телом маленького посланника, зажарили его живьем на костре и с удовольствием съели.

– Как глубоко заблуждается тот, – заметил венгр, – кто брезгует этим мясом, ведь в целом мире нет ничего вкуснее и ароматнее, и это понимают мудрые дикари-людоеды.

– Это ещё одна из наших европейских глупостей, – сказал Волдомир. – Европейцы сделали убийство тяжким преступлением и теперь брезгливо воротят нос от этой пищи, да ещё готовы плюнуть в лицо человеку, который предпочитает ее. Та же самая непомерная гордыня заставляет полагать, что нет ничего дурного в том, чтобы зарезать на обед поросенка, но что нет ничего греховнее, чем проделать то же самое с человеческим существом. Вот они, пагубные результаты вашей цивилизации, которую я ненавижу и которая наводит меня на мысль, что это вырождающееся человечество представляет собой скопище идиотов.

Закончив сытный ужин, мы втроем забрались в громадную кровать поляка, а на рассвете, вооружившись до зубов, отправились в тяжелый путь с твердым намерением следовать примеру разбойников и убийц и слушать голос только своих страстей и своего эгоизма.

Мы плохо знали, по какой дороге идти, поэтому направились в сторону китайской границы, надеясь как можно скорее покинуть Московию и соседние с ней края, где властвовала русская императрица и где нас наверняка бы схватили. Однако до Китая было далеко, и, поразмыслив, мы решили идти через прикаспийские пустыни; через несколько месяцев изнурительного похода мы подошли к Астрахани, так и не встретив никого, кто мог бы помешать нам.

Из Астрахани мы двинулись на Тифлис, убивая, грабя, насилуя и опустошая все на своем пути, и пришли в этот город, оставив за собой добрую часть страны в руинах. Нас одолевало властное желание – после стольких лет, проведенных в дикой глуши, обрести приличный и спокойный приют, где с приятностью и в удобствах можно было удовлетворить свои страсти. В этом смысле распутство и красота грузин предоставляли нам все, о чем можно было только мечтать.

Тифлис раскинулся у подножия горы на берегах реки Куры, которая пересекает всю Грузию, и мы увидели в нем довольно много красивых дворцов. Ограбив по дороге немало путешественников, мы имели по две-три тысячи рублей на человека и немедленно сняли роскошное жилище. Потом купили красивых служанок, а поляк, который наотрез отказался иметь дело с женским полом, выбрал для себя здоровенного грузина вместе с двумя юными рабами-греками в придачу, и скоро мы несколько оправились после долгого и мучительного путешествия. В Тифлисе торгуют главным образом женщинами. Они открыто продаются для гаремов Азии и Константинополя, как скот на рынке; любой имеет право прийти, посмотреть, пощупать их, сидящих в клетках, самого разного возраста: от детей, недавно отнятых от материнской груди, до девушек шестнадцати лет. Нигде вы не встретите столько красоты и грации, как в созданиях, которых порождает эта страна, нигде не найдете более элегантных фигур, более красивых лиц.

Грузины не ведают, что такое независимость. Они томятся под жестокой тиранией своих вельмож; местная аристократия чрезвычайно развратна, и нет нужды говорить вам, что деспотизм проявляется в необузданном сладострастии: господа обладают безграничной властью над своими рабами, они нещадно бьют и истязают их, и жестокая похоть неизбежно приводит к всевозможным преступлениям. Но вот что удивительно, друзья: благородные господа, которые третируют своих вассалов, как рабов, сами пресмыкаются перед князем, чтобы получить выгодное место; чтобы преуспеть в служебном продвижении, они подкладывают в постель ему своих детей, не разбирая ни пола, ни возраста.

Терговиц, самый ловкий искуситель из нашей троицы, скоро сумел пробраться – вначале сам, а потом затащил и нас, – в дом одного из самых влиятельных вельмож страны, у которого, помимо большого состояния, было три дочери и трое сыновей – все шестеро красоты необыкновенной. Этот господин много поездил по свету, и Терговиц утверждал, что встречался с ним в России и в Швеции, и в Дании, и тот согласно, с важным видом, кивал и верил. Мы много лет не знали такого любезного обхождения и такого гостеприимства и ещё дольше не встречали столь услужливого благодетеля. Мы начали с общего натиска на его детей, и в течение двух недель всех – и мальчиков, и девочек – соблазнили или просто изнасиловали. Когда в доме не осталось нетронутых предметов наслаждения, Волдомир спросил, не пора ли нам уносить ноги.

– Вначале ограбим его, – ответил я. – Мне кажется, его золото не менее ценно, чем влагалища и анусы его отпрысков.

– А после того, как ограбим? – поинтересовался Терговиц.

– Убьем, и детей его в придачу, – сказал я. – В доме совсем мало слуг; у нас хватит сил, чтобы связать их, и у меня уже сейчас трещит член, предвкушая зрелище их предсмертных страданий.

– А как быть с гостеприимством, друзья? – спросил Волдомир. – Ведь нас всё-таки приютили в этом доме.

– Это верно, – согласился я, – поэтому мы должны быть благодарными. Справедливость требует, чтобы мы сделали добро человеку, который был любезен с нами. Разве этот скот, наш хозяин, не говорил нам сто раз, что он, как примерный христианин {Христиан в Тифлисе больше, чем мусульман, а церкви встречаются много чаще, чем мечети. (Прим. автора)}, попадет прямиком в рай? Если это действительно так, он будет на небесах в тысячу раз счастливее, чем на земле. Разве я не прав?

– Разумеется, прав.

– Выходит, мы должны оказать ему последнюю услугу.

– Я согласен, – заявил Волдомир, – но при условии, что их смерть будет ужасной. Мы очень долго грабили и убивали из нужды, пришло время заняться этим из прихоти, из порочности; пусть весь мир содрогнется, узнав о наших преступлениях... Пусть люди краснеют от стыда, что принадлежат к той же породе, что и мы с вами. Еще я хочу, чтобы нашему преступлению воздвигнули памятник, который всегда будет напоминать потомкам о нашем подвиге, и мы собственными руками вырежем свои имена на его граните.

– Продолжай, злодей, мы внимательно тебя слушаем, – подзадорили мы его.

– Он сам должен поджарить своих детей и вместе с нами участвовать в трапезе, а в это время мы будем его сношать; после этого мы его свяжем, бросим в погреб и обложим остатками пищи: так он и умрет, когда придет его время.

План был одобрен единодушно, но к сожалению из-за беспечности с нашей стороны разговор услышала самая младшая из хозяйских дочерей, которую уже изувечила наша страсть – бедняжка начала хромать на одну ногу после того, как мы развлеклись с ней, а Волдомир своим огромным членом разворотил ей анус, и успокоить ее удалось только подарком. Девочка в ужасе от услышанного побежала к отцу, и тот, не мешкая, вызвал в дом солдат местного гарнизона. Однако Бог, покровительствующий злодейству, всегда одерживает верх над добродетелью, в чем не оставалось никаких сомнений.

Четверо солдат, присланных в дом нашего хозяина для его охраны, оказались нашими бывшими товарищами по несчастью, которые, как и мы, сумели сбежать из Сибири; легко догадаться, что они выбрали нашу сторону, изменив христианскому богу грузин, и бедняга, вместо трех врагов, обрел семерых. Храбрые воины с радостью согласились получить свою долю добычи и разделить наши удовольствия, и мы немедленно приступили к делу. Мы привязали своего благодетеля к столбу в обеденном зале и угостили вначале пятью сотнями ударов хлыста, которые порвали его заднюю часть в клочья, а затем – потрясающим зрелищем, когда на его глазах изнасиловали всех шестерых детей. После плотских утех их также привязали кружком вокруг отца и выпороли, забрызгав всю комнату кровью. На следующем этапе мы долго пытались вовлечь в утехи отца и заставить его совокупиться со своими несчастными детьми, но все попытки поднять его член были безуспешны, так что пришлось кастрировать его и отрезать главный мужской атрибут, а детей заставить съесть и яички и детородный орган; в довершение мы отрезали девочкам груди и силой накормили отца ещё горячей и трепетавшей плотью, которую он породил.

Мы уже собирались переходить к очередным развлечениям, когда произошла неожиданная ссора в нашей среде. Среди четверых солдат был один молодой русский, чья красота в продолжение всего вечера возбуждала Волдомира так же сильно, как и меня. И вот, когда наконец мой орган оказался в заднем проходе юноши, краешком глаза я увидел, что ко мне с ножом в руке приближается поляк; в тот же миг я выхватил свой кинжал и, не покидая задницы молодого солдата, в которую уже готовился излить семя, вонзил его в грудь Волдомиру. Поляк упал на пол, из раны хлынула кровь.

– О, дьявольщина! – раздался голос Терговица, который в это время содомировал другого солдата. – Какой удар! Должен признаться, Боршан, что мне совсем не жаль этого костолома: рано или поздно он все равно то же самое сделал бы с нами.

Я вытер свой нож и только тогда испытал извержение – лишнее подтверждение тому, что убийство ничуть не мешает эякуляции, скорее наоборот. Потом я не. спеша раскурил трубку и обратился к Терговицу с такими словами:

– Знаешь, дружище, я никогда не поступил бы так с нашим товарищем, если бы давно не заметил в нем все пороки, пагубные для такой компании, как наша. Давай поклянемся всю жизнь хранить верность друг другу, и ты увидишь, что без него нам будет намного лучше.

Этот неожиданный эпизод стал завершением нашей операции. Как и было задумано, мы обшарили весь дом, по-братски разделили добычу, и союзники наши остались очень довольны. Расстались мы очень дружелюбно, однако я предложил Карлсону – так звали русского – остаться с нами, и он согласился. Мы погрузили свои вещи на двух мулов, сами вскочили на трех резвых лошадей, двинулись вдоль берега Черного моря и добрались до Константинополя.

Карлсона мы взяли с собой только в качестве слуги; хотя я был очень привязан к нему, я хорошо понимал, что ещё десять-пятнадцать извержений в его великолепную задницу успокоят мою страсть, поэтому поостерегся поставить его вровень с нами, чтобы не получить в один прекрасный день опасного соперника.

Несколько грабежей на большой дороге, несколько изнасилований и убийств, которые были обычным и легким делом в этой стране, где не существовало ни правосудия, ни полиции, – этим исчерпывались наши приключения в Малой Азии, и мы спокойно, в приятном расположении духа, въехали в столицу турецкого султана, куда нас следовало бы доставить в железных клетках и препроводить прямиком на виселицу.

Чужестранцы живут не в самом Константинополе, а в его пригороде, называемом Пера. Туда мы и направились с намерением отдохнуть несколько дней, прежде чем заново заняться своим ремеслом, которое до сих пор было настолько прибыльным, что у нас с Терговицем скопилось по двести тысяч франков на каждого.

Однако, посовещавшись со своим собратом, я написал сестре письмо с просьбой выслать мне деньги и рекомендательные письма для Константинополя и заодно для Италии, куда мы намеревались отправиться из Оттоманской империи. Не прошло и двух месяцев, как я получил все необходимое. Представился банкиру, у которого мне был открыт кредит, и в его доме был очарован шестнадцатилетней девушкой, его приемной дочерью; он любил ее больше всего на свете и воспитывал как собственное дитя. Это было златовласое очаровательное создание с неземной красоты глазами, добродушное и в высшей степени наивное. И вот здесь случилось нечто совершенно неожиданное под влиянием странного каприза, впрочем, нередко случающегося г истинными распутниками. Итак, со мной произошло следующее: хотя Филогона была чрезвычайно обольстительна, хотя внушала мне очень сильные и недвусмысленные чувства, при виде ее меня охватывало непреодолимое желание, чтобы ею обладал Терговиц; только эта мысль наполняла силой мой член, и я лелеял и взращивал ее несколько дней. Не в силах сдерживаться долее, я привел венгра в дом покровителя Филогоны, которого звали

Кальни, а на обратном пути выложил приятелю свои планы, и надо сказать, они пришлись ему по вкусу.

– Я задумал это только для твоего блага, – закончил я.

– Мне кажется, – сказал Терговиц, немного подумав, – что этот план можно расширить. Говорят, этот меняла – один из самых богатых в Константинополе: почему бы нам не только соблазнить девицу, но и не ограбить ее ангела-хранителя? В таком случае мы могли бы путешествовать по Италии в свое удовольствие и с комфортом.

– Конечно, – согласился я, – но это будет нелегко: мы не можем полагаться здесь на силу – надо прибегнуть к хитрости. Поэтому предлагаю выбросить сотню тысяч крон для того, чтобы снять двухмиллионный урожай. Ты не против?

Терговиц отрицательно покачал головой и предоставил мне полную свободу действий.

Первым делом я снял загородный дом, выбрав роскошный особняк, расположенный далеко от города. Я наполнил его элегантной мебелью, нанял толпу челяди и каждый вечер устраивал впечатляющие приемы, на которых, естественно, присутствовали Филогона и Кальни. Терговиц был представлен как мой брат, чтобы дать ему самые благоприятные условия для осуществления нашего общего плана. Но неожиданно на пути моих желаний возникло непредвиденное препятствие: бедная девочка, против которой я замышлял самые страшные козни, вбила себе в голову, что влюбилась в меня.

– Я понимаю, сударь, что это очень лестное предложение, – ответила она, когда я рассказал ей о чувствах своего брата, – но коль скоро мой покровитель предоставил мне свободу выбора, я скажу со всей откровенностью, что предпочла бы услышать такое признание от вас лично.

– Милая Филогона, – заявил я, – такие слова очень приятны для гордости и самолюбия любого мужчины, но я должен ответить вам с такой же прямотой. Определенные удручающие обстоятельства, в коих я не повинен, делают меня абсолютно безразличным к женщинам, и если бы вы стали моей, я не смог бы дать вам счастья, какого вы заслуживаете, так как вам пришлось бы копировать противоположный пол, который я предпочитаю. "*

Видя, что Филогона меня совсем не понимает, я призвал на помощь лексику распутства и объяснил ей, что меня не привлекает алтарь, на котором обыкновенно женщины приносят в жертву свою любовь; тогда она, столь же откровенно, предложила мне обследовать все ее прелести, иными словами, эта добрая и наивная красавица предлагала мне всю себя без остатка. Я воспользовался столь великодушным предложением, и что же предстало моим глазам? Восхитительнейшие формы, чистые линии, исполненное неги совершенство и самое главное – потрясающий воображение зад! Как бы случайно раздвинув белоснежные полушария и приоткрыв розоватое отверстие, я сказал Филогоне, что хотел бы войти именно в этот храм. И знаете, каким был ответ юной богини?

– Я ничего не смыслю в таких делах, Боршан, но разве все моё тело не принадлежит человеку, который так властно завладел моим сердцем?

– Нет, сирена, нет! – вскричал я, лаская несравненный зад. – Делайте, что хотите.., любите меня, боготворите меня – ничто не поможет ни мне, ни вам, ибо я не чувствую к женщине ни жалости, ни желания; меня волнуют лишь непристойности и безнравственные удовольствия, и сердце моё не восприимчиво ни к любви, ни к иной другой человеческой добродетели. – Потом, опустив ее юбки и поднимаясь на ноги, я добавил: – Нет, Филогона, я не имею права жениться на вас, а мой брат может сделать вас счастливой женщиной и непременно сделает.

Прошел год, и за это время между нами установились доверительные отношения. Впрочем, занимался я не только тем, что приручал доверчивое семейство: я много времени уделял прекрасным еврейкам, прелестным юным гречанкам и очаровательным мальчикам и, чтобы наверстать все, упущенное за долгие годы сибирского воздержания, я за этот год имел сношения более, чем с тремястами предметами сладострастия обоего пола. За тысячу цехинов один еврей, торговец драгоценными камнями, числившийся среди своих клиенток многих наложниц султана Ахмеда, тайком сопроводил меня в гарем, и там, рискуя своей жизнью, я насладился шестью самыми красивыми женами Великого турка. Все они были привычны к содомии и сами предложили мне способ, который позволяет избежать беременности. Султан, всегда сопровождаемый своими кастратами, очень редко совокуплялся с наложницами с передней стороны; предварительно им смазывали задний проход особым маслом, отчего отверстие сужалось настолько, что проникнуть в него без кровопролития было невозможно. Однако мои желания пошли ещё дальше: я страстно захотел поиметь тех знаменитых евнухов, в чьих задницах Великий турок забывал даже про своих жён, но поскольку их берегли лучше, чем наложниц, я не нашел никакой возможности к ним подступиться. Мне сказали, что у Ахмеда есть несколько двенадцатилетних мальчиков, превосходивших красотой все живущее на земле. А одна из султанских жён подробно рассказала мне об излюбленных пристрастиях своего господина.

– Двенадцать наложниц, опустившись на корточки, становятся в круг спиной к его центру; посередине располагается султан с четырьмя кастратами. По сигналу господина все женщины начинают одновременно испражняться в двенадцать фарфоровых чашечек; та, которая не сумеет сделать это, обречена на смерть. Не проходит и месяца, чтобы не погибли семь или восемь жён за такой проступок; убивает их сам султан, собственными руками, но это происходит втайне, и подробности казни никому не известны. После того, как женщины сделают свое дело, один кастрат собирает чашки и подносит их его величеству, который обнюхивает содержимое, вдыхает его аромат, погружает в него свой член и мажет экскрементами свое тело; после этого чашки убирают, один кастрат начинает содомировать господина, второй сосет ему член; третий и четвертый подставляют для поцелуев свои прелести. После нескольких минут таких утех четверо маленьких фаворитов по очереди испражняются ему в рот, и он проглатывает дерьмо. Затем кружок распадается: каждая женщина должна целовать господина в губы, а он в это время щиплет им груди и терзает ягодицы; исполнив этот ритуал, женщины по одной ложатся на длинную широкую кушетку, кастраты берут розги и порют их; когда все двенадцать задниц будут избиты в кровь, султан проверяет их, облизывая раны и измазанные испражнениями отверстия. После этого он возвращается к своим педерастам и содомирует их одного за другим. Но это только начало. Дальше следует очередная экзекуция: покончив с задницами кастратов, султан принимается пороть их, а женщины снова окружают его и демонстрируют самые живописные и непристойные позы. После экзекуции женщины вновь подводят к нему мальчиков, и он ещё раз сношает их, но, почувствовав приближающееся извержение, мгновенно выдергивает свой орган и набрасывается на одну из наложниц, которые неподвижно и безропотно стоят перед ним. Он набрасывается на неё и избивает до тех пор, пока она не падает на пол без сознания; потом продолжает совокупляться со следующим кастратом, которого также оставляет, чтобы избить вторую жену; так происходит до тех пор, пока не дойдет очередь до последней, которая часто погибает под его ударами, и тогда его сперма выбрасывается прямо в воздух. После такой процедуры оставшиеся в живых женщины не меньше двух-трех месяцев отлеживаются в постели.

– М-да, – с восхищением произнес я, когда наложница закончила свой необыкновенный рассказ, – это и в самом деле восхитительная страсть, и я обязательно испробовал бы ее, будь так же богат, как твой господин.

– Иногда султан встречается со своими женами наедине и в такие моменты содомирует их. Но эта великая честь оказывается только самым красивым девочкам, не старше восьми лет.

Когда наконец все было готово к тому, чтобы заманить в ловушку прелестную Филогону, я, всего за несколько цехинов, нанял бродягу, который сжег дотла дом ее покровителя. Кальни принял решение переехать в моё поместье, захватив с собой не только Филогону и свой капитал, но и несколько верных слуг и телохранителей, что застало меня врасплох. Однако я скоро нашел способ убедить Кальни, что такая куча челядинцев принесет больше пользы, разбирая руины его дома, нежели скучая без дела в моем, где и без того достаточно прислуги. Ошеломленный катастрофой, банкир сделал так, как я посоветовал. Сундуки с золотом находились под моей крышей, и Кальни уже собирался возобновить свои финансовые дела, когда мы решили не откладывать задуманное в долгий ящик.

Однажды утром я вошел в его спальню с пистолетом в руке, оставив Терговица на карауле у входной двери, а Карлсона – охранять Филогону и единственного слугу банкира, который мог прийти к нему на помощь, и сказал:

– Послушайте, дорогой и верный друг, вы сильно ошибаетесь, если думаете, что получили гостеприимство за красивые глаза. Прощайтесь с жизнью, сударь: вы долго наслаждались богатством – пора передать деньги в другие руки.

Когда стихли последние слова, прогремел выстрел, и банкир отправился в ад оплачивать оставшиеся долги. Карлсон выбросил в окно труп задушенного слуги, и мы вдвоем крепко связали девушку, которая испускала в это время истошные вопли. Потом позвали Терговица.

– Итак, дружище, – сказал я ему, – удобный момент настал. Вспомни, скольких усилий и денег стоил мне этот спектакль, поэтому ты должен прямо сейчас, на моих глазах, изнасиловать нашу добычу, а я прочищу твою задницу и приму в свою член Карлсона.

Терговиц не без удовольствия проворно сорвал с девушки одежду, и перед нами предстало дрожащее, прекраснейшее в мире тело. О небо, какие это были ягодицы! Никогда – повторяю, никогда – не видел я такой таинственной, такой манящей расщелинки и, не мешкая, бросился воздать должное этому чуду природы. Но уж если мозги направлены на определенный вид распутства и кипят при этой мысли, никакой дьявол не в силах изменить ход событий. Словом, я не хотел Филогону – ничто не искушало меня, кроме зада того, кто должен был сношать ее. Терговиц вломился в ее влагалище, я овладел Терговицем, Карлсон – мною, и после бешеной скачки, продолжавшейся, наверное, целый час, мы все трое изверглись в один и тот же миг, как один человек.

– Скорее переверни ее! – закричал я Терговицу. – Разве не видишь, какая у неё жопка? Пусть Карлсон займется ее влагалищем, а я буду содомировать вас обоих.

Мы сделали это несмотря на слезы и стоны бедной сиротки, и к концу следующего часа у неё не осталось ни одного храма Цитеры, куда мы не проторили бы тропинку. Друзья мои были в пене, в особенности Терговиц, один я сохранял самообладание и холодность перед этим небесным созданием, которое вдохновляло меня на желания, настолько жестокие и изощренные, что дай я им в тот момент волю, наша жертва мгновенно испустила бы дух. Ни разу мои развращенные вкусы не обнаруживались столь решительно и властно, как при виде этой девушки; я чувствовал, что не могу придумать для неё достаточно мучительной пытки, и отвергал, как слишком деликатное, все, что приходило мне в голову. Ярость моя скоро достигла высшей точки, у меня потемнело в глазах; я больше не мог смотреть на Филогону без того, чтобы меня не начинали сотрясать самые чудовищные, самые зверские инстинкты. Может быть, вы знаете, откуда берутся подобные чувства, я не знаю этого – я просто описываю то, что происходило в моей душе.

– Давайте уйдем отсюда, – предложил я своим сообщникам, – предусмотрительный человек не должен терять голову от удовольствия. Наши вещи уже погружены на фелюгу, которая ждет нас в порту, готовая к отплытию: я нанял ее до Неаполя. Мм не можем задерживаться здесь после таких преступлений... Но что будем делать с этой малышкой, Терговиц?

– Думаю, надо взять ее с собой, – ответил венгр, и в его глазах я заметил растерянность:

– Ага, ты, кажется, влюбился, дружище?

– Да нет, но раз уж за эту сучку заплачено кровью ее покровителя, я не вижу причины оставлять ее здесь.

Я посчитал нужным ничего не возразить на это, опасаясь раздоров, которые могли поставить под угрозу нашу безопасность, молча кивнул, и мы отправились в дорогу.

Однако Карлсон увидел, что моё согласие было всего лишь уловкой, и по пути заговорил со мной об этом. Я доверял ему полностью и ответил честно и откровенно, а на второй день плавания мы решили избавиться от двух нежных голубков, после чего я должен был стать единственным владельцем наших общественных сбережений. Я обменялся несколькими словами с капитаном судна и ценой нескольких цехинов завоевал его симпатию.

– Мне-то что, – небрежно сказал он, – делайте, что хотите, только опасайтесь вон той женщины: она как-то странно на вас смотрит, как будто знакома с вами.

– Не беспокойтесь, – успокоил я его, – мы выберем подходящий момент. Затем бросил невольный взгляд в ту сторону, куда показывал капитан и решил, что он ошибся, потому что я увидел незнакомое жалкое создание – женщину лет сорока, которая была служанкой для команды; она выглядела постаревшей раньше времени, о чем свидетельствовали следы трудной жизни на ее лице. Поэтому я сразу забыл о ней и сосредоточился на своем плане; едва лишь ночной полог опустился на море, мы с Карлсоном взяли за руки и за ноги нашего спящего товарища и выбросили его за борт. Пробудившаяся от шума Филогона только тяжело вздохнула, но не потому, сказала она, что ей жалко венгра, а потому, что никого на свете она не любит так, как меня.

– Милое, несчастное дитя, – сказал я ей, – любовь твоя безнадежна. Я терпеть не могу женщин, мой ангел, и уже говорил тебе об этом. – Спустив штаны с Карлсона, я продолжал: – Смотри, как должен выглядеть человек, чтобы иметь право на мою благосклонность.

Филогона покраснела, и по щекам ее покатились слезы.

– И как можешь ты любить меня, – спросил я, – после всего, что произошло?

– Да, это было ужасно, но разве сердцу прикажешь? Ах, сударь, даже если вы будете убивать меня, я все равно буду вас любить.

Тем временем к нам незаметно приблизилась та самая печальная женщина и, не подавая виду, что слушает нас, не пропустила ни одного слова.

– Кстати, что ты делала в доме Кальки? – спросил я Филогону. – Покровительства просто так, ни за что, не бывает: наверное, вас связывало что-то другое? Обычно мужчина держит в своем доме молоденькую девушку ради удовлетворения своей похоти.

– Чувства господина Кальки, сударь, – запротестовала Филогона, – были самые чистые, вел он себя безупречно, и вообще он был очень добрым и честным человеком. Лет шестнадцать тому назад, во время путешествия в Швецию, мой покровитель остановился в гостинице и встретил там несчастную и нищую молодую женщину, которую взял с собой в Стокгольм, куда ездил по своим делам. Эта женщина была беременна. Мой покровитель принял в ней участие, остался с ней и дождался, пока она родила. Так на свет появилась я. Кальки увидел, что моя мать не в состоянии растить меня, и попросил отдать ребёнка ему. У них с женой не было своих детей, они меня полюбили как родную, и я выросла у них в доме.

– Что стало с твоей матерью? – прервал я, и какое-то странное предчувствие кольнуло мне сердце.

– Не знаю. Она осталась в Швеции. У неё совсем не было денег, кроме тех, что дал ей Кальки...

– И которых хватило совсем ненадолго, – неожиданно послышался негромкий голос рядом с нами, и в ноги нам бросилась та самая женщина, – я – твоя мать, Филогона, я дала тебе жизнь. А ты, Боршан, узнаешь ли несчастную Клотильду Тилсон, которую ты соблазнил в Лондоне, уничтожив всю ее семью, и которую, вместе с неродившимся ребёнком, бросил в Швеции, уехав с жестокой женщиной, называвшей себя твоей женой?

– Черт меня побери! – повернулся я к Карлсону, удивленный, но совершенно не тронутый этой проникновенной речью. – Ты не поверишь, но сейчас судьба возвращает мне и мою супругу – кстати, она прелестна, не правда ли? – и очаровательную дочь. Что же ты не рыдаешь от умиления, Карлсон?

– Зато у меня кое-что шевелится между ног, – ответил мой жестокосердный спутник. – И я представляю, каким приятным будет наше путешествие.

Я незаметно подмигнул ему и снова обратился к воспитаннице банкира:

– Значит, ты моя дочь, Филогона! Ну конечно: недаром, увидев тебя в самый первый раз, я испытал такое волнение в чреслах... А вы, мадам, – продолжал я, крепко обнимая за шею свою благословенную жену и едва не задушив ее, – почти совсем не изменились.

Потом поставил их рядом и вскричал:

– Целуйте же меня, мои сладкие, целуйте! Филогона, милая Филогона! Теперь ты видишь, как возвышенны чувства, которые рождает в нас Природа: вчера у меня не было никакого желания обладать тобой, а теперь я сгораю от страсти.

Обеих женщин охватил ужас, но мы с Карлсоном успокоили их и дали понять, что их судьба и жизнь находятся в моих руках. Они смирились; и хотя одна была моей женой, другая – моей дочерью, они больше напоминали рабынь.

Желания мои разыгрались не на шутку, и я не смог сдержаться, В первый момент я бросился полюбоваться величественным видом ягодиц Филогоны, в следующий захотел увидеть, во что превратились прелести Клотильды после стольких лет нищенского существования. Я одновременно приподнял обе юбки, и мои глаза и мои руки несколько минут упивались восхитительным зрелищем; я целовал все, что видел перед собой, я вгрызался зубами, впивался губами в оба отверстия... Карлсон энергично растирал мне член... Все прежние мои мысли куда-то улетучились, едва лишь я прикоснулся к заду своей вновь обретенной дочери; загадочен всё-таки и неисповедим промысел Природы: Филогона, будучи приемной дочерью Кальни, оставляла меня холодным, та же Филогона, та же самая, но уже моя родная дочь, обожгла огнем мои чресла. Только мои жестокие желания остались прежними; но прежде они существовали отдельно, сами по себе, а теперь слились с желанием обладать этой прекрасной девушкой, в чем я скоро убедил ее, вонзив свое орудие в ее задний проход. Она испустила жалобный крик, его услышал капитан и, обеспокоенный, прибежал к нам.

– Сударь, – с укоризной сказал он, – я боюсь, что ваше поведение смутит команду; корабль наш невелик и тесен для таких забав. Мы плывем как раз недалеко от совершенно пустынного острова, там живут только летучие мыши, да ещё совы, поэтому моряки стараются избегать его. Но там можно прекрасно провести время. Давайте сделаем так: мы подойдем к берегу, матросы поужинают и отдохнут, а вы развлекайтесь, сколько пожелаете.

Я с радостью согласился и заодно рассказал капитану, что несколько минут назад, после долгих лет разлуки, нашел сразу жену и дочь.

– Дочь? – удивился он. – Но вы же сношали ее минуту назад.

– Верно. И не вижу в этом ничего предосудительного.

– Да, сударь, – вздохнул капитан, – вы, французы, правы в том, что лучше самому съесть плоды посаженного тобою дерева, нежели оставить их чужим людям. Что же до этой несчастной, если судьба вернула вам ее, я вас искренне поздравляю. Мы ее давно знаем: она часто плавает с нами; хотя она и бедна, это – честная и порядочная женщина, и любой матрос подтвердит мои слова.

– Я нисколько не сомневаюсь, приятель, – сказал я моряку, – но эта хваленная вами женщина когда-то очень подло поступила со мной, и я не скрываю, – добавил я, опуская в капитанскую ладонь несколько монет, – что собираюсь сойти на берег для того, чтобы отомстить.

– Ну что ж, сударь, храни Бог вашу душу, – кивнул капитан, – поступайте, как знаете, я не буду вмешиваться в ваши личные дела. – Он понизил тон и с дружественным пониманием наклонился ближе ко мне. – Когда вернетесь на судно, можете сказать, что она поскользнулась и свалилась с обрыва в воду...

Восхищенный любезностью собеседника, я рассказал о нашем разговоре Карлсону, потом изложил ему план убийства. В это время судно причалило к берегу.

– Капитан, – крикнул я, высадив на берег семейство, – подождите нас немного.

– К вашим услугам, господин, без вас мы не уплывем. И мы пошли в глубь острова.

– Представляешь, дружище, – говорил я Карлсону, шагая рядом с ним, – какие удовольствия мы получим от этих потаскух! Я уже предвкушаю их, это будет самое сладостное из моих убийств. Взгляни на мой член, – добавил я, останавливаясь, – взгляни, он пенится от ярости... А мне нравится этот остров, Карлсон. Какая здесь тишина! Славные дела совершим мы здесь.

Мы увидели небольшой пологий овраг, осененный со всех сторон ивами и тополями, под которыми расстилался ковер свежей мягкой зелени.

– Вот здесь и остановимся, – скомандовал я. – Погода чудесная, так что раздеваемся все донага. Будем веселиться как дикари.

Потом я похотливо расцеловал Карлсона и сказал:

– Приступай к делу, только запомни: ни одной капли спермы до тех пор, пока наши стервы не отдадут Богу душу.

С этими словами я швырнул обеих женщин на траву и начал содомию с дочерью, жадно разглядывая зад жены, моей Клотильды, который так обожал когда-то и который до сих пор был очень соблазнительным; потом оставил младшую и занялся старшей. Член Карлсона вошел в мои потроха, в тот же миг я забыл о своем обещании и сбросил семя, но во время короткого акта настолько сильно искусал груди дочери, что кровь обильно струилась по ее телу. Потом воткнул неостывший ещё член во влагалище Филогоны.

– А ну-ка, – приговаривал я, целуя ягодицы ее матери, – распахни пошире свою куночку и прими семя, которое дало тебе жизнь.

Но через минуту я уже ворвался во влагалище Клотильды, и она приняла очередной мой заряд, пока я жестоко терзал нежные полушария дочери, которые в результате оказались в таком же плачевном состоянии, как и ее груди.

– Не спеши, Карлсон, – заметил я, извлекая свое копье, – тебе ещё предстоит содомировать их обеих.

Мой слуга оседлал Клотильду, я, опустившись на колени, начал целовать его яички – уж очень полюбился мне этот чудесный парень! Потом, пока он сбрасывал семя в потроха моей супруги, я целовал его в рот; после короткой передышки через такую же процедуру прошла и моя дочь, только на этот раз, когда Карлсон трудился в анусе несчастной девочки, я содомировал его.

– А теперь пусть наши дамы позабавят нас, – сказал я, когда с плотскими утехами было покончено.

Я поставил Карлсона в середине лужайки и заставил обеих потаскух облизывать каждую часть его тела, включая член, задний проход, промежность и впадины под мышками. Потом попросил его испражниться в колючий куст и приказал женщинам есть его экскременты, отчего они искололи себе лицо. Затем мы схватили их за волосы и головой вперед швырнули в тот же куст, вытащили и швырнули снова; так продолжалось до тех пор, пока они не изрезали себе кожу до самых костей. И все это время наш слух услаждали возбуждающие, раздирающие душу вопли...

– Боже мой! За что такие мучения? – наконец взмолилась Филогона, падая на колени. – Вы называете себя моим отцом, и если это действительно так, докажите это – сжальтесь надо мной. А вы, моя матушка, несчастная матушка, скажите, как получилось, что одной рукой Небеса устроили нашу чудесную встречу, а другой столь жестоко карают нас? Отец! Отец мой, чем я заслужила эту участь! Пощадите меня...

Она все ещё продолжала вопить и рыдать, а мы с Карлсоном связали их и что было силы выпороли колючими прутьями. Скоро оба тела являли собой сплошную рану – большего и не требовалось, чтобы мой орган затвердел заново, – и я с восторженным криком припал к телу Филогоны и принялся слизывать горячую кровь. Это моя собственная кровь, повторял я про себя; у меня сладко замирало сердце, и от этой мысли эрекция моя возрастала. Я смаковал этот сладострастный рот, который открывался только за тем, чтобы глотнуть воздуха и молить меня о пощаде; я прижимался жаркими губами к этим глазам, из которых непрестанно лились слезы, вызванные моей яростью; я то и дело набрасывался на зад моей дорогой Клотильды и истязал его снова и снова; потом привлек к себе Карлсона, осыпал его ласками и долго сосал его восхитительный член.

Через некоторое время мы развязали их и поставили на колени; поднятые руки привязали к деревьям, на лодыжки и икры положили тяжелые камни, чтобы они не могли пошевелиться. В таком положении хорошо вырисовывались их вызывающе соблазнительные груди: грудь Филогоны была выше всяческих похвал, да и грудь Клотильды увяла совсем немного и выглядела прекрасно. При этом зрелище моё бешенство достигло апогея. Какое это блаженство – перерезать узы, связывающие нас с другими! Я заставил обеих целовать мне ягодицы, потом, овладев Карлсоном, приподнял эти прекрасные груди и не спеша, одну за другой, отрезал их; потом нанизал кусочки нежной плоти на гибкий прутик и в виде ожерелья повесил женщинам на шею; их тела обливались кровью, и я сбросил на них последние брызги спермы, когда Карлсон прочищал мне задний проход.

– Вот теперь все, – удовлетворённо произнес я. – Оставим их здесь, и дикие звери и птицы за один день покончат с ними. Это лучше, чем если бы мы убили их сразу и лишили возможности мучиться дольше.

Карлсону, обладавшему невероятно жестоким сердцем, не терпелось покончить с этим делом там же, не сходя с места – чтобы насладиться, сказал он, предсмертной агонией этой парочки; но я убедил его, что в моем предложении больше смысла, он сдался, и мы начали прощаться с дамами.

– Если есть Бог на свете, – слабо простонала Клотильда, – пусть он увидит, к чему привел первородный грех. Я виновата в том, что принадлежала этому чудовищу, и признаю свою вину, но скажи, Боже, неужели так жестоко ты должен карать меня?

– Ого! Что я слышу? – повернулся я к Карлсону. – Это, кажется, настоящий бунт против Всевышнего; давай отомстим за Бога, которого мы оба с тобой глубоко уважаем. Обычно за богохульные речи вырывают язык, и справедливость должна восторжествовать немедленно. Пора лишить этих тварей возможности кощунствовать.

Мы силой разжали им зубы и отрезали язык почти по самый корень.

– Раз уж они больше не могут разговаривать, – предложил Карлсон, – какого черта нужны им глаза? Давайте вырвем эти прекрасные очи, которые когда-то бросали вас в дрожь...

Обрадовавшись такому мудрому совету, я немедленно ослепил Филогону, а Карлсон выколол глаза Клотильде.

– Вот теперь все в порядке, но... – я сделал паузу и закончил, – эти суки могут ведь и укусить диких зверей, которые придут полакомиться ими.

Для удаления зубов мы воспользовались камнем и, не желая ещё больше калечить свои жертвы, чтобы не сделать их совершенно бесчувственными к предстоящим последним страданиям, пошли обратно. Шагов через сто мы поднялись на невысокий холм, с которого прекрасно просматривалась вся сцена. На лужайке уже собрались всевозможные птицы и звери, кишмя кишевшие на острове, и скоро была видна только темная шевелившаяся масса.

– Посмотри, мой храбрый Карлсон, на этот спектакль! Ты не знаешь, как приятно расправиться таким образом с собственной женой и дочерью. Я жалею, что нет у меня сотни других родственников – ни один не ускользнул бы от меня. Дай-ка мне свой несравненный зад, я позабавлюсь с ним.

Мы ещё раз удовлетворили друг друга, в последний раз сбросили сперму и пошли к берегу.

Капитан выслушал нашу выдуманную историю с самым спокойным видом, получил ещё несколько цехинов, и на третий день после экспедиции на совиный остров мы высадились в Неаполе.

Мне сразу понравилась эта сказочная страна, и я приобрел вот это поместье, где живу до сих пор; хотя я очень богат, разбойничьи привычки не дают покоя: слишком дороги и приятны они мне, чтобы оставить их; грабежи и убийства сделались моими жизненными потребностями, и я скорее умру, чем откажусь от этих удовольствий. У меня есть небольшая армия; Карлсон – мой лейтенант, это он захватил вас там, на дороге, и он замещал меня, когда я ездил в Париж за сестрой, с которой мечтал соединиться всю жизнь.

Несмотря на свое влияние, могущество и богатство, Клервиль, не задумываясь, бросила все, чтобы связать свою судьбу со мной, ибо она высоко ценит мою приверженность к злодейству. К тому же здесь у неё много больше возможностей удовлетворять свои жестокие страсти, которыми она всегда славилась. Пока она готовилась к отъезду, я три месяца жил в Париже; затем мы вместе вернулись в этот приют преступления и порока. Для того, чтобы по-настоящему скрепить наш союз, по дороге сюда мы поженились в Лионе и теперь надеемся, что никакая сила не разлучит двоих людей, которые так удивительно подходят друг другу и которые, независимо от своих извращенных наклонностей, всегда рады оказать теплый прием под своей крышей друзьям, столь же порочным, как они сами.

– Ну и как, Жюльетга, – спросила Клервиль, когда ее брат закончил свой рассказ, – достоин ли меня такой человек?

– Без сомнения, он самый достойный из всех, кто превыше всех законов ставит личное счастье и не оглядываетесь на чужое мнение.

Началось всеобщее оживление; Боргезе заключила всех присутствующих в объятия, и все бросились целоваться друг с другом. Боршан – отныне будем называть его своим именем – и Сбригани почувствовали влечение друг к другу; Раймонда и Элиза радовались, как дети, столь счастливому завершению приключения, начало которого так встревожило их.

Ликование было в самом разгаре, когда вошедший солдат доложил, что в замок доставили карету с целым семейством и с приличной добычей.

– Отличные новости, – улыбнулся обаятельный братец Клервиль, – надеюсь, эти пленники годятся для сладострастных утех; что же касается денег, они как нельзя кстати, ведь, если вы не против, в скором времени мы все поедем отдыхать в Неаполь на несколько месяцев.

– Мы согласны, – ответила за всех Клервиль, сжимая мою руку.

– В таком случае, вся сегодняшняя добыча, до последнего гроша, пойдет на это путешествие. В этот момент появились пленники.

– Капитан, – начал Карлсон, который возглавлял налет, – сегодня положительно счастливый день: я нашел свою семью. Позвольте представить вам мою жену, – и он указал на очень привлекательную женщину лет тридцати с лишним. – Эти девочки, – продолжал он, держа за руку младшую, тринадцатилетнего возраста, очень симпатичную на вид, и старшую – пятнадцатилетнее создание, при виде Которого Грации высохли бы от зависти, – вылупились из моего яйца. А вот это мой сын. – Карлсон положил руку на плечо шестнадцатилетнего юноши с исключительно красивым лицом. – Расскажу в двух словах предысторию этой встречи. А моя супруга может дополнить мой рассказ. Розина – датчанка; семнадцать лет назад я был в Копенгагене, встретил там ее и женился. Мне было в ту пору восемнадцать лет.

Этот симпатичный парень, которого я назвал Франсиско, – первый плод нашей любви. За ним идет Кристина, последней была Эрнелинда. Вскоре после рождения младшей дочери я оказался в России и в результате политических интриг был сослан р Сибирь, откуда бежал ещё до встречи с Боршаном в Тифлисе. И вот сегодня фортуна сделала мне царский подарок. Моя семья со мной. Вы можете делать с ними все, что пожелаете, и я хотел бы доказать капитану, что мне так же, как и ему, плевать на родственные узы.

– Ну что ж, мадам, – обратился Боршан к Розине. – Соблаговолите удовлетворить наше любопытство насчет остального.

– Увы, мой господин, – отвечала прекрасная Розина, – покинутая этим коварным человеком, я, как могла, перебивалась первый год его отсутствия; потом получила неплохое наследство и потратила часть денег на поиски своего мужа, сначала во Франции, а позже – в Италии, где получила обнадеживающие сведения; я надеялась вручить в его руки судьбу наших общих детей, но каково же было моё негодование, когда после многолетних поисков я узнала, что он возглавляет шайку грабителей с большой дороги! О чудовище! Вот каким недостойным ремеслом он занимался, пока я, верная родительскому долгу, из-за его бегства вынуждена была терпеть всевозможные лишения.

– Да, это очень-очень трогательно, – пробормотала Олимпия. – Надеюсь, наш друг Боршан по достоинству оценит такое признание...

– Сударыня, – обратилась Клервиль к несчастной матери, – к сожалению, все, что вы рассказали, не избавит вас от участи всех пленников моего мужа. Скажите, какой суммой вы нас осчастливите?

– Сто тысяч крон, мадам, – смиренно ответила жена Карлсона.

– Сто тысяч крон, – презрительно повторила Клервиль, – мизерная сумма. – Потом повернулась ко мне. – Даже не хватит на то, чтобы оплатить приличное жилище в Неаполе.

– Друг мой, – снова заговорила Розина, обращаясь к своему супругу, – кроме того, я принесла тебе свое сердце и детей, которые ждут отеческой ласки.

– Фи, – хмыкнул лейтенант, – стоит ли говорить о подобных мелочах: такие подарки не стоят и выкуренной трубки.

– А вот я более щедра в оценках, – заметила я Карлсону, к которому я начала проявлять нешуточный интерес. – Не надо забывать об удовольствии, которое доставят нам эти прелестные предметы.

– Скоро увидим, так ли это, – сказал Карлсон, – но пока я уверен только в том, мадам, что самые большие удовольствия можете дать мне вы.

– Правда? – и я с радостью пожала руку лейтенанту.

– Я так считаю, мадам, – сказал он и запечатлел на моих губах страстный поцелуй, выражавший все его чувства, – я так думаю и готов отплатить вам тем же.

– Может быть, мы пообедаем для начала? – предложил капитан.

– Вместе со всей семьей? – спросил капитан.

– Непременно, – вставила мадам Клервиль, – я хочу видеть их рядом с нами, прежде чем они отправятся в другое место.

За считанные минуты слуги накрыли великолепный стол. Сидя рядом, Карлсон сгорал от нетерпения овладеть мною, и, должна признать, что мысли мои также были направлены в эту сторону. Его дети притихли и сидели не шелохнувшись; его жена незаметно плакала и была очаровательна в слезах; остальные много веселились и дурачились.

– Давайте не будем больше томить этих голубков, – кивнул Боршан в нашу с Карлсоном сторону, – они умирают от желания слиться в объятиях.

– Да, – подхватила Боргезе, – но только пусть сделают это на наших глазах.

– Она права, – сказала Клервиль. – Карлсон, собрание разрешает вам покинуть стол и совокупиться с Жюльеттой. Разумеется, в нашем присутствии.

– А что подумают моя жена и дети?

– Плевать, пусть думают, что хотят, – сказала я, хватая Карлсона за рукав и таща его на кушетку. – Даже если здесь соберутся все святые, дорогой, это не помешает нам сношаться.

Достав из его панталон чудовищных размеров инструмент, я сказала Розине:

– Простите, мадам, если я узурпирую наслаждение, которое по праву принадлежит вам, но, разрази меня гром, я так долго хотела вашего мужа, и вот теперь-то, наконец, он славно послужит мне. – Не успела я закончить, как дубина Карлсона вломилась в самую глубину моего чрева.

– Ну, что скажете? – засуетился капитан, сбрасывая с себя панталоны. – Разве я не прав, утверждая, что у моего друга красивейший в мире зад?

И содомит с ходу овладел моим лейтенантом; Клервиль прильнула к моим губам, прижав мне пальцами клитор, а Олимпия вставила мне в заднюю норку три пальца.

– Послушайте, капитан, – крикнул Сбригани, взволнованный этой сценой, – вы не против, если я присоединюсь к вам? Думаю, мой шалун сумеет доставить вам удовольствие.

– Скорее, сударь, скорее, моя задница ждет вас!

Элиза и Раймонда с обеих сторон пришли на помощь Сбригани, а перед капитаном в непристойных позах расположили супругу и троих детей Карлсона. Прошло совсем немного времени – меньше, чем нужно, чтобы произнести эти слова, – и все мы испытали оргазм, после чего пришли к единодушному мнению, что не будем больше расходовать драгоценное семя на ребяческие шалости, и приступили к настоящим забавам. Но прежде позволю себе ещё раз представить вам участников драмы.

Итак, нас было двенадцать человек: Боршан, Сбригани, Карлсон, Клервиль, Боргезе и я – это были активные участники; в число предметов наслаждения входили: Элиза, Раймонда, Розина, Франсиско, Эрнелинда и Кристина.

– Гляди-ка, Карлсон, – заметил Боршан, обнажая ягодицы юного Франсиско, – зад, который не уступит твоему, мой друг, и я чувствую, что окажу ему не меньше почестей, чем оказывал твоей заднице.

Он опустился на колени и начал поглаживать, похлопывать и целовать самые прекрасные, самые белые и упругие полушария в мире.

– А я не согласна с таким поворотом дела, – возразила Клервиль, – ведь это большой грех – лишить Карлсона права пробить первую брешь в крепости невинности собственного сына. Пусть его содомирует отец, а в это время мальчик будет сношать меня в зад, а его матушка будет целовать мне вагину. Элиза с Раймондой возьмут плети и будут подгонять их. Жюльетта и Боргезе будут пороть дочерей Карлсона. Что касается Боршана, он может любоваться экзекуцией и сам участвовать в ней, если захочет, пока Сбригани прочищает ему задний проход.

Актеров расставили по местам; юный Франсиско, подгоняемый массивным детородным органом своего отца, исправно содомировал мою подругу, и ее страстные всхлипы подтвердили худшие опасения Розины, которая поняла, что такая жестокая и сластолюбивая женщина не удовлетворится столь невинными забавами. Между тем капитан посчитал, что его участие недостаточно активное, и, не выпуская член Сбригани из своего седалища, развратник грубо схватил младшую дочь Карлсона и без всякой подготовки овладел ею, изрыгая громкие проклятия. Бедняжка в тот же миг лишилась чувств; разъяренный капитан, уже не встретив сопротивления, вломился ещё глубже, будто собираясь разорвать девочку пополам. Впрочем, он скоро потерял к ней всякий интерес и взялся за ее сестру; несмотря на то, что ей было уже пятнадцать, она была настолько изящной и хрупкой, что гигантский орган Боршана едва не разворотил ей внутренности. Однако это не остановило разбойника: он напряг все силы и погрузился до самого дна.

– Эй, Карлсон, – с восторгом закричал он, – ты можешь гордиться этими жопками. А их влагалища я оставлю тебе.

Тем временем внутренности Клервиль оросило семя Франсиско, и неистовая моя подруга содрогнулась всем телом, упругим кошачьим движением сбросила своего всадника, извернулась и насадила свою вагину на член мальчика, выполнив этот акробатический трюк с такой ловкостью, что ничуть не потревожила при этом отца, который самозабвенно содомировал своего ошалевшего сына. Наконец Карлсон выдавил из себя сперму, зад Франсиско опустел, и капитан, уставший от женского пола, тут же закупорил его, а я, подхваченная горячей волной сладострастия, упала на колени и жадными поцелуями покрыла ягодицы этого мужественного разбойника, о которых думала весь вечер. Карлсон заметил, что освободились обе его дочери, овладел одной, впившись губами и зубами в задницу второй; его осыпала хлесткими ударами Элиза; Элизу губами и руками ласкала Раймонда, ритмично двигая задом, в котором наслаждался Сбригани. Эта сцена увенчалась новыми излияниями. И вот наконец капитан забрался в мой анус, его сестрица массировала мой клитор, Карлсон, ласкаемый Сбригани, содомировал свою жену, целуя при этом аккуратные ягодицы дочерей, которых держали Элиза и Раймонда; куночки моих служанок также не оставались без внимания; Олимпия пальчиками раскрывала их и целовала по очереди.

– Как прекрасен ваш член, Боршан! – вздыхала я, истаивая от блаженства. – Как сильно я жаждала его!

– И всё-таки пусть и другие получат свою долю, – ответил капитан, обхватывая Боргезе за талию. – Извините меня, Жюльетта, но именно этой роскошной заднице я обязан своей эрекцией; с того самого момента, как мы разделись, я неотступно думал о ней. Я исследую ее и тут же вернусь к вам.

Я вздохнула и, оглядевшись по сторонам, увидела, что Франсиско изнывает от безделья; вкусы мои были слишком изощренны для неопытного юноши, и я стала пробовать разные средства. Я сосала ему член, облизывала анус, обхватив его голову своими бедрами; потом он сам изъявил желание совершить со мной содомию, и я повернулась к нему задом, прижавшись влагалищем к лицу Розины; в конце концов новые извержения смирили наши страсти, и капитан заявил, что поскольку мужчины удовлетворены сполна, пора дать вкусить блаженство и дамам.

– Обычно женщинам трудно получить настоящее удовольствие от малолетних детей, – сказал он, – поэтому советую вам призвать на помощь все свое воображение. Начнем с вас, Жюльетта. Карлсон ляжет на софу, вы сядете на его торчащий кол, Клервиль и Боргезе будут ласкать вам клитор и нижние губки; но пусть они вам не завидуют, ибо также получат большое удовольствие, хотя чуть позже. Элиза с Раймондой пусть развлекают нас сладострастными позами. Жертвы должны подходить к вам на четвереньках: вначале верная супруга, которая из дальних стран привезла для нас золото, а для Карлсона – потомство, за нею – ее сынок, следом – обе дочери, и вы будете выносить им приговор, но для начала пытка должна быть мягкой: мы будем развлекаться долго, и пусть их страдания возрастают постепенно. Последний приговор вы увенчаете оргазмом, после чего займемся исполнением.

Присутствующие заняли свои места, и мои опытные в разврате наперсники дождались, пока голова у меня закружится от удовольствия, прежде чем направить ко мне первую жертву. Первой приблизилась Розина; я велела ей подойти ближе, несколько мгновений рассматривала ее тело и, облюбовав груди, объявила, что их надлежит выпороть. За нею подполз Франсиско, и мой выбор пал на его красивые ягодицы, Кристине досталось съесть дерьмо первого среди нас, кому захочется испражниться. А самая юная, Эрнелинда, чей смиренный благообразный вид глубоко тронул меня, заслужила по две пощечины от каждого из нас.

– Вы готовы к оргазму, Жюльетта? – спросил Боршан, которого возбудили сверх всякой меры мои лесбиянки своими бесстыдными упражнениями.

– Ну конечно, чёрт меня побери! Я держусь из последних сил... Твой фаллос творит чудеса, Карлсон!..

– Итак, первый акт окончен, – удовлетворённо произнес капитан. – Сейчас приговоры приведем в исполнение; следующим судьей будет Боргезе.

По общему решению экзекуцию поручили другой женщине – не той, что выносила приговоры. Первой эта роль выпала Клервиль; она сразу пожелала освободиться от спермы, сброшенной в ее зад, и Кристине пришлось проглотить ее вместе с экскрементами. Вслед за тем блудница с удовольствием отхлестала розгами нежную грудь Розины; с третьего удара из неё брызнула алая кровь, и Клервиль в порыве утонченной жестокости расцеловала кровавые следы порки; с ещё большим вдохновением она выпорола бесподобные ягодицы Франсиско.

– Теперь ваша очередь, Боргезе, – сказал капитан и добавил: – Надеюсь, Сбригани понимает, как нам нужна его мощная шпага, и побережет ее.

– Можете убедиться сами, – подал голос Сбригани, извлекая из моего ануса свое несгибаемое оружие и насаживая на него по самый эфес роскошный зад Олимпии, – и не беспокойтесь: я буду извергаться только в случае крайней необходимости.

Боргезе заняла место судьи, я стала экзекутором.

– Не забывайте, – предупредил капитан, – жестокость увеличивается постепенно, смерть должна наступить в последнем акте.

– Смерть?! – ахнула Розина. – О, Господи! Чем я заслужила ее?

– Если бы ты заслуживала смерти, стерва, – заметил Карлсон, продолжая содомировать Боршана, который, казалось, сросся с задом Раймонды и сосредоточенно облизывал отверстие Элизы. – Да, мерзкая тварь, если бы ты ее заслуживала, мы приговорили бы тебя к чему-нибудь другому. Мы все здесь глубоко уважаем порок и испытываем сильнейшее отвращение ко всему, что напоминает добродетель; таковы наши незыблемые принципы, и с твоего позволения, дорогая женушка, мы от них никогда не отступим.

– Довольно разговоров, прошу вас высказаться, Боргезе, – проворчал капитан, всем телом отвечая на ритмичные толчки своего фаворита.

– Розина, – объявила темпераментная Олимпия, – получит от каждого из нас полдюжины уколов шилом; милому Франсиско его отец покусает ягодицы, а все присутствующие дамы – мужской атрибут; затем палач выдаст Кристине двадцать ударов палкой по спине и поломает два пальца на каждой руке Эрнелинды.

Шесть раз глубоко воткнув остро заточенный инструмент в пышную грудь Розины, я передала его друзьям, которые с наслаждением кололи это восхитительное тело, выбирая самые уязвимые места, в чем особенно отличился ее преданный супруг: злодей нанес свои шесть уколов прямо в стенки ее влагалища. Остальное сделала я сама с присущим мне искусством и пылом и вызвала общий оргазм.

– Побольше жестокости, сестра, – напомнил капитан Клервиль, когда княгиня Боргезе уступила ей свое место, – помни цель, к которой мы идем.

– Не бойся, братец, – откликнулась гарпия, – сейчас ты узнаешь свою родную кровь.

На софу лег Карлсон, на его вздыбившийся, как мачта, орган уселась сестра капитана и медленно опустилась, погрузив его целиком в свой необъятный анус; Боргезе и я принялись ласкать и возбуждать ее, и она начала выносить приговоры.

– Я хочу, – сказала она звенящим от возбуждения голосом, – чтобы раскаленным железом прижгли обе груди жены этого содомита, который лежит подо мной; я хочу, – продолжала мегера, закатывая глаза и будто прислушиваясь к движению члена в своих потрохах, – чтобы шесть глубоких ран украсили обольстительные ягодицы юноши, который ожидает приговор, сидя на колу моего брата; я хочу, чтобы поджарили ягодицы Кристины, а в нежную жопку Эрнелинды влили хорошую порцию кипящего масла.

Но в этот момент произошел забавный эпизод: охваченная паникой при мысли о предстоящем клистире, девочка непроизвольно сбросила все, что было в ее кишках, запачкав дерьмом весь пол.

– Разрази меня гром! – взревел Боршан, награждая сильнейшим пинком виновницу, которая едва не вылетела из окна. – За такое оскорбление надо перерезать горло этой мерзавке.

– Но что произошло такого особенного? – заступилась за бедняжку Клервиль. – Это всего-навсего дерьмо, и я знаю, что ты его любишь; чтобы ты сказал, если бы это сделала. Жюльетта? Мои пальцы уже чувствуют, как что-то вылезает из ее задницы, подставляй скорее свой рот.

– Ну знаете, мы начинаем заходить слишком далеко, – проворчал капитан и тем не менее прижался губами к моему заднему проходу и начал смазывать слюной стенки.

Я поднатужилась и облегчилась; вы не поверите, но он сделал то же самое, и прямо в рот Кристине, чью голову он зажал у себя между ног, развратник выдавил обильную порцию, одновременно глотая лакомство, которым угощала его я.

– Ваши забавы до крайности непристойны, – заметила Клервиль за мгновение до того, как шумно испражниться на лицо Франсиско.

– Эй, потаскуха, – окликнул ее брат, – кажется, ты сейчас будешь извергаться, я вижу это по твоим мерзостям.

– Клянусь спермой, – зарычала она, – я хочу кататься по полу и вываляться в дерьме, которым все здесь забрызгала эта маленькая стерва.

– Вы с ума сошли! – воскликнула Олимпия.

– Нет, я просто хочу удовлетворить свои желания, и ничего больше.

Она сделала все, что хотела, и с головы до ног измазанная нечистотами, содрогнулась в неистовом, похожем на припадок, оргазме.

После этого Боргезе приступила к исполнению приговоров.

– Погодите, – сказал капитан, увидев, что Олимпия берет из камина горячую кочергу, чтобы прижать ее к груди Розины, – я должен насладиться этой женщиной, пока вы ее пытаете.

Он совершил акт содомии; Олимпия поставила клеймо.

– Ах ты, лопни мои яйца! – кричал он. – Как приятно сношать человека, который корчится от боли! Несчастен тот, кто прожил всю жизнь и не изведал такого наслаждения! Природа не придумала ничего, что могло бы сравниться с ним.

Обезумевшая от ужаса Эрнелинда, оказавшись в лапах родного отца, который прежде всего прочистил ей задний проход, приняла жуткое наказание, предписанное моей подругой; остальная часть программы была выполнена с такой же точностью и неукоснительностью; все мы испытали оргазм, который, впрочем, не успокоил наши чудовищные страсти.

Карлсон, неистовый и разъяренный, как скандинавский воин – позже он признался мне, что его вдохновила на это моя задница, – устроил настоящую бойню своим детям: он бил, истязал, сношал их без разбору, а мы, трое женщин, хозяек этого страшного бала, ласкали друг друга, наслаждаясь зрелищем, которое напоминало загон для овец, куда ворвался голодный волк.

– Вставай, сука! – эти слова капитана, который в эту минуту содомировал меня и тискал ягодицы Олимпии и Раймонды, были обращены к Розине. – Пришла твоя очередь, мерзкая тварь, теперь ты будешь пытать своих отпрысков. А ты, Карлсон, приставь свой кинжал к сердцу этого ничтожества, и если она посмеет ослушаться, коли ее насмерть.

Розина ахнула и зашлась в рыданиях.

– Держи себя в руках, – посоветовала ей Олимпия, – выражение горя и отчаяния ещё больше возбуждает нашу жестокость. Перестань плакать, иначе будет ещё хуже.

– Возьми старшую дочь за волосы, – командовал Боршан, – и жди указаний Клервиль, за ней выскажется Боргезе, а слово Жюльетты будет последним.

– Я повелеваю этой жалкой женщине, – сказала моя подруга, – пустить кровь из груди своей дочери.

Розина застыла, будто застигнутая параличом; острие кинжала Карлсона впилось в ее кожу, и она повиновалась.

– Каково ваше желание, Олимпия?

– Пусть она зальет ягодицы дочери расплавленным воском. И снова минутное замешательство и упрямство, снова укол кинжала, и снова повиновалась несчастная Розина.

– Ваше слово, Жюльетта.

– О, я бы хотела, чтобы мать устроила хорошую порку этой девочке, чтобы кровь лилась ручьями.

Вы не представляете себе, с какой неохотой исполнялось моё желание! Вначале удары были совсем слабые и не оставляли даже следов, но кинжал Карлсона сделал свое дело, Розина заработала хлыстом поживее и некоторое время спустя содрала кожу с ягодиц дочери. Еще более жестокие страдания выпали на долю остальных детей. По моему желанию Франсиско содомировал старшую сестру и терзал при этом свою мать; во время этой процедуры Боршан сбросил сперму в мой задний проход.

– Лопни мои глаза, – выругался капитан, извлекая свой орган, все ещё твердый и разбухший, – мне надоели детские забавы, не пора ли перейти к делу? Для начала свяжем всех четверых вместе так, чтобы они составили одно целое.

– Хорошо, и что дальше?

– Потом каждый из нас возьмет горячую кочергу и немного поворошит эту кучу падали...

Целый час раздавались истошные вопли, шипела кожа, пахло паленой плотью, затем капитан строго произнес:

– Возьми кинжал, Розина, и всади его в сердце сына, а его пусть поддержит отец.

– Нет, злодей, ни за что! – простонала мать. – Я скорее всажу его в свое сердце... – И она покончила бы с собой, если бы я вовремя не перехватила ее руку.

– Ты подчинишься, гнусная тварь! – взвизгнул Карлсон.

Он схватил запястье жены и сам вонзил лезвие в грудь мальчика. Клервиль, ревнивая Клервиль, жившая только истреблением самцов, увидев, что ее отстранили от истязания юноши, взяла другой нож и нанесла ему раны в тысячу раз более жестокие. Потом Розину разложили на узкой скамье, крепко привязали, и Боршан приказал Эрнелинде вскрыть скальпелем материнский живот. Трясущаяся от страха, сломленная, окровавленная, поддерживаемая только надеждой спасти свою жизнь, подгоняемая Карлсоном, девочка выполнила чудовищный приказ.

– Вот отсюда ты появилась на– свет, – зловеще сказал отец, указывая на зияющую полость, – и сюда же ты сейчас вернешься.

Её сложили калачиком, перевязали веревками и, едва дышавшую, засунули в чрево, в котором когда-то, давным-давно, она получила жизнь.

– А эту, – кивнул капитан в сторону Кристины, – привяжем к материнской спине. Здорово придумано, не правда ли? – заметил он, когда это было сделано. – Посмотрите, как мало места могут занимать три женщины.

– А Франсиско? – поинтересовалась Клервиль.

– Он твой, – небрежно бросил Боршан. – Отведи его подальше и кончай с ним, как хочешь.

– Пойдем со мной, Жюльетта, – кивнула мне Клервиль, уводя юношу в соседнюю комнату.

Там две обезумевшие от крови вакханки долго истязали несчастного, подвергая самым жестоким и изощренным издевательствам, какие только способно придумать человеческое воображение. Когда мы вернулись в салон, разгоряченные и прекрасные, как никогда, Карлсон и Боршан не удержались и сразу набросились на нас, что вызвало ревнивые протесты Боргезе, которая досадливо заявила, что жертвы ещё дышат, поэтому не следует терять драгоценного времени. Поскольку пора было ужинать, все решили продолжить пытки прямо за столом.

– В таком случае, – сказала Олимпия, которой предоставили право выбрать последнюю пытку, тем более, что она не приложила руку к истязанию и умерщвлению Франсиско, – разложим жертвы перед собой на столе. Во-первых, мы полюбуемся состоянием, в каком они уже находятся, а это, смею думать, очень приятно; во-вторых, устроим кровавое пиршество, что достойно увенчает сегодняшнюю оргию.

– Я согласна, – заявила Клервиль, – но перед ужином я хочу совокупиться.

– Но с кем, дорогая? – развела я руками. – Наши рыцари выжаты до последней капли.

– Братец, – обратилась моя ненасытная подруга к капитану, – сделай милость, вызови сюда десяток самых стойких своих солдат, а мы сыграем для них роль шлюх.

Появились солдаты, и мы, не дрогнув перед угрожающе торчавшими перед нами членами, распластались на подушках, разбросанных на полу. Элиза и Раймонда пришли нам на помощь; Сбригани, Боршан и Карлсон принялись содомировать друг друга, и в продолжение четырех долгих часов под сладостные звуки отчаянных стонов наших жертв мы трое яростно совокуплялись почище самых отъявленных потаскух, после чего наши храбрецы удалились, измочаленные и побежденные.

– На что ещё годится самец, когда у него больше нет эрекции? – со злобой проговорила Клервиль. – А ну-ка, братец, приведи обратно этих лодырей, и пусть им перережут глотки на наших глазах.

Капитан дал команду, два десятка его телохранителей схватили десятерых недавних наших ублажителей, и пока продолжалась резня, мы – Боргезе, Клервиль и я – продолжали мастурбировать и ласкать друг друга. Потом велели подать нам ужин. Мы восседали, обнаженные, измазанные кровью и спермой, пьяные от похоти, и довели свою дьявольскую жестокость до такой степени, что вместе с пищей поглощали кусочки плоти умирающих женщин, лежавших на столе. Наконец, насытившись по горло убийствами и развратом, мы уснули среди трупов, в лужах вина, дерьма, спермы и остатков человеческого мяса. Я не помню, что было дальше, но, открыв глаза, я увидела, что лежу между двух остывших трупов, уткнувшись носом в задницу Карлсона, а его член все ещё покоится, забытый, в задней норке Боргезе. Пошевелившись, я ощутила в своем заду обмякший орган капитана, голова которого покоилась на загаженных ягодицах Раймонды, а Сбригани мирно похрапывал, спрятав голову под мышки Элизы... На столе валялись расчлененные жертвы.

Вот какую картину увидело дневное светило поздним утром следующего дня, и мне показалось, что оно ничуть не оскорблено вчерашними излишествами, напротив, никогда, по-моему, оно не улыбалось так лучезарно со дня творения. Как видите, совершённейшая неправда, что небо наказывает человеческие пороки, и нелепо думать, будто они его оскорбляют. Нет, друзья мои, оно оказывает благосклонность и негодяям и добронравным людям в одинаковой мере, не разбирая ни тех, ни других.

– Нет, нет, – со страстью говорила я в то утро своим проснувшимся сообщникам, которые умиротворенно и расслабленно слушали меня, – мы никого и ничего не оскорбляем, предаваясь пороку. Может быть, Бога? Но как можно говорить о гневе, если он не существует? Природу? Природе вообще наплевать на наше поведение, – продолжала я, припоминая все постулаты морали и нравственности, на которых была воспитана. – Человек ни в чем не зависит от Природы; он даже не является ее сыном, он всего лишь пена на ее поверхности, отброс ее деятельности. Он подчиняется тому же закону, который управляет минеральной, растительной и животной материей, и когда он занимается воспроизводством в согласии с присущими его породе законами, он ни в коей мере не служит Природе и в ещё меньшей степени исполняет ее желания. Разрушение намного выгоднее нашей великой матери, ибо возвращает ей права, которых ее лишила наша способность к размножению. Иными словами, наши злодейства угодны ей, друзья мои, а наши добродетели бросают ей вызов; таким образом, жестокие преступления – вот что отвечает ее самым страстным желаниям, поэтому тот, кто хочет верно служить ей, должен разрушать и крушить все на своем пути, должен уничтожить саму возможность воспроизводства во всех трех упомянутых мною царствах, которое только мешает Природе творить и созидать. Да, Клервиль, я была маленькой неразумной дурочкой, когда мы с тобой расстались, я была тогда слепой поклонницей Природы; но с тех пор я узнала и впитала в себя многое такое, что освободило меня от ее власти и подвинуло к простым законам естественных царств. Я поняла, что надо быть величайшим идиотом, чтобы пренебрегать страстями, которые являются движущими, живительными силами нашего существования; и остаться глухим к их зову так же невозможно, как невозможно родиться заново. Эти страсти настолько неотъемлемы от нас, настолько необходимы для функционирования нашего организма, что от их удовлетворения зависит наша жизнь. Знай, милая моя Клервиль, – при этом я с жаром прижала -ее руку к своей груди, – что я сделалась безропотной рабой своих страстей! Я готова принести им в жертву все, что угодно, какими бы отвратительными они ни были! Если, как гласит предрассудок, существовало бы нечто святое и неприкосновенное, я нашла бы ещё большее наслаждение в том, чтобы бросить его под ноги моим страстям; острое предвкушение этого запретного удовольствия стало бы мощным толчком к действию, и рука моя не дрогнула бы перед самым чудовищным преступлением {Пусть же эти превосходные принципы, укоренившись в умах, навсегда покончат с пагубными предрассудками, которые заставляют нас считать страсти врагами человечества, между тем как только в них можно найти счастье на земле. (Прим. автора)}.

Тогда и случилось событие, которое лишний раз показало, подтвердив мои аргументы, что фортуна неизменно и постоянно осыпает милостями великих преступников.

Не успели мы остыть от ночных ужасов, как головорезы Боршана вернулись в замок с богатой добычей в виде шести тяжело груженных повозок с золотом, которое Венецианская республика посылала в дар императору. Этот бесценный груз сопровождала только сотня вооруженных людей, и в горном ущелье, в Тироле, их атаковали двести всадников нашего капитана и после недолгой схватки захватили в плен вместе с повозками.

– Этого богатства мне хватит до конца жизни, – заявил удачливый брат Клервиль. – И обратите внимание, в какой момент выпала нам эта необыкновенная удача. Нам, запятнавшим себя убийством женщин и детей, содомией, проституцией и другими всевозможными преступлениями и непристойностями, небо посылает такие сокровища! Неужели ещё можно сомневаться в том, что Природа вознаграждает преступников! После этого я с ещё большим рвением буду творить зло, последствия которого настолько благодатны. Прежде чем считать добычу, Карлсон, возьми себе сто тысяч крон – это знак моей благодарности за твоё мужество и целеустремленность, которые ты проявил этой ночью, и за то, что предоставил актеров для великолепного спектакля.

Благодарный Карлсон, низко поклонившись, почтительно поцеловал колени своего атамана.

– Я не хочу скрывать от вас, прекрасные дамы, – обратился к нам Боршан, – что влюблен в этого юношу, влюблен страстно, а любовь надо доказывать деньгами. Признаться, сначала я думал, что рано или поздно это наваждение пройдет и чувство моё потускнеет, но все случилось иначе: чем больше я проливал сперму вместе с этим мальчиком, тем сильнее привязывался к нему. Тысячу извинений, милые дамы, десять тысяч извинений, но ни с одной из вас ничего подобного я не испытывал ни разу.

В логове Боршана мы провели ещё несколько дней, потом, заметив наше желание уехать, он обратился к нам с такими словами:

– Я собирался вместе с вами побывать в Неаполе и с удовольствием думал об этом, но поскольку намерен в скором времени поставить точку на моей нынешней карьере, я вынужден больше думать о делах, нежели об удовольствиях. Моя сестра поедет с вами; я дам вам восемьсот тысяч франков, этих денег хватит, чтобы несколько месяцев роскошно пожить в этом благородном городе. Вы снимете подходящий дом и будете выдавать себя за трех сестер – кстати, в вашем облике, не говоря уже о ваших принципах, очень много общего. Сбригани, как и прежде, будет заниматься вашими финансовыми делами, пока вы наслаждаетесь греховными соблазнами, которые в изобилии предлагает этот веселый город. Элиза и Раймонда будут вашими камеристками. А я навещу вас, когда будет возможность; пока же развлекайтесь и не забывайте меня в вихре наслаждений.

С тем мы уехали из замка. Не скрою, мне было очень жаль расставаться с Карлсоном: в гостях у Боршана я получала огромное наслаждение от этого симпатичного парня, обладателя превосходного члена, и знала, что будет не так-то просто отвыкнуть от него. Разумеется, мои чувства не имели ничего общего с любовью – я никогда не молилась этому божеству; просто мой ненасытный половой инстинкт требовал утоления, и никто не подходил для этого лучше, чем Карлсон. Кроме того, необходимость скрывать наши отношения от глаза Боршана, очень ревнивого и дорожившего своим лейтенантом, придавала моим удовольствиям неизъяснимую пикантность, так что наше прощание сопровождалось бурными излияниями спермы.

Приехав в Неаполь, мы арендовали великолепный особняк на набережной Кьянджа и, выдав себя за сестер, как советовал капитан, устроились с поистине королевским размахом. Целый месяц мы потратили на то, чтобы тщательно изучить мораль и образ жизни этой наполовину испанской нации, ее правительство, политику, искусство, ее отношения с другими народами Европы. После столь глубоких исследовании, мы сочли себя готовыми выйти в свет. Очень скоро наша слава, как женщин легкого поведения, распространилась по всему городу. Сам король выразил желание познакомиться с нами; что же касается его супруги, эта злобная женщина отнеслась к нам неблагосклонно. Достойная сестрица той шлюхи, что вышла замуж за Людовика VI, эта сварливая принцесса, по примеру остальных членов Австрийского царствующего дома, покорила сердце мужа для того лишь, чтобы властвовать над ним политически: не менее честолюбивая, чем Мария-Антуанетта, она думала не о супруге, а о троне. Фердинанд, недалекий и туповатый, словом, настоящий король, воображал, будто обрел в жене верного друга, между тем как нашел в ее лице шпионку и опасную соперницу, которая, будучи такой же стервой, как и ее сестра, унижала и грабила неаполитанцев, заботясь только о выгоде Габбурского рода.

Вскоре после первого визита в королевский дворец я получила записку от его величества, изложенную приблизительно таким витиеватым слогом:

«В прошлый раз перед Парисом предстали трое: Юнона, Паллада и Венера; Парис сделал свой выбор и предназначил яблоко вам. Приходите за ним завтра в Портичи, я буду один. Ваш отказ разочарует меня жестоко и не сделает вам чести. Итак, я жду вас».

Такое лаконичное и категоричное послание заслуживало столь же прямолинейного ответа, и я ограничилась обещанием быть вовремя. Когда посланец ушел, я поспешила сообщить добрую весть своим сестрицам. Мы с самого начала договорились изгнать малейшую тень подозрения из наших отношений, трезво смотреть на человеческие глупости, смеяться над ними и извлекать из них пользу, поэтому Олимпия и Клервиль посоветовали мне не упускать такого случая. Вырядившись, как самая настоящая богиня, достойная яблока, я вскочила в карету, запряженную шестеркой лошадей, которая за несколько минут домчала меня до ворот королевского замка, известного тем, что он построен на руинах Геракланума. Меня с таинственным видом провели по мрачным апартаментам, и я оказалась в будуаре, где в небрежной позе отдыхал король.

– Конечно, мой выбор вызвал бурю ревности? – поинтересовался этот дурак, говоривший по-французски с ужасным плебейским акцентом.

– Нет, сир, – отвечала я, – мои сестры одобрили ваш выбор, так же, как и я сама, и ничуть не огорчились тем, что не им оказана столь высокая честь.

– Клянусь короной, это очень странный ответ, – и Фердинанд уставился на меня с удивлением.

– Я понимаю, что надо льстить королям, чтобы угодить им, но я вижу в них обычных людей и не говорю им ничего, кроме правды.

– Но если эта правда неприятна?

– Вы полагаете, что короли не достойны слышать ее? Но почему, по какому праву надо оберегать их от голой правды? Потому что им так хочется?

– Просто она пугает их больше, нежели других.

– Ах вот как! В таком случае пусть ведут себя достойно и отбросят свою гордыню, которая заставляет их закабалять людей; тогда любовь к истине придет на смену страху.

– Однако, мадам, подобные речи...

– Они удивляют вас, Фердинанд, я вижу это. Вы, конечно, думали, что, ошалев от счастья, я приползу к вам на четвереньках, что буду пресмыкаться перед вами. Но знайте, я – француженка, и мой пол и моя национальность внушают мне отвращение к таким обычаям. Если я и согласилась на встречу, о которой вы просили, Фердинанд, так потому лишь, что считаю себя более способной, чем кто-либо другой, открыть вам глаза на ваши собственные интересы. Посему забудьте на время о фривольных удовольствиях, которые вы обыкновенно получаете от женщин, и выслушайте меня. Я хорошо знаю вас, ещё лучше знаю ваше королевство и могу говорить с вами так, как никогда не осмелится ни один из ваших придворных.

Король потерял дар речи от изумления и весь обратился в слух.

– Друг мой, позвольте мне обойтись без этих ничего не значащих эпитетов и титулов, которые свидетельствуют лишь о пренебрежении к тому, кто их принимает, и о бесстыдной низости того, кто их произносит; итак, друг мой, я очень хорошо изучила вашу нацию и не нашла в ней того духа, который зовется национальным гением. Я думаю, мне удалось обнаружить причину столь удручающего положения. Ваш народ утратил свои корни; постоянные беды, злоключения и сменявшие друг друга иностранные завоеватели сделали его робким, безвольным и равнодушным, приучили к рабству, которое выдавило из него всю энергию и изменило его до неузнаваемости. Эта нация так долго искала освободителя и всякий раз, благодаря невероятной слепоте, находила очередного властителя. Вот великий урок для любого народа, стремящегося разорвать свои цепи: пусть на примере неаполитанцев все увидят, что путь к свободе – не в том, чтобы умолять деспотов, но в том, чтобы сбросить с трона тех, кто на нем восседает. Сколько чужестранных армий, сколько тиранов видели на своей земле неаполитанцы, но сами при этом оставались безвольными и нерешительными. И вот вместо доброго гения неаполитанцев путешественник видит их монарха. Кстати, имейте в виду, Фердинанд, что недостатки, которые я нахожу в вашей нации, относятся в большей мере к вам лично. Скажу ещё одну вещь, которая, возможно, удивит вас: я считаю одной из главных причин бедности вашего народа выгодное положение страны и ее богатую природу; будь почва здесь менее плодородная, а климат более суровый, неаполитанцам пришлось бы проявить смекалку и предприимчивость, чтобы ответить на вызов враждебных природных сил. Вот почему эта прекрасная страна населена изнеженными людьми, которые пользуются только географическими выгодами.

Приехав в ваши благодатные края, я вместо королевства увидела вот этот город-болото, которое высасывает здоровье из нации и делает ее бедной. Знаете, что я увидела в вашей столице? Бросающееся в глаза показное великолепие и потрясающую нищету и безделье. С одной стороны, знать, которая живет в королевской роскоши, с другой – граждане, живущие хуже рабов. И повсюду вопиющее неравенство, которое хуже всякой отравы и которое невозможно искоренить, так как сам политический порядок построен на глубокой пропасти между классами. Куда ни кинешь взгляд, видишь людей, владеющих целыми провинциями, и нищих, не имеющих ни акра; между этими полюсами пустота, в результате все люди разобщены. Если бы, по крайней мере, богачи заслуживали уважение, но, увы, они вызывают во мне только жалость; они выставляют себя напоказ, не имея для этого никаких оснований; это – гордецы, гордящиеся своей неотесанностью, это – тираны без всякой культуры, щеголи без всякого вкуса, развратники, не имеющие никакого понятия об утонченности. На мой взгляд, все они напоминают ваш Везувий – множество красот, перед которыми хочется отшатнуться в ужасе. Все их способы выделиться сводятся к тому, чтобы подкармливать монастыри и содержать актрис, лошадей, лакеев и гончих псов.

Когда я узнала о том, что ваш народ отказался подчиниться трибуналу Инквизиции, я была приятно удивлена: хоть что-то они смогли сделать путного и полезного. Кстати, ваше духовенство обвиняют в том, что оно накопило огромные богатства. Но мне кажется, не стоит их осуждать за это: их жадность – под стать жадности властителей народа и до некоторой степени выравнивает чаши весов, разница заключается лишь в том, что последние швыряют деньги налево и направо, а первые складывают их в сундуки. Зато, когда придет время прибрать к рукам сокровища королевства, будет известно, где их искать {Это произошло с народами, которые, поддавшись безрассудному порыву, думали, будто уничтожают предрассудок, когда грабили его алтари. Что же получили они в результате? Другой предрассудок и нищую страну. Простофили! Они не видели, чья рука направляет их, и, полагая, что искореняют идолопоклонничество, сделались слепыми орудиями негодяев, которые ими руководили; бедняги думали, будто служат Разуму, а на деле были зажравшимися свиньями. Религиозные революции должны готовиться просвещенными людьми и заканчиваться не тогда, когда будут выброшены шутовские погремушки религии, а когда будет покончено с мошенниками, которые ими потрясают. (Прим. автора)}.

Итак, познакомившись поближе с вашей нацией, я увидела, что она состоит только из трех сословий, и все три либо совершенно бесполезны, либо обречены на нищету; народ, естественно, принадлежит к самому низшему, а первые два образуют священники и придворные. Один из главных недостатков, от которых страдает ваша маленькая империя, друг мой, состоит в том, что существует лишь одна власть, подчиняющая себе все остальное: король – это и есть государство, а министр – его правительство. В результате отсутствует дух соперничества, если не считать стремления к показному величию, тон которому задает сам монарх и его двор; ну скажите, что может быть пагубнее для другой страны?

Хотя Природа благоволит к вашим подданным, они живут в страшной нужде. Но не по своей лени, а по причине вашей политики, которая держит людей в зависимости и преграждает им путь к богатству; таким образом, от их болезней нет лекарств, и политическая система находится не в лучшем положении, чем гражданское правительство, ибо черпает силу в собственной слабости. Вы боитесь, Фердинанд, что люди узнают правду, ту правду, которую я говорю вам в лицо, поэтому вы изгоняете искусства и таланты из своего королевства. Вы страшитесь проницательности гения, поэтому поощряете невежество. Вы кормите народ опиумом, чтобы, одурманенный, он не чувствовал своих бед, виновником которых являетесь вы сами. Вот почему там, где вы царствуете, нет заведений, которые могли бы дать отечеству великих людей; знания не вознаграждаются, а коль скоро в мудрости нет ни чести, ни выгоды, никто не стремится к ней.

Я изучила ваши гражданские законы; они не плохие, но совершенно бессильные, следовательно, остаются только на бумаге. И что же мы видим в результате? Люди предпочитают прозябать в тени этих невыгодных установлений, нежели требовать их реформы, потому что боятся – и не без основания, – что реформа принесет ещё большие беды, и все остается по-прежнему из года в год. Вернее, все идет вкривь и вкось; в государственной карьере привлекательности не более, чем в искусствах, стало быть, никто не стремится к общественной деятельности, а в качестве утешения или компенсации служат роскошь, фривольность, развлечения. Вот и получается, что вкус к тривиальным вещам заменяет стремление к великим делам, и время, которое следовало бы употребить на эти дела, растрачивается на пустяки, поэтому рано или поздно, как это не раз бывало, вы покоритесь любому врагу, который даст себе труд завоевать вас.

Перед лицом такой вероятности вашему государству необходим флот для защиты. Я видела в стране немало солдат, но не видела ни одного военного корабля. При такой беззаботности, при такой непростительной апатии, вам никогда не сделаться морской державой, хотя у вас есть все возможности и права для этого, а поскольку ваши сухопутные войска невелики и не возмещают отсутствие флота, страна ваша остается беззащитной. Соседи смеются над вами, и если у них случится революция, вы немедленно лишитесь своего титула. Вот так вы и живете в страхе перед всеми, даже перед Ватиканом.

Какой же смысл, дорогой Фердинанд, править народом таким безобразным образом? Неужели вы полагаете, что монарх, будь он даже деспотом, может быть счастлив, если его народ живет плохо? Где ваши экономические принципы и вообще есть ли они в вашем государстве? Я искала их и наверху, и внизу, но ничего подобного не нашла. Может быть, вы поддерживаете сельское хозяйство? Или способствуете росту населения? Или поощряете торговлю? Или, в конце концов, помогаете искусствам? Отнюдь; но мало того – вы даже действуете в противоположном направлении. Чего же вы добиваетесь? Хотите, чтобы ваша чахлая монархия исчезла окончательно, чтобы сами вы превратились в ничтожество среди европейских монархов? Если так, падение ваше не за горами.

Позвольте теперь описать ваш город, так сказать, изнутри. Я не встречала здесь тех простых достоинств, которые обыкновенно составляют краеугольный камень любого общества. Знакомства поддерживаются из снобизма, дружба является привычкой, брак определяется материальным интересом; главным пороком неаполитанцев является тщеславие, унаследованное от испанцев, под чьей пятой они так долго жили, коль скоро гордыня – врожденный недостаток вашей нации. Жители предпочитают избегать тесного общения из страха, что под снятой маской явится отвратительное лицо. Ваша аристократия, невежественная и глупая, как, впрочем, везде и всюду, доводит всеобщий беспорядок до абсурда, слепо веря в адвокатов, в это унылое и вредное племя, разжиревшее до того, что в стране практически больше не существует правосудия. То немногое, что ещё осталось, стоит больших денег, и среди множества стран, в которых я побывала, пожалуй, нет ни одной, где расходуется больше ума на то, чтобы выгородить виновного, нежели на то, чтобы оправдать невинного.

Я ожидала, что при вашем дворе найду хоть что-то, напоминающеевоспитанность и галантность, но и здесь нет ничего, кроме мужланов или круглых дураков. Устав от пороков монархов, я, приехав сюда, надеялась встретить древние доблести и достоинства, а вместо этого увидела только плоды распущенности, которые можно встретить во многих королевствах Европы. Каждый человек в вашей стране старается показаться более значительным, чем он есть на самом деле, но поскольку ни один не обладает качествами, требуемыми для получения богатства, их заменяет мошенничество; бесчестье укоренилось настолько глубоко, настолько вошло в вашу плоть и кровь, что иностранцы не хотят доверять народу, который не доверяет даже самому себе.

Познакомившись с вашей знатью, я обратила взгляд на простых людей. И опять нашла их, всех без исключения, неуклюжими, глупыми, праздными, вороватыми, кровожадными, нахальными и лишенными начисто достоинств, которые хоть немного могли бы уравновесить эти пороки.

Теперь позвольте мне сложить вместе две половинки ч картины и посмотреть на ваше общество в целом. Вижу я прежде всего беспорядок в экономике; граждане не имеют самого необходимого для жизни, которую растрачивают на бесполезную деятельность; человек служит развлечением или предметом насмешек другого; нужда рядится в вызывающе богатые одежды: часто человек выезжает в собственном экипаже, а в доме у него нечего есть. Страсть неаполитанцев к роскоши доходит до того, что в стремлении заиметь карету и челядь трое из четверых вполне обеспеченных людей стараются не выдавать дочерей замуж, и это я наблюдала во всех сословиях. К чему же это приводит? Население сокращается в прямой пропорции с увеличением роскоши, государство понемногу хиреет, наводя на себя лоск такими пагубными средствами.

Особенно безрассудство в тратах выражается в ваших свадьбах и смотринах. В первом случае происходит грабеж приданого несчастной невесты ради того, чтобы на один день украсить ее как павлина; во втором нелепая церемония обходится так дорого, что после неё от приданого часто ничего не остается, и девушка не может найти себе мужа.

Но самое интересное, Фердинанд, в том, что вы богаты несмотря на бедность своих подданных. И были бы ещё богаче, если бы ваши предшественники не распродали государство по кусочкам. Страна, у которой есть общие коммерческие интересы с соседями, сможет пережить ненастные дни, но народ, который берет у всех подряд и никому ничего не дает, народ, который вместо того, чтобы торговать, стоит с протянутой рукой перед всей Европой, непременно станет нищим. В этом вся беда вашей нации, дорогой мой принц: другие страны, где развита промышленность, заставляют вас платить за свои товары, а вам нечего предложить взамен.

Ваши искусства отражают, как в зеркале, напыщенность вашего народа. Ни один город на земле не сравнится с вашим по количеству балаганных украшений; Неаполь разряжен в мишуру и блестки так же, как и его жители. Медицина, хирургия, поэзия, астрономия находятся здесь на средневековом уровне, хотя танцоры ваши великолепны, и нигде не встретишь таких смешных паяцев, как у вас. В других краях люди пускаются во все тяжкие, чтобы разбогатеть, неаполитанец же лезет из кожи вон, чтобы выглядеть богатым: он не стремится получить состояние, а старается убедить других в том, что оно у него есть. Потому-то в вашей стране так много людей, которые отказывают себе в самом необходимом ради того, чтобы иметь лишнее и ненужное. Скупость царит на самых пышных обедах; кулинарная утонченность никому неизвестна; что хорошего у вас едят, кроме ваших макарон? Да ничего: ваши соотечественники абсолютно не разбираются в сладострастном искусстве разжигать страсти через посредство изысканной кухни. Все у вас подчинено нелепому удовольствию иметь красивый экипаж и одеть слуг в дорогие ливреи; вот так бережливость предков соединилась с помпой и роскошью нынешних времен. Ваши женщины, высокомерные и грязные, капризные и сварливые, не имеют ни вкуса, ни стиля .и не умеют разговаривать. В другом климате их предприимчивость, хотя и пагубная для души, по крайней мере могла бы усовершенствовать их ум, а ваши мужчины не в состоянии использовать даже это их достоинство; одним словом, в вашем обществе сконцентрировано множество пороков и удручающе мало достоинств.

Однако буду справедливой и отмечу кое-что хорошее в вашем народе. Прежде всего, в нем есть изначальная доброта; неаполитанец темпераментен, вспыльчив и резок, но его дурное настроение мимолетно, и сердце его быстро забывает обиды и смягчается. Почти все совершаемые здесь преступления – скорее плоды первого безумного порыва, нежели преднамеренности, и тот факт, что неаполитанцы прекрасно обходятся без полиции, говорит о их незлобливости. Они любят вас, Фердинанд, так докажите, что их любовь взаимна, принесите эту большую жертву. Кристина, королева Швеции, отказалась от короны из любви к философии, выбросьте же и вы свой скипетр, откажитесь от власти, которая есть зло и которая обогащает только вас. Помните, что в нынешнем мире короли ничего не значат, а массы простых людей значат все. Предоставьте этому народу возможность починить и заново оснастить корабль, который далеко не уплывет, пока вы стоите у руля; сделайте из своего королевства республику: я хорошо изучила ваших подданных и знаю, что в той же мере, в какой этот город порождает плохих рабов, он способен дать хороших граждан. Если вы освободите его энергию, сняв с народа цепи, вы совершите разом два достойнейших поступка: одним тираном в Европе будет меньше и одним великим народом больше.

Когда я закончила, Фердинанд, слушавший меня с величайшим вниманием, спросил, все ли француженки так рассудительны в политике.

– Нет, – ответила я, – и это очень жаль; большинство лучше понимают в рюшках и оборках, чем в государственном устройстве; они плачут, когда их угнетают, и делаются нахальными, получив свободу. Что до меня, фривольность – не мой порок; правда, не могу сказать того же о распутстве... Я жить без него не могу. Но плотские наслаждения не ослепляют меня до такой степени, чтобы я не могла рассуждать о нуждах народов. В сильных душах факел страстей зажигают и Минерва и Венера; когда в моем сердце пылает огонь последней, я сношаюсь не хуже вашей свояченицы {Мария-Антуанетта, королева Франции. (Прим. автора)}; освещаемая лучами первой, я мыслю как Гоббс и Монтескье. А вот скажите мне, так ли уж трудно управлять королевством? На мой взгляд, нет ничего проще, чем обеспечить благосостояние народа, чтобы он не завидовал вам; весь секрет в том, что люди перестают быть равнодушными и сторонними наблюдателями, когда становятся счастливыми; я давно бы сделала так, будь на то моя воля и имей я глупость взять на себя управление нацией. Но помните, друг мой, я не от деспотизма отговариваю вас – я слишком хорошо знакома с его прелестями, – я просто советую вам избавиться от всего, что угрожает или мешает вашему деспотизму, и вы примете мой совет, если хотите остаться на троне. Сделайте всякого чувствующего человека довольным, если желаете себе покоя, ибо, когда толпа испытывает недовольство, Фердинанд, она не замедлит испортить удовольствие и властителю.

– Каким же, интересно, образом сделать это?

– Учредите самую широкую свободу мысли, вероисповедания и поведения. Уберите все моральные запреты: мужчина, испытывающий эрекцию, хочет действовать так же свободно, как кот или пес. Если, как это принято во Франции, вы покажете ему алтарь, на котором он должен излить свою похоть, если избавите его от глупой морали, он отплатит вам добром. А все цепи, выкованные сухими педантами и священниками, – это и ваши цепи тоже, и может статься, что вы пойдете в них на виселицу, так как ваши прежние жертвы могут отомстить вам {Следует напомнить, что никогда не было так много полицейских запретов и законов касательно морали, как в последние годы царствования Карла I и Людовика XVI. (Прим. автора)}.

– Выходит, по вашему мнению, правитель не должен иметь никаких моральных устоев?

– Никаких, кроме тех, что идут от Природы. Человеческое существо непременно будет несчастным, если вы заставите его подчиняться иным законам. Тот, кто пострадал от обиды, должен иметь свободу самому получить удовлетворение, и он сделает это лучше всякого закона, ибо на карту поставлен его собственный интерес; кроме того, ваших законов легко избежать, но редко уходит от возмездия тот, кому мстит обиженный.

– По правде говоря, все это не по мне, – со вздохом признался венценосный простак. – Я вкушаю плотские наслаждения, я ем макароны, приготовленные плохими поварами, я строю дома без всяких архитекторов. Я собираю старинные медальоны без советов антикваров, играю в бильярд не лучше лакея, муштрую своих кадетов как простой фельдфебель; но я не рассуждаю о политике, религии, этике или государственном устройстве, так как ничего в них не понимаю.

– Но как же живет ваше королевство?

– О, оно живет само по себе. Неужели вы считаете, что король должен быть непременно мудрецом?

– Разумеется, нет, и вы тому доказательство, – ответила я. – Но это меня не убеждает в том, что властитель людей может обойтись без разума и философии; я уверена, что без этих качеств монарх в один прекрасный день увидит, что его подданные взялись за оружие и восстали против своего глупого господина. И это случится очень скоро, если только вы не приложите все силы, чтобы не допустить этого.

– У меня, между прочим, есть и пушки, и крепости.

– А кто стоит за ними?

– Мой народ.

– Когда он устанет от вас, он повернет и пушки, и ружья против вашего дворца, захватит ваши крепости и низвергнет вас.

– Вы меня пугаете, мадам! Что же мне делать? – с нескрываемой иронией спросил Фердинанд.

– Я уже сказала вам, берите пример с опытного наездника: вместо того, чтобы тянуть за поводья, когда лошадь рвется вскачь, он мягко ослабляет их и дает ей свободу. Природа, разбросав людей по всему земному шару, дала им всем достаточно ума, чтобы заботиться о себе, и только в минуту гнева внушила им мысль о том, чтобы они посадили себе на шею королей. Король для политического организма – то же самое, что доктор для физического: вы приглашаете его, если заболели, но когда здоровье восстановлено, его следует выпроводить, иначе болезнь будет длиться до конца вашей жизни, ибо под предлогом лечения доктор останется на вашем содержании до могилы {Недаром римляне назначили диктатора, только когда отечество было в опасности. (Прим. автора)}.

– Ваши рассуждения очень сильны, Жюльетта, и они мне нравятся, но... признаться, вы внушаете мне страх, потому что вы умнее меня.

– Тогда тем более вам следует поверить моим словам. Ну да ладно, сир, коль скоро моя мудрость пугает вас, оставим этот разговор и перейдем к приятным вещам. Так что вы желаете?

– Говорят, у вас самое красивое в мире тело, Жюльетта, и я хотел бы увидеть его. Возможно, не таким языком я должен говорить, если учесть ваши аристократические манеры. Но я не обращаю внимания на условности, дорогая. Я навел справки о вас и о ваших сестрах и знаю, что несмотря на ваше огромное богатство вы, вне всякого сомнения, отъявленные шлюхи все трое.

– Ваши сведения не совсем точны, мой повелитель, – с живостью заметила я, – ваши шпионы ничем не отличаются от ваших министров: они также воруют у вас деньги и ничего не делают. Словом, вы ошибаетесь, но это не важно. Со своей стороны я не расположена играть роль весталки. Просто надо договориться о терминологии. Во всяком случае, ваша победа надо мной будет ничуть не труднее, чем она была для вашего шурина, герцога Тосканского. Теперь послушайте меня. Хотя вы заблуждаетесь, считая нас шлюхами, и мы не такие на самом деле, абсолютно достоверно, что по порочности и развращенности нам нет равных, и вы, если пожелаете, получите нас всех троих.

– Вот это другое дело, – сказал король, – я с великим удовольствием развлекусь со всем семейством сразу.

– Хорошо, вы получите это удовольствие, и взамен мы просим немного: вы оплачиваете наши расходы в Неаполе в течение предстоящих шести месяцев, вы платите наши долги, если они вдруг у нас появятся, и гарантируете нам полную безнаказанность несмотря на любые наши шалости.

– Шалости? – удивился Фердинанд. – Что это за шалости?

– Я имею в виду насилие в самых разных и подчас невообразимых формах; мы с сестрами не останавливаемся ни перед чем, там где речь идет о преступлениях; мы совершаем их в свое удовольствие и не хотим, чтобы нас за это наказывали.

– Согласен, – сказал Фердинанд, – только постарайтесь, чтобы это не слишком бросалось в глаза и чтобы вашими мишенями не сделались ни я, ни моё правительство.

– Нет, нет, – успокоила я его, – это нас не привлекает. Мы оставляем власть в покое, хороша она или плоха, и предоставляем самим подданным решать вопросы со своими королями.

– Прекрасно, – кивнул мой собеседник, – давайте обсудим наши удовольствия.

– Вы уже сказали, что хотите насладиться и моими сестрами.

– Да, но начнем с вас. – И, проводив меня в соседнюю комнату, неаполитанец указал на женщину лет двадцати восьми, почти обнаженную, лежавшую на кушетке в алькове с зеркальными стенами. – Вам придется, Жюльетта, удовлетворить не только мои страсти, но и страсти этой дамы.

– Кто она такая?

– Моя супруга.

– Ах, это вы, Шарлотта, – сказала я. – Я много слышала о вас: говорят, вы такая же блудница, как ваши сестры, но платите больше. Поглядим, однако, так ли это на самом деле.

– Если вы не хотите со мной ссориться, – вмешался недовольный Фердинанд, – вы должны с надлежащим уважением относиться к королеве.

– Пусть скажет свои желания, и я употреблю все средства удовлетворить их.

Тогда Шарлотта Лотарингская, обхватив меня за шею, тысячью поцелуев дала мне понять, что я ей понравилась и что она предвкушает обещанные наслаждения. Все условности были отброшены в сторону, и Фердинанд сам раздел нас обеих. Потом появился паж-подросток, очаровательный, как херувим, и король снял одежду и с него. Мы с Шарлоттой, улегшись на кушетку, начали ласкать друг друга, а Фердинанд, не спуская с нас глаз, страстно целовал пажа в губы и щекотал ему задний проход.

Да, друзья мои, эта Шарлотта была необыкновенной женщиной! Само бесстыдство свило себе гнездо во влагалище этой венценосной потаскухи; она крепко прижималась ко мне всем телом и неистово терлась своим клитором о мой лобок; одним пальцем она мастурбировала мне анус, а ее язычок, глубоко проникнув мне в рот, жадно слизывал мою слюну; блудницу словно пожирал ненасытный огонь, и вожделение сочилось из всех ее пор. Немного позже я переменила позу: обхватила ее голову бедрами, прижалась губами к ее влагалищу, и мы долго, исступленно сосали друг друга. С каким восторгом она возвращала мне то, что я выливала в ее рот! Моя вагина заполнила его спермой, и я сама, тая от блаженства, глотала ее поминутно извергавшиеся соки. Когда мы выжали из себя всю сперму до последней капли, она потребовала помочиться ей в рот, я попросила ее сделать то же самое, и мы высосали всю жидкость друг из друга.

Шарлотта была красавицей; у неё была необыкновенно белая кожа, высокие и твердые груди, упругие и атласные ягодицы, а бедра отличались изысканными пропорциями; было очевидно, что она многоопытна в самых разных плотских утехах, но ее тело оставалось по-девичьи свежим, и оба отверстия были по-девичьи узкими и трепетными {Этот портрет списан с натуры. (Прим. автора)}.

– Ах, любовь моя, – заговорила я, очарованная ее прелестями, – не желаете ли обменяться более ощутимыми ласками?

– Тогда вам понадобится вот это. – И Фердинанд протянул нам пару искусственных фаллосов. Вооружившись этими орудиями, мы принялись энергично массировать друг друга. В какой-то момент мой зад оказался прямо перед лицом короля, который вначале гладил его нежно и благоговейно, затем осыпал жаркими поцелуями.

– Прошу вас оставаться в таком положении, – сказал он мне несколько минут спустя, – я намерен совершить с вами содомию, пока вы сношаете мою жену. Эй, Зерби, помоги мне.

Эта сцена продолжалась ещё несколько минут, после чего король поменял нас местами и овладел своей женой, которая в это время продолжала скоблить моё влагалище. Потом он заставил юношу содомировать ее, а я облизывала ей вагину, и в конце концов он сбросил семя в задний проход своего пажа, который как раз наставлял ему рога.

После непродолжительного отдыха, посвященного взаимным нежным поцелуям и ласкам, мы возобновили свои занятия. Фердинанд вторгся в мой зад, прильнув губами к заднему проходу Зерби, заставил мальчика испражняться себе в рот, а жену попросил пороть себя; минуту спустя он оставил меня, взял розги и довольно ощутимо выпорол нас всех троих; вслед за тем сама королева обрабатывала розгами мои ягодицы и бедра, и я поняла, что флагелляция была в числе ее излюбленных страстей – она не успокоилась, пока не увидела кровь; потом она сосала член пажа и яростно тискала мои ягодицы, пока супруг сношал ее в зад. Еще через некоторое время мы окружили Фердинанда: я взяла в рот его член, жена сократировала его и щекотала ему яички, паж, оседлав его грудь, прижимался анусом к губам его величества, который завершил эту процедуру в невероятном возбуждении.

– Не понимаю, почему мы медлим и не свернем шею этому юному нахалу, – вдруг сказал он, хватая за горло пажа, который жалобно заскулил и завращал глазами.

– Вздерните его, – подала голос королева.

– Радость моя, – воскликнула я, целуя очаровательную Шарлотту, – так вы тоже любите жестокие забавы? Если это так, я вас обожаю ещё больше. Вы, конечно, слышали о милой шутке китайского императора, когда он кормил своих золотых рыбок гениталиями детей своих рабов?

– Разумеется. И я с удовольствием сделала бы то же самое. Давайте, Фердинанд, покажем, на что мы способны. Эта женщина восхитительна, в ней есть ум, характер и воображение; я уверена, что она разделяет наши вкусы. Вы, друг мой, будете палачом Зерби, а мы вспомним, что истребление живого существа – самый сильный возбудитель для плотских услад. Повесьте Зерби, дорогой супруг, повесьте немедленно! Жюльетта будет ласкать меня, пока я наслаждаюсь этим зрелищем.

Все произошло очень быстро: Фердинанд повесил пажа с таким искусством и с такой ловкостью, что мальчик испустил дух ещё до того, как мы приступили к мастурбации.

– Увы, – вздохнула Шарлотта, – мне никогда не везет: он умер, а я не успела приготовиться. Ну да ладно, спустите его на пол, Фердинанд, и подержите его руку – я хочу, чтобы она приласкала мне вагину.

– Нет, – возразил король, – этим займется Жюльетта, а я буду содомировать труп; говорят, это ни с чем не сравнимое ощущение, и я хочу испытать его. О, какое блаженство! – завопил он, вломившись в ещё теплую задницу. – Не зря утверждают, что слаще этого нет ничего на свете. Какая хватка у мёртвого ануса!

Между тем жуткая сцена продолжалась; Зерби, конечно, не вернулся к жизни, но его палачи едва не скончались от удовольствия. Последнее извержение Шарлотты произошло таким образом: она распласталась на холодевшем теле пажа, супруг целовал ей клитор, а меня она заставила облегчиться себе в рот. В виде вознаграждения за услуги я получила четыре тысячи унций, и мы расстались, пообещав друг другу в скором времени встретиться в более многочисленной компании.

Вернувшись домой, я рассказала сестрам о странных вкусах его величества короля Сицилии {Фердинанд носил титул короля Неаполитанского и Сицилийского.}.

– Чудесно, – заметила Клервиль, – когда такие страсти встречаются у тех, кого Природа выделила среди прочих умом, богатством или властью.

– Но это же вполне объяснимо, – сказала Олимпия, которую мы называли только по имени, чтобы не скомпрометировать ее славную фамилию, – более того, нет ничего неестественного в том, что самые изысканные формы наслаждения отличают людей, которые обладают даром исключительной проницательности или стоят выше других благодаря милостям фортуны, сделавшей их деспотами. Человек высокого интеллекта, обладающий властью или богатством, наверное, не может наслаждаться так, как это делают простые смертные. Если он захочет сделать свои удовольствия более утонченными, он неизбежно придет к убийству, ибо убийство – высшая степень удовольствия: его диктует сладострастие, убийство – это часть эротики, одна из прихотей эротического сознания. Человеческое существо достигает последней стадии пароксизма в плотских утехах только через приступ ярости; человек мечет громы и молнии, изрыгает ругательства, теряет всякое чувство реальности и меры, теряет над собой контроль и в это критическое мгновение обнаруживает все признаки брутальности; ещё один шаг – и он становится варваром, следующий шаг – и он делается убийцей; чем больше в нем ума, тем изощреннее его мысли и поступки. И всё-таки одно препятствие сдерживает его: он либо боится заплатить слишком большую цену за свое удовольствие, либо опасается закона; избавьте его от этих глупых страхов посредством золота или власти, и вы толкнете его в мир преступлений, так как безнаказанность успокоит его, и ничто не остановит человека, если помимо богатого воображения он обладает неограниченными средствами.

– Тогда, – сказала я подругам, – мы трое находимся в завидном положении: у нас есть огромные богатства, и Фердинанд гарантировал нам абсолютную безнаказанность.

– Черт возьми! – воскликнула Клервиль. – Как воспламеняет меня эта сладостная уверенность! – С этими словами шлюха задрала свои юбки, расставила ноги, раскрыла пальцами нижние губки и продемонстрировала нам пунцовое, наполненное жаждой и ожиданием влагалище, которое, казалось, бросает вызов всем мужским органам Неаполя.

– Я слышала, в этом краю водятся великолепные копьеносцы, – продолжала она, – пусть Сбригани позаботится, чтобы мы не пропустили ни одного.

– Я ещё вчера обо всем договорился, – заявил с гордостью наш услужливый спутник. – Заплатил нескольким поставщикам, и теперь каждое утро в вашем распоряжении будут две дюжины симпатичных молодцев в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти; я сам буду проверять их, и если, несмотря на мои строгие требования, вам попадутся негодные экземпляры, мы их тут же отбракуем...

– Какие размеры ты заказал? – поинтересовалась Клервиль, которую уже вовсю ласкала Раймонда.

– Вы не увидите ни одного меньше пятнадцати сантиметров в окружности и двадцати в длину.

– Постыдитесь, Сбригани! Такие размеры, может быть, и сойдут для Парижа, но здесь, в Неаполе, где растут чудовищные члены... Что до меня, я ни за что не соглашусь на меньшее, чем двадцать сантиметров в обхвате и тридцать в длину.

– Мы тоже, – в один голос заявили мы с Олимпией. – Пусть их будет меньше, но чтобы они были лучше...

– О чем вы говорите? – разволновалась Клервиль. – Я не вижу причин уменьшать их число. Напротив, кроме качества я требую количество. Поэтому, Сбригани, я прошу тебя доставлять нам каждое утро тридцать мужчин с размерами, о которых я уже говорила. Это будет по десять на каждую. Скажем, мы совокупимся с каждым по три раза – большего мне и не надо, хотя любая из нас, прежде чем выпить утреннюю чашечку шоколада, в состоянии загнать десятерых скакунов. С тобой разговаривает женщина, которой легкая утренняя разминка не помешает совершить в течение дня множество непристойностей; в самом деле, ведь только хорошенькая каждодневная плотская встряска помогает поддерживать нужное похотливое состояние, а для чего ещё созданы мы, как не для плотских утех?

Вместе с этими последними словами возбужденная до предела блудница изверглась в объятиях Раймонды.

– Пока ваши указания будут выполнены, – сказал Сбригани, – посмотрите, может быть, эти лакеи устроят вас; мне кажется, их размеры вам подойдут.

Тут же появились шестеро хорошо оснащенных громил ростом около ста восьмидесяти сантиметров.

– Клянусь своей куночкой, – проговорила Клервиль, чьи юбки все ещё были задраны до груди, – это то, что нужно! Дайте мне пощупать их. – Но ни одна из этих дубин не вмещалась в обе ее ладони. – Да, милые подруги, здесь есть, чем поживиться. Выбирайте сами, а я оставляю себе вот эту парочку.

– Одну минуту, – вмешался Сбригани. – Позвольте мне упорядочить ваши удовольствия: здесь нужна спокойная, уверенная рука, а вы все ошалели от похоти.

– Он прав, совершенно прав, – согласилась Клервиль, тем не менее поспешно сбрасывая с себя одежду, – пусть он возьмет на себя всю организацию, а я тем временем подготовлюсь.

– Начнем с вас, Клервиль, – сказал Сбригани, – вы, кажется, больше всех торопитесь.

– Еще раз ты прав, – подхватила наша сестрица. – Не знаю, что за воздух в этом городе, но я никогда не чувствовала себя такой распутной, как здесь.

– Он насыщен частичками азота, серы и битума, – заметила я с ученым видом, – поэтому так возбуждает нервную систему и производит такое необычное волнение в душе и теле. Я тоже почувствовала, что здесь, в Неаполе, веду себя более жестоко.

– Хотя я более, чем вы, привычна к этому воздуху, – вставила Олимпия, – потому что Неаполь и мой родной город находятся недалеко друг от друга, тем не менее меня также не на шутку волнует эта атмосфера.

– Тогда будем дышать побольше, – улыбнулся Сбригани. – А теперь, уважаемые шлюхи, приступайте к делу и рассчитывайте на мою помощь. Для начала хочу предложить вам такой вариант: начинает, как я уже сказал, Клервиль; но хотя она уже и так сгорает от желания, мы разожжем его ещё сильнее. Ты, Жюльетта, возьмешь этот прекрасный член, который выбрала твоя подруга, и потрешь его о ее нижние губки и клитор, только пока не вставляй внутрь. Вы, Олимпия, будете нежно щекотать вход во влагалище нашей пациентки – раздразните, распалите его как следует, приведите его в ярость, а когда ее глаза загорятся от гнева, мы удовлетворим ее; она должна лежать в объятиях одного из этих юных сеньоров: одной рукой он сможет массировать ей заднюю норку, другой – ее соски и одновременно целовать ее в губы. Чтобы ещё больше возбудить нашу подругу, мы вложим ей в руки по одному члену: один она вставит в вагину Раймонды, другой – Элизы; а двое оставшихся будут сношать вас обеих на глазах Клервиль. Вот тогда ее душа будет довольна.

Действительно, пять минут спустя блудницу было уже не узнать: на ее губах пузырилась пена, сквозь сжатые зубы вырывались невнятные проклятия и глухие стоны, и видя, что дальнейшее промедление невозможно, все шестеро лакеев в продолжение часа, один за другим, покрывали ее как кобылицу, и она едва не испустила дух от удовольствия. Как только член выходил из влагалища нашей подруги, мы с Олимпией завладевали им, а в это время Раймонда и Элиза неустанно ласкали, пороли, щекотали, облизывали нас. Сбригани умело дирижировал этим оркестром, и мы извергались как полевые орудия. В ход пошли все изощренные виды разврата, все мыслимые способы; но больше всего нам понравилось принимать три мужских органа одновременно: два во влагалище, один в анус. Немногие женщины знают, какое это доставляет наслаждение, когда под рукой есть опытные копьеносцы; кроме того, я трижды испытала всеобщий натиск. Это происходило так: я ложилась спиной на одного из мужчин, который содомировал меня, Элиза, опустившись надо мной на четвереньки, предоставляла мне лизать ее маленькую несравненную вагину, сверху ее содомировал другой лакей, он же массировал мне клитор, а Раймонда языком ласкала ему задний проход. По обе стороны от меня лежали Олимпия и Клервиль, я вводила в их анусы по одному члену, а обе они сосали фаллосы, принадлежавшие пятому и шестому лакеям. Все шестеро по восемь раз сбросили сперму, да и невозможно было отказать им после столь тяжелых трудов.

Приблизительно через неделю после этого приключения курьер доставил нам приглашение от Фердинанда, который всех троих требовал к себе во дворец в Портичи. На сей раз король желал устроить спектакль, ещё более впечатляющий, чем предыдущий. Нас провели в роскошно украшенные апартаменты, где стояла прохлада, особенно приятная после уличной духоты. Шарлотта, неотразимая, как Флора, ожидала нас в обществе принца Ла Ричча, смазливого хлыща двадцати четырех лет, который был посвящен в интимные развлечения королевской четы. В дальнем конце салона, где должно было происходить празднество, в почтительной позе стояли четверо прелестных детей – две девочки десяти и одиннадцати лет и два мальчика чуть постарше, одетые в костюмы, наподобие тех, в какие обряжали свои жертвы древние греки. Благородная и величественная фигура Клервиль, классически правильные черты ее лица, несмотря на то, что она была уже не первой молодости, сластолюбивый блеск в ее глазах – все это произвело большое впечатление на неаполитанскую королеву.

– Удивительно красивая дама, – вслух признала она.

И как это всегда случается с женщинами нашего сорта, которых от панегириков до ласк отделяет один шаг, обе блудницы скоро заключили друг друга в объятия. Ла Ричча привлек к себе Олимпию, а я стала фавориткой короля.

– Прежде чем начать совместные утехи, – предложил Фердинанд, – мы разобьемся на пары – собственно говоря, мы уже сделали свой выбор, – уединимся в отдельных будуарах, а после приватной беседы объединимся снова.

Пример подала Шарлотта: в сопровождении Клервиль и одной из девочек она закрылась в своем будуаре. Ла Ричча выбрал одного мальчика и исчез вместе с Олимпией; Фердинанду достались две жертвы обоего пола, и мы вчетвером удалились в отдельную комнату. И вот здесь я во всем блеске и размахе увидела грубое, неуклюжее распутство неаполитанца. Однако точно так же, как редкие солнечные лучи пробивают тяжелые облака, согревая человеческие сердца, так сквозь толщу неуклюжести, отличавшей этого коронованного мужлана, просочились, мало-помалу, признаки изысканного сластолюбия.

После недолгих жестоких развлечений в отдельных будуарах мы вновь собрались все вместе в просторном салоне, где, подогревая воображение друг друга рассказами о своих недавних отвратительных поступках, снова погрузились в океан похоти и вволю насладились всем, что может родиться в мозгу таких распутных злодеев. Только физическое истощение положило конец нашим безумствам, и мы распрощались с королевской четой.

Возвратившись, мы нашли Сбригани израненным, лежавшим в постели. Он утром зашел в кофейню и случайно услышал оскорбления в наш адрес: один француз громогласно утверждал, что прекрасно знает, кто мы такие, и назвал нас шлюхами. Хотя, по правде говоря, трудно было выразиться точнее, Сбригани, движимый чувством преданности, храбро встал на нашу защиту, и неосторожный болтун получил два хороших удара шпагой в живот.

Мы перевязали его раны, и разговор естественным образом перешел на тему дуэли.

– Чистейшее сумасшествие, – начала Клервиль, – рисковать своей жизнью в одиночном бою с человеком, который оскорбил нас. Если этот субъект, – продолжала наша подруга, попросив позволения временно встать на точку зрения противоположного пола, чьи обязанности она могла при необходимости исполнять с большим успехом, – так вот, если этот субъект проявил ко мне явное неуважение, неужели я должен оказать ему честь и считать его достойным своим противником? Почему должен я поставить себя в положение, из которого, если к оскорблению добавится телесная рана, могу выйти изувеченным или вообще могу не выйти живым. В конце концов это я должен получить удовлетворение, так что же для этого мне надо подвергнуть опасности свою жизнь? Если же я поступлю по-другому, скажем, собираясь драться с обидчиком – а драться я обязан в любом случае, – я прикрою свою грудь кольчугой, обезопасив себя и вынудив противника только защищаться и отказаться от надежды ещё раз поразить меня, так вот, если я изберу такую тактику, меня назовут подлецом и трусом: выходит, по этой логике я должен наплевать на здравый смысл и подставить себя под удар?

Поэтому я предлагаю: пусть обидчик приходит к месту дуэли голым, а оскорбленная сторона облачится в железные доспехи – этого требует разум и законы здравого смысла. Агрессор непременно должен находиться в невыгодном положении, ибо своим поступком, согласно всем существующим обычаям, он заслужил наказание от руки того, кого оскорбил; следовательно, в такой ситуации пресловутый кодекс чести надо изменить и предписать, если уж так необходима дуэль, чтобы обидчик был лишен возможности ещё раз нанести вам ущерб и заботился бы только о самозащите. В самом деле, по какому праву я должен подвергаться нападению второй раз? В этом вопросе наши обычаи жестоки и несправедливы, они делают нас посмешищем большинства народов земли, которые достаточно умны, чтобы понять, что коль скоро вы вынуждены мстить за себя, вам надо делать это, не подвергая свою жизнь опасности.

– В этом наши взгляды совпадают, – сказала я, – дуэль и мне кажется смешным и абсурдным занятием, но я хотела бы добавить кое-что к тому, что вы сказали. Я нахожу глупым, когда человек рискует своей жизнью из-за оскорбления; в таких случаях разум и Природа диктуют нам единственное средство: убить врага, не давая ему шансов убить вас, в этом и будет заключаться ваше удовлетворение. Наши предки были много мудрее нас и поручали драться вместо себя другим; наемники за определенную плату выходили на бой и решали исход ссоры, то есть кто был сильнее, тот и оказывался прав; до крайней мере, при этом исключалась несправедливость и необходимость рисковать собой; хотя и в этом обычае много нелепого и абсурдного, он, конечно же, в тысячу раз предпочтительнее, чем нынешний. Здесь есть ещё один унизительный момент: профессиональных бойцов, которые выходили драться за других, считали презренными и низкими существами, и сегодня мы занимаем их место; подумать только – мы рискуем навлечь на себя позор, если отказываемся играть роль этих наемников! Сколько же здесь непоследовательности и вздора! Обратившись к истокам дуэли, мы видим, что те бойцы были просто-напросто наемными убийцами, каких и сегодня можно встретить в Испании и Италии; обиженный платил им за то, что они избавляли его от недруга; 'позже, чтобы как-то смягчить этот вид убийства, обвиняемому разрешили защищаться, драться с нанятым убийцей, затем позволили нанимать другого убийцу и посылать его в бой вместо себя. Вот какой была дуэль в ее младенческие, годы, а ее колыбелью был разумный закон, позволяющий любому человеку мстить своему врагу. В наше время этот хороший обычай уступил место кодексу дуэльной чести невероятной глупости, которая до неузнаваемости искажает древний обычай и оскорбляет здравый смысл. Поэтому не следует человеку, у которого есть враг и есть хоть капелька ума, становиться на равную ногу с тем, кто, оскорбив его, тем самым унизил себя. Если оскорбленный человек непременно должен драться, ну что ж – честь есть честь, но заранее примите меры, чтобы он снова не оказался в роли побежденного, и уж если он желает сам свести счеты с негодяем, дайте ему право использовать наемных убийц, что, по словам Мольера, – самое надежное средство решить спор. Что касается людей, которые примешивают сюда вопрос чести, я нахожу их не менее смешными, чем тех, кто воображает, будто их жены – самые добродетельные на свете: и то и другое – варварские предрассудки и даже не заслуживают хладнокровного обсуждения. Честь есть химера, подкармливаемая определенными человеческими обычаями и условностями, которые всегда опирались на абсурд; если правда, что человек приобретает честь и славу, убивая врагов своей страны, значит, он не может обесчестить себя, когда уничтожает своих соотечественников, ибо никогда одинаковые дела не влекут за собой противоположные следствия: если я поступаю праведно, когда мщу за обиды, причиненные моему народу, ещё справедливее я поступаю, когда расплачиваюсь за оскорбления, причиненные лично мне. Государство, которое постоянно держит несколько сотен тысяч наемных убийц для своих целей, никоим образом – ни естественным, ни узаконенным – не может наказать меня, когда я, следуя его примеру, нанимаю парочку головорезов, чтобы отомстить своим обидчикам за конкретные пакости; в конце концов обиды, причиненные нации, никогда не затрагивают отдельных людей, между тем, как те, что испытал я, касаются меня непосредственно, а это очень большая разница. Но попробуйте сказать эти слова вслух, и общество немедленно заклеймит такого человека, назовет его подлым трусом, и хорошую репутацию, завоеванную долгими годами жизни, за три минуты отберет кучка ничтожных молокососов, непроходимых и не имеющих чувства юмора идиотов, которых несколько жеманниц, достойных того, чтобы их публично отшлепали на улице, убедили в том, что нет ничего благороднее, чем рисковать своей жизнью на дуэли:

– Я абсолютно согласна с вами обеими, – заговорила Олимпия, – и надеюсь, вы не принимаете меня за одну из тех умственно неполноценных истеричек, чьё мнение о мужчине зависит от его готовности из-за какого-нибудь пустяка встать на угол дуэльной площадки и строить из себя презренного гладиатора. Я презираю таких бравых и воинственных идиотов. Воинственностью можно восхищаться в мужлане или в солдате, годных только на то, чтобы целыми днями ходить с окровавленной физиономией. Но чтобы человек с положением и средствами... чтобы он оставил свой уют, свои любимые занятия и вручил свою жизнь в руки громиле, не имеющему иных талантов, кроме как резать глотки людям, который оскорбил его. Поистине достоин презрения человек, принимающий вызов на дуэль. Вот именно, презрения: существует что-то низкое в том, чтобы предоставлять другим право распорядиться вашей жизнью и рисковать, ради минутной прихоти, всеми талантами и милостями, которыми одарила вас Природа. Пора оставить эту сомнительную честь бродячим рыцарям прошлых веков: не для того рождается одаренный человек, чтобы превращаться в вульгарного гладиатора, а для того, чтобы оценить и поощрять искусства, наслаждаться ими, служить отечеству, когда придет срок, и только ради отечества проливать кровь, которая течет в его жилах. Когда такой человек имеет врага, стоящего ниже его, он может его просто убить, и Природа не дала нам иного средства избавиться от опасной обузы; если его оскорбил равный ему, пусть оба предстанут перед снисходительным судом, предъявят каждый свои претензии, и суд решит их спор: между приличными людьми не возникает разногласий, которые нельзя устранить полюбовно; неправый должен уступить – таков закон. Но кровь... проливать кровь из-за неосторожного замечания, ревности, шутки, упрека или даже из-за ссоры – это чистейший анахронизм. Дуэль не существовала до тех пор, пока кодекс чести не заменил принципы мести; только когда люди стали цивилизованными, дуэль была принята обществом. Природа и не думала вкладывать в человеческое сердце желание мстить с риском для собственной жизни, так как нет ничего мудрого и естественного в том, чтобы подставлять себя второму удару по той лишь причине, что вы получили первый. Однако очень справедливо и разумно смыть оскорбление кровью обидчика, не рискуя пролить собственную, если обидчик ниже вас, или добиться мирного решения, если он равен вам по положению. И не стоит слушать женщин; они ждут от мужчины не храбрости, а случая потешить свою гордыню и иметь возможность рассказывать направо и налево, что, мол, такой-то субъект дрался на дуэли ради их прелестей. Законы не в состоянии искоренить этот гнусный обычай, ибо закон порождает недовольство, противодействие и обиду. Только всеобщее осмеяние может похоронить его. Все женщины должны закрыть дверь перед дуэлянтом, должны пренебрегать им, высмеивать его, чтобы на него показывали пальцем и говорили: «Вот идет глупец, низкий и малодушный глупец; он взял на себя мерзкую роль наемного головореза, вообразив, будто неосторожные слова, которые уносит ветер и которые забываются минуту спустя, стоят человеческой жизни, что даётся один раз. Бегите от него – он сумасшедший».

– Олимпия права, – сказала Клервиль, – этот презренный предрассудок можно истребить только таким путем. Кое-кто может возразить, что воинская доблесть исчезнет в сердце мужчины, если это случится. Ну что ж, вполне возможно, но я утверждаю, что доблесть – это достоинство дураков и не имеет никакой ценности: я не встречала ни одного умного среди храбрых людей. Цезарь был великим человеком – никто в этом не сомневается, – но боялся собственной тени; Фридрих Прусский имел разум и многие таланты, но у него тряслись поджилки, когда наступало время идти в бой. Словом, все известные мужи были трусами; даже римляне почитали страх и воздвигали ему алтари. Страх – часть Природы, он порождается извечной заботой о личной безопасности, то есть чувством самосохранения; ни одно чувство не заложено так глубоко в нашей душе той первопричиной, которая всем нам дала жизнь. Осуждать человека за то, что он боится опасности, – то же самое, что ненавидеть его за любовь к жизни. Со своей стороны я хочу заявить, что всегда питала и буду питать глубочайшее уважение к тому, кто страшится смерти, ибо такой человек обладает умом, воображением и способностью наслаждаться. В тот день, когда весь Париж клеймил позором знаменитого Ла Люцерна за то, что он исподтишка убил своего соперника, я захотела отдаться ему; я мало встречала столь приятных мужчин, и, пожалуй, ни один из них не отличался таким высокоорганизованным умом.

– Недаром говорится, – вставила я, – что чем выше человек поднимается над предрассудком, тем он делается умнее; тот же, кто заперт в клетке своих моральных принципов, всегда бесплодных и нелепых, останется таким же скучным, как и его максимы; нам, с нашим воображением, нечего делать в обществе такого моралиста.

Через несколько дней здоровье Сбригани заметно поправилось, и Клервиль сообщила мне:

– Он сегодня уже совокупился со мной. Я только что щупала его пульс и уверяю тебя, что наш друг в добром здравии; лучший признак здоровья – торчащий член, и я до сих пор вся мокрая от его спермы... Кстати, скажи мне, Жюльетта, – странным тоном продолжала эта непостижимая женщина, – правда ли, что ты сильно привязана к этому человеку?

– Он оказал мне большие услуги.

– Он только исполнял свой долг и получал за это деньги. Кажется, твоя душа начинает открываться для могучего чувства благодарности?

– Нисколько, клянусь честью.

– Ну хорошо, поживем – увидим. Я хочу сказать, что не нравится мне этот Сбригани; более того – я ему не доверяю. Когда-нибудь этот человек ограбит нас.

– Скажи прямо, что он тебе надоел, потому что доставил тебе большое удовольствие в постели, ведь ты терпеть не можешь мужчину после того, как он кончил в твоем влагалище.

– Этот субъект всегда сношал меня только в зад, вот взгляни – из меня до сих пор вытекают его соки.

– К чему же всё-таки ты клонишь, дорогая?

– К тому, что пора избавиться от этого нахала.

– Ты забыла, что он из-за нас смотрел в лицо смерти?

– Ни о чем я не забыла, и это ещё одна причина, чтобы я презирала его, так как такой поступок говорит о его глупости.

– И все же, что ты собираешься с ним сделать?

– Завтра он примет последнюю ложечку лекарства, а послезавтра мы его похороним.

– А у тебя что-нибудь осталось из тех замечательных снадобий, которые мы когда-то купили у мадам Дюран?

– Чуточку того, чуточку другого... И я очень хочу, чтобы твой Сбригани попробовал их.

– Ах, Клервиль, с годами ты не исправляться, ты, видимо, всегда останешься отъявленной ведьмой. Но что скажет сестрица Олимпия?

– Пусть говорит, что хочет. Если меня подмывает совершить преступление, в моем сердце нет заботы о репутации.

Я согласилась; да и могла ли я остаться равнодушной к злодейству? Настолько дорого мне все, что несет на себе его печать, что я, не раздумывая, припадаю к нему, как к живительному источнику. Итак, я использовала этого итальянца – скорее из нужды, нежели из привязанности. Клервиль обещала взять на себя все повседневные заботы, которыми занимался он, и на этом полезность Сбригани была исчерпана: я дала согласие на его уничтожение. Олимпия также не возражала, и на следующий день, выпив ад из рук Клервиль, Сбригани отправился в ад сообщать демонам о том, что дух зла, скрывающийся в теле живой женщины, в тысячу раз опаснее, чем тот, которым священники и поэты населили Тартар. Завершив эту операцию, мы отправились осматривать окрестности Неаполя.

Нигде в Европе Природа не выражает себя с такой мощью и в таком великолепии, как под Неаполем; эта роскошь резко отличается от унылой меланхолической красоты Ломбардской долины, которая вызывает в душе какое-то оцепенение. Напротив, все здесь приводит вас в смятение: вулканы и другие катаклизмы вечно преступной Природы постоянно тревожат человеческий дух, делая его способным на великие дела и на бурные страсти.

– Все это мы, – сказала я подругам, окидывая взглядом окружающий пейзаж, – а добродетельные люди похожи на те плоские равнины Пьемонта, которые удручают взор скучным однообразием. Если хорошенько рассмотреть эту необыкновенную местность, можно подумать, что когда-то в далеком прошлом она представляла собой один огромный вулкан, ибо куда ни шагнешь, всюду видишь здесь следы грандиозной катастрофы. Даже Природа нередко предается безумствам, так как же нам не брать с неё пример! Мы ступаем прямо по сольфатаре {Почва вулканического происхождения.}, которая есть убедительное доказательство моих слов.

По извилистой дороге, с обеих сторон окруженной живописными, беспрерывно меняющимися пейзажами, мы дошли до Поццуоли {В древности это селение называлось Путеоли. (Прим. автора)}, откуда хорошо виден Низида, маленький очаровательный островок, куда удалился Брут после того, как убил Цезаря. Это было бы самое лучшее место для наших излюбленных забав; там, наверное, можно было чувствовать себя словно на самом краю света и творить все, что захочешь, отгородившись от нескромных взоров непроницаемой зеленой стеной, ведь ничто так не требуется воображению, ничто так не вдохновляет его, как таинственная тишина и уединение. Немного дальше, за бухтой, можно было различить два мыса, Сорренто и Масса, – загадочные развалины, остатки благородных построек, а за ними – цветущие холмы, навевающие негу и истому.

Поццуоли, куда мы вернулись пообедать, ничем не выдает былого своего величия, но остается одним из красивейших мест во всем Неаполитанском королевстве. Однако невежественные жители городка даже не подозревают о своем счастье, а леность делает их ещё грубее и нахальнее.

Когда мы подошли к гостинице, нас окружила целая толпа жаждущих показать нам местные достопримечательности.

– Вот что, дети, – сказала Олимпия, закрывая дверь, после того, как дюжина молодых и здоровых мошенников протолкалась гурьбой в наши комнаты, – мы отберем только тех, у кого есть кое-что между ног. Показывайте свои сокровища, а мы поглядим.

Мы бесцеремонно спускали с них штаны, щупали, взвешивали на ладони их атрибуты; шестеро показались нам достойными участвовать в утехах, но только один – смешной увалень, одетый в лохмотья, чей левиафан невероятной толщины торчал сантиметров на тридцать, – удостоился чести быть нашим проводником после того, как удовлетворил нас всех троих подряд. Мы назвали его Рафаэль.

Первым делом он повел нас в храм Сераписа {Божество египетской мифологии, идентифицируется с Осирисом-Аписом.}, впечатляющие руины которого свидетельствуют о том, что это было некогда великолепное и грандиозное сооружение. Мы осмотрели соседние достопримечательности и во всем увидели бесспорное свидетельство величия и вкуса древних греков и римлян, которые, ярким светом осветив мир на краткий миг, погасли и исчезли, как исчезнут и нынешние завоеватели и повелители народов и умов.

Нашим глазам предстали остатки монумента гордыне и суеверию. Трасилл {Трасилл (I век н. э.), египетский философ и астролог, философия которого объединяла мысли Пифагора и Платона.} предсказал, что Калигула не наденет пурпурную императорскую тогу, пока не перейдет из Байи {Древний город в Италии, где в 60 г. до н.э. Цезарь, Помпей и Красс образовали триумвират.} в Путеоли по мосту. Будущий император приказал расставить, вплотную друг к другу, множество кораблей на расстоянии двух лиг и прошел по ним во главе своей армии. Конечно, это было сумасбродство, но сумасбродство великого человека; а злодейство Калигулы, ставшее эпохой в истории, указывает на его необузданный темперамент и величие души.

От моста Калигулы Рафаэль повел нас в Кум и неподалеку от развалин этого города показал нам место, где стоял дом, принадлежавший Лукуллу {Легендарный римский патриций, отличавшийся пристрастием к роскоши.}. Мы долго молча смотрели на руины и размышляли об этом славном жизнелюбце.

– Его уже нет... ещё немного – ещё несколько месяцев, несколько лет – уйдем и мы; ножницы судьбы не щадят никого – ни богача, ни бедняка, ни доброго человека, ни злодея... Давайте же радоваться и собирать цветы, пока перед нами расстилается эта дорога, которая, увы, скоро кончится; по крайней мере, пусть будет из золота и шелка нить наших дней, которую прядет эта мрачная шлюха – судьба.

Мы бродили по развалинам Кума, где наше внимание особенно привлекли остатки храма Аполлона, построенного Дедалом, когда, спасаясь от гнева Миноса, он поселился в этом городе.

Оттуда мы направились в Байу и прошли через деревушку Баули, куда поэты поместили Елисейские Поля {Царство, где, по преданию, обитают души мёртвых.}.

– Давайте навестим подземный мир, – мечтательно проговорила Клервиль, глядя в темные воды реки Ахеронт, которая протекает около Баули, – хоть краешком глаза взглянем на муки проклятых грешников и, может быть, сделаем их ещё сильнее. Если бы только я была Прозерпиной {Богиня Ада, супруга Плутона, мать фурий, идентифицируется с греческой Персефоной.}... Однако, коль скоро мне суждено созерцать земные бедствия, я могу считать себя счастливейшей из живых женщин.

В этой долине царит вечная весна. Среди виноградников и тополей, то там, то сям, видны невысокие холмики, куда зарывали погребальные урны, а Харон, вне всякого сомнения, обитал на мысе Мизенум. В этом не трудно убедиться, если иметь воображение. Это чудесная часть нашего разума оживляет все, к чему прикасается, и истина, всегда плетущаяся в хвосте у иллюзии, совсем не нужна тому, кто может творить и украшать свой собственный мир.

Рядом с деревушкой Баули путешественник видит остатки сотен соединенных друг с другом комнат; когда-то все это сооружение называлось тюрьмой Нерона, и далеко отсюда разносились стоны жертв похоти и жестокости этого злодея.

Немного дальше располагается красивое искусственное озеро, вырытое по приказанию Марка Агриппы для флота, который находил убежище в бухте мыса Мизенум. Этот мыс образует удобную гавань, которую высоко ценили древнеримские адмиралы. Там стояли корабли Плиния, когда извержение Везувия стоило ему жизни. Даже по развалинам видно, каким большим был этот древний город. Отсюда можно пройти прямо в Баули, жители которого хвастаются могилой Агриппины. У берега этого города потерпел крушение корабль с матерью Нерона – таким образом император рассчитывал избавиться от неё. Однако план его не удался: возвращаясь с празднеств в Байе, Агриппина и ее служанки успели прыгнуть в воду до того, как судно перевернулось, и в темноте императрица сумела доплыть до берега и добраться затем домой. Об этом пишет Тацит, и у него нет ни слова в поддержку легенды о том, что эта знаменитая женщина древности похоронена в Баули.

Вспомнив великого императора, Клервиль заметила:

– Я восхищена замыслом Нерона расправиться со своей матерью. В нем чувствуется жестокость, коварство, презрение ко всем добродетелям. Он страстно любил Агриппину; Свето-ний уверяет нас, что император часто мастурбировал, думая о ней... и в конце концов убил ее. Позволь мне почтить твою память, великий Нерон! Будь ты жив сегодня, я бы боготворила тебя, но все равно ты навсегда останешься для меня примером.

После этого забавного панегирика мы пошли по берегу, славившемуся в старину обилием великолепных вилл, а сегодня в том, что от них сохранилось, живут несколько бедных рыбаков. Там же бросается в глаза крепость, которая защищала побережье. Еще немного, и мы оказались на том месте, где когда-то пышным цветом процветала Байа, обитель наслаждения и разврата, где древние римляне предавались самым похотливым и извращенным забавам. Представляю, как весело жилось в этом чудесном городе, прикрытом горами от северных ветров и открытом к югу, к солнцу – истоку жизнетворного тепла и союзнику естественных страстей, – которое ласкает своими священными чудодейственными лучами счастливых обитателей этой прекрасной страны. Несмотря на все конвульсии, веками сотрясавшие эту землю, здесь до сих пор можно вдыхать мягкий и сладострастный воздух, который есть отрава для строгой морали и добродетели и изысканная пища для порока и так называемых преступлений похоти. По этому поводу, друзья, вы можете процитировать мне гневные инвективы Сенеки, но этот суровый моралист ничего не мог поделать с неодолимым влиянием Природы, и его соотечественники, читая его труды, самым беспардонным образом нарушали его заповеди.

От некогда великой Байи ныне осталась одна-единственная скособочившаяся рыбацкая хижина да ещё несколько огромных живописно разбросанных камней – тусклая печать былого величия.

Конечно же, любимым божеством столь развратного города была Венера. Развалины ее храма видны до сих пор, но они в таком ветхом состоянии, что трудно судить по ним о его прошлом облике. Сохранились подземные переходы, мрачные таинственные коридоры, указывающие на то, что эти помещения служили для тайных церемоний. Огонь пробежал по нашим жилам, когда мы спустились вниз; Олимпия прижалась ко мне, и я увидела в ее глазах вожделение.

– Рафаэль, – позвала Клервиль, – мы должны совершить службу в этом священном месте.

– Так ведь вы выжали меня как губку, – ответил наш проводник, – а от ползания по этим развалинам у меня и ноги уже не ходят. Правда, я знаю здесь, неподалеку, четверых или пятерых рыбаков, которые придутся вам по вкусу.

Не прошло и шести минут, как он привел с собой очень грязную и неряшливую, но весьма многочисленную компанию.

Ослепленные похотью, которая буквально пожирала наши внутренности, мы, не раздумывая, сломя голову, бросились в это рискованное предприятие. В самом деле, что могли сделать в этом уединенном полутемном месте трое женщин против десятка нахальных и возбужденных мужчин? Вдохновленные богиней, которая всегда оберегает порок, мы мужественно встретили натиск.

– Друзья, – заговорила Олимпия по-итальянски, – мы не захотели завершить экскурсию в святилище Венеры без того, чтобы не принести ей жертву. Вы не хотите послужить ее жрицам?

– Почему бы нет? – с вызовом ответил один из мужланов, задирая юбки Олимпии.

– Давай скорее изнасилуем их, – добавил второй, хватая меня.

Однако семеро оставшихся не у дел уже начали доставать ножи, и я поспешила убедить их, что при определенной ловкости каждая из нас вполне может принять сразу троих. Я подала пример: один овладел моим влагалищем, второму я подставила зад, третий член взяла в рот; мои подруги сделали то же самое. Уставший Рафаэль стоял и наблюдал, как мы, словно солдатские шлюхи, обслуживаем эту толпу. Вы не имеете никакого представления о толщине неаполитанских членов; хотя мы и обещали сосать третьего, ему пришлось удовлетвориться ласками наших рук: ни одна из нас не смогла обхватить орган губами. Утолив первый приступ голода в одном месте, наши мужчины переходили к другому, и в результате каждый из них совокупился с нами спереди и сзади и испытал по меньшей мере три извержения. Полумрак, царивший в этих катакомбах, память о таинственных мистериях, происходивших здесь, сам вид наших партнеров – все это невероятно возбуждало нас, и мы, все трое, воспылали желанием совершить что-нибудь ужасное, Но как могли мы это сделать, будучи слабой стороной?

– У тебя есть с собой леденцы? – шепотом спросила я у Клервиль.

– Да, – ответила она. – Я никогда не выхожу без оружия.

– Тогда давай угостим наших рыцарей.

Олимпия, сообразив, о чем идет речь, объяснила недотепам, что сладости восстановят их силы. Я раздала снадобья – в такие моменты я любила играть роль радушной хозяйки, – и наши головорезы с удовольствием проглотили их.

– Еще разок совокупимся с ними, – прошептала мне Клервиль, – когда смерть побежит по их жилам, выжмем из них последние соки, которыми Природа явно их не обидела.

– Чудесно, – сказала я, – но вдруг яд передастся и нам?

– Не позволяй им целовать себя в губы, пусть целуют другие места, и никакой опасности не будет, – ответила Клервиль. – Я сто раз проделывала такие вещи и, как видишь, до сих пор жива-здорова...

Сильный характер этой женщины воодушевил меня, и никогда за всю свою жизнь я не испытывала более острого наслаждения. Мысль о том, что благодаря моему злодейству, мужчина, выйдя из моих объятий, тут же попадет в объятия смерти, эта злорадная, эта дьявольская мысль довела меня до того, что я потеряла сознание в момент оргазма.

– Встаем и быстро уходим, – сказала я подругам, как только пришла в себя. – Не стоит оставаться в этом склепе, когда у них начнутся конвульсии.

Мы вышли на белый свет; Рафаэль, который не участвовал в забавах и не был посвящен в наш жестокий замысел, продолжал быть нашим чичероне; что же касается десяти несчастных, которых мы оставили внизу, о них ничего больше не было слышно, хотя участь их не вызывает никаких сомнений, ибо мадам Дюран готовила надежнейшие в мире средства.

– Насколько могу судить, дорогая, – сказала я Клер-виль, – ты настолько пропиталась пороком, что уже не можешь получить удовольствие от мужчины без того, чтобы не подумать о его смерти?

– Как ты права, милая Жюльетта! – призналась моя подруга. – Мало кто знает, насколько глубоко пускает злодейство свои корни в нашей душе; мы настолько срастаемся с ним, что не можем без него существовать. Быть может, ты не поверишь, но я сожалею о напрасно прожитых мгновениях, когда не совершала преступлений. Любая мысль, которая приходит мне в голову, направлена на преступление, и мои руки постоянно чешутся от нетерпения и желания исполнить то, что рождает мой мозг. Ах, Жюльетта, как сладостно творить зло, как жарко вспыхивает все моё существо при мысли о том, что я безнаказанно попираю все эти смешные запреты, которые держат человека в плену. Как высоко возносимся мы, когда ломаем клетку, в которой покорно сидят другие люди, когда нарушаем их законы, профанируем их религию, оскорбляем и высмеиваем их нелепого Бога, смеемся даже над их отвратительными наставлениями, которые они осмеливаются называть священными обязанностями, возложенными на нас Природой. И сегодня я с горечью думаю о том, что не могу больше найти ничего ужасного, достойного меня; как бы ни было чудовищно моё преступление, оно непременно оказывается ниже и мельче моих стремлений. Если бы даже я могла истребить всю планету, и тогда бы я проклинала Природу за то, что она предоставила мне только один мир для утоления моих желаний.

Беседуя таким образом, мы обошли всю местность вокруг Байи, где едва ли не на каждом шагу попадались интересные памятники славного прошлого, и наконец, по удобной тропинке, окаймленной вечнозелеными кустарниками, вышли к берегу Овернского озера. Там уже нет той вредоносной атмосферы, от которой в далеком прошлом бывало замёртво падали в озеро птицы, пролетавшие над ним; состав воды также совершенно изменился, и сегодня это – совершенно здоровое место, одно из самых благоприятных для философского ума. Там Эней приносил жертвы богам подземного мира, прежде чем отправиться в путь по мрачным тропам, который предначертала ему прорицательница. Слева от озера находится гроб этой Сивиллы, и попасть туда не трудно. Это – пещера метров пятьдесят в длину, три в ширину и чуть меньше в высоту. Осмотрите внимательно это место, стряхните с себя романтические бредни, которыми напичкали нас поэты и историки, и вы без труда поймете, что эта прорицательница была не чем иным, как сводней, а ее логово служило публичным домом. Повторяю, это становится ясно из осмотра помещения, и если при этом вы вспомните Петрония, а не Вергилия, вы не сможете выйти оттуда с другим убеждением.

На противоположном берегу, рядом с тем местом, где стоял храм Плутона, росли апельсиновые деревья, которые делали этот уголок очень живописным. Мы посетили эти развалины, сорвали несколько апельсинов и пошли назад в Поццуоли по Аппиевой дороге, по обеим сторонам которой поныне сохранились могилы. Мы не могли сдержать– удивления перед странным почтением римлян к мёртвым. Мы сели возле могилы Фаустины, и Олимпия поделилась с нами следующими соображениями:

– Я никогда не могла понять двух вещей, – так начала наша очаровательная мудрая спутница, – их уважения к мёртвецам и уважения к желаниям мёртвецов. Разумеется, оба эти предрассудка связаны с человеческими понятиями о бессмертии души; будь люди убежденными материалистами, будь они абсолютно убеждены, что человек – всего лишь амальгама простых материальных элементов, что смерть означает их полное разложение, тогда уважение к кусочкам разложившейся материи показалось бы настолько осязаемой глупостью, что люди перестали бы думать об этом. Однако наша гордость отказывается признать этот факт, и мы предпочитаем верить, что душа покойного кружит над его телом и ждет от живых внимания к своему отвергнутому хозяину; мы боимся оскорбить эти тени и, сами того не сознавая, впадаем ещё в худшую нечестивость и полнейший абсурд. Не лучше ли сказать себе: когда мы умираем, от нас совершенно ничего не остается, и на земле мы оставляем только свои экскременты, которые когда-то сбросили под деревом, когда были живы. Тогда только мы поймем, что у нас нет никаких обязательств перед трупом, что единственное, чего он заслуживает и что необходимо сделать, скорее ради нас самих, а не ради него, – это похоронить или сжечь мёртвое тело или бросить его зверям-падальщикам. А все эти почести, усыпальницы, моления и памятники предназначены вовсе не для него, все они – дань, которую глупость платит тщеславию, дань, которую напрочь отрицает философия. Мои слова противоречат всем религиозным верованиям, как древним, так и нынешним, и, разумеется, не вас надо убеждать, что нет ничего абсурднее религии, что все религии опираются на идиотские догмы о вечной неразрушимости души и о существовании Бога. Нет ни одной глупости, которую бы религия в разные времена не возводила в объект почитания, и вам известно не хуже меня, дорогие мои подруги, что в первую очередь из жизни человека следует выбросить, как ненужные и вредные, любые религиозные верования.

– Я совершенно согласна с тобой, – сказала Клервиль, – и в то же время хочу добавить, хотя это может показаться вам невероятным, что есть распутники, которые обосновывают свои страсти именно такими верованиями. Я знала в Париже одного человека, который платил золотом за тело только что похороненного подростка – неважно, мальчика или девочки, – умершего насильственной смертью; труп доставляли к нему домой, и он вытворял всевозможные ужасы над этим не успевшим разложиться телом.

– Давно известно, – заметила я, – что свежий труп может доставить поистине неизъяснимое удовольствие; мужчины особенно ценят судорожные сжатия мёртвого ануса.

– Действительно, – добавила Клервиль, – в этом есть нечестивость, которая подхлестывает воображение, и я обязательно испробовала бы это, если бы была мужчиной.

– Такая прихоть, по-моему, приводит в конце концов к убийству, – сказала я, – так как, найдя в трупе весьма пикантный предмет удовольствия, человек вплотную подходит к поступку, который позволит ему разнообразить свои развлечения.

– Возможно, – кивнула Клервиль, – но пусть этот вопрос нас не волнует. Если убийство – большое удовольствие, вы согласитесь, что оно никак не может быть большим злодеянием.

Между тем солнце уже клонилось к западу, и мы поспешили в Поццуоли, избрав обратный путь мимо развалин виллы Цицерона.

Вернулись мы поздно, но толпа оборванцев по-прежнему ожидала нас у дверей. Рафаэль объяснил нам, что поскольку распространился слух о том, чю мы приветливы с мужчинами, почти все живущие по соседству явились предложить свои услуги.

– Вам нечего бояться, – прибавил наш проводник, – это приличные люди; они знают, что вы хорошо платите, и они так же хорошо будут сношать вас. У нас в стране просто смотрят на такие вещи, и вы не первые путешественницы, которые испытали крепость наших мышц.

– День сегодня был не особенно насыщенный, – заметила Клервиль, – да и негоже нам отвергать услужливых и приятных людей. Я всегда считала, что лишние физические упражнения лучше расслабляют тело, нежели пассивный отдых, посему предлагаю заняться трудами Венеры и забыть о заботах Аполлона...

Но к тому времени мы удовлетворили все потребности Природы и, насытившись распутством, могли окунуться только в самые глубины мерзких излишеств.

Из сотни мужчин мы отобрали три десятка с гигантскими мужскими атрибутами; все они были не старше тридцати, и не менее тридцати сантиметров в длину были их члены; кроме них мы купили десять крестьянских девочек от семи до двенадцати лет и после роскошного и продолжительного обеда, за которым было опустошено три сотни бутылок фалернского, выстроили своих копьеносцев в цепочку: каждый стоял на коленях, вставив член в задницу впереди стоявшего, и мы обошли весь строй, заставив каждого лобзать нам ягодицы. После вступительной церемонии, когда эрекция их достигла предела, они по одному подходили к нам, вкладывали свои вздыбленные органы в руки девочек, и те направляли их в наши анусы или вагины. В следующей сцене каждая из нас взяла на себя пятерых мужчин: трое сношали нас в отверстия, двоих мы возбуждали руками, а в это время девочки, окружив нас и взобравшись на стулья, орошали наши сплетенные тела струйками мочи – такое купание, на мой взгляд, действует очень возбуждающе во время совокупления. Потом алтарями стали только наши ягодицы, все тридцать прислужников по очереди совершили содомию с каждой из нас, и в продолжение этого акта девочки беспрестанно обсасывали нам рот и клитор. Вслед за тем трое малышек лизали нам влагалище, трое целовали в губы, а остальные руками массировали мужские члены, которые извергались нам на грудь и живот; потом мы изменили композицию и заставили девочек тереть все тридцать головок о наши клиторы, по одной усадили себе на лицо и лизали им вагины или задний проход.

После короткой передышки мы перешли к флагелляции. Сначала выпороли мужчин, которые в это время также наказывали девочек; затем велели привязать себе руки и ноги к кровати, и каждый участник выдал нам по сотне ударов; в продолжение экзекуции мы мочились в рот девочкам, стиснув бедрами их головы; потом отдали юные создания на потеху мужчинам, которые самым жестоким образом лишили их девственности в обоих местах. Вслед за тем мы сами устроили детям хорошую порку, заставив мужчин пинать и награждать увесистыми тумаками наши задницы; только доведя нас до ярости таким немилосердным обращением, они получили право ещё раз совершить содомию; после чего мы подвергли девочек всевозможным унижениям: пускали им в рот газы, мочились и испражнялись на лицо и заставили проглотить все до капли. В завершение мы шелковыми бечевками привязали к потолку все фаллосы, смочили мошонки коньяком, потом поджигали их и, разогрев таким путем истощенные чресла, добились последней эякуляции.

Мы были чужими в этом городе и, хотя имели королевскую индульгенцию и соответствующие бумаги были у нас при себе, воздержались от дальнейших утех, чтобы не настроить население против себя; щедро вознаградили всю ораву, отправили ее по домам, а сами продолжили приятную и познавательную прогулку. Совершили короткую поездку на острова Прочида и Ишиа и на следующий день возвратились в Неаполь, по дороге осмотрев ещё несколько развалин, которые впечатляли своим почтенным возрастом, и множество современных загородных поместий, уютных, живописных и очаровательных.

В наше отсутствие Фердинанд справлялся о нас, и мы поспешили рассказать ему о незабываемых впечатлениях от окрестных красот. Он с явным удовольствием выслушал нас и пригласил на ужин во дворец князя Франкавилла, богатейшего вельможи в Неаполе и в то же время отъявленнейшего либертена.

– Невозможно представить себе, насколько он искусен в этом деле, – добавил король. – Я попрошу его не церемониться в нашем присутствии и объясню, что мы просто хотим оценить его необычные забавы с философской точки зрения.

Во всей Италии ничто не сравнится с роскошью и величием дворца Франкавиллы; каждый день он принимал за своим столом шестьдесят гостей, которых обслуживали две сотни слуг, один краше другого. Специально для нас князь велел соорудить храм Приапа в своем саду. К этому ярко освещенному святилищу вели таинственные тропинки, обсаженные апельсиновыми и миртовыми деревьями; колонны, увитые розами и сиренью, поддерживали купол, под которым справа стоял алтарь, слева – стол на шесть персон; в середине возвышалась огромная корзина с цветами, которые были увешаны цветными лампионами и гирляндами тянулись до самого купола. Всюду, где оставалось место, группами располагались юноши, совершенно обнаженные, я насчитала их не менее трехсот. Когда мы вошли в храм, на алтаре, покрытом зеленой травой, появился Франкавилла; он остановился под символом Приапа, в честь которого мы собрались в тот вечер.

– Многоуважаемый хозяин, – обратилась к нему королева, – мы пришли в это священное место, чтобы разделить ваши удовольствия и попытаться разгадать вашу тайну; не обращайте на нас внимания, наслаждайтесь, мы не будем мешать вам.

Перед алтарем стояли заваленные цветами скамейки, мы сели на них, божество спустилось с алтаря, и церемония началась.

Нашим глазам предстал соблазнительный зад Франкавиллы, двум отрокам было доверено раздвигать ягодицы и вставлять в отверстие гигантские члены, которые по очереди вламывались в святая святых князя; ещё двенадцать детей готовили орудия к натиску. Ни разу за всю свою жизнь я не видела такой слаженности в действиях. Великолепнейшие мужские атрибуты переходили из рук в руки и исчезали в анусе верховного жреца, после нескольких толчков они извлекались и заменялись очередными, и все это происходило легко, изящно, без усилий и вызывало восхищение. Менее чем за два часа все три сотни членов побывали в заднице Франкавиллы; как только был извлечен самый последний, князь повернулся к нам и при помощи двух юных ганимедов выбросил из себя несколько капель мутноватого семени, сопровождая эякуляцию пронзительными криками. После чего совершенно успокоился и заговорил:

– Мое седалище в катастрофическом состоянии, но вы хотели видеть, на что оно способно, и я удовлетворил ваше любопытство. Кстати, осмелюсь предположить, что ни одна из присутствующих дам не выдерживала подобного натиска.

– Вы правы, – сказала Клервиль, приятно пораженная всем увиденным, – но я в любое время готова бросить вам вызов, князь, причем готова подставить хоть зад, хоть влагалище, и держу пари, что не уступлю вам.

– Не спешите, радость моя, не спешите, – вставила Шарлотта, – вы видели лишь малую толику подвигов моего кузена, но он, не дрогнув, может выдержать десяток батальонов.

– Пусть зовет сюда всю свою армию, – с обычным хладнокровием заявила Клервиль. – Однако, сир, ваш князь, надеюсь, не думает, что мы удовлетворимся зрелищем его подвигов?

– Ну конечно же нет, – ответил король, – однако несмотря на вашу непревзойденную красоту, милые дамы, вы должны понять, что среди этих молодых людей не найдется ни одного, который пожелал бы даже прикоснуться к вам.

– Отчего же? Разве у нас нет задниц?

– Ни один, – подтвердил Франкавилла, – ни один из них не соблазнится, и даже если бы вам удалось каким-то чудом склонить кого-нибудь к этому, я ни за что больше не согласился бы подпустить вероотступника к себе.

– Так вот почему они придерживаются вашей веры, – усмехнулась Клервиль, – но и не осуждаю вас. Однако мы рассчитываем хотя бы на ужин, раз уж вы лишаете нас плотских утех; пусть нас утешит Комус {Бог радости, веселья и застолий у древних греков.}, если Киприда подвергает нас столь жестоким лишениям.

– Как красиво вы изъясняетесь! – с искренним уважением воскликнул Франкавилла.

Ганимеды скоро подали ужин, великолепнее которого вряд ли видел кто-нибудь из смертных, и за стол сели шестеро избранных: король, королева, князь, две моих сестры и я. Не буду описывать все утонченные яства, скажу лишь, что блюда и вина из всех стран земли сменяли друг друга беспрерывно и в невообразимом количестве; на меня произвел впечатление ещё один факт – признак неслыханной и, конечно, чисто патрицианской роскоши: почти нетронутые блюда и напитки, чтобы освободить место для следующих, периодически вываливались в большие серебряные желоба, откуда смывались прямо в сточную канаву.

– Этими остатками могли бы поживиться многие несчастные, – заметила Олимпия.

– Несчастные? Наше существование на земле отрицает существование тех, кто ниже нас, – объяснил Франкавилла, – мне отвратительна сама мысль о том, что наши объедки могут кому-то облегчить участь.

– Сердце у него настолько же твердое, насколько благороден и щедр его зад, – вставил Фердинанд.

– Я нигде не встречала подобной расточительности, – сказала Клервиль, – но она мне нравится. Особенно я восхищена этим искусным устройством для удаления остатков пищи. Между прочим, такая трапеза ещё и оттого приятна, что мы можем считать себя единственными существами, достойными жить на свете.

– В самом деле, что значит для меня плебс, когда я имею все, что хочу? – добавил князь. – Его нищета служит ещё одной приправой для моих наслаждений, и я не был бы так счастлив, если бы никто не страдал рядом; такое сравнение составляет половину удовольствия в жизни.

– Оно очень жестокое, это сравнение, – заметила я.

– Естественно, ибо нет ничего более жестокого, чем Природа, и тот, кто соблюдает неукоснительно, до последней буквы, ее заветы, непременно становится убийцей и злодеем {Первые побуждения, продиктованные Природой, – неизменно преступные; а те, что толкают нас к добродетельности, являются вторичными, то есть плодами воспитания, недостаточности ума или страха. Человек, предназначенный Природой для трона, прямо из ее рук переходит в руки судьбы, которая превращает его в кровожаднейшего из людей, ежедневно купающегося в крови своих подданных и считающего это совершенно естественным. (Прим. автора)}.

– Это хорошие и здоровые правила, – сказал Фердинанд, – но они вредят твоей репутации: если бы ты только слышал, что говорят о тебе в Неаполе...

– Фи, я не из тех, кто принимает ложь близко к сердцу, – так ответил князь, – кроме того, репутация – это такая малость в жизни, что меня ничуть не трогает, когда толпа забавляется тем, что распускает слухи о вещах, которые доставляют мне большое удовольствие.

– Ах, мой господин, – заговорила я нарочито назидательным тоном, – ведь к такой черствости вас привели страсти, но не через страсти выражает Природа свою волю, как хочется думать развратным личностям, подобным вам. Эти чувства суть плоды гнева Природы, и мы можем освободиться от их власти, если будем молить Предвечного о спасении, но спасение это надо заслужить. Вашу задницу ежедневно посещают три-четыре сотни фаллосов, вы бежите от исповеди, никогда не принимаете святого причастия, яростно противитесь благим намерениям и при этом собираетесь заслужить милость небесную. Нет, сударь, не таким образом можно замолить свои грехи или хотя бы добиться снисхождения. Скажите, как можно сжалиться над вами, если вы упорствуете в своих порочных делах; подумайте о том, что ждет вас в следующем мире; неужели вы, будучи свободным в выборе между добром и злом, полагаете, что справедливый Бог, который дал вам эту свободу, не накажет вас за неправедность? Неужели вы полагаете, друг мой, что лучше терпеть вечные муки, нежели поразмыслить над своей участью и пожертвовать своими гнусными наклонностями, которые даже в этой жизни доставляют вам ничтожные, мизерные удовольствия, зато приносят бесконечные и неисчислимые заботы, неприятности, огорчения и сожаления? Одним словом, разве для низменных плотских утех сотворил нас Всевышний?

Франкавилла и король с недоумением смотрели на меня и в какой-то момент решили, что я рехнулась.

Наконец Фердинанд нарушил тишину, наступившую после моей речи.

– Жюльетта, – сказал он, – если вы ещё не закончили свою проповедь, продолжите ее, когда нас не будет на этом свете.

– Я дошел до такой степени нечестивости и забвения всех религиозных чувств, – добавил Франкавилла, – что моё спокойствие не сможет нарушить упоминание об этом сверхъестественном призраке, выдуманном священниками, которые зарабатывают себе на жизнь тем, что восхваляют его; но меня бросает в дрожь само его имя.

Нам постоянно твердят, – продолжал князь, – что Бог явил себя людям. Но в чем заключалось это явление? Доказал ли он свою божественность? Сказал ли, кто он есть на самом деле? И в чем состоит его сущность? Может быть, он объяснил ясно и просто свои намерения и планы? Разве соответствует действительности то, что мы знаем с чьих-то слов о его замыслах? Конечно, нет: он только поведал нам, что он – тот, кто он есть, что он – непознанный Бог, что его пути неисповедимы и неподвластны пониманию, что он гневается, когда кто-то осмеливается вникнуть в его тайны и призывает на помощь разум, чтобы понять его или его дела. Так соответствует ли поведение этого явленного Бога тем возвышенным понятиям, которые нам внушают о его мудрости, его доброте, справедливости, благожелательности... о его высшей власти? Отнюдь; с какой бы стороны мы на него ни посмотрели, мы всегда видим его пристрастным, капризным, злобным, деспотичным, несправедливым; если порой он и делает добро некоторым людям, то для всех остальных является заклятым врагом; если он снисходит к некоторым и открывается им, то всех остальных держит в неведении относительно своих божественных замыслов. Вот вам исчерпывающий портрет вашего отвратительного Бога. Так неужели его цели несут на себе печать разума и мудрости? Ведут ли они к благосостоянию людей, которым являет себя этот сказочный призрак? Что мы видим в его заповедях? Ничего, кроме непонятных указов, смешных и столь же непонятных повелений и церемоний, недостойных властителя Природы, кроме жертвоприношений и искупления грехов, выгодных только служителям этого невыносимо скучного культа, но чрезвычайно обременительных для человечества. Более того, я вижу, что очень часто эти установления делают человеческие существа необщительными, надменными, нетерпимыми, сварливыми и жестокими по отношению к тем, кто не получил того же озарения, тех же законов и милостей от небес. И вы, Жюльетта, хотите, чтобы я боготворил этого чудовищного призрака!

– Я бы также хотел, чтобы его боготворили, – неожиданно сказал Фердинанд. – Короли всегда поощряют религию, ибо с начала века она служит опорой тирании. В тот день, когда человек перестанет верить в Бога, он начнет истреблять своих властителей.

– Не будем гадать, кого он захочет уничтожить первого, – заметила я, – но будьте уверены, расправившись с одним, он не замедлит поступить так же с другим. Если же на минуту вы соизволите забыть о том, что вы – деспот, и философски посмотрите на вещи, вам придется признать, что мир будет только лучше и чище, когда в нем не будет ни тиранов, ни священников – чудовищ, которые жиреют на нужде и невежестве народов и делают их ещё беднее и невежественнее.

– А ведь наша гостья не любит королей, – усмехнулся Фердинанд.

– Так же, как и богов, – немедленно парировала я. – В моих глазах все первые – тираны, вторые – привидения, и я утверждаю, что люди не заслуживают того, чтобы их угнетали или обманывали. Природа сотворила нас свободными и атеистами. Только позже сила одолела слабость, и у нас появились короли. Глупцы начали испытывать благоговейный страх перед нахальным плутовством, и мы получили богов. Словом, во всем этом сонме я нахожу лишь отъявленных негодяев и нелепых призраков, в которых нет никакого намека на вдохновение свыше.

– Но чем были бы люди без королей или без богов?

– Они были бы более свободными и мудрыми, следовательно, более достойными замыслов и надежд, которые питает на их счет Природа. Ведь она создала их не для того, чтобы они прозябали под скипетром человека, который ничем не лучше их, или томились в оковах божества, которое есть всего лишь выдумка фанатиков.

– Одну минуту, – перебил меня Франкавилла и обратился ко всем присутствующим. – я склоняюсь к мнению Жюльетты. Она права в том, что Бог не нужен, но в таком случае для людей придется найти другую узду; разумеется, она не нужна философу, но благотворна для толпы, и королевскую власть надо поддерживать оковами.

– Между прочим, об этом я уже говорила его величеству, когда мы с ним обсуждали этот вопрос, – сказала я.

– Стало быть, – подытожил Франкавилла, – религиозные химеры можно заменить только самым жестоким террором: избавьте людей от сверхъестественного страха перед адом, и они взбесятся, то есть на место этого страха следует поставить ещё более суровые законы, которые будут направлены исключительно против народа, поскольку только низшие классы угрожают государству, только от них исходит недовольство. Богатый не боится оков, которые ему не грозят, так как, имея деньги, он в свою очередь приобретает право угнетать других. Вы никогда не встретите представителя высшего класса, который ощущал бы хоть каплю тирании, потому что он сам может быть настоящим тираном для тех, кто от него зависит. Сюзерен, понимающий это, правит с крайней жестокостью и в то же время дает возможность своим союзникам-вельможам творить в их собственных владениях все, что им захочется; он охраняет их своим влиянием и своей мощью; он должен сказать им так: «Вы также можете издавать законы, но лишь такие, которые не противоречат моим; чтобы трон мой был несокрушим, поддерживайте мою власть всей властью, которую я вам выделил, и спокойно наслаждайтесь своими привилегиями, но так, чтобы не задевать моих...»

– Такой же договор короли когда-то заключили с духовенством, – заметила Олимпия.

– Вот именно; но духовенство, строя свою власть на всесилии фантастического Бога, сделалось сильнее короля; священники свергали королей вместо того, чтобы поддерживать их. Я же хочу, чтобы последней инстанцией власти было правительство и чтобы права, дарованные высшему классу и философам, использовались только в интересах их собственных страстей при условии, что они никогда и ни в чем не будут противоречить интересам государства, ибо государство не может управляться только теократией или только деспотом; король обязан безжалостно подавлять соперников, угрожающих его трону, и в то же время должен делиться властью с союзниками, объединиться с ними для того, чтобы заковать в цепи многоголовую народную гидру.

– По этой логике, – сказала Клервиль, – законы, принимаемые против населения, не могут быть чересчур жестокими.

– Мы должны следовать примеру Дракона {Дракон (7 в. до н. э.), один из шести афинских законодателей, законы которого отличались особой жестокостью.}, – сказал Франкавилла. – Законы надо писать кровью, подпитывать кровью, они должны благословлять кровопускание, а главное – держать народ в самой удручающей нищете: люди тогда лишь становятся опасными, когда живут в довольстве.

– И когда вкушают плоды просвещения?

– Да, и когда вкушают плоды просвещения. Людей надо держать в самом глухом невежестве, их рабство должно быть беспросветным и бесконечным, они должны быть лишены средств и возможностей избежать его, для чего и нужны избранные, которые окружают и поддерживают трон и тем самым не позволяют народу освободиться от цепей. Только в таком случае тирания будет абсолютной и безграничной.

– Тогда она дойдет до того, – сказала Клервиль, – до такой степени, что бедным людям придется испрашивать позволения дышать у тирана или его приближенных.

– Вот именно, – с радостью ухватился за эту мысль князь, – само правительство должно регулировать народонаселение, принимать меры для его уменьшения, когда оно достигает угрожающей численности, увеличивать его, когда это потребуется; правосудие должно защищать интересы или страсти правителя, равно как и тех, кто получил от него соответствующую долю власти, необходимую для того, чтобы стократно усилить его королевскую власть {Этому вопросу посвящена речь епископа Гренобльского в I томе «Новой Жюстины». (Прим. автора)}. Посмотрите на правительства Африки и Азии: все они устроены в соответствии с этими принципами, поэтому твердо стоят на ногах.

– Однако, – возразила Шарлотта, – во многих этих странах народ не доведен до того состояния, которое вы полагаете для него необходимым.

– Верно, – признал Франкавилла, – поэтому кое-где происходят волнения; предстоит ещё многое сделать, прежде чем массы дойдут до такого состояния страха и истощения, что навсегда забудут о бунте.

– Именно для этого, – вставил Фердинанд, – я бы хотел видеть священников на своей стороне.

– Будьте осторожны, ибо, как здесь уже говорилось, – это самый верный способ усилить их власть, и они скоро подчинят вас благодаря своим деистическим фокусам, которые в руках мошенников служат только для свержения правительства и больше ни для чего; в ваших интересах – превратить подданных в безбожников, растлевать их; до тех пор, пока они не поклонятся иному богу, кроме вас, пока не исповедуют иной морали, кроме вашей, вы останетесь их сувереном.

– Но ведь и безнравственный человек опасен, – заметил Фердинанд.

– Да, когда он обладает какой-то властью, так как в этом случае у него появляется соблазн злоупотребить ею, но этого никогда не случается с рабом. Какая разница, считает человек цареубийство безнравственным или же нет, если я закую его в кандалы и не дам возможности обидеть даже муху; а вот когда моральная распущенность избалует его, он почувствует меньшее отвращение к ошейнику, который я надел на его шею.

– Однако, – спросила Шарлотта, – как он может избаловаться под игом? На мой взгляд, скорее роскошь и безбедная жизнь оказывают подобное действие на человека,

– Душа его загнивает в атмосфере порока, – ответил князь, – посему дайте ему возможность реализовать свои порочные наклонности, не наказывайте его, за исключением тех случаев, когда его злодеяния направлены против вас, вот тогда вы добьетесь необыкновенных результатов: безнравственности, которая вам на руку, и уменьшения народонаселения, что ещё выгоднее для вас. Разрешите инцест, насилие, убийство, разрешите своим подданным абсолютно все, что исходит от порока, запретите браки и молитвы, узаконьте содомию, и больше вам не о чем будет беспокоиться.

– Но как ужесточить наказания, если все будет дозволено? – поинтересовалась я, и вопрос мой не был лишен логики.

– Значит, вы должны наказывать за добродетели или за неповиновение и не бойтесь: у вас причин найдется в тысячу раз больше, чем нужно, да и так ли уж они необходимы? Деспот проливает кровь, когда ему хочется, и для этого не требуется поводов – достаточно желания. В конце концов всегда можно обнаружить заговор, а потом предотвратить его, после чего по всей стране надо соорудить эшафоты и устроить кровавую бойню.

– Если Фердинанд предоставит это мне, – сказала Шарлотта, – я гарантирую сотни самых законных предлогов ежедневно; пусть он точит меч, а моя забота – найти жертвы.

– Ого, вы замечаете, кузен, что моя супруга становится кровожадной?

– Ничего в этом нет удивительного, – с возмущением произнесла Клервиль, – меня тоже переполняют эти чувства. Разве не обидно смотреть на ваши плотские забавы и не принимать в них участия, тем более имея такой темперамент, как у нас?

– В таком случае приглашаю вас на свежий воздух, – предложил князь, – может быть, в этой зеленой обители мы найдем, чем утолить пыл наших любезных дам.

Огромный сад был ярко освещен; мы не спеша проходили под апельсиновыми, абрикосовыми деревьями, под фиговыми пальмами и срывали плоды, прохладные от вечерней росы; мы шли по живописным дорожкам, ведущим к храму Ганимеда. В храме, под самым сводом, горели тонкие восковые свечи, которые создавали мягкий, приятный для глаз полумрак. Сооружение поддерживали колонны, выкрашенные в зеленый и розовый цвет, между ними вились гирлянды мирта и сирени, образующие красивые фестоны.

Когда мы вступили в храм, послышалась нежная музыка. Шарлотта, пьяная от похоти и разгоряченная вином и более крепкими напитками, сразу развалилась на ближайшей кушетке, мы последовали ее примеру.

– Теперь наступила их очередь, – сказал Франкавилла королю, – посмотрим, на что они способны и смогут ли оправдать блестящие рекомендации. Но у меня есть одно условие: они должны совокупляться только в зад – только он заслуживает поклонения в моем доме; малейшее нарушение этого правила влечет за собой немедленное удаление из храма. Впрочем, рыцари, которые будут предложены нашим дамам, надежны и верны своим принципам.

– Нам все равно, – заявила Клервиль, которая первой сбросила с себя все одежды. – Мы с большей охотой отдадим им задницы, нежели вагины, лишь бы нас хорошенько приласкали при этом.

Тем временем Франкавилла сбросил розовое покрывало, наброшенное на возвышение, которое мы вначале приняли за оттоманку. И мы застыли от восхищенного удивления при виде необычного предмета, скрывавшегося под розовым атласом. Представьте себе очень длинную кушетку с четырьмя отдельными ложами, напоминавшими стойла; женщина заходила туда и опускалась на колени на специальную подставку, высоко приподняв таз и широко раздвинув бедра; ее локти опирались на мягкие подлокотники, обтянутые черным атласом, под цвет всего этого необычного сооружения. По обе стороны от неё лежали накрытые черными покрывалами двое мужчин, обратив к ней обнаженные чресла с гигантскими членами; она массировала их, зажав в ладони до извержения, после чего они исчезали при помощи невидимого бесшумного механизма, и в тот же миг на их месте появлялись новые.

Еще более любопытный механизм располагался под животом женщины. Когда она устраивалась в ложе, ей приходилось опускаться и немного подаваться назад; тем самым она неизбежно насаживала свою вагину на мягкий и упругий искусственный фаллос, который посредством системы пружин и часового механизма автоматически и безостановочно перемещался взад-вперед и каждые четверть часа выбрасывал определенную дозу теплой липкой жидкости; эта жидкость имела такой запах и такую консистенцию, что ее невозможно было отличить от чистейшей и свежайшей спермы. Клитор ей ласкала языком прелестная девушка, чьё тело, кроме головы, также было закрыто черным покрывалом. Прямо в лицо пациентки, находившейся в таком необычном, но весьма удобном и приятном положении, упирались обнаженные гениталии, менявшиеся по ее желанию, и она могла по своему выбору сосать пенис или клитор. Короче говоря, мы стояли на коленях на мягком возвышении, которое приводилось в движение при помощи рычагов, и получали несколько удовольствий одновременно: влагалище прочищал искусственный член, клитор лизала юная девица, в каждой руке мы держали живой трепетный член, а третий, ещё более массивный, неистово содомировал нас кроме того, мы могли сосать пенис, влагалище или даже задний проход.

– Мне кажется, – сказала Клервиль, забираясь в стойло, – невозможно придумать ничего более пикантного и сладострастного. Вы не поверите, – продолжала она, – но я уже кончила, пока усаживалась в эту колыбель.

Мы трое – Олимпия, Шарлотта и я – заняли место рядом с Клервиль. Нам помогали четыре девочки с ангельскими личиками: они смазывали искусственные органы, чтобы облегчить проникновение, заботливо поправляли подушки, устраивая нас удобнее, потом, раздвинув нам ягодицы, увлажняли слюной задний проход и безотлучно находились рядом в продолжение всей процедуры.

Франкавилла дал знак начинать. Вошли четверо девушек, ведя за массивный мужской отросток четверых юношей великолепного сложения, и без промедления вставили их копья в наши седалища; вскоре измученную четверку сменила свежая, ещё через некоторое время новые девушки привели очередной отряд. Пока юноши трудились в поте лица, девушки танцевали вокруг нас под негромкую томную музыку, принимали непристойные позы и обрызгивали нас жасминовым эликсиром, каждая капля которого приятно обжигала кожу и подстегивала, словно удар хлыста, наши страсти, и скоро мы пропитались ароматом жасмина и спермы с головы до ног.

Все сцены этого продолжительного акта происходили одна за другой без единой заминки, и наши наперсники действовали с удивительной ловкостью и искусством. Вагины, и члены, и ягодицы сменяли друг друга перед нашими лицами с той же быстротой, с какой менялись наши желания; не успевали извергаться горячие члены в наших руках, как тут же, словно по мановению волшебной палочки, в ладонях оказывались новые – наполненные силой; наши сосательницы сменялись в том же стремительном ритме, и анусы наши не пустовали ни единой минуты; три часа подряд мы изнемогали в истоме и в нескончаемом сладостном бреду; не менее сотни содомитов почтили присутствием наши потроха, а искусственный орган беспрерывно обрабатывал нам влагалище. В конце концов я едва не испустила дух, а Олимпия потеряла сознание, и ее пришлось снимать с кола; только Клервиль и Шарлотта стойко отражали приступ. Мы истекали спермой, жидкостью, которую выбрасывал механический пенис, потом и кровью. Когда первый акт подошел к концу, Фердинанд и Франкавилла пригласили нас на прогулку, и мы, поддерживаемые служанками, пошатываясь, направились в просторную летнюю резиденцию.

Она была украшена следующим образом: справа, приблизительно на метр от пола, возвышалась полукруглая платформа, нечто вроде амфитеатра, застеленного толстыми матрацами из пылающе-алого атласа; напротив стояла другая платформа, немного выше первой, такой же формы, обитая бархатом того же цвета.

– Давайте приляжем сюда, – сказал князь, увлекая нас к амфитеатру, – и посмотрим, что будет происходить.

Мы устроились поудобнее, и очень скоро в зал вошла дюжина восхитительных девушек от шестнадцати до восемнадцати лет. Они были одеты в греческие туники, оставлявшие обнаженным почти все тело; каждая прижимала к груди, твердой и белой как алебастр, младенца возрастом не старше одного года. Следом появились шестеро мужчин, державших в руках свои возбужденные органы; двое сразу овладели Фердинандом и князем, остальные с поклоном приблизились к нам и предложили свои услуги, которые мы тут же приняли без раздумья.

Когда мы утолили первые страсти, молодые женщины обступили нас полукругом; перед ними спустились на колени маленькие девочки, одетые в татарские одежды, и начали демонстрировать нам прекраснейшее собрание ягодиц юных матерей.

– Какие превосходные задницы, не правда ли? – сказал Франкавилла.. которого в это время не спеша содомировал устрашающих размеров член. – Но, к сожалению, они предназначены для жертвоприношения, и я не рекомендую вам слишком увлекаться ими... Однако прошу вас полюбоваться, как гордо посажены эти ягодицы, как безупречно они белы. Далее жаль, что им придется вынести предстоящие муки...

Девочки поднялись с колен и исчезли; их сменили двенадцать мужчин около тридцати пяти лет, очень мужественного и свирепого вида, обряженных в костюмы сатиров. Помахивая различными орудиями для флагелляции и поигрывая мышцами на обнаженных плечах, они подошли к молодым матерям, вырвали у них младенцев и швырнули одного за другим к нашим ногам, потом, схватив матерей за волосы, затащили их на другую платформу, грубо сорвали с них одежду и начали избивать с такой жестокостью – и продолжалось это довольно долго, – что брызги крови и кусочки плоти разлетались по всему залу и даже долетали до нас.

Никогда за всю свою жизнь я не видела такой порки – ни такой безжалостной, ни такой обстоятельной, потому что от шеи до пят на их телах не осталось живого места; вопли несчастных были слышны, наверное, за несколько лье окрест, но преступление совершалось совершенно открыто, и никто даже не подумал о том, чтобы заглушить их. Четверо женщин упали без сознания, но их тут же пинками подняли на ноги. После этого их повернули к нам спиной, демонстрируя двенадцать сплошных ран, и отпустили.

Вслед за тем началась общая суматоха; палачи и жертвы сбились в кучу и, толкая друг друга, сбежали с помоста; одни спешили заменить шестерых наших содомитов, другие лихорадочно искали своих отпрысков. Они поднимали их, бережно прижимали к себе, целовали дрожащими губами, кормили грудью, и вместе с пересохшим молоком младенцы жадно сглатывали лившиеся из глаз материнские слезы. К стыду своему должна признаться, друзья мои, что эта жуткая сцена, составлявшая резкий контраст с нашими, не менее сильными эмоциями, заставила меня испытать два оргазма, и я забилась в конвульсиях, извиваясь на толстенном колу, который обрабатывал мне зад.

Но передышка была недолгой; в комнату ворвалась следующая дюжина головорезов ещё более жуткой наружности, чем первая, изрыгая дикие вопли и проклятия, размахивая тяжелыми бичами. Они опять оторвали детей от материнской груди и бросили их на пол ещё с большей силой, чем в первый раз, в результате чего несколько крошечных черепов раскололись о дощатый настил нашего амфитеатра; потом снова затащили женщин на соседнее возвышение, и на этот раз град ударов обрушился на переднюю часть тела бедных матерей, прежде всего на нежные, полные молока, груди. Вскоре эти сладкие, трепетные и возбуждающие полушария, разрываемые хлыстами превратились в жуткое месиво молока и крови, и эта смесь фонтанами разбрызгивалась по комнате. Потом варвары перенесли удары ниже и с прежней яростью и силой принялись терзать живот, промежность, добрались до самого сокровенного места, перешли к бедрам и превратили всех в окровавленные куски мяса. Между тем мы продолжали наслаждаться, испытывая неземное удовольствие, которое можно получить лишь при виде чужих страданий. Мучители снова отпустили истерзанных женщин, чтобы прийти на помощь своим обмякшим и выжатым до капли коллегам, ублажавшим наши неуемные зады. Матери кинулись к своим детям – орущим и изувеченным, согревая их пылкими поцелуями и утешая нежными словами, и в своей радости, кажется, забыли о недавних муках; но распахнулась дверь, и ворвались ещё двенадцать злодеев, страшнее и свирепее которых трудно себе представить.

Эти чудовища, похожие на прислужников Плутона, схватили младенцев – теперь уже в самый последний раз, – разрубили на куски огромными кинжалами и бросили останки к нашим ногам; затем собрали обезумевших от ужаса матерей в середине арены и устроили такую бойню, что в воздухе долго ещё стоял сладковатый запах крови; потом, покрытые липкой кровью, отшвырнули в сторону наших содомитов, заняли их место и принялись содомировать нас, рыча от вожделения и удовольствия.

– Это был незабываемый спектакль, – проникновенно и благодарно сказала я Франкавилле, когда мы, обессиленные от долгой и жуткой оргии, выходили из этого ада.

– А вот ваша подруга, кажется, ещё не насытилась, – заметил князь, оглянувшись на Клервиль, которая сосредоточенно переворачивала трупы, оставшиеся на поле битвы, и разглядывала их ужасные раны.

– Клянусь влагалищем, – задумчиво, будто про себя, бормотала она, – вид смерти никогда не надоедает. Только безумно жаль, что невозможно наслаждаться подобными утехами каждые четверть часа.

На этом празднество закончилось. Нас, едва державшихся на ногах, усадили в карету, доставили обратно во дворец князя, где после теплой ароматической ванны напоили горячим мясным бульоном, уложили в постель, и двенадцать часов спустя мы были готовы, если бы потребовалось, повторить все с начала.

Отдохнув от тяжких трудов, мы решили продолжить путешествие и из Неаполя направились на восток вдоль побережья. Если вас утомили длинные описания окружающих красот, я буду перемежать их рассказами о своих плотских впечатлениях, тогда читатель, подогрев воображение сладострастными эпизодами, с удовольствием переведет дух, усладит взор мирными картинами природы и сполна насладится повествованием, в котором, кстати, нет ни слова вымысла.

Вот так же и путешественник, спустившийся в долину и уставший от грандиозного пейзажа, не дававшего ему ни минуты отдыха во время поездки через Альпы, с облегчением видит перед собой цветущие долины с мягкими контурами виноградников и вязов, которые свидетельствуют о праздничном настроении Природы.

Итак, через неделю после незабываемой оргии в доме князя мы в сопровождении проводника, которого дал нам король вместе с самыми восторженными рекомендательными письмами, отправились в дорогу.

А перед тем мы обстоятельно осмотрели замок Фердинанда в Портичи. До тех пор мы видели только его будуары. Но в нем был ещё и музей, и Фердинанд сам показал его нам. Эта огромная коллекция – осмелюсь сказать, самая любопытная и изысканная в мире – располагается в четырнадцати комнатах на одном этаже. Осмотр ее чрезвычайно утомил меня: я ни разу не присела, мозг мой находился в постоянном напряжении, равно как и глаза, и к тому времени, когда мы перешли в последний зал, все слилось передо мной в одно большое яркое пятно.

В другом крыле замка мы получили большое удовольствие от полотен, откопанных в Гераклануме и других городах, погребённых под лавой Везувия.

Во всех картинах я заметила одну общую черту: буйство поз и положений, которые бросают вызов естественным возможностям человека и говорят о необыкновенной гибкости жителей этой страны или об их извращенном воображении. Среди всех шедевров меня сразу привлекла смелая попытка показать сатира, совокупляющегося с козой, – удивительное произведение искусства, великолепное по замыслу и поразительное по точности деталей.

– Какой полет мысли, сколько здесь сладострастия – прокомментировал Фердинанд. – Между прочим, этот способ у нас широко распространен, я ведь неаполитанец, я сам пробовал его и не скрываю, что получил редчайшее удовольствие.

– Могу себе представить, – откликнулась Клервиль, – я столько раз мечтала об этом, и только ради этого хотела бы сделаться мужчиной.

– А знаете, мадам, любая женщина может без труда совокупляться с большой собакой, – сказал король, хотя мы к без него давно знали это. – Моя Шарлотта не раз испытала это блаженство и до сих пор с восторгом вспоминает его.

– Сир, – со своей обычной прямотой, но негромко, так, чтобы слышал только Фердинанд, заметила я, – если бы все принцы Австрийского дома только и делали, что сношали коз, и если бы все ваши женщины отдавались только бульдогам, сегодня земля была бы очищена от этой проклятой породы, от которой можно избавиться не иначе, как посредством всеобщей революции.

Фердинанд признал мою правоту, и мы двинулись дальше. Мы обошли останки Геракланума, но ныне там мало интересного, так как все изрыто раскопками, обезобразившими древний город. Когда мы возвратились в Портичи, Фердинанд передал нас в руки ученого проводника, после чего любезно пожелал нам приятного путешествия и особенно рекомендовал навестить в Салерно его друга Весполи, к которому дал нам рекомендательные письма и под чьей крышей, как он заверил нас, мы найдем все необходимое.

Мы доехали до Резины, откуда повернули на Помпею. Как и Геракланум, этот город был полностью залит лавой и засыпан пеплом во время того же великого извержения. Мы обратили внимание, что Помпея была построена на костях двух ещё более древних городов, которые также испытали более ранние и неизвестные нам катастрофы. Как вы знаете, Везувий без следа поглотил, уничтожил все, что создали люди, однако неугомонный человек все отстроил заново. И все же, сколько бы ни свирепствовала в этих местах Природа, прекраснее окрестностей Неаполя ничего нет на земле.

Из Помпеи мы приехали в Салерно и провели бессонную ночь в знаменитом исправительном доме, находящемся в двух милях от города, – в том самом заведении, где грозный Весполи исполнял обязанности управителя.

Весполи, отпрыск одной из славнейших фамилий в Неаполитанском королевстве, когда-то был главным казначеем двора. Король, чьим удовольствиям он верно служил и над чьим сознанием немало потрудился, доверил ему неограниченную власть над этой жуткой обителью {В Италии исповедниками, как правило, делают сводников; в высшем свете эти две должности объединяются в одном лице, каковым чаще всего является священник. (Прим. автора)}, где, пользуясь королевским расположением, развратник мог творить все, что диктовали ему страсти. Надзиратель этот был невероятно жесток, поэтому Фердинанд так хотел, чтобы мы погостили в доме Весполи.

В то время ему было пятьдесят лет, он был высокий и сильный как бык и обладал зверской физиономией; он встретил нас очень приветливо, а прочитав письмо короля, несмотря на поздний час, немедленно дал распоряжение приготовить для нас ужин и постели. Наутро сам Весполи принес нам завтрак, после чего повел нас на экскурсию по своему заведению.

В каждой комнате, куда мы заходили, было все необходимое, чтобы дать пищу для самых непристойных и жестоких мыслей, и мы уже пребывали в сильно возбужденном состоянии, когда дошли до клеток, в которых держали умалишенных.

Управитель, который также возбуждался на наших глазах, вышел в окруженный высокой стеной двор, дрожа от вожделения; любимым занятием его было насилие над несчастными жертвами Природы, и он без обиняков спросил, не желаем ли мы посмотреть на его развлечения.

– Разумеется, – хором ответили мы.

– Хочу заранее предупредить, что я забавляюсь с этими созданиями довольно странным и жестоким образом, поэтому мне будет не совсем удобно делать это при свидетелях.

– Ерунда, – фыркнула Клервиль, – будь ваши капризы в тысячу раз неприличнее, мы все равно с удовольствием посмотрим на них. Так что не обращайте на нас никакого внимания, но особенно просим показать тех, кто страдает идиосинкразией {Резко отличительная, неадекватная реакция.}, ибо без этого мы не сможем в полной мере понять и оценить ваши вкусы и вашу душу.

– Так вы настаиваете? – ещё раз спросил он, растирая при этом свой и без того уже отвердевший орган.

– А почему бы и нам не насладиться вашими сумасшедшими? – неожиданно поинтересовалась Клервиль. – Ваши фантастические идеи возбудили нас до предела, и мы не в силах больше сдерживаться. Надеюсь, эти твари не опасны? Нет? Ну и прекрасно, тогда мы готовы, только не заставляйте нас ждать, дорогой хозяин.

Клетки располагались по периметру двора, в котором росли высокие кипарисы, и сочившийся сквозь густую листву мрачный зеленоватый свет придавал всему окружающему кладбищенский вид. В центре двора стоял деревянный крест, обитый с одной стороны торчавшими гвоздями, к нему привязывал свои жертвы порочный Весполи. Нас с почтительным видом сопровождали четверо тюремщиков с дубинками, утыканными на конце шипами, один удар которых мог бы свалить с ног быка. Весполи привык к этим молчаливым свидетелям своих забав и не испытывал в их присутствии никакого смущения; он велел двоим из них встать возле нашей скамьи на всякий случай, а двое других должны были выпускать из клеток предметы наслаждения коменданта.

Первым выпустили красивого нагого юношу, настоящего Геркулеса, который вышел, озираясь, дергаясь всем телом и принимая уморительные позы. Прежде всего он присел и испражнился неподалеку от нас, и Весполи внимательно, с интересом наблюдал эту процедуру, не мешая ему. Потом помассировал себе член, обмазал его дерьмом и принялся прыгать и скакать как сумасшедший, а тем временем тюремщики схватили узника и крепко привязали его к кресту. Тогда Весполи, дрожа от возбуждения, опустился на колени перед Геркулесом, раздвинул ему ягодицы, проник между ними языком, некоторое время ласкал потаенное местечко, затем вскочил на ноги и, схватив бич, целый час истязал несчастного лунатика, который орал нещадно и непрестанно. Когда его ягодицы превратились в кровавые лохмотья, Весполи начал его содомировать, рыча в унисон стонам жертвы.

– О Боже! – то и дело взвизгивал бывший казначей. – Если бы ты только знал, как приятно в заднице сумасшедшего! Я тоже схожу с ума, чёрт тебя побери! Я сношаю сумасшедших, я кончаю в их задницы, и больше ничего мне от тебя не нужно.

Однако, желая поберечь силы, Весполи велел развязать юношу и выпустить на арену ещё одного, который мнил себя Богом.

Всевышний получил такую же жестокую порку от руки презреннейшего создания, которое превратило его зад в мармелад, прежде чем подвергнуть своего Создателя содомии. Следом вывели очень привлекательную восемнадцатилетнюю девушку, которая считала себя девой Марией. И ее постигла та же самая участь.

Между тем Клервиль не могла более сдерживаться.

– Эй ты, злодей, – закричала она хриплым голосом, обращаясь к Весполи, – пусть твои подручные разденут нас и закроют в эти клетки – мы тоже хотим быть сумасшедшими. А потом пусть привяжут к кресту с той стороны, где нет гвоздей, выпорют и прочешут нам задний проход.

Эта мысль вдохновила нас, и мы покорно дали привязать себя к деревянному столбу. Когда это было сделано, на нас спустили десяток сумасшедших; некоторые сразу принялись пороть нас, других, тех, что отказались, выпороли самих, но все они содомировали нас, все, под умелым руководством Весполи, побывали в наших потрохах. Такая честь была оказана всем – и тюремщикам и главному смотрителю.

– Мы сделали все, что вы просили, – сказала Клервиль хозяину, – и теперь хотим посмотреть на вас в драматический момент оргазма.

– Всему свое время, – успокоил нас Весполи, – здесь есть один субъект, от которого я возношусь на седьмое небо; я никогда не ухожу домой без того, чтобы не совокупиться с ним.

По его знаку один из охранников привел старика лет восьмидесяти с белой бородой до пупа.

– Иди сюда, Иоанн, – ласково сказал ему Весполи, схватив его за бороду, и потащил через весь двор. – Давай, Иоанн, давай, шевели ногами, сейчас я пощекочу пенисом твою попку.

Почтенного старца привязали к кресту и безжалостно выпороли; потом Весполи долго целовал, облизывал, затем содомировал его древний, его сморщенный зад, а за несколько мгновений до эякуляции вытащил свой член и обратился к нам:

– Так вы желаете, чтобы я кончил? Но вы не знаете, что я никогда не дохожу до кризиса, пока не лишу жизни двух или трех этих несчастных.

– Тем лучше, – обрадовалась я, – но надеюсь, что при этом вы не обойдете вниманием ни Господа, ни Марию.

– У нас здесь, кстати, есть и Христос и прочие небожители; словом, все обитатели рая сидят в этом аду.

Тем временем к кресту привязали юношу с безумным взором, который называл себя Сыном Божьим, и комендант собственноручно подверг его экзекуции.

– Не стесняйтесь, добрые римляне, – кричала жертва, – я же сказал, что пришел на землю только для того, чтобы вкусить страдания, поэтому не надо жалеть меня. Я знаю, что погибну на этом кресте, но спасу человечество.

Под эти крики Весполи, взяв в каждую руку по стилету, заколол двух главных действующих лиц святой троицы и сбросил мощный заряд в потроха третьего.

Это зрелище привело Клервиль на грань безумия, она подбежала к Весполи и, встав перед ним в вызывающей позе, выкрикнула:

– Возьми меня, злодей! Приласкай это влагалище, принадлежащее такой же злодейке, как ты сам; измени хоть раз своей вере.

– Не могу, – отвечал итальянец.

– Я прошу тебя, я требую!

Мы принялись возбуждать упрямца, положив его на спину; скоро его фаллос взметнулся вверх, и мы ввели его в куночку Клервиль. Потом стали подзадоривать Весполи, прижимаясь ягодицами к его лицу, но он крутил головой и требовал сумасшедших: только когда один из них испражнился на его лицо, распутник сбросил последнюю струю во влагалище Клервиль. После чего мы покинули эту обитель несчастий и мерзких утех, в которой, даже не заметив этого, провели тринадцать часов.

Еще несколько дней мы оставались в заведении Весполи, потом, пожелав управителю всяческих благ, продолжили путь к знаменитым храмам Пестума.

Прежде чем отправиться осматривать эти древние памятники, мы нашли жилище в маленькой прелестной вилле, к обитателям которой имели письмо от Фердинанда. Это идиллическое поместье принадлежало сорокалетней вдове, жившей вместе с тремя дочерьми возрастом от пятнадцати до восемнадцати лет. Здесь царила такая атмосфера, словно на земле не существовало ни порока, ни злодейства, и если бы добродетель была изгнана из нашего мира, она непременно выбрала бы убежищем эту мирную обитель и навечно обессмертила бы благонравную и благородную ее хозяйку по имени Розальба. Она была исключительно доброй и щедрой женщиной, а красота ее дочерей была выше всяких похвал.

– Я, кажется, говорила тебе, – шепнула я на ухо Клервиль, – что скоро мы найдем такое место, где самая чистая добродетель непременно спровоцирует нас на преступление. Взгляни на эти восхитительные создания – ведь это цветы, которые предлагает нам Природа для того, чтобы мы сорвали их. Ах, Клервиль, я уверена, что благодаря нам в этом райском уголке воцарятся горе и уныние.

– Моя куночка трепещет, когда я слушаю тебя, – ответила Клервиль. Потом поцеловала меня и добавила: – Но их страдания должны быть ужасны... Однако давай сначала пообедаем, сходим полюбоваться на развалины, а уж потом займемся жестокостями.

Мы путешествовали со своим поваром, поэтому нам в любое время был гарантирован вкусный обед. После обильной трапезы, за которой прислуживали дочери хозяйки, нам указали дорогу к храмам. Эти три великолепных сооружения настолько хорошо сохранились, что им ни за что не дашь три или четыре сотни лет. Мы их внимательно осмотрели и, пожалев о том, что по всему миру тратятся огромные средства и усилия на божеств, существующих лишь в воображении глупцов, возвратились в поместье, где нас ожидали дела не менее интересные.

Клервиль объяснила хозяйке, что мы боимся спать одни в таком уединенном месте, и попросила позволения разделить ложе с ее, дочерьми.

– Ну, конечно, сударыня, – засуетилась добрая женщина, – мои девочки будут только польщены такой честью.

Каждая из нас выбрала себе наперсницу по вкусу, и мы разошлись по своим комнатам.

Мне досталась пятнадцатилетняя, самая младшая – очаровательнейшее и грациознейшее создание. Едва мы накрылись одной простыней, я начала нежно ласкать ее, бедняжка ответила мне нежностью, и ее безыскусность и наивность обезоружили бы кого угодно, только не меня. Я подступила к ней с расспросами, но, увы, невинная девочка не поняла ни слова: несмотря на жаркий климат Природа ещё не вразумила ее, и бесхитростные ответы этого ангела диктовались только самой потрясающей простотой. Когда же мои шаловливые пальчики коснулись лепестков розы, она вздрогнула всем телом; я поцеловала ее, она вернула мне поцелуй, но такой простодушный, какой можно встретить лишь в обители скромности и целомудрия.

Когда утром мои спутницы пришли ко мне узнать, как я провела ночь, уже не оставалось сладострастных утех, которые я не испробовала в объятиях этого прелестного существа.

– Ну что могу вам сказать? Наверное, мои удовольствия ничем не отличались от ваших, – улыбнулась я подругам.

– Клянусь своим влагалищем, – проговорила Клервиль, – по-моему никогда я так много не кончала. А теперь, Жюльетта, прошу тебя отослать этого ребёнка – нам надо кое-что обсудить.

– Ах, стерва, – не удержалась я, заметив металлический блеск в ее глазах, – вот теперь я вижу всю твою душу, в которой кипит злодейство.

– Действительно, я намерена совершить одно из самых ужасных, самых чудовищных... Ты знаешь, после такого сердечного приема, после такого удовольствия, которое доставили нам эти девочки...

– Ну и что дальше? Продолжай.

– В общем, я хочу изрубить их всех на куски, ограбить, сжечь дотла их дом и мастурбировать на пепелище, под которым мы закопаем их трупы.

– Идея мне очень нравится, но прежде давайте проведем приятный вечер со всем семейством. Они живут совершенно одни, на помощь из Неаполя рассчитывать им не приходится. Поэтому предлагаю вначале насладиться, а потом займемся убийствами.

– Выходит, тебе надоела твоя девочка? – спросила меня Клервиль.

– Смертельно.

– Что до меня, моя мне осточертела, – добавила Боргезе.

– Никогда не следует слишком долго тешиться с одним предметом, как бы хорош он ни был, – заявила Клервиль, – если только в кармане у вас нет смертоносного порошка.

– Вот злодейка! Но давайте сначала спокойно позавтракаем.

Нас сопровождал эскорт из четырех рослых лакеев с членами не меньше, чем у мула, которые сношали нас, когда у нас возникала потребность сношаться, и которые, получая очень большие деньги, никогда не подвергали сомнению наши распоряжения; поэтому, как только наступил вечер, все поместье было захвачено нами. Но прежде я нарисую вам портреты действующих лиц. Вы уже знакомы с матерью, которая, несмотря на возраст, отличалась удивительной свежестью и красотой; остается сказать несколько слов о ее детях. Самой младшей была Изабелла, с ней я провела предыдущую ночь; вторую, шестнадцатилетнюю, звали Матильда – с приятными чертами лица, с томностью во взоре она напоминала мадонну Рафаэля; имя старшей было Эрнезилла: и осанкой, и лицом, и телом она не уступала Венере, словом, она была самой красивой в семье, и с ней предавалась непристойным утехам наша Клервиль. Лакеев наших звали Роже, Виктор, Агостино и Ванини. Первый принадлежал мне лично, он был парижанин, двадцати двух лет, оснащенный великолепным органом; Виктор, тоже француз, восемнадцати лет, принадлежал Клервиль, и его оккультные качества были ничуть не хуже, чем у Роже. Агостино и Ванини, оба из Флоренции, были камердинерами Боргезе – оба молодые, красивые и прекрасно оснащенные.

Нежная мать трех Граций, несколько удивленная нашими приготовлениями и хлопотами, спросила, что они означают.

– Скоро сама увидишь, стерва, – сказал Агостино, приказывая ей, направив пистолет в грудь, снимать одежды. Тем временем остальные лакеи обратились с таким же предложением к трем дочерям. Через несколько минут и мать и дочери, обнаженные, с завязанными за спиной руками, предстали перед нами в виде беспомощных наших жертв. Клервиль шагнула к Розальбе.

– У меня текут слюнки, когда я смотрю на эту сучку, – заявила она, ощупывая ягодицы и груди Розальбы. – А таких ангелочков, – повернулась она к девочкам, – я не видела за всю свою жизнь. Вот стерва! – взглянула она на меня, поглаживая Изабеллу. – Ты выбрала самую лучшую; представляю, как ты насладилась ночью! Ну что, милые подруги, вы доверяете мне руководить церемонией?

– Конечно, разве можно поручить это ответственное дело кому-нибудь другому?

– Тогда я предлагаю следующее: одна за другой мы будем удаляться со всем этим семейством и готовить материал для предстоящих утех.

– Может быть, возьмем с собой кого-нибудь из мужчин? – спросила Боргезе.

– Для начала не надо никаких мужчин, мы привлечем их на следующем этапе.

Я не знаю, что творили мои подруги, и расскажу только о своих развлечениях с четверкой несчастных. Я выпорола мать, которую держали дочери, потом то же самое проделала с одной из девочек, заставив других лобзать свою родительницу; я исколола иглами все груди, покусала всем клиторы, пощекотала их язычком и в довершение сломала маленький палец на правой руке у каждой. Когда же они вернулись после бесед с моими подругами, я их не узнала: они были все в крови. Предварительные упражнения закончились, и мы поставили перед собой рыдающих жертв.

– Вот как вы платите за нашу доброту, – всхлипывали они, – за все, что мы для вас сделали.

Мать, безутешная мать, прижала к себе дочерей; они прильнули к ней, орошая слезами ее грудь, и все четверо составляли трогательную, хватающую за сердце картину безмерной печали. Но, как вам известно, невозможно растопить моё сердце, равно как и сердца моих подруг, чужое горе ещё сильнее разжигает мою ярость, и по нашим бедрам поползли струйки липкого нектара.

– Пора переходить к совокуплению, – скомандовала Клервиль, – поэтому развяжите им руки.

С этими словами она швырнула Розальбу на кровать и приказала младшей дочери готовить лакейские члены. Побуждаемая розгами, бедняжка начала массировать, целовать, сосать органы наших помощников и скоро привела их в прекрасное состояние. После матери все четверо совокупились с дочерьми, и несмотря на строгий запрет Агостино пролил свое семя во влагалище Изабеллы.

– Не огорчайся, мальчик, – сказала Клервиль, завладев поникшим членом, – через три минуты ты будешь бодренький как и прежде.

Вслед за тем пришел черед задниц; содомия началась с матери, а ючери один за другим вводили фаллосы в ее анус; потом ту же услугу она оказывала своим девочкам. Роже, как обладателю самого внушительного атрибута из четверых, доверили лишить невинности юную Изабеллу, и он едва не разорвал ее пополам; тем временем мы извергались все трое, предоставив вагины для поцелуев девочек, а задницы – для мужских органов. Следующим потерял над собой контроль Ванини, покоренный восхитительным задом Эрнезиллы, и при помощи Клервиль, непревзойденной в искусстве поднимать опавшие члены, юноша быстро обрел такую твердость, словно постился не менее шести недель.

Наконец начались настоящие развлечения. Клервиль пришла в голову мысль привязать девочек к нашим телам и заставить несчастную мать пытать их. Я потребовала себе Эрнезиллу, Матильду соединили с Клервиль, Изабеллу – с Боргезе. Однако лакеям пришлось довольно долго повозиться, чтобы добиться повиновения Розальбы. Попробуйте сами изнасиловать Природу и вынудить мать бить, терзать, рвать на куски тело, жечь, кусать собственных детей. Как бы то ни было, в конечном счете мы насладились жестоким удовольствием, лаская и целуя злосчастных девочек, привязанных к нам, которых истязала их мать.

Затем мы перешли к более серьезным играм: привязав синьору Розальбу к столбу, мы под дулом пистолета заставили каждую дочь колоть иглой материнскую грудь, и, представьте, они кололи – отчаянно и исступленно. Когда они утомились, настал черед матери – ей предстояло втыкать кинжал в раскрытые вагины дочерей, для чего пришлось пощекотать ей ягодицы острыми стилетами. Все четверо приближались к тому состоянию, когда из каждой поры сочится сладостный, захватывающий дух ужас, который порождается преступлениями похоти и который могут оценить только богатые натуры. И мы, изнемогая от усталости и от наслаждения, неистово совокуплялись и любовались жутким состоянием наших жертв, а Роже, которому не досталось женщины, чтобы насадить ее на вертел, яростно обхаживал несчастных, сплетенных в один клубок страданий и боли, плетью с тяжелыми железными наконечниками.

– Вот так, вот так, чёрт меня побери, разрази гром мои потроха! – приговаривала Клервиль, и глаза ее источали безумие, вожделение и страсть к убийству. – Давайте убивать, истреблять, давайте допьяна напьемся их слезами! Как долго я ждала этой минуты, как хочу я услышать их предсмертные крики, хочу пить и пить их проклятую кровь. Я хочу сожрать их плоть, наполнить свои потроха их паршивой плотью...

Так ликовала блудница, одной рукой вонзая кинжал в тела жертв, другой массируя себе клитор. Мы последовали ее примеру, и жуткие пронзительные стоны гимном вознеслись в небо.

– Ах, Жюльетта, – простонала Клервиль, без сил повиснув на мне, – ах, радость моя, как сладостно злодейство, как потрясает оно чувствительные души!

И протяжный вой Боргезе, которая начала извергаться как Мессалина, ускорил нашу эякуляцию и оргазм наших лакеев.

Когда буря утихла, мы стали проверять результаты своих преступлений, но, увы, эти твари уже испустили дух, и жестокая смерть украла у нас удовольствие продолжить пытки. Не удовлетворившись бойней, мы, не остывшими от крови руками, ограбили дом, потом спалили его. Бывают в жизни моменты, когда нет никакой возможности утолить страсть к злодеяниям, когда самые чудовищные, самые мерзкие поступки только подливают масла в огонь.

Мы уходили глубокой ночью под черным бархатным небом, усеянным звездами. Всю добычу мы оставили лакеям, которые, продав имущество, получили по тридцать тысяч франков на каждого.

Из Пестума мы направили стопы в Вьетри, где наняли небольшое судно до Капри. Дул легкий попутный ветерок, мы держались ближе к берегу и не пропустили ни одного живописного места, коих было в изобилии на побережье этого прекрасного полуострова. Позавтракать мы решили в Амальфи, древнем этрусском городе, славящемся неповторимым местоположением. Затем мы высадились на мысе Кампанелда, где единственной памятью о тех, кто жил здесь когда-то, является храм Минервы. Погода, как нарочно, была чудесная, мы подняли парус и за два часа, пролетевших незаметно, обошли все три островка крохотного Таллинского архипелага и вошли в порт Капри. Остров Капри, не более десяти миль в окружности, со всех сторон ощетинился высоченными утесами. Единственная гавань находится со стороны, обращенной к материку, напротив Неаполитанского залива. По форме остров напоминает эллипс длиной четыре мили и две мили шириной в самом широком месте; он разделен на две части: верхний и нижний Капри, и разделом служит очень высокая гора, которую можно назвать местными Апеннинами. Из одной части острова в другую можно добраться по каменной лестнице, высеченной в скалистой породе и насчитывающей сто пятьдесят ступеней. Тиберий редко взбирался по этой лестнице, предпочитая нижнюю часть, где климат более мягкий и где он построил свои дворцы наслаждений, один из которых приютился на самой вершине скалы, вздымающейся настолько высоко над водой, что глаз с трудом различает внизу рыбацкие лодки, притулившиеся у берега. Это захватывающее дух место служило ареной для самых пикантных увеселений. С верхушки башни, выстроенной на выступе скалы, останки которой видны до сих пор, жестокий Тиберий любил сбрасывать детей обоего пола, которые были больше не нужны его похоти.

– Черт меня возьми, – пробормотала восхищенная Клер-виль, – как, должно быть, сладостно кончать при виде жертв, летящих с этой высоты. Да, милый ангел, – продолжала она, привлекая меня к себе, – он понимал толк в сладострастии, этот Тиберий. А что если и мы, по примеру славного императора, сбросим отсюда кого-нибудь?

Тогда Боргезе, словно угадав наши мысли, указала рукой на маленькую девочку, которая пасла неподалеку козу.

– Вот это нам и нужно, – сказала Клервиль. – А как быть с проводниками?

– Их можно отослать домой. Скажем им, что мы решили отдохнуть здесь.

Сказано – сделано, и мы остались одни. Боргезе привела девочку.

На наш вопрос бедняжка робко отвечала, что она живет с больной матерью в крайней нужде и что, если бы не она и не козочка, матушка давно бы умерла.

– Какая редкая удача, – обрадовалась Клервиль. – Давайте свяжем их вместе и сбросим с обрыва.

– Совершенно верно, но прежде позабавимся, – ответила я. – Мне страшно интересно узнать, как выглядит этот ребёнок голеньким; она прямо-таки излучает из себя здоровье, свежесть, невинность, так неужели мы упустим такой случай?

Вы, может быть, не поверите, друзья, но мы были настолько жестоки, что лишили ребёнка невинности, воспользовавшись для этого заостренным камнем; потом обвили ее зелеными побегами куманики, растущей в скалах, привязали к козочке, столкнули обеих в пропасть и, затаив дыхание и вытянув шеи, смотрели, как они падают и исчезают в море. Оргазмом мы были обязаны ещё и тому факту, что это было двойное убийство, ибо тем самым мы обрекли на верную смерть и больную мать девочки.

– Вот так я люблю творить зло, – заявила я подругам, – это надо делать с размахом и вкусом или вообще не заниматься этим.

– Ты права, – согласилась Клервиль, – но мы забыли спросить девчонку, где живет ее мать. А было бы здорово посмотреть, как эта тварь издыхает от голода.

– Ах ты, проказница! – восхитилась я. – По-моему, на земле нет никого, кто мог бы сравниться с тобой в утонченном пороке.

И мы продолжили прогулку.

Желая узнать, что представляют собой счастливые жители этого острова, насколько сильны и выносливы мужчины и насколько соблазнительны и прелестны женщины этого славного неаполитанского племени, мы нанесли визит местному губернатору и передали ему послание Фердинанда.

Он прочитал его и сказал озадаченно:

– Я удивлён, что королю пришло в голову дать мне подобное распоряжение. Разве не знает он, что я здесь скорее шпион, следящий за людьми, нежели представитель короны? Ведь Капри – это республика, где назначенный королем губернатор является президентом. По какому же праву его величество хочет, чтобы я отдал вам на потеху своих честных и законопослушных граждан? – Признаться, сударыни, это очень деспотично со стороны Фердинанда, которому пора бы понять, что здесь он уже не деспот. Я тоже люблю такие развлечения, но не всегда нахожу их в этих местах, где нет публичных шлюх и очень мало подходящих служанок и лакеев. Тем не менее, раз король пишет, что вы не постоите за ценой, я могу предложить вам одну мою знакомую, вдову торговца, у которой есть три дочери. Она любит деньги, и я не сомневаюсь, что вы ее уговорите. Её дочери родились на Капри,

одной пятнадцать, другой семнадцать, а старшей двадцать лет, и на всем острове нет ничего прекраснее. Какова ваша цена?

– Тысяча унций за голову, – сказала моя подруга. – Тем более, что средства на удовольствия идут не из нашего кармана, и вы, губернатор, получите такую же сумму. Но, кроме того, нам нужны три самца.

– За них я получу столько же? – поинтересовался жадный чиновник.

– Несомненно. Мы не торгуемся в таких делах.

И добрейший синьор устроил все как надо, а за свои хлопоты не попросил ничего, кроме позволения присутствовать на спектакле.

Девочки в самом деле были великолепны, юноши – сильны, крепко сложены и оснащены превосходными членами. Насладившись ими, мы спарили их, и после дефлорации им было ведено вернуться в наши потроха и сбросить свой пыл там, так как им было разрешено только сорвать розы. Спектакль привел беднягу губернатора в экстаз, он смотрел и мастурбировал до бесчувствия; оргии продолжались всю ночь напролет, ведь в такой сказочной стране было бы грешно тратить время на что-нибудь другое, кроме целительных плотских наслаждений. Мы покинули остров, даже не отдохнув после трудов, но щедро заплатив губернатору и обещав передать Фердинанду его извинения за то, что он не смог принять нас лучше, будучи стесненным в действиях в силу своей должности.

На обратном пути в Неаполь наше судно снова шло у самого берега, так как мы не могли оторвать ошеломленных глаз от неописуемых красот этого побережья. Мы посетили виллу Масса возле Сорренто – жилище Торквато Тассо, очаровательный грот Лила де Рико и, наконец, Кастелламаре. Там мы высадились и осмотрели Стабию, погребённую так же, как Геракланум; сюда часто наведывался Плиний Старший навестить своего друга Помпея, в чьем доме он спал в ночь знаменитого извержения, которое стерло с лица земли этот город вместе с окрестными селениями. Попутно хочу отметить, что раскопки ведутся очень медленно, и в то время, когда мы были там, рабочие откопали всего лишь несколько зданий.

После чего мы, изрядно уставшие, поспешили туда, где ждал нас отдых, и наконец вернулись в княжескую резиденцию и известили короля о своем прибытии, поблагодарив его за то, что он сделал наше путешествие столь приятным и полезным.

Книга шестая

Несколько дней спустя мы получили письмо от его величества короля Неаполя с приглашением полюбоваться с балкона королевского дворца одним из самых необычных зрелищ в его владениях, которое называется праздник Угощения. Я часто слышала о нем, но в действительности это празднество оказалось совсем не таким, каким я его представляла.

Шарлотта и Фердинанд приняли нас в будуаре, окна которого выходили на площадь, где должно было состояться представление. С ними были ещё два человека: уже знакомый вам Ла Ричча и герцог Гравинес, мужчина пятидесяти лет, известный распутник.

– Если вы не знакомы с этим развлечением, – сказал король, когда мы кончили обедать, – вы, возможно, найдете его довольно примитивным.

– Если в нем есть что-нибудь варварское, сир, оно нам непременно понравится, – ответила я. – Между прочим, я за то, чтобы возродить грубые обычаи и гладиаторские бои во Франции, ведь дух нации укрепляют кровавые зрелища, а там, где их нет, мы видим упадок и вырождение. Вспомните, во что превратились великие властители мира, когда недалекий император, возведя на трон Цезаря христианство, закрыл в Риме все цирки: в аббатов, монахов и прочую худосочную братию.

– Совершенно с вами согласен, – сказал Фердинанд. – Моя цель – возродить поединки между человеком и зверем и даже между людьми; именно к этому я стремлюсь, Гравинес и Ла Ричча поддерживают меня, и я надеюсь, что так оно и будет.

– Что значит для нас жизнь этих презренных существ, – добавила Шарлотта, – когда речь идет о наших удовольствиях? Если у нас есть право заставить их резать глотки друг другу ради наших интересов, почему они не могут делать то же самое ради нашего наслаждения?

– Итак, милые дамы, – обратился к нам король, – я жду ваших распоряжений. В среднем во время праздника гибнет несколько сотен душ, и это число зависит от степени возбуждения толпы и от сил полиции, охраняющих порядок. Так какие у вас будут соображения на этот счет?

– Пусть их будет как можно больше, ваше величество, – не раздумывая, сказала Клервиль, – чем больше вы прикончите этих тварей, тем больше позабавите нас.

Фердинанд дал команду одному из офицеров. Грянула пушка, и мы перешли на балкон. На площади уже собралась огромная шумная толпа, и с нашего возвышения было прекрасно видно все, что творится внизу.

На громадном помосте было выставлено невообразимое количество пищи, которая также составляла часть украшения. Самым бесчеловечным образом распятые и подвешенные живьем гуси, куры, индейки, дергаясь и хлопая крыльями, забавляли гогочущий люд; в середине возвышались груды караваев хлеба, мясных туш, сушеной трески; на бутафорском пастбище картонные пастухи пасли живых, привязанных к кольям овец; по морю, сделанному из крашеной ткани, плыл корабль, груженный съестными припасами и разной домашней утварью. Это было грандиозное, выполненное с большим искусством и вкусом искушение для дикой нации, призванное увековечить и восславить ее хищнические инстинкты и склонность к воровству. Посмотрев такое зрелище, было трудно не признать, что оно представляет собой скорее упражнение в грабеже, нежели настоящий праздник.

Не успели мы прийти в себя от всего увиденного, как раздался второй выстрел. По этому сигналу неожиданно расступился кордон солдат, сдерживавший толпу, люди ринулись вперед и в мгновение ока смели, растащили, разграбили все с помоста, причем это было проделано с необыкновенной ловкостью и лихорадочной быстротой. Эта жуткая сцена, напоминавшая грызню голодных собак, всегда кончалась трагически, что совершенно естественно при таком скоплении возбужденных бесплатным угощением людей, тем более в Неаполе, где любая ссора сопровождается поножовщиной. Но в этот раз, в соответствии с нашими пожеланиями и благодаря предусмотрительности Фердинанда, когда на помосте кишел народ, когда в этой толпе то и дело вспыхивали потасовки, огромное сооружение внезапно обрушилось и раздавило более четырех сотен несчастных.

– Ах ты дьявольщина! – воскликнула Клервиль, откидываясь на софу. – Ах, друзья, почему вы меня не предупредили? Я умираю... – И блудница позвала Ла Риччу; – Иди ко мне, мой ангел, ласкай меня скорее. Я уже кончаю; ни одно зрелище в мире не доставляло мне такой радости.

Мы вернулись в будуар, закрыли окна и двери, и в этой роскошной комнате разыгралась самая восхитительная из всех сладострастных сцен; можно сказать, она происходила на костях несчастных плебеев, принесенных в жертву изысканной порочности.

Нас уже ожидали четыре юные девушки, прекрасные как божий день, в одеждах из черного траурного крепа, накинутых на голое тело. В другом конце комнаты стояли ещё четверо женщин от двадцати до тридцати лет – беременные, совершенно нагие, со скорбным выражением на ангельских лицах. Неподалеку от них на широкой кушетке возлежали четверо юношей, которые держали в руках свои возбужденные члены, и члены эти, друзья мои, были чудовищных размеров; сантиметров двадцати пяти в окружности – никак не меньше – и более тридцати в длину. Мало кому доводилось видеть такие необыкновенные предметы, и мы вчетвером содрогнулись от внезапного оргазма при одном виде этих атрибутов.

– Эти женщины и эти девицы, – объяснил нам Фердинанд, – вдовы и дочери людей, которые только что погибли на наших глазах. Я абсолютно уверен в их смерти, которая была неизбежна. Этих женщин привели сюда ещё до того, как начался праздник, и они через окно видели гибель своих близких. Я отдаю их вам – это будет ваш праздник. – Король открыл дверь в небольшой сад и добавил: – Там уже выкопана яма для их останков, где они будут покоиться в мире после того, как вы ими насладитесь.

Жестокосердный повелитель заставил несчастных посмотреть на их будущую могилу, спуститься туда и примерить по росту, затем, удовлетворённый тем, что яма пришлась им впору, обратил наше внимание на четверых юношей.

– Я уверен, сударыни, – сказал он, – что вам не часто приходилось встречать подобные предметы. – С этими словами он взял в руки ужасающие члены, будто отлитые из железа, и предложил нам потрогать и поцеловать их. – Сила этих мальчиков, – продолжал король, – под стать величине их органов; каждый из них способен на пятнадцать или шестнадцать извержений, и при каждой эякуляции выбрасывается не менее двенадцати унций семени; словом, это элита моего королевства. Все четверо – калабрийцы, а в Европе нет провинции, которая взращивала бы мужские атрибуты таких размеров.

По соседству с этим будуаром есть ещё четыре, в которых имеется все необходимое для сладострастных утех; сейчас мы разделимся, возьмем с собой по парочке этих тварей и будем развлекаться до изнеможения, тем более что вы видели такое грандиозное и возбуждающее зрелище.

Тотчас на пол полетели платья, нижние юбки, панталоны, и прежде чем начать общие игрища, мы уединились в отдельных комнатах. Ла Ричча взял с собой одну из девушек, одну беременную женщину и обладателя гигантского фаллоса; Гравинес предпочел Олимпию и одну будущую мать, а Фердинанд увел Клервиль, копьеносца, несчастную вдову и двоих девочек; Шарлотта выбрала меня, и мы прихватили с собой парочку копьеносцев, одну девочку и оставшуюся женщину.

Когда мы вошли в свой будуар, королева Неаполитанская взволнованно и доверительно заговорила со мной:

– Знаете, Жюльетга, я больше не могу скрывать свои чувства к вам, поэтому знайте, что я вас обожаю. У меня слишком распутный характер, чтобы я могла поклясться вам в верности, к тому же это романтическое чувство не имеет никакой ценности в глазах таких людей, как мы. Но я не сердце предлагаю вам, а влагалище, влагалище, которое начинает истекать соком, когда к нему прикасается ваша рука. Я вижу в вас родственную душу, мы с вами даже мыслим одинаково, и уж конечно, я предпочитаю вас вашим сестрам. Олимпия глуповата, хотя иногда обнаруживает вдохновение, но чаще всего она остается робкой и нерешительной, а в глубине души она – отъявленная трусиха, и достаточно удара грома в небе, чтобы обратить ее в добропорядочное существо. Что касается до Клервиль, она великолепная и бесконечно мудрая женщина – этого я не отрицаю, но у нас с ней разные вкусы: она упражняется в жестокости только на мужчинах, я также не прочь принести в жертву противоположный пол, но мне нравится проливать и женскую кровь. Кроме того, она высокомерно относится ко всем нам, и это очень задевает мою гордость. А вот у вас, Жюльетта, достоинств не меньше, а может быть и больше, чем у неё, и в то же время вы нисколько не тщеславны, поэтому с вами очень легко; я подозреваю, что в сущности у вас мягкий характер, и хотя ваш ум порочен до крайности, ваше сердце способно на верность по отношению к друзьям. Одним словом, я вас люблю, и пусть залогом моей любви будет вот этот бриллиант, который я прошу вас принять и который стоит не менее пятидесяти тысяч крон.

– Вы необыкновенная женщина, Шарлотта, – отвечала я, отказавшись принять перстень, – и я глубоко тронута вашими чувствами ко мне; будьте уверены, что я отношусь к вам, точно так же. Но должна признаться вам, дорогая, – и это можно назвать моей идиосинкразией, – что для меня имеет ценность только то, что я беру сама, а подарки я презираю. И если вы хотите угодить мне в этом смысле, это будет очень нетрудно сделать.

– Каким же образом?

– Прежде всего поклянитесь своей любовью, что никому и никогда не расскажете о моем страстном неодолимом желании.

– Клянусь любовью и честью.

– Тогда слушайте: я хочу украсть сокровища вашего супруга, для чего мне нужна ваша помощь.

– Говорите потише, – предупредила королева, – эти люди могут нас услышать. Погодите, я отошлю их в соседнюю комнату.

– Теперь, – продолжала Шарлотта, когда мы остались вдвоем, – можно побеседовать спокойно. У меня к вам есть одно щекотливое предложение, и только приняв его, вы можете доказать мне искренность своих чувств ко мне. Дело в том, радость моя, что я также замыслила преступление и хочу знать, можете ли вы мне помочь.

– Даже если для этого мне понадобится тысячу раз рисковать своей жизнью. Говорите и ничего не бойтесь.

– Если бы вы только знали, как мне надоел мой супруг!

– Несмотря на всю его снисходительность?

– Но разве он делает это для меня? Он проституирует мною из ревности; пытаясь утихомирить таким образом мои страсти, он надеется подавить во мне всяческие желания и предпочитает, чтобы я предавалась разврату не по своей, а по его воле и выбору.

– Довольно странная у него политика.

– Именно так он и поступает, и в этом вся его сущность итальянизированного испанца: на земле нет хуже и противнее этой породы.

– И вы хотите...

– Отравить этого нудного субъекта и сделаться регент-' шей. Народ любит меня больше, нежели его, и любит моих детей. Я буду править одна, вы станете моей фавориткой и будете довольной и счастливой до конца жизни.

– Нет, Шарлотта, я не смогу жить с вами; меня не привлекает роль, которую вы мне предлагаете, я слишком люблю свою страну и мечтаю в скором времени вернуться туда. Но вы можете рассчитывать на мою помощь, так как Фердинанд, имеющий целый склад самых разных ядов, конечно, держит их подальше от вас. А от меня вы получите все необходимое, но услуга за услугу, Шарлотта – помните моё условие насчет сокровищ вашего супруга. Кстати, насколько они велики?

– Приблизительно восемьдесят миллионов.

– В каких деньгах?

– В золотых слитках, а также в пиастрах, унциях и цехинах.

– Так как же мы поступим?

– Видите это окошко? – И Шарлотта указала на створное окно неподалеку от того, около которого мы сидели. – Пусть послезавтра внизу ждет экипаж с хорошими лошадьми, я выкраду ключ, сложу сокровища в мешки и спущу вам на веревке.

– А как же стража?

– С той стороны нет ни одного часового.

– Теперь выслушайте меня, – сказала я Шарлотте, и в тот же самый момент меня обожгла мысль уничтожить ее, – чтобы получить порошок, который вам нужен, я должна предпринять кое-какие шаги, потому что не хочу ввязываться в это щекотливое дело, пока не буду иметь гарантии. Поэтому прошу вас подписать вот эту бумагу. – Я быстро написала текст и подала королеве. – Таким образом я получу свободу действий, да и вам не о чем будет беспокоиться.

Ослепленная своим чувством, подгоняемая горячим желанием избавиться от мужа, Шарлотта поставила свою подпись и доказала лишний раз, что осторожность редко бывает союзницей больших страстей. Вот такой документ она скрепила своей подписью:

"Я украду все сокровища своего супруга и отдам их женщине, которая взамен достанет мне яд для того, чтобы отправить его в мир иной.

Ш. Лотар., кор. Неаполитанская".

– Прекрасно, – сказала я, – теперь я спокойна. Послезавтра в назначенный час под этим окном будет стоять экипаж. Вы поможете мне, Шарлотта, я отплачу вам тем же. А теперь давайте развлекаться.

– Ах, прекраснейшее создание, – вскричала королева, осыпая меня жаркими поцелуями, – как я рада, что вы согласились, и как я вас обожаю!

Идиотка! Если бы только она знала, что творилось в моей душе! Чувства мои были совершенно искренни, и мы залили друг друга спермой; я наслаждалась при мысли о ее предстоящем потрясении и ее неизбежной участи – неизбежной благодаря документу, который она так опрометчиво подписала.

– Может быть, мы приласкаем друг друга, – предложила она, – прежде чем вызовем наших прислужниц?

И не дожидаясь моего ответа, распутница завалила меня на кровать, упала на колени и, раздвинув мои ноги, принялась облизывать мне и вагину, и задний проход. Вот тогда я окончательно поняла всю прелесть женского коварства: я получила от Шарлотты неописуемое удовольствие, я плавала в волнах ее страсти, а мозг мой сверлила одна мысль – жестоко и подло предать эту женщину.

Я нарисовала ваш портрет, неверные жены: пребывая в объятиях своего супруга, вы отдаете ему только телесную часть своего "я", а ощущения, которые вы при этом испытываете, связаны с вашим любовником. Мужья, украшенные рогами, воображают, будто они являются причиной вашего восторга, между тем как сами неспособны высечь даже крохотную искру страсти в вашем сердце, пусть даже вылезут из кожи при этом. Послушайте меня, пленительные дамы, и продолжайте этот колдовской обман, который есть часть вашей натуры; доказательством тому служит ваше гибкое и богатое воображение; утешайте себя таким образом, если у вас нет другой возможности, за тяжелые цепи целомудрия и брака и никогда не забывайте, что если Природа сотворила ваше влагалище для того, чтобы ублажать мужчин, она в то же самое мгновение подарила вам сердце, достаточно коварное для того, чтобы их обманывать.

Шарлотта напилась допьяна моей спермой, которая извергалась из меня ликующим потоком. Я ответила ей не менее бурными ласками и заставила ее содрогнуться несколько раз подряд от яростных приступов наслаждения. Мы сплелись, обхватив бедрами голову друг друга и выпили до последней капли весь нектар, который ещё оставался в наших чреслах.

Наконец Шарлотта позвонила в колокольчик, и началась новая оргия, центром которой Шарлотта сделала меня: она массировала мужские органы и направляла их в мои отверстия, а я прижималась губами к сладкому, нетронутому ещё бутончику девочки.

– Меня сводит с ума мысль о том, что в моем гареме служит королева, – шутливо и дерзко сказала я Шарлотте. – А ну, не ленись, шлюха, и исполняй получше свои обязанности.

Но не так просто было управиться с орудиями, которые приготовил для нас Фердинанд, и несмотря на то, что прелести мои были привычны ко всяким превратностям, я не смогла выдержать без подготовки такие мощные атаки. Тогда Шарлотта увлажнила все подступы к мишени, смазала вход во влагалище и достойный Гаргантюа член какой-то мазью, благодаря чему с первого натиска чудовищу удалось проникнуть внутрь. Однако меня тотчас пронзила такая сильная боль, что я истошно закричала и сбросила с себя девочку, после чего начала извиваться и напрягаться, пытаясь освободиться от несгибаемого стержня. Шарлотта снова пришла мне на помощь, надавила на задницу моего долбильщика, и только после этого он вошел в самые глубины моего чрева. Я никогда не испытывала таких страданий, но очень скоро шипы превратились в розы; мастерство моего наездника и выверенная мощь его натиска совершили чудо: после четвертого толчка моя вагина дала смазку, и с этого момента все пошло как по маслу. Шарлотта ласкала задний проход моего рыцаря, подставив мне под левую руку свои ягодицы, которые я щипала с неменьшим пылом, чем задницу беременной женщины, а девочка, вернувшаяся на прежнее место, забрызгала мне лицо своим сладким нектаром. Но какова же была энергия у этого калабрийца! Он долбил меня в течение двадцати минут, наконец извергнулся, после чего, не выходя наружу, совокупился со мной ещё три раза. Вслед за тем на смену ему пришел его товарищ. Пока я забавлялась со вторым, Шарлотте пришло в голову, что в моем теле найдется место для обоих. Она уложила меня сверху на одного из них, предоставив мне активную роль, и сама ввела второй член в мой задний проход; но хотя я была не новичком в такого рода наслаждениях, мы возились добрую четверть часа, и за это время он так и не сумел углубиться в заднюю брешь. Бесплодная возня привела меня в неописуемую ярость: я скрипела зубами, рычала, разбрызгивая слюну, кусала все подряд и беспрестанно заливала спермой орган, который, как тяжелый плуг, распахивал мне влагалище – на нем я излила свою ярость от того, что не могла принять второй в анальное отверстие. Тем не менее благодаря моему терпению и ловкости он понемногу начал продвигаться вперед; я резко вскрикнула, ещё одно усилие – и оба моих отверстия оказались плотно закупорены... Это было ни с чем не сравнимое ощущение, друзья мои.

– Какой чудесный спектакль! – восторгалась Шарлотта, которая смачно мастурбировала перед нами и время от времени наклонялась поцеловать меня. – О Господи! Какая ты счастливая, Жюльетта!

Я кончила почти в бессознательном состоянии, все расплывалось перед моими глазами, я ничего не слышала, все мои чувства сконцентрировались на эрогенных местах, и блаженная радость накрыла меня своим теплым покрывалом. Оба мужчины напряглись и одновременно совершили последний, чудовищной силы толчок; когда я высвободилась, сперма сочилась изо всех моих пор.

– Теперь твоя очередь, сука, – сказала я Шарлотте, – повтори то, что сделала я, если хочешь узнать, что такое удовольствие.

Она не заставила просить себя дважды; ее тотчас взяли в оборот с обеих сторон, и эта итальянская шлюха доказала, что не совсем неправ был ее муж, который не баловал ее плотскими утехами, желая сдержать и умиротворить ее похоть, ибо она могла сделаться угрозой для его безопасности. Королева была так же, как и мы, жестока в моменты сладострастия и велела мне истязать нашу беременную жертву в продолжение этого удивительного акта. Несчастная бросилась мне в ноги, моля о пощаде, а я не повела даже бровью. Возбужденная до предела, я ногой отшвырнула ее на пол и принялась пинать изо всех сил, целя в самые уязвимые места; Шарлотта расширенными от похоти глазами смотрела на эту сцену и подсказывала мне, как сделать пытки ещё мучительнее и изощреннее. Она отпустила своих наездников только после того, как они два раза удовлетворили ее. Потом мы опустошили две бутылки шампанского и вернулись в салон, где уже собралась вся компания. Присутствующие похвастались своими подвигами, и я заключила, что не только в нашем будуаре истязали беременных: ни одна из них не могла держаться на ногах, а Гравинес засек свою до полусмерти.

Тем временем был подан поистине королевский обед; нам прислуживали наши недавние помощницы, а полуживые вдовы лежали на полу у наших ног и служили мишенями для всевозможных гнусных прихотей обедающих. Сидя рядом с Клервиль, я улучила момент и коротко сообщила ей о том, какую шутку собираюсь сыграть с королевой. Я успела сказать ей только одну-две детали, но она прекрасно поняла меня, поздравила и заявила, что я – самая умная и самая отчаянная женщина из всех, кого она знает.

Подогретые изысканнейшими блюдами и тончайшими винами, мы в самом прекрасном расположении духа перешли в роскошный зал, где должна была происходить общая оргия. Участниками были: Фердинанд, Гравинес, Ла Ричча, Клервиль, Шарлотта, Олимпия и я. Жертвами – четыре беременных женщины, четверо девушек, которые прислуживали за столом, и восемь премиленьких детей обоего пола, в чьи задницы мы впрыснули коньяк, который был подан после кофе, и потом смаковали его. Позже с копьями наперевес вошли четырнадцать здоровенных воителей с членами не менее впечатляющими, нежели те, которых мы уже выжали до последней капли; они стали поодаль с почтительным видом, затаив дыхание, ожидая наших распоряжений. Час был поздний, сцена требовала освещения, и в зале загорелись несколько сот свечей, прикрытых зелеными абажурами.

– Больше никаких интимных бесед и уединений, – заявил король, – начиная с этой минуты будем развлекаться на виду друг у друга.

По этому сигналу мы самым беспорядочным образом бросились к тем, кто находился под рукой, и смешались в кучу; мы сношались самозабвенно и неистово, но в подобных, непристойных сверх всякой меры, оргиях всегда властвует жестокость, и вот кто-то уже начал щипать и выкручивать женские груди, кто-то терзал ягодицы, слева кому-то раздирали влагалище, справа истязали беременную; с одной стороны слышались жалобные всхлипы вперемежку со стонами боли, а быть может, удовольствия, с другой – доносились ужасные проклятия. Но вот раздались первые энергичные звуки, венчающие извержение; первым исторг победоносный вопль Гравинес. И не успело стихнуть его ликование, как мы увидели, что к его ногам рухнула женщина с перерезанным горлом, а из вспоротого ее живота вывалился окровавленный плод.

– Я предпочитаю действовать иначе, – заявил Ла Ричча и приказал крепко привязать к стене одну из этих тварей с распухшими животами. – Теперь прошу внимания.

Он обул подкованные железом тяжелые сапоги, оперся руками о плечи двух мужчин и, выбросив ноги наподобие , катапульты, протаранил живот той, что готовилась стать матерью; она смогла только охнуть, осела на пол, будто подкошенная, обливаясь кровью, и вытолкнула из своего чрева безжизненный плод, на который тут же сбросил свое пенившееся семя развратный аристократ. Я принимала два члена одновременно в оба отверстия, каждой рукой массировала чьи-то влагалища, а третий орган держала во рту, и вот именно он сбросил свой заряд в тот самый момент, когда я, следуя примеру князя, испытала похожий на шквал оргазм. В это время мой блуждающий взор остановился на Клервиль; кто-то содомировал ее, юная дева лизала ей влагалище, сама же фурия порола бичом мальчика; ее извержение произошло в следующее мгновение. Шарлотту сношали спереди, она сосала детский пенис, руками ласкала двух девочек и во все глаза смотрела, как перед ней истязают беременную женщину. Фердинанд сосредоточенно занимался девушкой, у которой уже не было сил кричать; он терзал ее тело раскаленными докрасна щипцами, вставив член в чей-то рот; когда злодей почувствовал извержение, он взял скальпель, одним взмахом отсек соски своей жертвы и бросил их на пол. Вот приблизительно таким образом завершилась первая сцена, после которой король пригласил нас в соседнюю комнату, где, по его словам, находилась хитроумная машина, способная сделать смерть наших полумёртвых женщин пикантной и возбуждающей. Обеих – ибо их оставалось только двое – привязали к тяжелым железным плитам, расположенным одна над другой так, чтобы их тела соприкасались друг с другом.

– Вот теперь все готово, – удовлетворённо сказал король. Мы сгрудились вокруг агрегата; Фердинанд, встав в картинную позу, обвел нас взглядом и нажал на рычаг: плиты , медленно двинулись навстречу друг другу, и минуту спустя оба несчастных создания вместе со своими, так и не увидевшими свет отпрысками превратились в лепешку. Надеюсь, не стоит добавлять, что никто из присутствующих не удержался от того, чтобы не выразить восторг новыми излияниями.

– Может быть, перейдем ещё в одно место? – с загадочным видом осведомился наш любезный хозяин. – Вдруг и там нас ожидает что-нибудь интересное?

Следующий зал напоминал громадный театр, где мы увидели семь различной формы приспособлений, служивших для умервщления людей семью различными способами. Первое предназначалось для сжигания заживо, второе – для порки, третье – для повешения, четвертое представляло собой адское колесо, пятое – кол, на который усаживали жертву, шестое служило для усекновения головы, седьмое – для разрубания на куски. Возле них стояли четверо палачей, обнаженных, прекрасных как боги войны. Каждому гостю была отведена отдельная ложа, украшенная десятками портретов детей неземной красоты. Мы заняли свои места, и каждый захватил с собой копьеносца, маленькую девочку и такого же возраста мальчика, которым предстояло ублажать нас во время спектакля.

Фердинанд указал на шелковые шнурки, свисавшие из-под каждого портрета и соединенные с колокольчиком, и объяснил:

– Вы можете выбрать любую жертву из этих пятидесяти. По звонку она появится в вашей ложе, чтобы перед казнью вы могли с ней потешиться. После этого каждый из вас отводит свою жертву к агрегату, который придется ему по вкусу, и отдает ее в руки палачу или может сам казнить ее, если пожелает. Единственное, о чем я прошу, уважаемые гости: соблюдайте очередь и не торопитесь, ибо лучшие часы своей жизни человек проводит, отбирая жизнь у себе подобных.

– Будь я проклята, – сказала Клервиль королю, – если когда-нибудь встречала столь богатое воображение, как у вас.

– Увы, – скромно отвечал неаполитанец, – вряд ли я могу претендовать на это. Такие фантазии служили ещё моим предкам, тиранам Сиракуз, чтобы поднимать их фаллосы. В своих архивах я нашел описание этих ужасов, изучил их и теперь собираюсь возродить древние традиции для услады своих друзей.

Первым позвонил в колокольчик Гравинес; его выбор пал на шестнадцатилетнего юношу, который предстал перед ним через несколько мгновений, и Гравинес, обладавший единоличным правом пользоваться им, сначала выпорол мальчика, обласкал и искусал его член, раздавил ему одно яичко, совокупился с ним и наконец приговорил его к сожжению: такой содомит, саркастически заявил герцог, заслуживает того, чтобы закончить свою жизнь в огне. Затем вызвала жертву Клервиль, и нет нужды уточнять, что она выбрала самца, которому ещё не исполнилось и восемнадцати и который был красив как Адонис; жестокая распутница выпорола его, заставила облизать себе вагину и анус; потом вместе с ним запрыгнула на сцену и сама усадила его на вертел; пока он истошно кричал и извивался, один из палачей содомировал ее.

Следующей была Олимпия; она вызвала тринадцатилетнюю девочку. После недолгих, но бурных ласк она велела повесить ее.

Затем настал черед Фердинанда. Как и Клервиль, он выбрал юношу.

– Я люблю истязать женщин, – пояснил он, – но ещё больше мне нравится убивать представителей моего пола.

Появился юноша двадцати лет от роду, обладатель геркулесового члена, с лицом, которое могло бы стать символом Любви. Фердинанд заставил его прочистить себе задний проход, сам совершил с ним содомию, подверг флагелляции и отвёл к машине, которая раздробила мальчику кости. После чего его, полуживого, привязали к колесу и оставили умирать на нем в глубине сцены.

Ла Риччу привлекла юная дева шестнадцати лет, прелестная как богиня Юности; он заставил ее испытать самые мерзкие и жестокие унижения и приказал изрубить на мелкие куски.

Шарлотта вызвала двенадцатилетнюю девочку; позабавившись с ней, королева любовалась тем, как жертве отрубают голову, и принимала при этом сразу два мужских члена в оба отверстия.

Я выбрала очаровательную девушку и, как оказалось, не прогадала: никогда ещё моим глазам не представало столь безупречное и соблазнительное существо. Я облобызала и облизала ее сантиметр за сантиметром, отвела на арену и вместе с палачами подвергла жесточайшей порке. Мне дали тяжелый бич из воловьей кожи, каждый удар которого вырывал из прекраснейшего в мире тела кусок величиной с ладонь; жертва скоро испустила дух, я легла на труп, и палачи по очереди удовлетворили меня.

Наши кровавые игры продолжались очень долго. Если подвести общий итог, мы уничтожили одну тысячу сто семьдесят шесть человек, то есть по сто шестьдесят восемь на каждого, из них шестьсот девочек, остальные были мужского пола. Шарлотта и княгиня Боргезе ограничились девочками, я приняла на свою душу равное количество самцов и самок, точно так же распределил свои жертвы Ла Ричча; но Клервиль, Гравинес и король Фердинанд расправлялись исключительно с мужчинами и по большей части убивали их собственноручно. В продолжение этой оргии мы совокуплялись почти беспрерывно, и наших атлетов пришлось заменять несколько раз. В общей сложности чудесный спектакль продолжался сорок пять часов, так что можете представить себе, в каком состоянии мы вернулись в свою гостиницу..

– Не забудьте, мадам, о бумаге, которую вы подписали, – шепнула я Шарлотте, когда мы прощались.

– А вы не забывайте о послезавтрашнем свидании, – ответила королева. .

Дома я подробно рассказала Клервиль о своей сделке с королевой.

– Твой план просто великолепен, – восхитилась моя подруга.

– Ты, надеюсь, понимаешь, что я задумала?

– Что ты имеешь в виду?

– Я терпеть не могу Шарлотту.

– Милая моя, поцелуй меня... Я полностью разделяю твои чувства.

– Знаешь, Клервиль, эта женщина постоянно охотится за мнбй, как будто без меня не в состоянии кончить. А такая докучливость всегда мне претила. Только тебя, мой ангел, одну тебя во всем мире я могу простить за то, что ты ко мне привязана.

– Ну какая же ты умница, Жюльетта!

– Стараюсь походить на тебя.

– Ну ладно, моя радость, скажи, как ты собираешься поступить с этой Шарлоттой?

– Послезавтра у нас в руках будет вся королевская казна, и я отправлю вот эту записку обворованному Фердинанду. – И я прочитала бумагу, подписанную рукой королевы. – После этого, надеюсь, наш общий друг приговорит свою жену к смерти или, по крайней мере, к долгому заточению.

– Да, но Шарлотта обязательно выдаст нас и скажет, что отдала сокровища нам.

– Но кто ей поверит? Тем более, что сообщникам нет никакого смысла передавать королю эту записку.

– Как бы то ни было, Фердинанд начнет расследование.

– Я знаю заранее, что оно будет безрезультатным. Добычу мы закопаем в саду. Что же касается до короля, я займусь им сама. Если только он будет всерьез подозревать нас, я пригрожу, что обнародую его дьявольскую шутку, которую он сыграл с народом во время праздника Угощения. Фердинанд труслив и глуп, он испугается и прекратит дело. А потом не зря говорят, что бесславна победа, добытая без потерь. Чтобы добиться богатства, надо рисковать: неужели пятьдесят миллионов не стоят таких волнений?

– Но если все раскроется, нам грозит смертный приговор.

– Ну и что из того? Меньше всего в этом мире я страшусь петли. Разве ты не знаешь, что во время повешения человек испытывает оргазм? А ради лишнего извержения я готова на все. Если меня пошлют на эшафот, я взойду на него с высоко поднятой головой и с ясным взором... Однако не волнуйся, Клервиль, злодейство – наш союзник и покровитель, а мы – его фавориты. Поэтому проиграть мы не можем никак.

– Ты намерена посвятить Боргезе в наш план?

– Ни в коем случае. Она мне больше не нравится.

– Черт возьми, я тоже презираю ее!

– Надо бы поскорее от неё избавиться.

– Завтра мы, кажется, собирались подняться на Везувий...

– Этот вулкан был бы лучшим средством для ее погребёния. А какая это будет красивая смерть!

– Если мы с тобой возненавидим кого-нибудь, Жюльетта, ненависть наша способна творить чудеса.

– Но мы будем вести себя так, будто ничего не случилось.

– Разумеется. Мы искупаемся в ее ласках.

– Предоставь это мне, ты ведь знаешь, какой я бываю в коварстве.

– Мы будем ласкать ее всю ночь.

– Непременно.

– Ах, мой ангел, подумать только: мы станем самыми богатыми женщинами на свете!

– Только после этого не надо задерживаться в Неаполе.

– Да, да, мы сразу покинем Италию. Вернемся в нашу милую Францию, купим богатые поместья и проживем остаток жизни вместе... Как мы будем счастливы, Жюльетта!

– С нашим богатством мы сможем позволить себе все, – подхватила я. – Только идиоты не смеют употреблять все средства – и законные и незаконные, – чтобы быть счастливыми. Мне кажется, Клервиль, я скорее умру, чем откажусь от воровства; оно доставляет мне одно из самых больших удовольствий, и без него я не представляю себе жизни. В такие минуты я испытываю такое же ощущение, какое испытывает обычная женщина во время плотских утех. Преступление щекочет и возбуждает нервы, связанные с зонами наслаждения, точно так же, как это делает палец или мужской орган; я извергаюсь даже при мысли о преступлении, которое мне предстоит совершить. Вот бриллиант, который предлагала мне Шарлотта, он стоит пятьдесят тысяч. Я не приняла его. Он был противен мне в качестве подарка, но я его украла, и теперь он мне очень дорог.

– Значит, ты всё-таки завладела им?

– Конечно. И меня нисколько не удивляет, что есть люди, которые предаются подобной страсти единственно для того, чтобы испытать жгучее наслаждение. Я буду воровать до конца своей жизни, будь у меня два миллиона дохода, все равно я не отступлю от своих принципов.

– Теперь я совершенно уверена, что Природа создала нас друг для друга. Поэтому нам просто нельзя расставаться ни в коем случае.

За обедом мы втроем обсуждали завтрашнюю экскурсию на Везувий. А вечером были в Опере; сам король подошел к нашей ложе засвидетельствовать нам свое почтение, и все глаза были устремлены на нас. Вернувшись домой, мы ели душистое жаркое, запивая его кипрским вином, потом испытали семь или восемь оргазмов в объятиях женщины, которой уже вынесла приговор наша порочность. После этого уложили ее в постель и остаток ночи провели вдвоем; до того, как наступил рассвет, мы ещё несколько раз сбросили семя при восхитительной мысли о том, что очень скоро будем попирать ногами возвышенное чувство дружбы и пред-. анности. Я, конечно, понимаю, что такое злодеяние могут оценить только высоко организованные умы, наподобие наших, и заслуживает жалости человек, лишенный подобной возможности, ибо он лишен необыкновенных удовольствий; более того, я утверждаю, что он не знает, что такое истинное счастье.

Мы поднялись вместе с солнцем. Преступные замыслы не дают спать, приводя в смятение все чувства; мозг непрестанно перебирает их, и вы не только предвкушаете удовольствие – вы его испытываете в полной мере.

Карета, запряженная шестеркой лошадей, доставила нас к подножию Везувия. Там мы нашли проводников, которые захватили с собой веревки и прочее снаряжение, необходимое для подъема на вулкан, а путь до вершины занял у нас два часа и стоил пары новой обуви. Несмотря на усталость, мы пребывали в превосходном расположении духа и много шутили с Олимпией, и бедняжка до последнего момента не догадывалась о причине нашего настроения.

Между прочим, это нелегкий труд – карабкаться на гору по щиколотку в пепле, когда, сделав четыре шага вперед, вы сползаете вниз на шесть шагов, когда над вами постоянно висит опасность провалиться сквозь тонкую корку в расплавленную лаву. Поднявшись наверх, мы сели на самом краешке кратера и с замиранием сердца заглянули в глотку вулкана, который в минуты гнева бросает в дрожь Неаполитанское королевство.

– Как вы думаете, нам нечего сегодня бояться? – спросили мы у проводников.

– Нет. Может случиться выброс серы и кусочков пемзы, но непохоже, что будет извержение.

– В таком случае, друзья, – сказала Клервиль, – оставьте корзину с закусками и можете возвращаться в деревню. Мы хотим побыть здесь.

– А вдруг что-то случится.

– Вы же сами сказали, что все будет в порядке.

– Никогда нельзя быть уверенным...

– Ну что ж, если начнется что-нибудь серьезное, мы сами спустимся вниз и будем оттуда наблюдать за извержением.

Клервиль сопроводила свои слова несколькими золотыми монетами, и разговор был окончен.

Когда проводники спустились достаточно далеко, мы с Клервиль обменялись быстрым взглядом.

– Будем действовать хитростью? – шепотом спросила я.

– Нет, силой, – ответила она.

В следующий момент мы схватили Олимпию.

– Итак, сука, – сказали ей, – ты нам надоела; мы привели тебя в это место, чтобы расправиться с тобой. Под нами вулкан, куда ты сейчас отправишься живьем.

– Пощадите! – простонала она. – Что я вам сделала?

– Абсолютно ничего. Ты нам надоела, разве этого мало?

Мы сунули ей в рот перочинный нож, чтобы она прекратила свои стоны и горестные жалобы. Потом Клервиль связала ей руки шарфом, который мы захватили специально для этой цели; я связала ноги, и когда Олимпия оказалась в беспомощном состоянии, мы отступили в сторону и расхохотались. Из ее прекрасных глаз ручьями текли слезы, оставляя жемчужные капельки на ее величественной груди. Мы раздели ее и начали терзать ее тело: щипали белоснежные груди, кололи булавками ягодицы, вырывали из лобка волосы, а я откусила ей клитор. Наконец, после двух часов нескончаемых истязаний и унижений, мы взяли ее за руки и за ноги, поднесли к краю жерла и сбросили вниз. Она исчезла в кратере, и несколько минут мы слышали шум падающего тела, натыкавшегося на выступы, разбивавшегося об острые камни; постепенно шум стих, и воцарилась тишина.

– Вот и все, – произнесла Клервиль, которая продолжала мастурбировать обеими руками. – Черт меня побери, милая Жюльетта, давай ляжем на край вулкана и будем извергаться; ведь мы только что совершили преступление, совершили один из тех сладостных поступков, которые зовутся чудовищными. И если то, что мы сделали, действительно оскорбляет Природу, пусть она отомстит нам – ведь она может отомстить, если захочет; пусть произойдет извержение, пусть вскипает лава в глубинах этой преисподней и сотрет нас с лица земли.

Я не могла произнесли ни слова. У меня кружилась голова, я могла ответить подруге только страстными ласками. Она тоже замолчала. Сплетясь в жарких объятиях, изнемогая от восторга, лаская друг друга как взбесившиеся лесбиянки, мы, казалось, передавали друг другу душу через свои сдавленные, похожие на рыдания стоны. Несколько грязных ругательств, несколько богохульств – больше ничего не было слышно. Так мы оскорбляли Природу, насмехались над ней, дразнили ее и, торжествуя в своей безнаказанности и наслаждаясь ее равнодушием, мы надеялись на ее снисходительность только для того, чтобы ещё сильнее ранить ее.

– Теперь ты видишь сама, Жюльетта, – заговорила Клервиль, которая первой пришла в себя, – как мало внимания обращает Природа на так называемые человеческие преступления, а ведь она могла бы уничтожить нас, когда мы были на седьмом небе от счастья. – Но она не сделала этого, поэтому успокойся: нет на Земле преступлений, которые могут разгневать Природу; скорее, все преступления выгодны ей, все для неё полезны; будь уверена, что она внушает нам злодейские мысли, потому что нуждается в злодействе.

Не успела Клервиль закончить свою речь, как из жерла взметнулся фонтан камней, которые дождем застучали вокруг нас.

– Ага! – сказала я, даже не собираясь подняться на ноги. – Это месть Олимпии. Это ее прощальный привет; она извещает нас о том, что добралась до самого чрева Земли.

– Нет ничего сверхъестественного в этом явлении, – заметила Клервиль. – Когда в вечно кипящую лаву падает что-нибудь тяжелое, происходит маленькое извержение.

– Давай перекусим и будем считать, что этот каменный дождь – не что иное, как просьба Олимпии отдать ей одежду.

Из ее вещей мы отобрали драгоценные камни, все остальное свернули и выбросили в кратер, где нашла последний приют наша подруга. Потом открыли корзину с продуктами. Из глубины вулкана не доносилось больше ни звука, следы преступления исчезли, Природа была удовлетворена. Когда мы спустились, внизу нас ждали наши проводники.

– С нами случилось ужасное несчастье, – заявили мы, подходя к ним со слезами на глазах, – наша несчастная спутница подошла слишком близко к краю и... Неужели ничего нельзя сделать, добрые люди?

– Ничего, – сокрушенно покачали они головами. – Нам не надо было оставлять вас одних, тогда этого бы не случилось. Теперь она погибла, и вы никогда больше ее не увидите.

Когда мы услышали этот жестокий приговор, наши слезы хлынули ещё сильнее, и, заламывая руки, мы сели в экипаж. Через три четверти часа мы были в Неаполе.

В тот же день в газетах появилось сообщение о случившейся трагедии. Фердинанд приехал лично утешить нас, ведь он считал нас сестрами, любящими друг друга. Как бы развратен он ни был, ему даже не пришло в голову, что Олимпия стала жертвой наших козней, и мы оставили его в этом мнении. Лакеев княгини отправили в Рим сообщить родственникам о ее гибели; кроме того, мы передали с ними письмо, в котором спрашивали, что делать с драгоценностями погибшей, оцененными нами в тридцать тысяч франков, между тем как в действительности от неё осталось трофеев больше, чем на сто тысяч; но к тому времени, когда пришел ответ, нас уже не было в Неаполе, так что все имущество погибшей подруги досталось нам.

Олимпия, княгиня Боргезе, была нежной, доверчивой, впечатлительной женщиной, любившей наслаждения, обладавшей распутным темпераментом и извращенным воображением, но ей недоставало глубины и непреклонности там, где дело касалось принципов; она оставалась добычей предрассудков, в любой момент она могла вернуться в лоно добродетели и только поэтому была неподходящей компанией для двух развратных до мозга костей особ.

Между тем нас ожидало дело, ещё более серьезное и опасное. Наутро начинался день, который мы выбрали для штурма сокровищ супруга Шарлотты. Весь вечер мы с Клервиль посвятили приготовлениям: припасли дюжину сундуков и ящиков и вырыли большую яму в своем саду; все было сделано под покровом темноты, и первым, кто нашел в ней могилу, стал землекоп, которому мы размозжили голову, как только он закончил работу. «Либо вообще обходитесь без сообщников, – советовал Макиавелли, – либо избавляйтесь от них, когда они выполнят свое предназначение».

Наступил условленный час, и под заветным окном остановился экипаж. Мы с Клервиль, одетые в мужское платье, сами сидели на козлах: слуг мы заранее отпустили на всю ночь и посоветовали им повеселиться за городом. Шарлотта уже ждала нас: она настолько сильно желала получить обещанный яд, что решила не давать нам никакого повода для упреков. Целых четыре часа она спускала на веревке набитые деньгами мешки, которые мы укладывали в сундуки, наконец сверху раздался громкий шепот, известивший нас о том, что в казне ничего больше не осталось.

– До завтра, – ответили мы.

И быстро доехали до дома, радуясь тому, что за все время операции не встретили ни одной живой души. Мы наняли ещё одного бродягу, который помог нам выгрузить и опустить в яму сундуки и ящики и которого мы похоронили сверху, когда он исполнил свое предназначение.

Усталые, взволнованные тем, что стали сказочно богатыми, мы легли в постель, но на этот раз обошлись без плотских утех. Проснувшись на следующее утро, мы обнаружили, что весь город говорит о краже, совершённой в королевском дворце, и сочли, что настал удобный момент для того, чтобы передать Фердинанду записку королевы, которую ему доставил неизвестный. Прочитав ее, король пришел в дикую ярость и приказал капитану своей гвардии арестовать жену и препроводить ее в Сант-Эльмо, где ее поместили в одиночную камеру и посадили на хлеб и воду. Прошла неделя, прежде чем король , пришел навестить узницу, и та сразу выложила всю правду и обвинила во всем нас. Разъяренный Фердинанд примчался к нам, и у нас состоялся замечательный разговор, который лучше всего передать в виде диалога.

Фердинанд: – Вы совершили страшное преступление. Я никогда не предполагал, что на подобный поступок способны люди, которых я числил среди своих друзей.

Клервиль: – Но что случилось?

Фердинанд: – Королева обвиняет вас в том, что вы ограбили мою казну.

Жюльетта: – Мы?!

Фердинанд: – Именно вы!

Клервиль: – Вот это новость!

Фердинанд: – Она призналась, что в какой-то момент у неё появилась мысль лишить меня жизни, и сказала, что вы обещали ей яд в обмен на мои сокровища.

Клервиль: – А вы нашли яд, который, по ее словам, она купила за такие большие деньги?

Фердинанд: – Нет.

Жюльетта: – Так как же это возможно, что она выложила целое состояние, не получив обещанного?

Фердинанд: – Я сам удивляюсь этому.

Клервиль: – Сир, ваша супруга – отъявленная злодейка, но, к счастью, у неё недостает ума; она знала, что мы – ваши друзья, и решила прикрыть свой гнусный поступок, свалив его на нас, однако этот замысел очень неуклюжий и шит белыми нитками.

Фердинанд: – Но кто же прислал мне записку?

Жюльетта: – Те, кто завладел вашими сокровищами, в этом нет никаких сомнений; но будьте уверены, что эти люди уже далеко отсюда. Они не оповестили бы вас, если бы существовала какая-то опасность для них, а чтобы сбить вас со следа, королева назвала наши имена.

Фердинанд: – Но какой смысл Шарлотте покрывать людей, которые ее предали?

Клервиль: – Она получила яд и не хочет, чтобы вы знали об этом, поэтому она бросила подозрение на двух невинных женщин, которые ничего не знают об этом яде. Но в любом случае яд у неё, и если бы вы не приняли срочные меры, вы были бы обречены.

Фердинанд: – По вашему мнению, я поступил правильно?

Жюльетта: – Трудно было поступить разумнее.

Фердинанд: – Так вы считаете ее преступницей? (При этих словах Клервиль саркастически улыбнулась.) Ну конечно, я вижу это по вашим лицам! Ладно, доставайте нож, бередите мою рану: что ещё вам известно?

Клервиль: – Только то, что ваша жена – чудовище; она действовала из ненависти к вам, и вы должны наказать ее по всей строгости закона.

Фердинанд: – Но скажите честно, вы на самом деле не знаете, кто украл мои сокровища?

Жюльетта и Клервиль (одновременно): – Клянемся, что не знаем!

Фердинанд: – Тогда пусть она сгниет в каземате, пусть умрет там от голода и отчаяния... А вы, милые дамы, простите меня за мои подозрения. Они несправедливы, и я ещё раз прошу вас простить меня.

Жюльетта: – Сир, тем не менее эти подозрения у вас возникли, и после вашего ухода нам придется немедленно покинуть ваше королевство.

Фердинанд: – Покинуть моё королевство? Нет, нет, умоляю вас, как это можно, особенно теперь, когда я избавился от этой страшной женщины... Теперь я чувствую себя совершенно свободным, и мы с вами можем творить большие дела...

Жюльетта: – Ваша свобода, сир, не принесет нам успокоения. Безвозвратно ушел мир из души двух приличных женщин, честь которых запятнала гнусная клевета.

Фердинанд: – Но я же больше не подозреваю ни одну из вас. (Он упал на колени.) Не покидайте меня, я не смогу без вас жить, я никогда не утешусь, если потеряю и вас.

Клервиль: – А сколько взяли у вас воры?

Фердинанд: – Сорок миллионов, половину моих богатств. Преступница уверяет, что она обещала сообщникам отдать все, но в последний момент не осмелилась сделать меня нищим.

– Какая наглая тварь! – взорвалась я, правда, возмущение моё было вызвано тем, что Шарлотта обманула меня таким бессовестным образом. – Чудовище! Гнусное чудовище! Устроить такую подлость лучшему из мужей! Человеку, который безумно любил ее, который во всем отказывал себе ради ее прихотей! Какая черная неблагодарность! За это самое суровое наказание будет слишком мягким.

В этот момент в комнату вошли Элиза и Раймонда, разодетые как богини, и принесли шоколад его величеству. До сих пор Фердинанд ни разу не видел моих девушек.

– Это ещё что за красотки? – спросил он, и глаза его заблестели.

– Наши камеристки, – ответила я.

– Почему же вы не представили их мне раньше?

– Мы не думали, что они могут вам понравиться.

Распутник вмиг позабыл и узницу, и ее преступление и пожелал тут же позабавиться с девушками. Ввиду сложившихся обстоятельств такое желание следовало удовлетворить немедленно. Перед Фердинандом открылась дверь будуара, он удалился туда вместе с обеими служанками и вышел только два часа спустя после того, как довел обеих до изнеможения.

– Вы мои лучшие друзья, – заявил он, прощаясь, – и я прошу вас не бросать меня. Давайте забудем это досадное недоразумение, отныне я буду считать вас образчиками невинности и верности.

С тем он ушел из нашего дома.

Если бы монарх Неаполя не был таким слабовольным человеком, королеву Шарлотту отравили бы в тот же день; мы предоставили Фердинанду достаточно доказательств, но разве был способен на решительные действия этот болван? Словом, он не сделал ничего подобного. Новость о заточении королевы разнеслась по всей Европе, но так и остались непонятными причины ее неожиданного ареста, а затем и скорого освобождения. Мы же, не дожидаясь исхода этого дела, готовились к отступлению. Трофеи наши оказались громоздкими и тяжелыми: мы приобрели несколько старинных бюстов, мозаичных панно, античных мраморных безделушек и образцов камней из Везувия, набили ими ящики, а в самом низу, на дне, спрятали золото. Прежде чем заколачивать ящики, мы попросили короля проверить наш багаж; он отказался, и наша длинная кавалькада тронулась в путь: на десяти повозках ехали наши вещи, в одном экипаже – наша свита, в другом – мы с Клервиль. Перед отъездом мы зашли к Фердинанду попрощаться, и он опять долго уговаривал нас не уезжать, а когда понял, что это бесполезно, выдал нам паспорта для пересечения границ своего королевства.

В тот же вечер мы были в Капуе, а неделю спустя – в Риме, куда добрались без всяких хлопот и приключений. Только тогда Клервиль известила брата о своем намерении ехать вместе со мной во Францию, где она намеревалась обосноваться до конца жизни. Она просила его также переехать в Париж, но Бризатеста не мог оставить свое ремесло и несмотря на то, что скопил к этому времени большое состояние, он торжественно заявил, что твердо намерен умереть с пистолетом в руке.

– Пусть будет так, – сказала Клервиль. – Я предпочитаю тебя, Жюльетта. Мы больше никогда не расстанемся – такова моя воля.

Я заключила подругу в объятия и поклялась ей, что у неё не будет повода раскаяться в своем решении. Увы, давая это обещание, я так мало знала о капризах судьбы, чьи звезды уже начинали тревожно мерцать над нашими головами.

Продолжая свое путешествие, мы доехали до Анконы, где, воспользовавшись чудной погодой, гуляли в порту, когда заметили высокую даму лет сорока пяти, которая пристально смотрела на нас.

– Ты не узнаешь эту женщину? – спросила меня Клервиль.

Я обернулась и всплеснула руками.

– Разрази меня гром, Клервиль, если это не наша парижская колдунья! Ну конечно, это Дюран!

Её имя было ещё на моих устах, когда его владелица подошла и сердечно поприветствовала нас.

– Какой сюрприз! – удивилась Клервиль, вновь встретив ту, которая пять лет тому назад предсказала ей скорую смерть. – Какими судьбами вы оказались в этом городе?

– Пойдемте ко мне, – вместо ответа сказала Дюран, все ещё красивая, несмотря на свои годы, – хотя эти люди не понимают нашего языка, лучше побеседовать в спокойной обстановке.

Мы пришли в роскошную гостиницу и, усадив нас, она заговорила:

– Я буду очень рада познакомить вас с одной выдающейся женщиной, одной из самых необыкновенных, каких только рождала Природа.

– Кого вы имеете в виду? – спросила Клервиль.

– Сестру императрицы, тетку королевы Неаполитанской, личность, совершенно вам неизвестную. Еще в самом нежном возрасте принцесса Кристина – так зовут эту даму – обнаружила наклонности к такому невероятному распутству, что отец посчитал ее неисправимой. Видя, что ее распущенность возрастает с каждым днем и годом, он счел за благо купить для неё остров в Далмации, у побережья Адриатического моря; выделил ей огромное содержание и отдал остров под протекторат Венецианской республики, которая специальным договором признала ее права творить в своих владениях все, что ей вздумается. Кристина получила свое крохотное королевство в шестнадцатилетнем возрасте, сейчас ей сорок лет, и она с тех пор ведет веселую и разгульную жизнь. Но я не стану больше рассказывать о ней, лучше мы отправимся на ее остров. Весь путь займет у нас два дня. Ну и как, вы согласны?

– Разумеется, – ответила я за себя и за свою подругу, – ведь цель нашего путешествия – познакомиться с обычаями и моральными принципами людей, поэтому мы не хотим упускать такую возможность.

– Еще бы, – подхватила Клервиль, – тем более что на острове этой Кристины мы насладимся вволю.

– А вот это нет, – прервала ее Дюран, – плотских удовольствий вы там не получите.

– Тогда чем же она занимается на своем острове? – изумилась я.

– Довольно, о ней больше ни слова. Я хочу сделать вам сюрприз.

Она явно не желала говорить на эту тему, и я перевела разговор на другой предмет.

– Теперь, когда мы снова нашли друг друга, – сказала я

колдунье, – вы должны рассказать о своем внезапном исчезновении из Парижа. Почему вы не пришли на свидание с графом де Бельмором, с которым я вас познакомила?

– Дело в том, что я не смогла это сделать по самой простой причине: в тот день меня повесили.

– Что?!

– Да, именно повесили. Дело было так: я продала яд юному герцогу N.. который задумал избавиться от своей матушки. Но в последний момент этот идиот раскаялся и выдал меня; последовал арест, потом суд – причем все это произошло за один день. Но я была близко знакома с главным судьей Самсоном, и мы договорились, что меня повесят только для вида. Судьи перепирались в течение одиннадцати часов, и только ночью меня увезли, наконец, из ратуши.

– Петлю накинул сам Самсон, он же руководил всем этим балаганом. Меня бросили в телегу, отвезли на кладбище, где один из слуг судьи по его заданию выкупил моё тело, и до рассвета мне удалось покинуть Париж. На следующий год я вернулась в город, сняла дом в другом квартале и под чужим именем. Дела мои снова пошли хорошо – недаром говорят, что веревка повешенного приносит удачу. Сегодня у меня очень приличное состояние, каждый год я приезжаю в Италию, чтобы пополнить запасы сырья для ядов, которые продаю по всей Европе. Но готовить их я предпочитаю дома. Сейчас этот вид убийства в моде, так что от клиентов нет отбоя. На острове у Кристины вы увидите поразительные эффекты моих новых составов.

– Вы и ее снабжаете?

– Бог ты мой! Это самая постоянная моя клиентка.

– Выходит, она жестокая?

– Невероятно жестокая.

– О, я уже заранее влюблена в неё! – воскликнула Клер-виль.

– И мы хоть сейчас готовы плыть в Далмацию. Однако я остановила свою нетерпеливую спутницу и снова обратилась к Дюран.

– Прежде всего, мадам, прошу вас прояснить кое-какие вопросы. Мне хочется знать, кто были те странные личности, которые развлекали нас в вашем доме и каким образом вы делали все чудеса, которые мы там видели.

– Один из них был тот самый герцог N.. другой – Божон, известный богач-миллионер. В продолжение четырех лет оба исключительно щедро платили мне за разного рода услуги, и не счесть женщин и девиц, которых я околдовала для них тем же самым способом. Но, – добавила Дюран, дергая сонетку, – вы, надеюсь, не думаете, что я отпущу вас без обеда. Я сойду с ума, если вы откажетесь быть моими гостями, и не хочу слышать никаких отказов.

Почти в ту же самую минуту на столе появился великолепный обед.

– Вы обещали нам назавтра хорошее развлечение, – сказала Клервиль, когда мы приступили к десерту. – А как насчет сегодняшнего дня? Мне кажется, среди ваших лакеев есть три-четыре сильных жеребчика.

– Вы хотите испытать их на выносливость?

– Почему бы и нет? А что ты скажешь, Жюльетта?

– Нет, – покачала я головой, озабоченная неясной ещё мыслью, которая не выходила у меня из головы и которая была чём-то вроде предостережения, – нет, я, пожалуй, выпью рюмку вина и побеседую с мадам Дюран. Кроме того, у меня менструация, и я чувствую себя не совсем хорошо.

– Раньше я что-то не замечала, чтобы ты отказалась от мужского органа, – сказала Клервиль, и на краткий миг в ее лице промелькнула тень озабоченности, причину которой я тогда не поняла. – Ну пойдем, мой ангел, – продолжала она, снова посветлев, – если не сможешь совокупляться спереди, подставишь задницу. Пойдем, составь мне компанию: ты же знаешь, что я могу вкусить настоящее удовольствие только вместе с тобой.

– Нет, – повторила я, все ещё оставаясь во власти нехорошего предчувствия, – у меня нет никакого настроения... Я просто хочу посидеть и поболтать.

Клервиль направилась к двери, которую ей указала Дюран, и перед тем, как открыть ее – я это отчетливо увидела через зеркало, – она сделала колдунье предостерегающий знак, который я истолковала как призыв к молчанию. Дверь за ней закрылась, и мы остались вдвоем с Дюран.

– Ах, Жюльетта, – начала эта женщина, как только Клервиль ушла, – благодари свою счастливую звезду за те чувства, которые ты мне внушаешь. Обещаю тебе, моя прелесть, – продолжала она, обнимая меня, – что ты не будешь жертвой этого чудовища... Ты лучше ее во всех отношениях, ты будешь вовремя предупреждена и спасешь свою жизнь.

– Что такое вы говорите, сударыня! Так вы напугаете меня до смерти.

– Слушай меня внимательно, Жюльетта, а выслушав, держи при себе. Этот остров в Далмации... Эта принцесса Кристина и эта поездка – все это подстроено для того, милая девочка, чтобы погубить тебя. Эту ловушку приготовила тебе женщина, которую ты считаешь своей лучшей подругой.

– Клервиль!

– Она замыслила убить тебя. Она жаждет получить твоё богатство; у неё в кармане лежит бумага, документ, в котором вы называете друг друга единственной наследницей. И ты будешь убита, как только вступишь в права наследства...

– Ах, исчадие ада! – только и сумела вымолвить я, задыхаясь от бешенства и страха.

– Спокойно, Жюльетта, любое неосторожное слово – и участь твоя решена; сиди тихо и слушай меня. Корабль, на котором мы должны отплыть, утонет, мы спасемся, а ты погибнешь... Но пока не поздно, ты можешь отомстить; возьми этот пакетик, в нем мгновенный яд, самый сильный из моих запасов. Проглотив хоть каплю, она тут же замёртво упадет к твоим ногам, будто пораженная молнией. За эту услугу я ничего от тебя не потребую, так как мною движет сильная любовь к тебе.

– О, благодетельница! – растрогалась я, и слезы брызнули из моих глаз. – Вы спасаете меня от самой страшной опасности! Но во всем этом ещё много непонятного. Как вы оказались в Анконе? Как нашла вас Клервиль?

– Я следовала за вами по пятам с момента вашего отъезда из Неаполя, где я покупала яды. Там и встретила меня Клервиль и изложила свой план; в Лоретто я опередила вас и приехала в Анкону раньше, чтобы подготовить почву для этого предприятия; но я согласилась лишь потому, что страстно хотела спасти тебе жизнь. Если бы я отказалась, Клервиль нашла бы другой способ, и мы бы с тобой сейчас не беседовали.

– Но если Клервиль задумала от меня избавиться, почему она так долго ждала?

– Главный документ ещё не был готов, твои деньги ещё не попали в банк, и до отъезда из Рима она ничего не могла предпринять; кроме того, она знала, что следующая ваша остановка по пути из столицы будет только в Лоретто. Поэтому она велела мне подготовить все к послезавтрашнему дню.

– Бесчестная предательница! А я так искренне любила ее, так доверчиво отдала свою судьбу в ее руки!

– Она самая коварная и жестокая из людей, – согласилась Дюран, – не доверяй ей ни при каких обстоятельствах. Именно в тот момент, когда ты меньше всего опасаешься ее, она бывает всего опаснее. Но, чу! Я слышу шаги. Кажется, она возвращается; учти, что эта наша беседа очень не понравится ей. А сейчас соберись и будь начеку. И дай Бог тебе удачи.

Клервиль и вправду вернулась расстроенная; настоящего удовольствия она так и не получила: у обоих предложенных ей лакеев эрекции хватило ненадолго. Помимо того, она привыкла наслаждаться только при активном участии любимой Жюльетты.

– Я бы наверняка испытала хороший оргазм, если бы ты была рядом, – с упреком добавила она, – даже если бы ты только мастурбировала.

– Мы сделаем это нынче вечером, – сказала я, постаравшись как можно лучше скрыть свои истинные чувства. – Непременно нынче вечером. А сейчас, дорогая, меня не соблазнил бы сам Адонис.

– Ну хорошо, – согласилась она, – пойдем в гостиницу. Мне тоже что-то не по себе, и я не прочь лечь пораньше. До свидания, Дюран, увидимся завтра. Не забудь приготовить музыкантов, добрую пищу, а главное – надежных самцов: без этого наше плавание по морю будет невыносимо скучным.

– Странная всё-таки эта Дюран, – начала Клервиль, когда мы пришли к себе, – с ней надо быть очень осторожной, моя драгоценная. Если бы я не была так тебе предана... Поверишь ли, Жюльетта, когда ты отлучилась на несколько минут в туалет, злодейка предложила мне отравить тебя за две тысячи луидоров?

Это громоподобное известие не вывело меня из равновесия: я увидела в нем коварную игру Клервиль. Тем не менее я сделала удивленное и встревоженное лицо.

– Великий Боже, – сказала я, – это не женщина, а чудовище! Теперь я понимаю, почему она внушала мне какое-то беспокойство, пока мы с ней разговаривали.

– Твой инстинкт тебя не подвел. Да, она решила убить тебя, Жюльетта. Просто так, потому что ее забавляла мысль о твоей смерти.

– Но послушай-ка, – я в упор посмотрела на Клервиль, – может быть, она решила нанести удар во время поездки на остров...

– Нет, – ответила, не моргнув глазом, моя подруга, – она собиралась это сделать сегодня вечером, за ужином, вот почему я так рано утащила тебя домой.

– И всё-таки меня тревожит эта поездка. Ты уверена, что там не произойдет ничего страшного?

– Абсолютно ничего: я ее переубедила и ручаюсь, что она уже забыла об этом. Однако пора бы поужинать.

Слуги накрыли стол, и я приняла решение. Россказням Клервиль верить невозможно, думала я, к тому же признания Дюран показались мне такими искренними, исполненными самого живого участия... В первое же блюдо Клервиль я незаметно высыпала порошок, который заранее спрятала между пальцев; она взяла в рот кусочек, проглотила его, сползла со стула и, испустив один-единственный стон, свалилась на пол.

– Полюбуйтесь на мою месть, – обратилась я к своим служанкам, потрясенным внезапной смертью нашей спутницы. И рассказала им обо всем.

– А теперь давайте насладимся сладкими плодами отмщения; я лягу на труп этой потаскухи, а вы ласкайте меня; пусть ее пример научит вас, что никогда не следует предавать лучшую подругу.

Мы сняли с Клервиль все одежды, положили мёртвое тело в постель; я коснулась ее влагалища, оно было ещё теплое, и я начала массировать его; потом взяла искусственный фаллос и совершила с ней содомию. Элиза подставила мне свой зад для поцелуев, другой рукой я ласкала клитор Раймонды. Я разговаривала с Клервиль так, как будто она жива, я осыпала ее упреками, гневными обвинениями, как будто она может меня услышать; я взяла розги и выпорола недвижимое тело... И снова начала содомировать ее. Но она оставалась бесчувственной в самом жутком смысле этого слова, тогда я велела засунуть труп в мешок. А когда наступила ночь, собственные лакеи Клервиль, которые ее ненавидели и теперь горячо благодарили меня за то, что я избавила их от жестокой госпожи, тайком вынесли мешок и бросили в море.

Я сразу написала своему римскому банкиру, напоминая ему, что по условиям контракта, который мы с Клервиль подписали и согласно которому вложенные нами деньги будут принадлежать одной из нас – той, что переживет другую, – он должен выплачивать весь доход мне. Таким образом я одним махом удвоила свое состояние, исчислявшееся уже солидной цифрой в два миллиона. В Италии нет ничего проще, чем уйти от обвинения в убийстве: за две сотни цехинов я подкупила судейских чиновников Анконы, и никакого расследования не проводилось.

– Итак, дорогая моя подруга, – сказала я Дюран, когда мы обедали с ней на следующий день, – вы, кажется, тоже собирались разделаться со мной, или я не права? Эту тайну открыла мне Клервиль и рассказала, как вы думали отравить меня прошлой ночью и как она вас отговорила.

– Гнуснейшая ложь, – спокойно, но твердо ответила мне Дюран. – Верь мне, Жюльетта, я сказала тебе правду: я слишком сильно люблю тебя, чтобы лгать в таких серьезных вещах. Во мне много зла, быть может, много больше, чем в другом человеке, но когда я люблю какую-то женщину, я никогда ее не предаю... Но скажи, выходит, ты ничего не предприняла?

– Нет. Клервиль жива и здорова, мы вместе намерены продолжать путешествие, и я пришла попрощаться с вами. А теперь мне пора...

– Подожди, Жюльетта! Вот как ты меня благодаришь за все, что я для тебя сделала...

– Я не такая неблагодарная, как вы думаете, Дюран, – прервала я, протягивая ей сверток, содержавший сто тысяч крон, в другой руке я держала отрезанные косы Клервиль. – Вот украшение головы, которую вы отдали мне, а это – награда за вашу благородную дружбу.

– Оставьте это себе, мне ничего не нужно, – с достоинством ответила Дюран. – Я обожаю тебя, Жюльетта. За то, что я сделала, мне не надо никакой награды, кроме счастья любить тебя безраздельно; я ревновала тебя к Клервиль и не скрываю этого, но все равно я бы ее не тронула, если бы не ее зловещие замыслы в отношении тебя: я не могла ей простить, что она собралась уничтожить человека, чья жизнь мне дороже своей собственной. Возможно, я не так богата, как ты, но у меня достаточно денег, чтобы вести роскошную жизнь, я могу себе позволить отказаться от твоего подарка, ведь с моим искусством у меня никогда не будет недостатка в средствах, и я не желаю, чтобы мне платили за то, что я сделала от чистого сердца.

– Мы никогда больше не. расстанемся, – растроганно сказала я, – переезжайте ко мне, забирайте себе слуг Клервиль, ее карету, и дня через два мы уедем отсюда в Париж.

Дюран оставила одну из своих горничных, к которой была сильно привязана, отпустила остальную прислугу и поселилась в бывших апартаментах Клервиль.

Судя по тому, как эта женщина пожирала меня глазами, я заключила, что она находится в томительном ожидании того момента, когда моя благосклонность вознаградит ее за все услуги. И я не заставила ее мучиться: после изысканного и особенно роскошного ужина я раскрыла объятия, она бросилась в них, мы удалились в мою спальню, закрыли дверь, опустили шторы, и я отдала свое тело самой развратной и сладострастной из женщин. Несмотря на свой почти пятидесятилетний возраст Дюран оставалась удивительно красивой женщиной; она обладала роскошным, прекрасно сохранившимся телом, рот ее был свеж, кожа нежная, но не дряблая и почти без морщин; у неё был величественный зад, твердые и очень тяжелые груди, удивительно выразительные глаза, тонкое лицо, и несравненной была ее энергия в плотских наслаждениях, и весьма странны были ее вкусы... Капризная Природа создала ее с одним лишь недостатком, которого не заметила ни Клервиль, ни я: Дюран не могла – и не смогла бы никогда – получать удовольствия как все обычные женщины. У неё была непроходимость влагалища, но – прошу вас запомнить эту деталь – ее клитор в палец длиной был причиной ее неодолимого влечения к женщинам. Она с удовольствием порола и содомировала их, не гнушалась она и мальчиками, а позже я обнаружила, что ее необычной величины задний проход принимал в себя все, чего она была лишена в другом месте. Я сделала первый шаг и испугалась, что она лишится чувств в тот момент, когда мои руки коснулись ее тела. – Сначала разденемся, – прошептала она, – только без одежды можно получить удовольствие. К тому же мне очень хочется ещё раз увидеть твои прелести, Жюльетта, я горю желанием полакомиться ими.

В один миг мы все сбросили с себя, и мои губы отправились путешествовать по ее телу. Должна признать, что будь Дюран моложе, она не вызвала бы во мне такого интереса. С годами мои вкусы становились все более извращенными, и Природа понемногу приоткрывала мне двери в мир таких ощущений, которые были мне неведомы в молодости. Жаркие ласки этой женщины, похожие на мощные приливы сладострастия, разожгли пожар в моем теле, а искусство и умение моей партнерши не поддается описанию. Только тогда я поняла, как сластолюбивы бывают увядающие распутницы, закаленные в горниле злодейства и порока, как безгранична бывает их извращенная похоть.

А вы, безразличные и лишенные вдохновения недотроги, невыносимые создания, не смеющие даже дотронуться до органа, который вонзается в ваше тело, стыдящиеся ответить оргазмом на оргазм, обратите внимание на мои слова, извлеките из них урок, и пусть мадам Дюран послужит для вас примером.

После первых взаимных ласк Дюран, которая чувствовала себя много свободнее, когда с нами не было Клервиль, поведала мне свои похоти и попросила снисходительно отнестись к ним. Она встала передо мной на колени, а я, по ее просьбе, взяла ее за волосы и стала грубо и повелительно тереться о ее нос то влагалищем, то анусом, потом ерзала задом по ее лицу и мочилась на него. После этого била ее кулаками, попирала ногами и до крови отстегала розгами. Когда она от моих ударов свалилась на пол, я нырнула головой между ее ног и четверть часа сосала ей вагину, одной рукой массируя анус, другой – соски; потом, когда она достаточно возбудилась, Дюран содомировала меня своим клитором и одновременно ласкала пальцами мой хоботок.

– Прости, что я так много потребовала от тебя, Жюльетта, – смиренно сказала блудница, закончив свою программу, – но ты ведь знаешь, до чего доводит нас пресыщение.

– После тридцатипятилетнего либертинажа женщина не должна стыдиться своих вкусов, – отвечала я, – в любом случае они заслуживают уважения, ибо диктуются Природой, причем лучшие яз них – те, которые доставляют нам наибольшее удовольствие.

После этих слов я взялась за дело всерьез и довела ее до того, что она едва не скончалась от блаженства. Мне не с чем сравнить сладострастную агонию мадам Дюран; я никогда не видела, чтобы женщина извергалась с такой силой; она не только выстреливала сперму, как это делают мужчины, но она сопровождала эякуляцию такими громкими стонами, такими мерзкими ругательствами, спазмы ее были настолько сильные, что в эти мгновения ее состояние можно было принять за приступ эпилепсии. Кроме того, она мне прочистила задний проход не хуже мужчины, по крайней мере доставила мне не меньшее удовольствие!

– Ну и как ты себя чувствуешь? – спросила она, поднимаясь на ноги.

– Клянусь влагалищем! – вскричала я. – Ты неподражаема, ты – средоточие похотливости, твои страсти едва не спалили меня, и теперь сделай со мной все то, что я проделала с тобой.

– Что?! Ты хочешь, чтобы я тебя била?

– Бей меня, бей!

– И унижала? И топтала?

– Скорее – я жду.

– Хочешь, чтобы я мочилась тебе в рот?

– Ну конечно, любовь моя; торопись, моё извержение близится.

Дюран, более опытная в подобных забавах, нежели я, действовала с таким несравненным мастерством, что я изверглась в тот самый момент, когда ее страстный язык погрузился в моё влагалище.

– О, как ты сладко кончаешь, сердце моё! – нежно проворковала она. – С каким восторгом отвечаешь на ласки! Теперь я знаю что мы прекрасно заживем вдвоем.

– Не стану отрицать, Дюран, что ты потрясла все мои чувства, и я безмерно счастлива, что встретила такую женщину. Мы с тобой будем властительницами Вселенной, вдвоем мы покорим саму Природу. Ах, какие мерзости, какие преступления мы совершим, дорогая моя Дюран!

– А ты не жалеешь о Клервиль?

– Как я могу жалеть о ком-то, если у меня есть ты?

– Но что, если я выдумала всю эту историю только для того, чтобы устранить соперницу?

– Тогда это было бы редчайшее на свете злодейство!

– Но если я его совершила?

– Так ведь сама Клервиль сказала мне, что ты предложила отравить меня за две тысячи золотых монет.

– Я знала, что она передаст тебе эти слова, и нисколько не сомневалась в том, что ты ей не поверишь и поймешь это как неуклюжую хитрость с ее стороны и как сигнал к тому, что настало время сделать то, что я хотела, чтобы ты сделала.

– Почему ты хотела, чтобы это сделала я? Разве сама ты не могла убить ее?

– Мне было очень важно, чтобы моя соперница погибла от твоей руки – без этого моё удовольствие было бы неполным.

– Ты – страшная женщина! Но погоди, ведь она была не в себе в тот день, когда мы были у тебя в гостях, она даже не смогла насладиться твоими лакеями; мне кажется, она сделала тебе какой-то знак...

– Я нарочно создала такую обстановку и точно рассчитала, что это на тебя подействует, что ее беспокойное поведение насторожит тебя и сделает ее виновной в твоих глазах. Когда же я предлагала ей отравить тебя за две тысячи золотых, я заронила в неё подозрение, что подобное предложение я могу сделать и тебе. Вот чем объясняется ее предупреждающий жест – она боялась оставить нас вдвоем, а ее нервозность оказала на тебя именно тот эффект, на который я рассчитывала. Таким образом два часа спустя Клервиль была мёртва.

– Я должна понимать это так, что она невиновна?

– Она обожала тебя... Так же, как и я, и присутствие соперницы было для меня невыносимым.

– Наслаждайся своей победой, коварная, – восхитилась я, обнимая Дюран. – Теперь ты можешь торжествовать: я боготворю тебя, и если бы мне пришлось повторить все снова, я бы сделала это не задумываясь и без всяких причин, которые ты придумала, чтобы облегчить моё преступление... Но почему ты не призналась в своей любви ещё в Париже?

– Я не посмела, так как рядом была Клервиль, а когда позже ты ещё раз пришла ко мне, со мной был мужчина. Потом меня арестовали. Но освободившись, я всюду следовала за тобой, любовь моя, и никогда не упускала тебя из виду; я поехала за тобой в Анжер, затем в Италию; все время, пока я занималась своей торговлей, я не спускала с тебя глаз. Надежда моя поколебалась, когда я узнала о твоих наперсницах – Донис, Грийо, Боргезе, – и от неё почти ничего не осталось, когда ты вновь встретилась с Клервиль. Но я все равно поехала за вами из Рима, и вот здесь, отчаявшись от столь долгого ожидания, я решилась разрубить этот узел; остальное тебе известно.

– То, что ты рассказала, просто невероятно! В ком ещё встретишь подобный пример коварства, ловкости, злобности, порочности и ревности?

– Это потому, что ни у кого нет таких страстей, потому что никто никогда не любил тебя так, как я люблю тебя.

– А когда пламя потухнет в тебе, Дюран, ты поступишь со мной так же, как я поступила с Клервиль?

– Хорошо, мой ангел, я развею твою тревогу. Но требую, чтобы гы оставила себе только одну из своих девиц – Элизу или Раймонду. Выбирай любую, но двоих иметь тебе я не позволю и предупреждаю об этом заранее.

– Со мной останется Раймонда.

– Прекрасно, Так вот, если она станет свидетельницей твоей неожиданной или необъяснимой смерти, пусть вина за это падет на меня. А теперь, – продолжала Дюран, – я прошу тебя написать записку и отдать ее на хранение Раймонде; в этой записке ты назовешь меня своей убийцей в том случае, если смерть твоя наступит каким-либо трагическим образом во время нашей совместной жизни.

– Нет, такие предосторожности ни к чему; я верю тебе, вверяю свою жизнь в твои руки и делаю это с радостью. Только оставь мне и Элизу, не мешай мне и не ревнуй меня. Я – распутница, я не обещаю тебе вести себя безупречно, но клянусь чем угодно, что буду любить тебя всегда.

– Я не собираюсь тиранить тебя, Жюльетта, напротив, я сама буду служить твоим удовольствиям, я готова смешать землю с небом ради твоего счастья. Но как только ты сделаешься добродетельной, я от тебя отвернусь, хотя знаю, что невозможно заманить в сети добра такую женщину, как ты – шлюху по темпераменту и по убеждению: это все равно, что загораживать море плотиной. Прошу я только одного: позволь мне быть единоличной хозяйкой твоего сердца.

– Клянусь, что вы одна будете властвовать в нем.

– В таком случае обещаю тебе неземное блаженство; истинное распутство должно быть свободно от всяких чувств, мы должны иметь только одну подругу и искренне любить ее, а сношаться можно хоть со всем миром. Если хочешь, я тебе дам добрый совет, Жюльетта: избавься от этой толпы, которая вечно крутится вокруг тебя; я сама думаю рассчитать половину своей свиты: чем меньше нас, тем удобнее нам творить свои дела, и ни к чему привлекать к себе внимание. Ведь я не собираюсь бросать свое ремесло, но кому придет в голову покупать яды у женщины, которая ведет роскошную королевскую жизнь?

– Я тоже хочу сполна удовлетворять все свои вкусы, – сказала я. – Хочу воровать, торговать своим телом, и ты совершенно права в том, что не стоит выставлять себя напоказ.

– Я могу выдавать себя за твою мать, в этом качестве мне легче будет найти покупателей на твои прелести; Элиза и Раймонда пусть будут твоими кузинами, мы и для них найдем клиентуру. С таким гаремом в Италии можно жить припеваючи.

– А как же твои яды?

– Не беспокойся, охотников на них здесь гораздо больше, чем в других местах. Мы должны вернуться во Францию, имея чистый доход не меньше двух миллионов.

– Куда же мы сейчас отправимся?

– Я склоняюсь к тому, чтобы снова спуститься на юг. В Калабрии и на Сицилии жители развращены до предела, и там мы найдем золотое дно, тем более что я хорошо знаю те места. В прошлом году я за полдня наторговала там на пятьсот тысяч франков и могла бы выручить ещё больше. Южане очень доверчивы, Жюльетта, как все лживые люди: достаточно предсказать им судьбу, и из них можно вить веревки. Это поистине сказочная страна.

– А мне страшно хочется вернуться в Париж, – мечтательно заметила я, – и окончательно поселиться там: разве нельзя заниматься там тем же самым?

– Ну давай съездим хотя бы в Венецию и оттуда – в Милан, затем доберемся до Лиона.

Я согласилась с таким маршрутом, и мы сели за обед. Дюран предупредила меня, что она сама будет оплачивать все наши расходы; она, разумеется, понимала, что моя доля в общей прибыли будет немалой, но упросила меня сделать вид, будто я нахожусь на ее содержании. Признаюсь вам, что принимала ее знаки внимания с тем же тактом, с каким она мне их оказывала, ведь деликатность имеет большое значение в среде злодеев, и тот, кто этого не понимает, совершенно не знает человеческую природу.

– Правду ли говорят, – поинтересовалась я, – что у вас есть бальзам долголетия?

– Такого бальзама не существует, только мошенники торгуют им. Истинный секрет долголетия – это строгая умеренная жизнь, а коль скоро строгость и умеренность не принадлежат к нашим достоинствам, ни ты, ни я, увы, не можем надеяться на чудо. Да и какой в этом смысл, дорогая? Лучше прожить короткую жизнь, полную наслаждений, чем влачить долгое и унылое существование. Если бы смерть означала наступление страданий, тогда бы я посоветовала тебе продлить жизнь как можно дольше, но поскольку в самом худшем случае мы обратимся в ничто, в котором мы пребывали до рождения, мы должны на крыльях удовольствий стремиться к отмеренному нам сроку.

– Стало быть, любовь моя, ты не веришь в потустороннюю жизнь?

– Мне было бы очень стыдно, если бы в моей душе жила хоть капля такой веры. Я так же, как и ты, хорошо представляю себе, что ждет нас за порогом, и уверена, что бессмертие души и существование Бога – совершённейшая чушь, недостойная внимания тех, кто впитал в себя основные принципы философии. На обломках религиозных доктрин я построила одно-единственное убеждение, которое может даже претендовать на некоторую оригинальность. На основе множества опытов я утверждаю, что ужас перед смертью, якобы естественный и ниспосланный свыше, есть не что иное, как плод нелепых страхов, которые с каждым днем усиливаются в наших душах с самого детства, которые порождены религией и постоянно вдалбливаются в наши головы. Как только мы излечиваемся от них и осознаем неизбежность своей участи, мы не только перестаем смотреть на смерть с тревогой и отвращением, но и начинаем понимать, что в действительности смерть – это всего лишь очередное, пусть и самое последнее, сладострастное удовольствие. Во-первых, мы приходим к уверенности, что смерть – неизбежное явление Природы, той Природы, которая создает нас с одним условием, что когда-нибудь мы умрем; любое начало предполагает конец, каждый шаг приближает нас к последнему пределу, все в мире указывает на то, что смерть – конечная и единственная цель Природы. И вот я тебя спрашиваю, как можно сегодня сомневаться в том, что смерть, будучи естественной необходимостью, то есть потребностью Природы, не может быть ничем иным, кроме как удовольствием, и сама жизнь убедительно показывает это. Следовательно, в умирании есть высшее наслаждение, и при помощи философских рассуждений легко обратить в вожделение все нелепые страхи перед смертью, а чувственное возбуждение может даже привести к тому, что человек будет страстно ожидать своих последних мгновений.

– Ваши оригинальные мысли не лишены логики, – заметила я, – но они могут быть опасны для человека. Подумайте сами, скольких людей удерживает в определенных рамках страх смерти, и если они от него избавятся, тогда...

– Одну минуту, – перебила меня мудрая собеседница, – я никогда никого не хотела удержать от преступления, более того, я всегда желала убрать все препятствия, которые нагромоздила на пути людей глупость. Злодейство – моя потребность; Природа дала мне жизнь для того, чтобы я служила ее целям, и я должна множить до бесконечности все средства для этого. Профессия, которую я выбрала скорее из порочности, нежели из материального интереса, доказывает моё искреннее желание способствовать злодейству; у меня нет большей страсти, чем страсть к разрушению, и если бы я могла опутать своими сетями весь мир, я стерла бы его в порошок без колебаний и сожалений.

– Скажите, какой пол вызывает у вас самую сильную ярость?

– Мне безразличен пол человека – для меня важен его возраст, 'его связи с другими, его положение. Когда я нахожу стечение благоприятных факторов в мужчине, мне доставляет наибольшее удовольствие убивать мужчин, когда же их средоточием является женщина, я, естественно, предпочитаю ее,

– В чем же заключаются эти благоприятные факторы?

– Мне бы не хотелось говорить об этом.

– Но почему?

– Потому что из моих объяснений ты можешь сделать ошибочные выводы, а они могут разрушить наши отношения.

– Ах, дорогая, вы и так уже сказали предостаточно, и я поняла, что ваше любимое занятие – приговаривать людей к смерти.

– Естественно, я прямо сказала это. Но выслушай меня, Жюльетта, и выбрось из головы все свои опасения. Не хочу скрывать от тебя тот факт, что любой предмет, которым я пользуюсь, но к которому не испытываю чувств, постигает участь любой другой утвари. Но если в этом предмете я нахожу приятные и родственные мне свойства, например, такое воображение, как у тебя, вот тогда я способна на верность, о какой ты даже не подозреваешь. Поэтому, любовь моя, забудь свои сомнения, забудь во имя нашей привязанности; я дала тебе самые надежные гарантии своей преданности, ты же не принимаешь ее и заставляешь меня думать, что твой разум не в ладах с твоим сердцем. Кроме того, разве у меня есть хоть какие-то способности, которыми не обладаешь ты?

– Да я не знаю и сотой части того, что знаете вы!

– Ну, если тебе так хочется, – улыбнулась Дюран. – Но знай, что с тобой я буду употреблять свое искусство только для того, чтобы заставить тебя полюбить меня ещё сильнее.

– В том нет нужды, ведь злодеи прекрасно ладят друг с другом, и если бы ты не возбудила во мне ужасные подозрения, я никогда бы не отравила Клервиль.

– Кажется, я слышу в твоих словах сожаление, Жюльетта?

– Нисколько, – запротестовала я и поцеловала подругу.

– Давайте поговорим о другом. Хочу ещё раз напомнить, что я вручила свою судьбу в ваши руки, и вы должны вложить в моё сердце надежду; наша сила – в нашем крепком союзе, и ничто его не сломит, пока мы будем вместе. А теперь расскажите мне о тех факторах, что побуждают вас к злодейству; мне страшно интересно узнать, насколько сходятся наши взгляды.

– Я уже сказала, что здесь большую роль играет возраст: я люблю срывать цветок в пору его расцвета, в возрасте пятнадцати-семнадцати лет, когда розы распускаются пышным цветом, когда кажется, что Природа сулит им долгую и счастливую жизнь. Ах, Жюльетта, как мне нравится вмешиваться в промысел Природы! Кроме того, я люблю разрушать человеческие узы: отбирать у отца ребёнка, у любовника его возлюбленную.

– У лесбиянки ее любимую подругу?

– Ну конечно, лисичка моя, разве я виновата, что непостижимая Природа создала меня такой подлой? Но если жертва принадлежит мне, я испытываю двойное удовольствие. Еще я сказала, что моё воображение возбуждает материальное положение человека, при этом я склоняюсь к двум крайностямбогатство и роскошь или крайняя нужда и обездоленность. Вообще мой удар должен иметь ужасные, насколько это возможно, следствия, а чужие слезы вызывают у меня оргазм; чем обильнее они льются, тем яростнее мои спазмы.

У меня начала кружиться голова, и я с томной блуждающей улыбкой прижалась к своей новой наперснице.

– Ласкай меня скорее, умоляю тебя, ты же видишь, как действуют твои речи на Жюльетту; я не встречала женщины, чьи мысли были бы так близки к моим, как твои; в сравнении с тобой Клервиль была ребёнком; я всю жизнь искала тебя, милая Дюран, не покидай меня больше.

И волшебница, желая в полной мере воспользоваться моим экстазом, уложила меня на кушетку и посредством трех пальцев одарила меня такими ласками, каких я ещё не знала. Я ответила тем же, обхватив губами ее клитор, а когда увидела, как судорожно сжимается и разжимается ее заднее отверстие – словно цветок, жаждущий вечерней росы, – нащупала рукой искусственный фаллос и вонзила его в таинственный грот, который был невероятных размеров: толстенный инструмент длиной не менее двадцати сантиметров мигом исчез в глубине, и когда он скрылся из виду, развратница застонала, задрожала всем телом и засучила ногами. Воистину, если Природа не дала ей познать обычные удовольствия, она щедро вознаградила Дюран потрясающей чувствительностью ко всем прочим. Один из выдающихся талантов моей наперсницы заключался в способности сторицей возвращать получаемое удовольствие, она оплела меня своим гибким телом и, пока я ее содомировала, она целовала меня в губы, вставив пальцы в мой анус. Она то и дело, забыв обо всем, концентрировалась исключительно на своих ощущениях, и тогда раздавались такие смачные ругательства, каких я не слышала ни от кого. К этому могу добавить, что с какой бы стороны ни посмотреть на эту замечательную женщину – дитя злодейства, похоти и бесстыдства, – можно сказать только одно: все ее качества – и физические и моральные – делали ее самой выдающейся либертиной своего времени.

Потом Дюран захотела ласкать меня так, как перед тем я ласкала ее. Она всадила мне в седалище фаллос, и в ответ на его мощные толчки я извергнулась три раза подряд и хочу повторить, что никогда не встречала женщины, столь изощренной в искусстве доставлять наслаждение.

После этого мы перешли к радостям Бахуса, и когда опьянение достигло предела, Дюран предложила мне выйти на улицу и продолжить развлечения на свежем воздухе.

– Мы полюбуемся, – сказала она, – как идет подготовка к похоронам одной пятнадцатилетней девчушки, настоящего ангелочка, которую я отравила вчера по просьбе ее отца: некоторое время он баловался ею в постели, но она выдала его.

Мы оделись, как одеваются местные потаскухи, и с наступлением темноты вышли из дома.

– Сначала спустимся в гавань и развлечемся с матросами, среди которых попадаются настоящие монстры. Ты даже не представляешь, как приятно выжать соки из этих колбасок...

– Постыдилась бы, шлюха, – укоризненно проговорила я, целуя ее, – ты же совсем пьяна.

– Совсем немного; но не думай, что для того, чтобы разжечь во мне пожар вожделения, мне требуется помощь Бахуса. Я знаю, что этому озорнику приписывают волшебные свойства, но и без него я могу преступить все границы скромности и пристойности; впрочем, ты сама скоро увидишь.

Не успели мы дойти до порта, как нас окружила толпа матросов и грузчиков.

– Привет, друзья, – крикнула им Дюран, – давайте обойдемся без толкучки и не будем спешить: мы удовлетворим вас всех, до последнего. Вот эта девушка – из Франции {Блудницы этой национальности высоко ценятся в других странах. Их исключительное бесстыдство, их способности к распутству и их красота заслужили им особое уважение в мире разврата. (Прим. автора)}, она только вчера вышла на панель, сейчас она сядет вот на эту тумбу, поднимет свои юбки и предложит вам ту дырочку, которая вам больше приглянется, а я помогу вам.

Окружившая нас орава с восторженным воем встретила ее речь. Первый захотел увидеть мой голый зад, и его грубая неуклюжесть наверняка испортила бы внешний вид моих ягодиц, если бы Дюран не призвала его к порядку, поэтому он ограничился тем, что забрызгал семенем мою грудь. Второй усадил меня на кнехт и заставил как можно шире раздвинуть ноги; моя спутница направила массивный орган в моё влагалище, я, движимая инстинктивным рефлексом, подалась навстречу и поглотила его до самого корня. Матрос приподнял меня, заголил мне юбки и выставил мой зад на всеобщее обозрение. К нему тотчас подскочил ещё один, раздвинул ягодицы и проник внутрь.

– Погодите, – озабоченно сказала Дюран, – дайте ей на что-нибудь опереться. – С этими словами она вложила мне в руки по огромному члену и, подставив пятому свое седалище, добавила: – Иди сюда, дружище. К сожалению, я не могу предложить тебе что-нибудь другое, так как Природа лишила меня такой возможности, но не беспокойся: моя задняя норка тепла и уютна и заставит тебя позабыть о куночке.

Тем временем мои копьеносцы сменяли друг друга в быстром темпе, и я обслужила более пятидесяти оборванцев в течение трех часов. Дюран также не бездействовала и, имея большую слабость к мужским органам, не оставила ни один из них без внимания. Удовлетворив эту толпу бандитов, мы сели с ними пировать – таков был обычай в их среде.

– Я обожаю эти притоны, – шепнула мне Дюран, – в таких местах можно насладиться самым мерзким и грязным развратом.

Мы пили, ели и снова пили и в конце концов дошли до такого скотского состояния, что обе распростерлись на полу в середине таверны и ещё раз пропустили через себя всю ораву, предварительно заставив всех блевать, мочиться и испражняться на нас. Когда эта безумная оргия подошла к концу, мы были по уши в моче, дерьме и сперме.

– А теперь, друзья, – заявила моя спутница, когда суматоха стихла, – мы хотим отблагодарить вас за чудесный ужин и подарить вам образцы наших товаров. Может быть, кому-то из вас нужно свести личные счеты с недругами? Если так, мы предоставим вам самые надежные средства.

Вы не поверите, друзья, – и это лишний раз говорит о том, какого прогресса достигло человечество в пороке, – но в тот же миг поднялся невероятный шум и гвалт; все потребовали адских снадобий, и никто не остался обделенным; по нашим скромным подсчетам наш разгул закончился несколькими десятками убийств.

– Еще не поздно, – сказала мне Дюран поднимаясь, – нас ждут новые приключения. Мне просто необходимо узнать, чем кончилась смерть моей юной прелестницы.

Мы тепло распрощались с хозяевами и подошли к площади, где стоял храм, как раз в тот момент, когда к нему приближалась похоронная процессия. В Италии существует традиция нести покойников в открытых гробах, и Дюран сразу узнала ребёнка, на котором был испытан яд.

– Это она, – возбужденно зашептала колдунья, – это она, чёрт возьми мою душу! Давай встанем в тень и будем ласкать друг друга, когда ее понесут мимо.

– Мне кажется, лучше опередить их и пробраться в церковь; мы спрячемся в часовне и увидим всю процедуру.

– Ты права: самое интересное будет в конце, – согласилась Дюран, – пойдем скорее.

Нам повезло – мы нашли укромное место позади исповедальни в самой часовне, где должно было упокоиться юное тело. Мы прижались к стене и непрестанно ласкали друг друга в продолжение всей церемонии, распределяя свой пыл и свои движения таким образом, чтобы оргазм наступил не ранее того момента, как гроб опустится в склеп, чтобы семя наше стало святой водой для покойной. Все кончилось быстро, священники и плакальщицы удалились, но гроб оставался незаколоченным, и мы заметили, что могильщик не спешит заканчивать свое дело – может быть, ввиду позднего часа он собирался сделать это утром.

– Послушай, – сжала мою руку Дюран, – давай подойдем ближе, мне в голову пришла интересная мысль. Не правда ли, красивое создание похоронили сегодня?

– Ну и что?

– Мы вытащим ее из могилы, я сяду на ее лицо, прекрасное лицо, несмотря на печать смерти, и ты будешь ласкать меня. Или ты боишься?

– Нисколько.

– Тогда пойдем.

Церковь была уже закрыта, мы остались в ней одни, вместе с покойницей.

– Как мне нравится эта мрачная тишина, – заметила вполголоса Дюран, – как она вдохновляет на преступления, как будоражит чувства. Смерть всегда возбуждает во мне похоть. Итак, за дело.

– Постой, – прошипела я. – По-моему, кто-то идет.

И мы снова юркнули в нишу. Великие Боги! Кого, вы думаете, мы увидели? Кто ещё хотел посягнуть на сокровищницу смерти? Воистину, это было немыслимое зрелище. Сам отец пришел насладиться ужасным делом своих рук – он входил в часовню, и дорогу ему освещал могильщик.

– Достань ее, – приказал отец, – скорбь моя настолько велика, что я должен ещё раз обнять дочь, прежде чем потерять навсегда.

Снова появился гроб, из него вытащили мёртвое тело, положили его на ступени алтаря.

– Очень хорошо, друг мой, спасибо. А теперь оставь меня, – сказал убийца-кровосмеситель, – я хочу поплакать в одиночестве, чтобы никто не мешал мне; ты можешь вернуться часа через два, и я щедро вознагражу тебя за труды.

За могильщиком снова закрылись двери.

Как мне описать, друзья мои, жуткую сцену, которая предстала нашим глазам? Но в любом случае я должна это сделать; я хочу показать вам непостижимость сердца человеческого, обнажить все его трещины и изломы.

Хотя церковь была заперта, негодяй для вящей безопасности забаррикадировался в часовне, зажег четыре восковые свечи, две поставил в изголовье, две – в ноги дочери, потом сдернул саван. Увидев ее обнаженное тело, он затрясся от вожделения; его тяжелое, хриплое дыхание и торчавший член свидетельствовали о пожаре, бушевавшем в этой злодейской душе.

– Лопни мои глаза! – прохрипел он. – Это сделал я, своими собственными руками. И не раскаиваюсь... Не за твой болтливый язычок наказал я тебя – я утолил свой порыв, мой орган твердел при мысли о твоей смерти. Ты много раз удовлетворяла меня, и вот теперь я удовлетворен окончательно.

Продолжая бормотать эти слова, он наклонился к трупу и принялся сначала целовать белые неподвижные груди, потом колоть их иглой.

– Ба, да она ничего уже не чувствует, – как безумный бормотал он, – жаль, что она ничего не чувствует. Может быть, я слишком поспешил? Ах, сука, сколько бы мучений я тебе доставил, будь ты жива!

Он раздвинул ей ноги, ущипнул нижние губки, залез пальцем во влагалище, и когда эрекция его достигла пика, мерзавец лег на мёртвую дочь и начал совокупляться, впившись губами в ее рот; но он не смог проникнуть языком внутрь, так как в результате действия сильнейшего яда челюсти девушки были сжаты намёртво. Через некоторое время он; поднялся, перевернул тело на живот, и мы увидели обольстительнейшие на свете ягодицы. Он пылкими поцелуями осыпал их, яростно массируя свой орган.

– Сколько раз я сношал этот божественный зад, сколько неземных удовольствий он мне доставлял за эти четыре года! – воскликнул мерзавец.

После этого он отошел, задумчиво поглядел на недвижимое тело, два или три раза обошел вокруг него, повторяя как заклятие: «Прекрасный труп! Какой прекрасный труп!»

Когда эти слова стихли, его член ожил на наших глазах, разбух до невероятных размеров, из чего мы заключили, что некрофилия – главная страсть этого злодея. Он опустился на колени между широко раздвинутыми бедрами дочери, снова долго целовал ее обольстительный зад, щипал, кусал его, даже вырвал зубами кусок плоти, потом начал содомию. Скоро нам стало ясно, что его экстаз достиг кульминации: он скрипел зубами, в глотке его что-то булькало, а в момент оргазма он достал из кармана нож и ловко отделил голову от трупа. Только потом поднялся на ноги.

Теперь он выглядел спокойным и умиротворенным, человеком твердых убеждений, удовлетворившим главную свою страсть. Окажись на его месте любой другой в этой жуткой могильной тишине, он непременно трясся бы от ужаса. Наш злодей спокойно и деловито собрал останки дочери, сложил их в гроб, опустил его в склеп, спустился туда сам и даже оставался там какое-то время. Вот тогда Дюран, не перестававшая мастурбировать и умудряясь ласкать меня в продолжение жуткого спектакля, предложила мне задвинуть тяжелую каменную плиту и похоронить отца вместе со своей жертвой.

– Нет, – твердо сказала я. – Он – злодей, а всем злодеям мы должны оказывать уважение и оберегать их.

– Ты права, конечно, – согласилась она, – но давай хотя бы напугаем его. Сделаем так: ты ляжешь на то место, где только что лежала его дочь, поглядим, что он будет делать, когда вылезет и увидит тебя. Представляю, как это будет весело.

Развратник выбрался из склепа, и первое, что бросилось ему в глаза, был мой роскошный голый зад. Бедняга был так потрясен, что пошатнулся и едва не рухнул обратно в черную яму, и спасла его только моя подруга, которая протянула ему руку; но ощутив ее прикосновение, он лишился чувств.

– Корделли, – успокоила Дюран дрожавшего всем телом развратника, – не пугайтесь, мы – ваши друзья; это я продала вам яд, которым вы столь удачно воспользовались, а эта прелестная девушка готова усладить вас всевозможными способами, если только вы не будете творить ужасов, которые мы сейчас наблюдали.

– Как вы меня напугали, сударыня, – с облегчением вздохнул торговец.

– Успокойтесь, друг мой, и поглядите на этот роскошный зад, который ждет вас: пятьдесят цехинов, и он – ваш. Имейте в виду, что его обладательница – необыкновенная женщина.

– В самом деле, эта попка весьма соблазнительна, – признал Корделли, поглаживая мне ягодицы, – но, увы, вы же видите, в каком я состоянии после недавнего оргазма.

– Это поправимо, – утешила его Дюран, – поверьте, что через минуту вы снова будете в форме. У меня с собой есть одна вещица, которая творит чудеса. Где вы хотите заняться утехами?

– В склепе; мы все трое спустимся туда, вы не представляете себе, как меня возбуждают останки моей жертвы.

Мы спустились в усыпальницу, зажгли свечи, и не успел Корделли приподнять покрывало, закрывавшее то, что осталось от его несчастной дочери, как член его зашевелился, Дюран натерла его мошонку какой-то мазью, помассировала орган, я подставила ему свой зад, он пощекотал пальцем отверстие, поцеловал меня в губы, и эрекция завершилась.

– Пусть эта юная синьора соблаговолит лечь в гроб, – неожиданно сказал он, – и позволит завернуть себя в саван, а мы поднимемся в часовню и ненадолго прикроем склеп плитой. Только таким образом я смогу испытать извержение,

Дюран вопросительно взглянула на меня; мой ответ не заставил себя ждать.

– Мы неразлучны, синьор, – заявила я, – поэтому вам придется ненадолго закрыть нас здесь обеих.

– Неужели ты до сих пор не веришь мне, Жюльетта, – покачала головой Дюран. – Тогда поднимайся наверх вместе с синьором Корделли, а я останусь здесь. И учти, только в твои руки и вверяю себя.

Меня охватила настоящая паника. Я боготворила Дюран и понимала, что даже малейшее недоверие с моей стороны обратится В клин, вбитый между нами. Насколько велика опасность, что они похоронят меня заживо? Правда, можно рассчитывать на возвращение могильщика. А если ничего не случится, если все обойдется... Как безгранична будет тогда вера в мою новую подругу! Как мне будет с ней спокойно и надежно!

– Чепуха, – небрежно бросила я, – и чтобы доказать тебе, любовь моя, что у меня нет никаких сомнений на твой счет, я остаюсь здесь. Делайте свое дело, Корделли, но за это я потребую тысячу цехинов.

– Вы их получите, – пообещал торговец, – я щедро вознаграждаю послушание.

Из гроба вытащили останки, я забралась туда, и Корделли завернул меня в саван.

– Ах, какой прекрасный труп, – опять произнес он свое жуткое заклинание, потом несколько раз поцеловал мне задний проход, несколько раз обошел вокруг гроба, после чего вместе с Дюран поднялся по крутым каменным ступеням, ведущим в часовню.

Не скрою, что смертельный озноб пронзил меня до мозга костей, когда я услышала, как с глухим стуком опустилась на свое место тяжелая плита. Что же будет? Такая мысль билась у меня в висках, когда я, совершенно беспомощная, лежала в полной темноте, оказавшись во власти двух отъявленных злодеев. Куда же ты завело меня, безоглядное моё распутство!

Но очевидно, судьбе было угодно устроить мне это тяжкое испытание.

Моя тревога превратилась в безнадежное отчаяние, когда шум наверху возвестил о том, что Корделли разбирает баррикады в часовне, и когда после этого наступила жуткая тишина.

Теперь все кончено, подумала я и перестала чувствовать свое сердце. Коварная Дюран предала меня. Все моё тело, от затылка до лодыжек, покрылось холодным потом. Собрав остатки мужества, я начала рассуждать так: успокойся и не поддавайся панике, ведь ты не совершила никакого добродетельного поступка, за который судьба может покарать тебя; ты была и осталась порочной, поэтому у тебя нет причин бояться.

Мои тягостные мысли прервал стон, возвестивший об оргазме Корделли, потом подняли камень, и через мгновение надо мной склонилась Дюран.

– Все в порядке, мой ангел. Ты свободна и можешь получить свою тысячу цехинов. Надеюсь, больше ты не будешь подозревать меня?

– Никогда! – искренне воскликнула я. – Никогда в жизни! Прости меня за этот безрассудный порыв, причиной которого скорее был Корделли, а не ты. Только поскорее уйдем отсюда, я едва не задохнулась в этой могиле.

На плите темнела лужица спермы, оставленная Корделли, а он сам, смертельно уставший, сидел на ступенях алтаря. В эту минуту появился могильщик, Корделли расплатился с ним, и мы вышли из храма. Остаток ночи Дюран пожелала провести в моей постели.

– Этот эпизод навеки связал нас друг с другом, – сказала я подруге, – он стал печатью, скрепившей наше взаимное доверие. Теперь-то мы никогда не расстанемся.

– Я же говорила тебе, – улыбнулась Дюран, – что вместе мы причиним людям много зла.

– А что, если бы на моем месте была другая женщина? Неужели она так бы и осталась в склепе?

– Непременно. Кстати, Корделли предлагал мне две тысячи цехинов, если я соглашусь оставить тебя в этой яме.

– Тогда надо найти для него хорошенькую девицу и попросить его повторить это представление.

– У тебя уже есть такая.

– Кто же она?

– Элиза.

– Как ты безжалостна к моим служанкам! Наверное, это и есть ревность?

– Нет, но я не хочу, чтобы возле тебя был ещё кто-то и чтобы ты подумала, что этот кто-то любит тебя больше, чем я. К тому же, разве тебе не надоела эта стерва? Я оставлю тебе другую, зачем тебе две служанки? Я вполне могу заменить вторую, если уж ты не можешь заснуть, пока тебя не обнимут две лесбиянки.

– Твой план меня возбуждает, но всё-таки в нем есть что-то мерзкое.

– Но это лишний раз говорит в его пользу, – тут же вставила Дюран, – ибо большие удовольствия рождаются, когда мы преодолеваем отвращение. Позови ее, мы развлечемся с ней и во время ласк мысленно приговорим ее к смерти; я безумно люблю такие коварные шуточки.

– Ах, Дюран, ты меня сделаешь настоящей львицей и заставишь совершать немыслимые злодеяния.

– Скажи лучше, что я готовлю для тебя немыслимые наслаждения.

Появилась Элиза, прекрасная как всегда – живой образ Любви; она послушно легла между нами, и Дюран, которая до сих пор видела ее только мельком, с удовольствием принялась ласкать девушку.

– Клянусь честью, это настоящий вулкан сладострастия, – сказала злодейка, целуя Элизу. – Положи ее на себя, Жюльетта, пусть она щекочет тебе клитор, пока я буду ее содомировать. Ого, какой обольстительный зад, как будет рад наш коммерсант, увидев эти несравненные полушария!

И блудница, пощекотав язычком притаившуюся между ними норку, вставила в неё свой хоботок.

– Сегодня я двенадцать часов кряду занималась телесными утехами, – сказала она, – и, казалось бы, должна была утомиться, но не тут-то было: я чувствую себя так, будто отдыхала весь день.

– Представь себе, я тоже, – шепотом призналась я. – Это, наверное, наш замысел так благотворно действует на нас, Дюран. – После чего я удвоила свои ласки, Дюран живее заработала своим клитором, и наша служанка первой испытала извержение. Почувствовав судорожные спазмы девушки, моя подруга резко отстранилась от неё и обрушилась на бедняжку за то, что та помешала ей своим оргазмом.

– Обязанность жертвы, – со злобой проговорила она, сопроводив эти слова пощечиной, – подчиняться и угождать; она не имеет право разделить удовольствие госпожи. Ты – мерзкая тварь, ты – шлюха бессовестная, и я научу тебя примерному поведению.

Я держала девушку, а ведьма в продолжение четверти часа порола ее. Элиза не впервые столкнулась с такой прихотью, она частенько получала порку от меня, но никогда ещё ее не избивали с такой жестокостью.

– Ты же испортишь ей всю задницу, – недовольно заметила я, – а завтра Корделли...

– Шрамы ему больше нравятся, они ускоряют его эрекцию.

Ноги Элизы были в крови, и буря наконец стихла; Дюран предпочла содомировать меня, а в преддверии извержения захотела целовать истерзанные ягодицы нашей жертвы.

– Вот теперь я получила все, что хотела, – удовлетворённо произнесла она, когда спазмы закончились. – А ты, прекраснейшая из прекрасных, скажи, ты кончила? Не сердись, что, я обратила так мало внимания на твои наслаждения: в минуты экстаза я забываю обо всем и думаю только о себе.

– Не волнуйся, дорогая, я получила не меньшее удовольствие, чем ты; взгляни, сколько сока в моей куночке.

– А как твой мозг? Он тоже наслаждался?

– Еще как!

Мы снова легли в постель и опять уложили Элизу в середину. Я погасила свечу; перед тем, как уснуть, Дюран прижалась губами к моему уху:

– Я и во сне буду лелеять мысль, что завтра, благодаря мне, это сладкое создание умрет в страшных муках.

Рано утром она вызвала Корделли. Он был в восхищении от предложенного товара, и сделка состоялась; жизнь несчастной нашей Элизы была оценена в скромную сумму – тысячу цехинов; но Корделли захотел украсить свою жуткую оргию некоторыми деталями, о чем я расскажу в свое время.

Пока моя подруга вела торг, я велела Элизе приготовиться к отъезду. Она выкупалась, освежилась, обрызгала себя духами и, добавив к дарам Природы несколько искусных штрихов, очаровательная девушка, которой не исполнилось ещё и семнадцати, предстала перед нами сияющая как ангел небесный.

Дюран договорилась с Корделли, что он будет ждать нас в тот же день в пять часов в одном из своих сельских поместий на берегу моря в трех лигах от Анконы.

За завтраком мы объявили девушкам о том, что им предстоит скорое расставание.

– Элиза понравилась одному богатому торговцу из города, – сказали мы. – Будущее ее будет обеспечено, и она останется в Анконе.

Обе подруги расплакались. Потом Элиза бросилась к моим ногам и осыпала их поцелуями.

– Милая госпожа, – всхлипывала она, – вы же обещали, что никогда меня не покинете...

Вот тогда, друзья мои, я поняла, как трепещет распутная душа, когда вожделение сталкивается с чувствительностью. Все во мне вдруг восстало против горьких жалоб девушки, мне доставляло огромное удовольствие видеть ее слезы, отвергать ее мольбы, следуя велениям своей извращенной похоти.

– Но послушай, дорогая, – холодно ответила я, отталкивая небесное создание, – я всю жизнь буду казнить себя за то, что встала на пути твоего богатства.

– Мне не надо богатства, мадам, я не прошу ничего, кроме позволения остаться с вами до конца своих дней.

– Элиза, – спросила Дюран, – выходит, ты очень любишь Жюльетту?

– Увы, мадам, я готова отдать за неё жизнь. Она спасла меня и Раймонду от разбойника, который собирался убить нас, а когда к сердечным чувствам прибавляется благодарность, вы же понимаете, мадам, из этого рождается страстная привязанность.

– Пусть так, – заявила злодейка, – но вы должны расстаться, причем очень скоро.

Во мне уже бушевал пожар, и Дюран заметила это.

– Уведи ее в другую комнату, – тихо сказала она мне, – а я останусь, и Раймонда поласкает меня.

Как только мы уединились с Элизой, все мои чувства обратились в ярость; невинная девушка целовала моё тело и плакала, а я издевалась над ней; с первыми ударами из меня брызнуло семя, и я удвоила свое усердие.

– По правде говоря, – начала я ледяным тоном, несмотря на огонь, сжигавший меня, – твои сентименты меня удивляют, ибо в душе моей нет ничего похожего. Возможно, когда-то ты была не совсем для меня безразлична, но теперь я от тебя устала. И держала тебя при себе только из милосердия.

– Из милосердия, мадам! – как эхо повторила несчастная.

– Разумеется; если бы я над тобой не сжалилась, кем бы ты была сейчас? Уличной шлюхой. Поэтому благодари за то, что я хоть кого-то нашла для тебя, и приласкай меня в знак благодарности.

Я сорвала с неё одежды, и при виде ее прелестей меня окатила теплая волна блаженства. Я смотрела на неё и повторяла про себя: через три дня это прекрасное свежее тело станет добычей червей, и честь его уничтожения будет принадлежать мне.

О, восхитительная искра похоти! О, неизъяснимые наслаждения порока и злодейства! Как потрясаете вы нервную систему развратной самки! Ах, Элиза, Элиза! Когда-то ты сводила меня с ума, а теперь я отдаю тебя в руки мясника... Я отдаю тебя палачу и испытываю оргазм.

Она же твердила, что будет тосковать без меня, что не сможет без меня жить, и обрушивала на меня все новые и новые ласки. Прошло несколько минут, и они принесли потрясающие результаты: когда она подняла голову, рот ее был полон моей спермой. Потом я ласкала ее таким же образом, наслаждаясь мыслью заставить ее вкусить удовольствие, прежде чем предать смерти. Она извергнулась, потом разрыдалась и снова обратилась ко мне с самыми нежными словами, с самыми трогательными мольбами, умоляя не гнать ее. Но все это скорее смягчило бы скалу, но только не меня.

– Пойдем, – сказала я, насытившись, – нам пора. Она собралась пойти в свою комнату собрать вещи. Я остановила ее и процедила сквозь зубы:

– Не беспокойся, мы их пришлем тебе завтра.

Она бросилась мне на шею... Я оттолкнула ее и наотмашь ударила по лицу. Мне кажется, я бы задушила ее, если бы не было договора с Корделли.

Мы вернулись в салон. Дюран там не было; в соседней комнате я услышала возню и заглянула в замочную скважину. Каково же было моё удивление, когда я увидела, что Раймонду кто-то содомирует, а Дюран обрабатывает розгами зад содомита. Я постучала...

– Это ты? – отозвалась Дюран.

– Ну конечно, открывай.

Она вышла ко мне и предостерегающе приложила палец к губам.

– Это Корделли. Он пожелал осмотреть девушку, которую ты ему обещала, я не хотела тебя беспокоить и подсунула ему Раймонду. По-моему, он от неё без ума.

– Я не помешаю вам, синьор, – почтительно обратилась я к итальянцу. – Но хочу заметить, что это не та девушка.

– Мне чертовски жаль, – сказал блудодей прерывающимся от удовольствия голосом, – очень жаль, мадам... но ее задница... о, какая это уютная задница! – Потом он отлепился от моей служанки и продолжал уже спокойнее:

– Тем не менее извергаться я не буду, надо поберечь силы. – Он аккуратно вытер свой член и добавил: – Давайте лучше поговорим о делах.

Раймонда потихоньку выскользнула из комнаты, мы остались втроем: Корделли, Дюран и я.

– Я не смог дождаться назначенного часа, – объяснил он – и примчался сюда. Мадам Дюран сказала, что вы забавляетесь с девицей, которая предназначена мне. Увидев Раймонду, я почувствовал неодолимое желание и должен сознаться, что теперь уже жалею, что она – не моя жертва. Мадам Дюран сообщила, что это – ваша фаворитка, что вы ни за что не согласитесь расстаться с ней... Но выслушайте меня, мадемуазель, – продолжал искуситель, беря меня за руку. – Я очень щедрый человек и безумно богат: за последние двадцать лет я прибрал к рукам всю прибыль от знаменитой Сенигалийской ярмарки {Самая известная ярмарка в Италии в ту эпоху. (Прим. автора)}, так что несколькими тысячами цехинов больше, несколькими тысячами меньше – это для меня мелочи, когда речь идет о моих страстях. Я не знаю Элизу, но я попробовал Раймонду, и она дьявольски понравилась мне. Я никогда не забирался в такую узенькую и горячую пещерку. Эта девушка будет великолепно выглядеть в минуты отчаяния и горя, короче говоря, это самая лучшая кандидатура для жертвоприношения из всех, кого я когда-либо видел. Поэтому предлагаю следующее: я забираю первую, поскольку мы уже договорились, и заодно покупаю эту. Вас устроит шесть тысяч цехинов за обеих?

– Вряд ли, – ответила я, чувствуя, что алчность, любовь к золоту вытеснили все прочие чувства из моего сердца. – Двадцать тысяч, и вы забираете их двоих.

– Однако, – напомнил мне Корделли, – я уже купил одну за тысячу.

– Считайте, что сделка не состоялась; я продаю их вместе или не продаю совсем, но дешевле не уступлю.

– Я могу только одобрить решение моей подруги, – вставила Дюран, – и меня удивляет, что она так дешево продает столь восхитительные предметы.

– Я обожаю эту девочку, и кому же я отдаю ее? Негодяю, который собирается ее убить!

– Вы правы, – согласился итальянец, – и смерть ее будет жуткой и мучительной, уверяю вас.

– За такое удовольствие надо платить, синьор. Решайтесь скорее, иначе жалость вползет в моё сердце, и вы останетесь ни с чем.

– Да, ваш товар дороговат, мадемуазель, – задумчиво пробормотал торговец, – но чёрт меня побери! Вы застали меня в тот момент, когда похоть перевешивает разум. Передайте эту бумагу моему доверенному, и он тут же выдаст вам требуемую сумму. А тем временем позвольте взглянуть на другую девушку.

– Мерзавка, – прошептала я своей подруге, – это снова твоя работа. Ты, кажется, вознамерилась лишить меня всего, что у меня есть.

– Виной тому только моя любовь, Жюльетта; но ты никогда не пожалеешь об этом, ибо я заменю тебе целый мир. И она отправилась за деньгами. Я вызвала Элизу.

– Очаровательное создание! – воскликнул распутник, увидев ее. – Неудивительно, что вы запрашиваете такую цену за свой товар.

Он торопливо начал раздевать девушку, и восторгу его не было предела, когда перед ним предстали все ее прелести. Он решил, что такой изящный, будто отлитый гениальным скульптором зад требует более тщательного осмотра; он долго и сосредоточенно целовал его, раздвигал ягодицы, щекотал языком отверстие, вставил туда член, потом снова целовал, не в силах оторваться от прекраснейшего предмета.

– Позовите сюда вторую, я хочу сравнить их.

Появилась Раймонда, разделась и предоставила свое тело для осмотра. Вы не представляете, с какой тщательностью происходила эта процедура, в особенности придирчиво были обследованы ягодицы. Пока покупатель был поглощен своим занятием, я взяла в руку его орган и начала медленно поглаживать его; скоро он встрепенулся, отвердел, и Корделли принялся содомировать Элизу, награждая увесистыми шлепками меня и Раймонду.

– По правде говоря, я не могу решить, какая из них лучше, – признался он мне по секрету, – обе они великолепны. И обе будут умирать долго и мучительно.

– Чей зад, по-вашему, лучше? – полюбопытствовала я.

– Конечно, Раймонды, в том нет никакого сомнения, – ответил он, с чувством поцеловав обладательницу предмета, который имел в виду.

– Я хочу сказать, что в ее потрохах теплее и уютнее... А ну-ка, Жюльетта, ложитесь на кровать, – вдруг заявил ненасытный монстр, – я попробую и вашу задницу.

С одной стороны он поставил Элизу, с другой – Раймонду, и, содомируя меня, мял и щипал им ягодицы. Потом неожиданно остановился и с сожалением проговорил:

– Достаточно, иначе я кончу. А нам надо отправляться в дорогу.

Девушки пошли готовиться к поездке.

– Скажите честно, – спросила я, когда осталась наедине с итальянцем, – это моя подруга надоумила вас выбрать Раймонду, не так ли?

– Не буду скрывать, что она очень хочет ее смерти.

– Вот мерзавка! Это от ревности, впрочем, причина достаточно уважительная. Но не беспокойтесь: я решила твердо, и обе эти твари должны претерпеть адские муки. – Говоря эти слова, я как бы невзначай начала ласкать ему член, прижимая его к своей груди и щекоча пальцем анус. – А можно узнать, какую пытку вы для них приготовили?

– Боитесь, что она будет слишком жестокой?

– Если бы я была на вашем месте, их страдания превзошли бы все, что может придумать человеческое воображение.

– Вы восхитительная женщина... Я люблю таких; настоящие женщины всегда более жестоки, чем мужчины, если дают волю всем своим чувствам.

– За этим кроются вполне естественные причины, – заметила я, – их органы устроены гораздо тоньше, а чувствительность их намного выше; бесчувственное существо не может быть жестоким.

– Совершенно верно; к тому же обладая живым воображением, женщина не может удержаться от излишеств и извращений, вот почему в злодействе она заходит дальше, чем мужчина. Случись где-нибудь дуэль, гладиаторские бои или публичная казнь, женщины валом валят поглядеть на это зрелище, и среди зевак вы всегда найдете в десять раз больше женщин, нежели мужчин. Между прочим, – добавил торговец, – многие глупцы, обманутые этим болезненным любопытством, не могут понять, что крайности всегда сходятся, что его источником является врожденная жестокость.

– Это потому, что сама по себе жестокость есть продолжение чувствительности, и великие злодеяния, которые мы совершаем, в значительной мере проистекают из чувствительности нашей души.

– Вашими устами, дорогая, говорит сама истина. Поцелуйте меня, поцелуйте сильнее; я восхищен вашим умом, вашими чарами, и вы должны перебраться ко мне.

– Я навек привязана к своей подруге, – отвечала я, – и только смерть может разлучить нас.

– Она тоже может жить с вами.

– Нет, мы собираемся вернуться на родину.

В этот момент я услышала шаги Дюран. Я пошла встретить ее, и на пороге, где нас не мог услышать Корделли, она сообщила мне, какой замечательный трюк совершила только что.

– Я подделала доверенность и получила в два раза больше.

– Сорок тысяч цехинов?

– Вот именно, и они уже в надежном месте.

– Какая же ты умница!

– Теперь ты не жалеешь о сделке?

– Нисколько. А вдруг Корделли встретится со своим казначеем?

– К тому времени дело уже будет сделано. Если только он посмеет пожаловаться на нас, мы сами отправим его на эшафот за чудовищное преступление.

– Поцелуй меня, самая мудрая из подруг!

– Ты должна взять свою половину.

– Какая в этом нужда? Сначала побываем в замке Корделли, а когда вернемся, разделим добычу.

– Я бы хотела, чтобы ты оставила все деньги себе: мне больше хочется увидеть тебя в роскоши, нежели увеличить свое богатство.

С тем мы и отправились к Корделли и через несколько часов добрались до замка – настоящей крепости, расположенной на выступе скалы, нависшей над морем. Возле небольшой фермы у подножия скалы карета остановилась, так как дорога заканчивалась. Отсюда нам предстояло подниматься по ступеням – я насчитала их ровно четыреста, – которые были единственным путем к грозному замку. Прежде чем подняться по этой лестнице, мы прошли через железные ворота, которые торговец открыл своим ключом; за ними было ещё шесть таких же преград на некотором расстоянии друг от друга, и Корделли открывал и тщательно закрывал их, когда мы через них проходили. Дюран; заметив, что удивление на моем лице постепенно сменяется тревогой, решила меня успокоить и обратилась к Корделли:

– По вашему описанию я так и представляла себе ваше жилище и велела людям своим приехать за нами завтра утром, если к десяти часам мы не вернемся в Анкону.

– Меня хорошо знают в этих местах, – сказал торговец, очевидно, также желая успокоить меня, – но вам не стоило беспокоиться, мадам Дюран: я обещал вам, что вы вернетесь в город сегодня ночью, а вам известно, что слово моё надежно.

Однако не так легко было внушить спокойствие двум нашим девушкам. Предстоящее несчастье всегда дает о себе знать каким-то, пусть даже неясным, предчувствием, а наши жертвы чувствовали это всеми своими органами, и у обеих от ужаса подгибались колени.

Между тем открылись последние ворота и снова закрылись за нами; нас встретили две женщины лет шестидесяти.

– Все готово? – спросил Корделли.

– Еще с утра, синьор, – ответила одна из них, – мы не думали, что вы приедете так поздно.

Мы вошли в полутемный зал с низкими сводами. Корделли подошел к окну и отдернул плотную штору.

– Взгляните-ка туда.

Каково же было наше изумление, когда мы увидели, что находимся метров на сто выше поверхности моря и вокруг нас расстилается водная гладь.

– Наша скала образует мыс, – объяснил итальянец, – а здесь самая выступающая точка; отсюда до берега приблизительно полмили. Можете кричать сколько угодно, и никто вас не услышит.

Мы поднялись на несколько ступенек и вошли в другой зал, где должна была происходить оргия.

Пожалуй, никогда я не видела ничего более жуткого. На круглом возвышении, в центре также круглой комнаты, лежали самые разные инструменты для всевозможных пыток, которые сразу бросились нам в глаза, когда мы переступили порог. Среди них были такие необычные и отвратительные, о существовании которых я даже не подозревала. Рядом с этим арсеналом стояли два огромных, устрашающе смуглых головореза с ужасными усищами и ещё более ужасной внешностью; оба были голые, похожие на дикарей и готовые, судя по всему, выполнить любой, самый чудовищный, приказ. Каменные стены этого адского каземата украшали и делали их ещё мрачнее пятнадцать довольно свежих трупов; на четырех стульях, окружавших помост, сидели две девушки лет шестнадцати и двое юношей пятнадцати лет, все четверо совершенно голые. Старые женщины, те, что встречали нас, закрыли на засов двери. Корделли посмотрел на нас, явно наслаждаясь произведенным впечатлением.

– Вот здесь мы и будем работать, – сказал он, и, взглянув на наших девушек, добавил: – Редко, очень редко, покидают эту комнату те, кто входит сюда. Будьте добры, донна Мария, снимите с них одежды, разожгите камин и приступим к делу... Я чувствую, как в моих яйцах бурлят соки, и признаюсь вам, что не часто у меня бывает такое расположение к жестоким развлечениям.

Потом монстр посмотрел на меня.

– Вас, Жюльетта, я назначаю своей помощницей, главной распорядительницей бала; раздевайтесь и подойдите ближе. Вы будете служить только потребностям и желаниям моего члена и моего седалища и хорошенько следить за их состоянием. Если я захочу сношаться, вы языком смажете мне задний проход и органы, которые будут меня содомировать, а руками будете вводить их в мою задницу. Если мне захочется кого-нибудь содомировать, вы должны направить мой инструмент в отверстие, которое я выберу и которое вы также смажете языком. После подготовки вы должны сосать мне язык в продолжение всего акта. Кроме того, от вас требуется неукоснительное повиновение и глубочайшее почтение: не забывайте, что сюда попадают либо рабы, либо жертвы.

Вы, Дюран, будете подводить ко мне служителей и запомните хорошенько: первым делом вы должны подставить мне для поцелуя свой зад.

– Ну а вы, – обратился он к старухам, которые были обнажены ниже пояса и держали в руках связки тонких зеленых прутьев, – вы будете находиться рядом со мной и обрабатывать мне бока и ягодицы, когда сочтете это нужным для моего возбуждения.

Теперь насчет вас, Кровопийца и Варвар: учтите, что вы не только палачи – вы должны позаботиться о моей заднице и прочищать ее, как только почувствуете, что она жаждет этого.

Он оглядел строгим взглядом детей, в почтительном молчании сидевших на стульях, и добавил:

– Единственная ваша обязанность – беспрекословно подчиняться. Вы все – мои отпрыски, хотя и от разных матерей, но не думайте, что кровные узы помешают мне отправить вас в долгое и мучительное путешествие к смерти: я подарил вам жизнь для того лишь, чтобы иметь возможность отобрать ее; детоубийство – одно из сладчайших моих удовольствий, а наше родство сделает ваши страдания ещё более приятными для меня.

– Что касается до вас, милые девушки, – наконец обратился он к моим служанкам, свирепо глядя на них, – я за вас заплатил, и никто не лишит меня права сделать с вами все, что подскажет моё необыкновенно богатое воображение, поэтому готовьтесь к мучительной кончине. Хотя я ещё не решил, каким образом буду истязать ваше нежное тело.

Услышав эти слова, несчастные создания бросились в ноги Корделли, омывая их слезами. Их лица, в обрамлении роскошных черных волос, разбросанных в беспорядке по алебастровой груди, являли собой незабываемый образ горя и отчаяния.

– Черт возьми мою грешную душу, – восхитился Корделли, опускаясь в кресло и небрежным движением приказав мне ласкать ему член, – я безумно люблю такие трагические сцены, они страшно возбуждают меня... А что, если я дам вам кинжалы, несчастные твари, и заставлю исколоть друг друга до смерти? Мне кажется, это неплохо будет выглядеть, а? – И монстр с удовольствием принялся щипать нежные соски несчастных, а жилистый фаллос, разбухавший в моих руках, свидетельствовал о восторге своего хозяина.

– Дайте-ка мне их задницы, – сказал он дуэньям, – поставьте их так, чтобы я мог щекотать языком их маленькие дырочки. А ты, Дюран, помоги Жюльетте.

За одну минуту он искусал до крови безупречные девичьи ягодицы, оставив в них глубокие следы зубов, потом просунул голову между ног Раймонды и с такой силой впился в ее клитор, что бедняжка лишилась чувств. Придя в восторг от такого результата, он сделал то же самое с Элизой, но она дернулась, и вместо клитора его зубы вцепились в ее нижние губки, от которых он оторвал внушительный кусок. Несмотря на разрушительные последствия его натиска, Корделли захотел тут же совокупиться с ними. Девушек уложили на длинный диван животом вниз, головой вплотную к трупам, развешанным на стене. После чего, с моей помощью, развратник в течение двадцати минут прочищал им задницы и влагалища. Потом поставил одну из них на четвереньки, другую посадил ей на плечи, взял розги и долго терзал божественные ягодицы Элизы и восхитительную грудь Раймонды, в то время как обе дуэньи аккуратно кололи его седалище серебряными булавками. Девушки сменили позицию, чтобы он мог превратить в окровавленные лохмотья ещё нетронутые груди и ягодицы. Затем принесли тазы с водой, обмыли раны, и Корделли, демонстрируя чудовищную эрекцию, велел приблизиться одному из сыновей. Все дары щедрой Природы сочетались в этом очаровательном ребёнке: прекрасное лицо, нежнейшая кожа, маленький ротик, вьющиеся волосы и несравненнейший зад.

– М-да, он действительно очень похож на свою мать, – заметил Корделли, поцеловав мальчика.

– А что стало с этой несчастной? – полюбопытствовала я.

– Стыдись, Жюльетта; ты так стараешься уличить меня в злодействе – я чувствую это. Но к твоему удивлению и, быть может, разочарованию я покажу тебе эту женщину прямо сейчас.

Заметив недоверие в моих глазах, он продолжал:

– Ну что ж, вот она. – И он указал на один из трупов, висевших на крючьях. – Вот его мать, если не веришь, спроси сама. Не прошло и тридцати шести часов, как я сорвал цветок невинности у этого парня здесь, в этой самой комнате, когда он лежал в объятиях своей любимой и ещё живой матушки; вскоре после этого – он может подтвердить! – на его глазах я жестоко замучил ее и отправил туда, куда скоро, и способом не менее интересным, отправлю дорогого сынка этой прекрасной синьоры.

Старые женщины навалились на ребёнка, я увлажнила ему задний проход и ввела туда необыкновенной твердости стержень; Дюран сосала ганимеда спереди, и итальянец совокупился с ним, лаская мой зад.

Сохраняя над собой удивительный контроль и демонстрируя потрясающее хладнокровие, несмотря на свое крайнее возбуждение, Корделли покинул потроха сына, не обронив ни капли спермы.

Между тем подвели второго юношу. После такой же церемонии и с тем же бережным отношением к собственному семени распутник жестоко выпорол обоих. В продолжение экзекуции он то и дело наклонялся пососать юношеские органы и в конце концов, в припадке жестокой похоти, укусил одному из них яичко, да с такой силой, что мальчик охнул и потерял сознание. С прежним хладнокровием Корделли принялся за дочерей; первая, которую к нему подвели, не была красавицей, но было в ней какое-то необъяснимое очарование в сочетании с умилительной скромностью и невинностью.

– Она – девственница, – заявил нам Корделли, – можете убедиться сами. Но ее куночка меня больше не прельщает, поэтому положите ее на софу попкой кверху и держите крепче.

Когда перед ним предстали трогательные в своей беззащитности ягодицы, злодей набросился на них и за несколько минут довел их до самого жалкого состояния, после чего совершил содомию. Потом, решив, что достаточно возбудил свой пыл, чтобы покуситься на влагалище, он велел перевернуть девочку и, подгоняемый нашими умелыми пальцами и губами, за два мощных толчка протаранил девственную плеву; вытащил свой багровый орган и вставил снова в святилище, которое было для него дороже всего, затем опять ворвался в зад одного из мальчиков и сбросил там свой заряд. Вот так, наконец, он испытал оргазм, который уместнее назвать ударом грома, и я испугалась, как бы от этого взрыва не рухнули стены. Мы столпились вокруг него; он целовал мои ягодицы, одна из женщин порола его, Дюран прочищала ему задний проход, Элиза щекотала яички, Раймонда подставила ему свой зад, который он яростно щипал; одним словом, все живое вокруг участвовало в этом неописуемом по мощи извержении.

– Готово! – тяжко выдохнул он, когда все кончилось. – Теперь я должен прийти в себя, для чего потребуются пытки.

– Сейчас вы увидите их, друг мой, сейчас увидите, – ласково утешила я смертельно уставшего итальянца, потом взяла его орган в рот и выдоила все до последней капли.

Корделли с благодарностью принял мои услуги; пока я восстанавливала его силы, присутствующие снова окружили его, и он с такой силой впился в губы девочки, которую только что лишил девственности, словно вознамерился с корнем вырвать у неё язык.

Постепенно он перешел на другие окружавшие его предметы и даже – поверите ли вы в подобную мерзость? – четверть часа облизывал зловонную утробу одной карги, потом, с неменьшим удовольствием, прильнул губами к губам одного из палачей. И я почувствовала, что чудо свершилось. В довершение всего он взял мою руку и возложил ее на кол этого головореза, и я с ужасом обнаружила, что предмет, оказавшийся в моей ладони, толще моего предплечья и длиннее, чем моё бедро.

– Возьми этот пенис, Жюльетта, – приказал итальянец, – и вставь его в вагину девочки. Но имей в виду, что он должен войти туда невзирая ни на какие последствия.

Первые попытки были безуспешны; не оставалось иного выхода, кроме как связать жертву и растянуть ее ноги в стороны таким образом, чтобы обеспечить доступ к обоим отверстиям – на тот случай, если копьеносец не сумеет проникнуть в одно из них, он сможет воспользоваться другим. Я ввела орудие в бой, Корделли занялся жилистой волосатой задницей своего подручного и неотрывно ее облизывал, ожидая момента, чтобы совершить содомию, когда огромный инструмент палача вломится в пещерку. Наконец наши усилия увенчались успехом: член проник во влагалище ребёнка, и по ее лицу разлилась мёртвенная бледность. Однако Корделли, не спуская глаз с чудовищного орудия, велел подручному войти в другую гавань, и снова я была лоцманом. Отчаянно сопротивлявшаяся Природа скоро уступила решительному натиску человека, как она делает всегда; но, увы, анус разорвался, хлынула густая кровь, и итальянец, возносясь на седьмое небо, овладел задницей палача.

Боже праведный! Как мне описать эту картину? Представьте маленькое очаровательное личико, такое трогательное, такое жалкое, которое целовал отвратительнейший из людей, царапая жесткими усищами нежнейшие лилии и розы и заглушая мерзкими ругательствами жалобные стоны невиннейшей души. Теперь представьте Корделли, который, отвергая окружившие его прелести, предпочел поганую задницу наемного убийцы. В тот миг, когда палач затрясся от оргазма, Дюран по приказу хозяина задушила уже потерявшую сознание жертву.

Все кончилось: несчастная девочка испустила дух. Итальянец с торжествующим видом показал нам свой неуемный член, готовый к дальнейшим подвигам.

– Вот я и снова в прекрасной форме, – объявил он. – И с одной тварью мы разделались. Думаю, вы обратили внимание, что я вел себя довольно сдержанно, и, как мне кажется, вряд ли можно было убить ее более милосердным образом.

Одна из дуэний засобиралась унести труп.

– Оставь его, сволочь! – рявкнул торговец. – Эти останки возбуждают меня, разве ты забыла об этом? – И великий грешник, прижавшись лицом к лицу своей мёртвой дочери, начал покрывать мерзкими поцелуями искаженные смертью черты, пытаясь пробудить в них жизнь.

– Эй, Дюран, – позвал он, оторвавшись от дочери, – подними-ка член этому субъекту: я хочу, чтобы он прочистил мне зад, пока я буду ласкать эти останки.

Его желание было исполнено без промедления, его подручный овладел им без всякой смазки, впрочем, она была и не нужна для ануса столь внушительных размеров. Элиза и Раймонда подставили его поцелуям свои ягодицы, сам он гладил ягодицы обеих сыновей, чьи органы сосали мы с Дюран. Из заднего прохода мёртвой девочки Корделли перебрался в ее влагалище; между тем палач сбросил семя, и Корделли позвал второго. Тот, оснащенный не хуже своего коллеги, но намного страшнее его, если только возможно быть страшнее, принялся с усердием содомировать хозяина и без перерыва сбросил в его потроха пару зарядов. Оргия начинала принимать серьезный оборот.

– Все хорошо, клянусь спермой Всевышнего, – рычал Корделли, брызжа слюной, – теперь дайте мне преступления! Побольше преступлений, самых ужасных! Чтобы испытать извержение, мне нужны жертвы, любые жертвы; я без колебаний прикончу любую из вас ради хорошего извержения.

– С кого же вы хотите начать, сударь? – осмелилась я.

– С тебя... с любого другого, мне все равно с кого, лишь бы это меня возбуждало. Неужели вы думаете, что жизнь одного человека мне дороже, чем жизнь другого? А ну-ка, давайте сюда эту маленькую стерву, – сказал варвар, хватая Элизу за грудь и швыряя ее к своим ногам. Он потребовал щипцы и, пока я его ласкала, а палачи держали жертву, неторопливо, с завидным упорством рвал белоснежные девичьи груди на кусочки до тех пор, пока от них ничего не осталось, кроме страшных зияющих ран.

Операция завершилась; жертву положили в другую позу, широко растянув ей ноги и выставив на обозрение зияющую вагину.

– Вот так, – удовлетворённо крякнул каннибал, – сейчас немного покопаемся в чреве и поглядим, что там есть.

Я сосала его орган, а его щипцы несколько минут орудовали в теле несчастной жертвы.

Потом он велел перевернуть ее, и взору его предстали самые очаровательные в мире ягодицы; он раздвинул их в сторону, и его смертоносные щипцы исчезли в маленькой норке, которую он разворотил с той же яростью, что и первую. И я, опьяненная этим зрелищем, подбадривала убийцу и помогала ему. Вот до чего доводят нас проклятые непостоянные наши страсти! Будь Элиза чужим для меня человеком, возможно, во мне бы шевельнулась хоть капля жалости к этому милому созданию, но мы придумываем и творим неслыханные мерзости, когда наш гнев с особой силой обрушивается на близкое нам создание и безжалостно срывает нежные лепестки цветка прежней любви.

Элиза плавала в собственной крови, но ещё дышала; Корделли оставил свой инструмент и теперь восхищенными глазами наблюдал ее агонию, и я должна заметить, что в его деяниях большое место занимала гордыня. Корделли заставил меня натирать свой член об окровавленное тело, обмывать его кровью, которую пролила его рука, а потом одним ударом кинжала прекратил мучения Элизы.

Её заменил один из его сыновей. Злодей раскрыл окно, выходившее на море. Ребенка привязали к длинной веревке, другой конец которой прикрепили к колонне, и сбросили несчастного вниз.

– Ну как ты там? – крикнул Корделли, перегнувшись через подоконник и высоко подняв нож: ему достаточно было сделать одно движение, чтобы перерезать последнюю нить и чтобы его сын исчез в морской пучине. Снизу донесся пронзительный крик мальчика; я снова принялась ласкать жестокосердного отца, тот целовал Раймонду и вдохновенно отвечал на ритмичные толчки палача, который его содомировал. Через некоторое время ребёнка подняли.

– Скажи честно, ты испугался? – почти участливо спросил торговец. – Тебе было очень страшно?

– Ради Бога не надо больше, папа, умоляю тебя...

– Ага, жалкое отродье, – злобно прошипел Корделли, – запомни, что слово «папа» ничего для меня не значит, абсолютно ничего. Повернись, я должен насладиться тобой, прежде чем отдать на корм рыбам. Да, малыш, ты отправишься кормить рыб – такова твоя судьба! Теперь ты видишь, как я дорожу кровными узами.

Пока он совокуплялся с мальчиком, веревку удлинили, ещё два или три толчка, и Корделли выбрался из детского ануса, кивнул палачам, и те швырнули жертву в окно, которое находилось на высоте шестидесяти метров над поверхностью моря; но веревка оказалась короче и, не долетев до воды, падавшее тело резко остановилось на лету, дернулось и расчленилось. Когда его подняли наверх, мы увидели бесформенную массу мёртвой плоти.

– Отлично. Давайте сюда ещё одну задницу, – приказал итальянец.

– И снова бросим в море? – с надеждой спросила Дюран.

– Непременно; только сделаем веревку подлиннее, чтобы тело погрузилось в воду.

После содомии второй ребёнок полетел вслед за первым и был извлечен почти бездыханным. В таком состоянии отец повторил совокупление последний раз и перерезал веревку в тот момент, когда тело коснулось воды. Наконец море приняло несчастного ребёнка в свое мягкое лоно.

– Это самая возбуждающая страсть, – почтительно заметила я, обращаясь к хозяину, – которую я когда-либо встречала в людях.

– Она возбуждает тебя, Жюльетта?

– Еще бы!

– Тогда подставляй свою жопку, я погашу твой пожар.

Через четверть часа Корделли оставил меня, придумав новое злодеяние. Жертвой его на сей раз стала Раймонда. Её участь была написана в глазах чудовища, и бедняжка мгновенно ее прочла.

– О, госпожа моя! – взмолилась девушка, бросаясь ко мне. – Неужели вы отдадите меня в руки этого злодея? Ведь я так любила вас...

Моим ответом был громкий смех. Подручные подвели бедняжку к Корделли; он начал с обычных в таких случаях поцелуев, которыми осыпал каждую частичку прекрасного тела, затем несколько минут выворачивал наизнанку потроха Раймонды своим несгибаемым членом, после чего велел посадить ее в железную клетку, кишевшую жабами, змеями и прочими неизвестными мне рептилиями, а также отощавшими собаками и кошками, которых не кормили целую неделю. Трудно представить себе вопли и эксцентричные прыжки и антраша бедной моей служанки, на которую набросилась голодная свора. Я едва не лишилась чувств от восторга, чему немало способствовала Дюран, ласкавшая меня возле самой клетки; рядом с нами Корделли забавлялся со своими старыми дуэньями. Прошло совсем немного времени, и от Раймонды почти ничего не осталось, и первыми исчезли в клыкастых пастях ее груди и ягодицы. Самый потрясающий момент наступил, когда она в последний раз открыла рот, чтобы закричать, и в ее глотку нырнула здоровенная змея, подавившая только что родившийся вопль.

– Ха! Ха! Ха! – загрохотал Корделли и разразился градом невнятных ругательств, вытаскивая свой орган из седалища дуэньи. – Я-то думал, что с этой старой калошей избавлюсь от опасности оргазма, но не тут-то было, разрази гром мою задницу! Я креплюсь из последних сил! – отчаянно заорал он.

– Нет, нет, сударь, этого не должно случиться, – засуетилась я, пытаясь рукой опустить вниз его разъяренный фаллос, – давайте ненадолго отвлечемся.

– Хорошо; скажи, как ты находишь эту клетку, Жюльет-та? Я придумал это для твоей шлюхи в первый же момент, когда увидел ее зад: мне достаточно один раз взглянуть на этот женский предмет, и приговор уже готов; если хочешь, дорогая, я предскажу свою судьбу по твоей заднице.

Мерзавец начал больно щипать мои ягодицы, я ловко выскользнула из его объятий и как бы невзначай подставила ему его собственного сына, последнего оставшегося в живых. Корделли уставился на мальчика безумным свирепым взглядом – это был тот самый ребёнок, чью мать замучили совсем недавно, и ее труп до сих пор висел на стене.

– Насколько помню, – начал величайший из грешников, – я решил подвергнуть этого маленького попрошайку той же самой пытке, от которой три дня назад умерла его мать. Первым делом выколем ему глаза, потом отрубим руки и ноги, переломаем кости, и пока я буду его сношать, кто-нибудь из вас прикончит его ударом кинжала.

– Стало быть, эту процедуру перенесла его матушка? – спросила я.

– Совершенно верно.

– У меня нет никаких возражений, однако осмелюсь добавить, что помимо всего прочего не плохо было бы вырвать ему зубы и заодно язык, которым, кажется, он собирается что-то сказать нам.

– Вырвать зубы! Отрезать язык! О, Жюльетта! – взвыл счастливый Корделли. – Да, я слишком поторопился разделаться с его родительницей. Но теперь мы исправим эту оплошность с сынком. Эй, вы, – он щелкнул пальцами, взглянув на палачей, – за работу!

В продолжение церемонии Корделли прочищал мне зад, во все глаза смотрел на убитую горем девочку, чья очередь должна была наступить позже, и его усердно пороли обе дуэньи.

Я должна отметить ловкость и мастерство, с какими орудовали подручные хозяина, а уж страдания жертвы и ее ужасающие пытки описать просто нет никакой возможности. Когда Корделли заметил, что с этим делом вполне справится один, он велел второму, с ног до головы покрытому засохшей кровью, сношать меня в вагину с тем, чтобы усилить свои ощущения, которые он испытывал в моем анусе. Всевышний не даст мне соврать, что я никогда не отступала перед самыми огромными членами, но натиск этого, друзья мои, причинил мне жуткую боль. Однако, хотя этот субъект был в высшей степени вульгарен, ужасные дела, которыми он себя запятнал, его бесцеремонность и сквернословие, а также содомистская приправа, которой угощал меня его господин, – все это очень скоро привело меня в экстаз, и я залила его член доброй порцией горячей спермы. Корделли, услышав мои восторженные богохульства, смешавшиеся с воплями жертвы, не выдержал, его семя прорвало все преграды, и оба моих отверстия заполнила липкая жидкость. Однако убийство мальчика ещё не завершилось, и палач предложил сделать передышку.

– Ни в коем случае, – ответил итальянец и прокомментировал свои слова так: – Странные всё-таки люди: они полагают, будто человека можно истязать только в возбужденном состоянии. А вот я – рациональный человек и могу с равным успехом делать это как в пылу страсти, так и с абсолютным хладнокровием. Природа наделила меня вечной жаждой крови, и мне нет нужды приходить в исступление для того, чтобы проливать ее.

После чего пытки продолжились.

Правда, желая оживить эту сцену, я вложила обмякший орган Корделли себе в рот, а Дюран начала подзадоривать его словесно.

– Знаете, Корделли, вашей жестокости, несмотря на размах, чего-то недостает.

– Я вас не понимаю.

– Как только вы совершаете очередной, потрясающий своей жестокостью поступок, все равно остается впечатление, что его можно было сделать ещё более жестоким.

– Докажите, мадам.

– Это нетрудно. Позвольте мне самой организовать истязание последней вашей дочери, и я уверена, что вы увидите пытки, которые превосходят те, что подсказало вам ваше робкое воображение.

– Продолжайте, – сдержанно отозвался торговец.

– Посредством тех же самых приспособлений, которые здесь есть, – продолжала моя спутница, – ваш человек должен был аккуратно содрать с девушки кожу, после чего ее освежеванную тушу следовало выпороть колючими прутьями, затем натереть уксусом и это надо повторить семь раз. И вот когда все ее нервы будут оголены, в них надо вонзать маленькие, раскаленные докрасна булавки, а тело можно положить поближе к огню.

– Прекрасная мысль, Дюран, – одобрительно заметил Корделли, – однако предупреждаю: если это помешает мне получить наслаждение, вы испытаете такую же пытку на собственной шкуре.

– Я согласна.

– Тогда за дело.

Дуэнья подвела к нам самую младшую и самую прелестную из дочерей. Несчастное создание имело безупречную фигурку, великолепные золотистые волосы, лицо юной мадонны и глаза, которым позавидовала бы сама Венера. Блудодей захотел облобызать маленький изящный зад, присовокупив к этому несколько высокопарным тоном:

– Я должен последний раз почтить его до того, как моя злодейская рука сомнет эти розы. Признайте, друзья, что этот предмет поистине бесподобен!

Но скоро, вдохновляемый мыслью о предстоящих истязаниях, Корделли перешел от панегириков к жестокостям.

Два раза извергнувшись в предмет своей страсти, он покинул поле боя, чтобы полюбоваться со стороны на то, как более внушительные орудия его подручных будут терзать невинную девочку. Была предпринята первая попытка, но, как вы догадываетесь, успеха удалось добиться только ценой полного разрушения крохотного ануса. В продолжение мучительной операции хозяин содомировал одного из палачей, а другой в это время овладел вагиной ребёнка, который теперь напоминал ягненка, попавшего в лапы двух разъяренных львов. Еще сильнее возбудившись этой картиной, распутник выбрался из зада первого палача и с ходу овладел вторым и, наконец, сочтя себя достаточно подготовленным к главному событию, дал знак начинать пытку, распорядительницей которой назначил Дюран.

И вновь мне не хватает слов описать страдания бедного ребёнка, когда итальянец взял в руки связку терний и довольно быстро снял верхнюю нежную кожу. Но это было ещё не все: порка продолжалась, скоро обнаружилось розовое мясо, тело жертвы непрестанно сотрясалось как в лихорадке, сквозь стиснутые зубы выступала пена, и раздавался сплошной вопль. Корделли заметил, что я, не отрывая глаз от прекрасного зрелища, ласкаю сама себя, оттолкнул мою руку и начал массировать мне клитор, но в следующую минуту снова увлекся истязаниями и поручил обязанности мастурбатора моей подруге. Я с готовностью откликнулась на ее ласки, и мы испытали три или четыре извержения во время экзекуции, которая продолжалась довольно долго и кончилась тем, что оказался снят весь кожный покров девочки без особого вреда для ее жизненно важных органов. Но ее положение немного осложнилось, когда в нервы начали впиваться раскаленные булавки. Крики жертвы стали громче и на целую октаву выше, и внешний вид ее сделался ещё более возбуждающим. Корделли в голову пришла мысль совершить с ней содомию, это ему удалось и, не переставая совокупляться, он продолжал, одну за другой, вонзать свои булавки. Невыносимая боль в конце концов разорвала последние нити, на которых держалась жалкая жизнь, и девочка испустила дух, получив перед смертью обильную порцию спермы в свои потроха.

Вслед за тем убийца встал с самым невозмутимым видом и молча оделся; палачи последовали его примеру и вслед за своим господином и обеими дуэньями удалились и соседнюю комнату.

– Куда он ушел? – спросила я Дюран, ибо из живых в зале остались мы одни.

Она неопределенно пожала плечами.

– А что если он замышляет какую-нибудь пакость? Может быть, настанет наш черед?

– Значит мы получим то, чего заслуживаем.

– Я ничего не понимаю, Дюран. Как тебя угораздило прийти в этот дом, если ты почти незнакома с хозяином?

– Он очень богат. Меня соблазнило его золото, оно до сих пор не дает мне покоя. Я уверена, что эта скотина прячет свои богатства где– то здесь. Если бы только нам удалось убрать его с дороги и ограбить... У меня с собой есть порошок мгновенного действия. Все можно было бы сделать за один миг.

– Такой поступок, дорогая, расходится с нашими правилами: всегда и везде уважать порок и истреблять только добродетель. Убив этого человека, мы лишим мир великого преступника и, возможно, сохраним жизнь тысячам людей; разве можем мы пойти на это?

– Я совершенно согласна с тобой, Жюльетта. В этот момент вернулся Корделли в сопровождении своей свиты.

– А мы подумали, где вы пропадаете, добрый наш хозяин. Не иначе, как творили какие-нибудь злые дела в одиночестве.

– Вы ошибаетесь, – ответил итальянец и широко распахнул двери комнаты, из которой только что вышел. Это была молельня, оснащенная всеми непременными атрибутами религиозного культа. – Такой закоренелый злодей, как я, постоянно осаждаемый ужасными искушениями, должен хотя бы изредка творить добро, чтобы успокоить гнев божий.

– Вы правы, сударь, – заметила я, – позвольте и нам последовать вашему заразительному примеру. Пойдем, Дюран, попросим у Господа прощения за преступления, на которые вдохновил нас наш хозяин.

Мы вошли в молельню и закрыли за собой дверь.

– Черт меня побери, – сказала я подруге, которую привела туда только для того, чтобы спокойно обсудить наши складывавшиеся неважно дела. – Черт меня побери, если я не изменила своего мнения и если этот фанатик не заслуживает смерти. Ты же видишь, что его мучают угрызения совести, и с такой слабой душой этот содомит скоро превратится в добропорядочного человека; кто знает, может быть, мы были свидетелями -его последних деяний на поприще злодейства? Поэтому я предлагаю как можно скорее покончить с ним.

– Мы легко можем расправиться со всей его оравой. Однако надо оставить одну из старух, чтобы она вывела нас отсюда; поверь мне, Жюльетта, сокровища этого богача находятся где-то здесь, в замке, и мы должны найти их во чтобы то ни стало.

– Сегодня вечером за ним приедут слуги.

– И мы угостим их вином, – подхватила Дюран.

– Вот теперь и мы получили благословление, – объявила Дюран хозяину, когда мы вернулись. – Кстати, сударь, велите принести чего-нибудь выпить: мы умираем от жажды.

Корделли дал знак, и старые ведьмы быстро накрыли стол для хозяина и его подручных. После третьей рюмки вина Дюран незаметно подсыпала порошок в тарелку Корделли и его палачей, но дуэньи ни к чему не притрагивались, так что отравить их не было возможности. Не прошло и минуты, как все трое злодеев сползли со стульев, словно настигнутые гневом небесным. Дюран выхватила кинжал и, поражая в самое сердце старуху, которая казалась особенно недоверчивой и недоброжелательной, прибавила:

– Ступай следом за своими сообщниками, старая карга; если бы твой хозяин был настоящим злодеем вроде нас, мы бы его не тронули. Но коль скоро он верит в Бога, пришлось отправить его к дьяволу – у нас не было другого выхода. Ну, а тебе, – продолжала она, обращаясь ко второй дуэнье, которая испуганно уставилась на нас, дрожа всем телом, – тебе мы оставим жизнь, если ты нам поможешь. Прежде всего надо выбросить в море эти трупы, потом вместе с тобой мы перероем весь замок и найдем деньги. Теперь скажи, есть здесь ещё кто-нибудь?

– Клянусь, сейчас никого, – ответила карга. – Из слуг в доме я одна.

– Что ты имеешь в виду? Выходит, кроме слуг здесь есть ещё кто-нибудь?

– Я так думаю; здесь могут быть пленники. Обещайте не убивать меня, и я покажу вам весь дом.

Когда трупы были сброшены в Море, мы спросили старуху, часто ли наведывался сюда Корделли.

– Раза три на неделе, – отвечала она.

– И всякий раз здесь творилась такая резня?

– Вы же сами все видели. А теперь я покажу вам темницы, может быть, кто-то остался.

В подвалах, на глубине не менее двадцати метров, злодей держал взаперти свои жертвы. Девять из двенадцати темниц были заняты, и в каждой из них томился один узник; мы нашли пятерых смазливых девушек в возрасте от пятнадцати до восемнадцати лет и четверых подростков лет тринадцати-шестнадцати; большую часть жертв доставили сюда из разных уголков Италии, а две девушки были родом из города Рагузы в Албании, и обе они отличались редкой красотой.

Когда мы рассматривали свои находки, вверху, где-то далеко, послышался шум, и мы поспешили узнать в чем дело. Оказалось, что в замок возвращаются наши слуги и слуги Корделли. Вначале мы встретили лакеев итальянца – их было трое, завели их в обеденный зал, где стол был заставлен яствами и напитками, предложили им выпить, и скоро они отправились вслед за своим хозяином. Потом мы спустились к нашим слугам и велели им возвращаться назад в город, сказав, что хотим остаться в замке ещё на день или два и обойдемся без них.

– Знаешь, Дюран, – заговорила я, когда мы вернулись к узникам, – я бы хотела взять себе этих двух албанок, они заменят мне Элизу и Раймонду; я уже вижу недовольство на твоем лице, поэтому спешу предупредить тебя, что пожертвую ими в любой момент, когда ты этого захочешь, и сделаю это, не моргнув глазом, как и в прошлый раз.

– Опять женщины. Неужели ты не можешь обойтись без них?

– Не могу, представь себе. Но сердце моё будет всегда принадлежать только тебе, моё сокровище.

– Ах ты, хитренькая лисичка, ну как тебе откажешь!

Мы освободили Лилу – так звали семнадцатилетнюю – и Розальбу, которая была на год старше, но на всякий случай заперли их в одной из роскошных комнат замка. Бедняжек целую неделю держали в подвале, почти не кормили, спали они на голом полу, прикрытом соломой, и вид у них был жалкий и испуганный. Но я их расцеловала, обласкала, из глаз у них хлынули слезы облегчения, и они с благодарностью бросились к моим ногам. Как оказалось, они были сестры, дочери богатого коммерсанта в Рагузе, с которым Корделли вел торговые дела; итальянец уговорил их отца отправить дочерей в Венецию, чтобы они получили воспитание, а потом сочинил письмо об их трагической гибели и оставил их для своих утех.

– Тогда я тоже возьму себе одну из пленниц, – сказала Дюран:

– Ну конечно, дорогая, и мне никогда не придет в голову ревновать тебя.

– Ты чудовище! – Она погрозила мне пальцем. – Я более чувствительна чем ты, и мне будет противно, если кто-то будет отвлекать меня от мыслей о тебе.

– Будет тебе, любовь моя, не надо смешивать плотские наслаждения с умственными развлечениями, – укоризненно заметила я. – Я уже говорила тебе, что мои убеждения, хотя они, возможно, в чём-то отличаются от твоих, неизменны: я вправе сношаться с первым встречным на этой земле и в то же время ни на миг не отступлю от нежной привязанности к своей единственной подруге и сохраню это чувство до конца дней.

Трех других девочек и четверых мальчиков мы отвели в зал для пыток. Полдня развлекались с ними, после чего усовершенствовали истязания, которые практиковал Корделли, и сделали кончину всех семерых в тысячу раз мучительнее и страшнее. Потом поспали не более двух часов и продолжили поиски.

– Я не знаю, где именно он хранил свои деньги, – сказала старуха в ответ на наши настойчивые вопросы, – я даже не уверена, находятся ли они здесь, но рядом с винным погребом есть ещё какой-то запертый подвал.

Мы спустились вниз и столкнулись с двумя прочными бронзовыми дверьми, которые преграждали путь к тому подвалу, и у нас не было никакой возможности взломать их. Однако чем больше трудностей вставало перед нами, тем сильнее становилось наше желание преодолеть их. После долгого лазания по сырому и темному подземелью мы обнаружили небольшое окошко в стене указанного дуэньей подвала, которое загораживала не очень толстая железная решетка. В едином порыве мы бросились вперед и заглянули внутрь, где, несмотря на полумрак, разглядели шесть больших сундуков; можете себе представить, как подстегнуло нас это зрелище. Наконец нам удалось отогнуть прутья решетки, я проскользнула в узкий проход и, дрожа от нетерпения, подняла крышку первого сундука. Увы, к своему жестокому разочарованию я увидела, что все ящики содержат только орудия пыток или предметы женской одежды. Разъяренная, я готова была бросить это безнадежное дело. Но Дюран не смирилась с поражением.

– Там должно быть ещё что-нибудь, посмотри внимательнее.

Я снова зашарила по сундукам, и скоро мои пальцы наткнулись на связку ключей. К одному из них была привязана пластинка с надписью: «Ключ от сокровищницы».

– Ах, Дюран! Не будем терять времени в этом погребе; то, что мы ищем, находится в другом месте – погляди, что я нашла. Сначала мы встретили двери без ключей, а вот теперь – ключи от неизвестных дверей. Эй, донна Мария, может быть, ты что-нибудь знаешь об этом? Если поможешь нам, ты будешь обеспечена на всю жизнь.

– Клянусь, что ничего не знаю. Но если хорошенько поискать, мы что-нибудь да найдем.

– Принеси мне ветку лещины, которая растет у вас в саду, – приказала Дюран.

Когда старуха вернулась, моя подруга взяла ветку, легонько зажала ее между большим и указательным пальцами и пристально уставилась на неё. Какое-то время прутик оставался неподвижным, потом его свободный конец слегка приподнялся и отклонился влево словно по волшебству; Дюран пошла в том направлении по длинной галерее, в конце которой мы снова остановились перед запертой дверью. Я попробовала ключ, дверь открылась, и ветка быстро закрутилась в пальцах Дюран. Мы вошли в низкий подвал и увидели десять огромных сундуков; на этот раз в них были не женские тряпки и не орудия пытки, а монеты – монеты из чистого золота, миллионы монет.

– Это просто сказка! – ахнула я. – Скорее выносим отсюда это богатство.

Но сказать это было легче, чем сделать. Мы никого не могли позвать на помощь, а о том, чтобы поднять эти сундуки и вынести их из замка, нечего было и думать. Поэтому мы приняли решение опустошить их. Оставалось одно: взять меньше, но наверняка вынести все, что возьмем. Старая дуэнья, обе девушки и мы с Дюран наполняли мешки так, чтобы могли нести их, и в продолжение восьми дней выносили сокровища Корделли на свет божий. Любопытным соседям мы сказали, что Корделли находится в поездке и что он любезно пригласил нас погостить в своем замке, а за это время наняли небольшое судно. На девятый день мы взошли на борт, после того, как погрузили свой тяжелый багаж и предварительно замуровали дуэнью в бочку вместе с большими камнями и утопили в море.

Погода была чудесна, море – спокойно и приветливо, наши новые служанки – ласковы и предупредительны, их тела превосходны, и мы приплыли в Венецию в прекрасном настроении.

Спору нет: необыкновенное и величественное зрелище являет собой этот большой город, плывущий по воде. Кто-то, кажется, Грекур {Жан Батист де Грекур (1683-1743), аббат, эпикуреец, автор непристойных стихов и сказок.}, сказал, что если содомия избрала Венецию своей цитаделью и надежным приютом, так только по той причине, что на морской глади фанатизм не может разжечь свои адские погребальные костры, чтобы наказать грешников. Как бы то ни было, в Венеции не счесть приверженцев этого культа – их много больше, чем в любом другом городе Италии.

Воздух в Венеции ласковый и томный, навевающий мысли о наслаждениях, но он часто бывает нездоровым, особенно во время отлива; горожане, те, что побогаче, стараются как можно больше времени проводить в своих восхитительных загородных поместьях на материке или на соседних островах.

Несмотря на неблагоприятный климат, среди жителей можно встретить многих выдающихся личностей, а жительницы Венеции стареют не столь быстро, как в других местах.

Как правило, венецианцы высокие и приятные на вид. У них приветливые лица, изысканные манеры, словом, трудно не полюбить их.

Первые дни после приезда я посвятила тому, что пристраивала вновь приобретенное богатство; Дюран уговаривала меня взять себе все золото Корделли, но я настояла на том, чтобы разделить его поровну, в результате каждая из нас сделалась обладательницей годового дохода приблизительно один миллион пятьсот тысяч ливров – это не считая тех капиталов, которые у нас уже были. Но опасаясь, как бы наша роскошь не показалась подозрительной в Венеции, мы приняли все меры к тому, чтобы создать впечатление, что зарабатываем единственно своими прелестями и своим волшебным даром обманывать простаков. Мы широко раскрыли двери своего дома для всех желающих любого пола, для всех, кто искал развлечений или хотел узнать свою судьбу. Дюран оборудовала лабораторию и кабинет с хитроумными механическими приспособлениями наподобие тех, которые так поразили нас когда-то в Париже. В нем были исчезающие на глазах полы, скользящие стены, сказочные будуары, уединенные уголки – все, что может обмануть доверчивых клиентов и потрясти их воображение. Мы наняли пожилых служанок и научили их приводить в действие эту бутафорию, и наши юные албанки послушно и даже с удовольствием участвовали в представлениях. Хочу напомнить, что они были девственницы, и этот факт в сочетании с их очаровательными личиками и умилительной их свежестью обнадеживал нас, что эти два прелестных виноградника при соответствующем уходе могут дать богатый урожай. Я вспомнила свою карьеру в публичном доме – как вы знаете, это было в Париже несколько лет тому назад, – и этот опыт пришелся как нельзя кстати в Венеции, правда, теперь я бросилась в безудержный разврат не ради денег, а для развлечения.

Первым гостем нашего дома стал бывший прокурор из Сан-Марко; осмотрев нас троих, он остановил свой выбор на мне. Начал он с весьма странного, но изысканно вежливого объяснения.

– Возможно, мои вкусы диктуют мне выбрать одну из ваших подруг, но насладиться ее чарами мне может помешать моя исключительная слабость в чреслах, поэтому с вами я буду чувствовать себя гораздо увереннее, а теперь соизвольте узнать, чем мы будем заниматься.

– Вы известите меня, – продолжал нудный клиент, – когда ваша менструация будет в самом разгаре, и в тот же день мы встретимся. Вы ляжете в постель, раздвинете ножки, а я, стоя на коленях, буду пить ваше вино, я буду пить его, пока не опьянею... Когда эрекция моя станет достаточной, я совершу жертвоприношение в том же храме, в котором получил благословение, а ваша служанка – учтите, что это можно доверить только женщине, – так вот, ваша любезная служанка будет бить меня изо всех сил.

– Скажите, ваша честь, – полюбопытствовала я, – как часто мы будем повторять эту сладострастную сцену?

– Только один раз, – ответил бывший прокурор. – Хотя вы необыкновенно прекрасны, мой ангел, как только женщина удовлетворит мою страсть, я больше не смогу возбудиться с ней.

– Понимаю, ваше превосходительство. Ну что ж, включая ужин – такой высокий гость должен почтить своим присутствием нашу трапезу – и порку, это будет стоить вам пятьсот цехинов.

– Вы дорого берете, мадемуазель, – вздохнул мой собеседник, поднимаясь на ноги, – но вы очаровательны и молоды, следовательно не имеете права продавать себя дешево. Какой день вы мне назначите?

– Завтра: то, что вы любите, началось сегодня, а завтра будет настоящее наводнение.

– Итак, до завтра. – И он вышел, отвесив церемонный поклон.

На следующий день я удовлетворила его мерзопакостнейшую страсть, служанка отделала ему заднее место бичом из воловьей кожи, он почтил присутствием мою вагину, и я притворилась, будто глубоко тронута – да нет, я сделала вид, что без ума от него. Что касается до оплаты, сверх пятисот цехинов я получила бриллиант, стоивший как минимум в два раза больше этой суммы; это был щедрый дар в благодарность за моё примерное поведение.

Следующим моим клиентом был очень богатый торговец по имени Раймонди.

– Скажите, красавица моя, – сказал он, осмотрев мой зад, – кто-нибудь забирался в вашу заднюю норку?

– Ну что вы, синьор.

– Однако, милая дама, – продолжал он, раздвигая и сдвигая мои ягодицы, – вы рассказываете мне сказки; но не пытайтесь обвести вокруг пальца человека с моим опытом и долголетней привычкой к женским жопкам.

– Ах, простите, синьор, не буду скрывать от вас... Это было один или два раза, не больше, клянусь честью.

Вместо ответа Раймонди вставил язык в мой задний проход. Потом попросил меня подняться и возбужденно заговорил:

– Я объясню вам мою страсть, и вы решите, согласиться или нет. Дело в том, что больше всего я люблю смотреть, как совокупляются другие, только это возбуждает меня, без этого спектакля я не смогу ничего сделать. Вы приведете шесть красивых мужчин, которые один за другим будут сношать вас во влагалище на моих глазах; после того, как они извергнутся, я выпью и оближу все, что они сбросили в ваше чрево, и при этом вы должны совершить чудо и выбросить все соки мне в рот. После чего подставите мне свой зад, я буду содомировать вас, а ваши рыцари должны прочищать мне задний проход; когда все они снова испытают оргазм, я лягу на кровать, вы опуститесь надо мной на четвереньки и испражнитесь мне в рот; в это время один из мужчин должен целовать вам вагину, второй – губы, третий – мастурбировать передо мной, четвертый – сосать мой член, а двух остальных я буду удовлетворять руками. Потом вы возьмете в рот мой член, а все шестеро будут по очереди испражняться на моё лицо: я проглочу их экскременты, вы – мою сперму, и это будет кульминацией всей драмы. Но имейте в виду, дорогая, – добавил венецианец, – имейте в виду, что вы не выполните свои обязательства в трех случаях: во-первых, если несмотря на все усилия, вы не сумеете вспрыснуть мне в рот семя из своего влагалища, во-вторых, если не проглотите моё, и в-третьих, вы горько пожалеете, если не сможете испражниться. Каждое из этих нарушений наказывается сотней ударов хлыстом, то есть всего вы можете получить восемьсот ударов, так как вам придется выбрасывать из себя шесть зарядов. Итак, я вас слушаю.

– Синьор, – не замедлила я с ответом, – ваше желание исполнить не так просто, кроме того, это сопряжено с большим риском, поэтому, учитывая все мои расходы, я думаю, что две тысячи цехинов будут разумной суммой.

– Решающий фактор – ваша красота, и я согласен с вашей ценой.

Мы назначили срок, и два дня спустя я его удовлетворила.

Вскоре после того Дюран привела одного вельможу, чья мания не была столь опасной. Моя подруга ласкала ему член, а сам он облизывал мои ноздри, уши, глаза, клитор, стенки влагалища, задний проход, промежность и подмышки. Эта процедура продолжалась целый час и закончилась тем, что он вставил свой орган мне в рот и сбросил семя. Кстати, Дюран предупредила меня за неделю до его визита, чтобы я могла подготовиться, иными словами, чтобы у меня на теле накопилось достаточное количество грязи, ибо качество оргазма этого аристократа было пропорционально степени загрязнения самых укромных мест на женском теле.

Последний клиент рассказал о нас всему городу, и мы оказались в настоящей осаде. Один из посетителей привел с собой двух негритянок. Вначале они вдвоем ласкали меня, и контраст белого и черного произвел на него потрясающее действие: он вскочил и принялся пороть негритянок, пока шоколадного цвета кожа не окрасилась кровью, а я в это время сосала его. Затем настала очередь негритянок: они обработали беднягу многохвостой плетью с железными наконечниками и бичом из воловьей кожи, приведя его в исступление; он овладел моим задом, одна негритянка вставила ему в потроха массивный искусственный член, а вторая подставила ягодицы, которые он кусал в продолжение всего акта. У этого субъекта я украла превосходный бриллиант, пока сосала ему орган, и ещё получила тысячу цехинов за приятный вечер.

Был ещё один необычный клиент. Он велел привязать себя к раздвижной лесенке, какой пользуются художники, наши служанки вооружились розгами и принялись избивать его самым немилосердным образом, а Дюран сосала ему член. Я, взобравшись на верхнюю ступеньку, испражнялась на его поднятое вверх лицо. Когда наконец его пенис также поднялся, мы поставили клиента на колени, разыграли роль безжалостных судей и приговорили его к жуткой казни, которую и совершили посредством картонных орудий – только хлыст, которым я его била при этом, был настоящий; от моих ударов он испытал оргазм, дал нам пятьсот цехинов и быстро ретировался, от стыда не смея даже взглянуть на нас.

Наших новых служанок мы также выпустили на арену: девственность Розальбы продали не менее восемнадцати раз, за дефлорацию ее задней норки получили плату с тридцати клиентов; двадцать два раза было продано право пробить брешь во влагалище Лилы, а в ее заднем проходе – тридцать шесть раз. Словом, эти четыре виноградника принесли нам богатый урожай – шестьсот тысяч франков.

Однажды я получила письмо от французского посланника, он просил меня явиться в его резиденцию вместе с девушкой – самой красивой, какую я смогу найти. Я привела с собой шестнадцатилетнюю прелестницу, прекрасную, как весенний день, которая была украдена из семьи и стоила мне целое состояние. Его превосходительство раздел нас в маленькой комнате на самом верхнем этаже своего дома; в середине комнаты, в полу, была большая дыра, очень глубокая, похожая на колодец. Посланник заставил нас лечь на край и заглянуть в глубину, а сам разглядывал наши зады, соблазнительно торчащие перед ним.

– А что, если я вас столкну туда? – спросил развратный дипломат. – Как вы думаете, что случится?

– Ничего страшного, если там постелены мягкие матрацы.

– Ха! Ха! Там внизу ад, суки, а не матрацы; это вход в Тартар. Сразу после этих слов снизу выплеснулись языки пламени, и мы отпрянули в сторону.

– Значит это наша могила, ваша светлость?

– Несомненно, ибо ваша участь написана на ваших задницах. – И он начал жадно целовать и щипать их, в особенности приглянулся ему зад моей юной спутницы, который он кусал и колол длинной иглой. Несмотря на это, он не обнаруживал никаких признаков эрекции, даже после того, как по его команде я стала изо всех сил дергать и массировать его фаллос. – Черт побери! – услышала я и увидела, как распутник обхватил девочку за талию и приподнял ее. – Черт побери! Какое наслаждение – бросить эту тварь в огонь.

Угроза тут же была приведена в исполнение, и в этот самый момент я почувствовала дрожь его члена.

– Ласкай! – заорал он. – Ласкай! Ласкай меня, подлая шлюха! – Он, как заведенный, выкрикивал эти слова, не спуская обезумевших глаз с пламени, бушевавшего внизу.

Потом, почувствовав приближавшееся извержение, схватил кинжал и полез в яму прикончить жертву, чей истошный вопль скоро возвестил о ее смерти. Больше я посланника не видела; со мной расплатилась старая женщина, которая посоветовала мне держать язык за зубами, и на этом моя миссия закончилась.

Как-то раз мы с Дюран выразили удивление по поводу того, что среди наших посетителей до сих пор нет женщин, и на следующий же день получили приглашение синьоры Дзанетти, одной из самых богатых и развратных дам в Венеции. Эта величественная женщина тридцати пяти лет от роду являла собой средоточие плоти, увековеченной римлянами в классических скульптурах. Это была живая Венера, вобравшая в себя все прелести великой богини.

– Я видела вас в церкви Санта Мария делла Салюте, – начала красавица, ласково глядя на меня. – Вы, конечно, зашли туда в поисках предметов вожделения, ибо умные люди ходят в такие места только с распутными намерениями. У нас таков обычай: церкви служат чём-то вроде публичных домов... А вы очень прелестны, мой ангел; скажите, вы любите женщин?

– Разве можно быть равнодушной к созданиям, подобным вам?

– Ну, это говорит ваша французская галантность: за десять лет, прожитых в Париже, я достаточно изучила этот жаргон. А теперь ответьте честно: любите вы женщин или нет и желаете ли побаловаться со мной?

– Как вы можете в этом сомневаться? – укоризненно заметила я и, чтобы придать больше веса своим словам, обхватила за шею прекрасную венецианку, проникла языком в ее свежий ротик и несколько минут щекотала его.

– Ах, мой ангел, вы просто прелесть, – проговорила она, нежно поглаживая мне грудь, – я проведу восхитительные мгновения в ваших объятиях,

Мы поужинали, и наше первое свидание увенчали самые сладострастные и самые пикантные утехи. Будучи невероятно распутной, Дзанетти обладала особым даром доставлять удовольствие женщине: мало кто ласкал меня за всю мою жизнь с таким несравненным искусством и с таким результатом. Когда мы изверглись по пять или шесть раз, когда обменялись всевозможными ласками, которые имеются в арсенале изысканного сафизма, моя наперсница заявила, что пришло время сношаться, и дернула за сонетку.

– Готовы ли наши мужчины? – спросила она вошедшую камеристку, очаровательное создание лет восемнадцати с блудливым взглядом.

– Да, госпожа; они уже начали думать, что не понадобятся синьоре нынче вечером, и очень огорчились, так как все находятся в прекрасном состоянии.

– А ты, случаем, не побаловалась с ними, распутница? – лукаво спросила венецианка.

– Да, госпожа, я поласкала двоих, но никаких оргазмов не было; синьора может проверить сама.

– Веди их сюда, негодница, я хочу предложить своей новой подруге роскошное угощение.

Розетта – так звали служанку – впустила десятерых юношей, лица и фигуры которых произвели на меня самое благоприятное впечатление. Субретка {Субретка (фр.) – исполнительница мелких ролей в театре.} и ее госпожа в мгновение ока обнажили их, и я оказалась в окружении десяти угрожающе торчащих копий, да таких внушительных, что вряд ли я смогла бы обхватить рукой самый тонкий из них.

– Ну вот, – сказала Дзанетти, которая была прекрасна: нагая, с развевающимися волосами и с покрасневшим от возбуждения лицом, – все это к вашим услугам; с какой стороны вы желаете принять эти орудия?

– Гром и молния! – воскликнула я, воодушевленная такой перспективой. – Да пусть они забираются куда угодно...

– Нет, дорогая, приятные вещи в жизни требуется заслужить, то есть по-настоящему возжелать их, поэтому для начала примите их в вагину – это возбудит вас, и только после этого вы получите остальное; впрочем, предоставьте это мне.

Розетта также разделась к этому времени; вместе с хозяйкой они привели наших атлетов в неописуемое состояние, и моя любезная подруга один за другим стала вводить члены в моё влагалище. Она делала это, прижимаясь к моим губам своим клитором, ее по очереди содомировали двое юношей, а субретка направляла член третьего в задницу того, кто совокуплялся со мной.

Ах, друзья мои, как мне описать удовольствие, полученное мною во время этой первой сцены! Когда все десятеро продемонстрировали мне мощь своих инструментов, я встала на четвереньки и подставила им зад: содомия началась без всякой подготовки; влагалище мне сосала Дзанетти, она же в каждой руке разогревала по одному члену, готовя их к проникновению. Моего содомита также содомировали, я лизала клитор Розетти, которая тем временем втирала головку очередного фаллоса в свою пушистую клумбу; таким образом я могла поочередно сосать ее вагину или орган, который она ласкала. Когда все члены побывали в моих потрохах, мы сменили позы и образовали один живой клубок: я уселась на кол одного юноши, второй овладел моим влагалищем, правой рукой я вводила третий член в зад Дзанетти, которая лежала на ком-то и принимала пятый орган в вагину. Левой рукой я оказывала такую же услугу Розетти, которую также сношали в оба отверстия; восьмой юноша содомировал моего содомита, девятый орган был во рту у Розетти, последний совершал оральный акт со мной.

– Здесь есть место ещё для двоих, – сказала Дзанетти, – эти двое, что прочищают задницу мне и моей горничной, вполне могли бы принять в себя по одному члену. В следующий раз надо собрать пятнадцать человек.

Но я, обалдевшая от удовольствия, смогла ответить лишь неистовыми движениями тела, и мгновение спустя мы все, вся чертова дюжина, изверглись одновременно и потоком спермы погасили – а лучше сказать, потушили на время – сжиравшую нас похоть.

Вслед за тем в середину уложили Дзанетти и ещё раз повторили всю процедуру, где я исполняла второстепенную роль и с огромным наслаждением наблюдала фантастические курбеты венецианской блудницы; она превзошла и Сафо и Мессалину: это было настоящее безумие, это был неистовый праздник сластолюбия, сопровождаемый беспрерывным потоком грязных ругательств, страстных вздохов, громогласных стонов, которые сменились в момент кризиса пронзительным воплем. Повторяю: никогда не было у Венеры столь верной служительницы, никогда ни одна блудница на свете не извергалась с таким остервенением.

Но представьте, друзья, она этим не удовлетворилась: после плотских наслаждений мы сели за стол и с такой же невоздержанностью начали пить; измученных мужчин отпустили, и когда мы, все трое, накачали себя невероятным количеством вина, мы снова бросились ласкать друг друга как самые последние шлюхи; это продолжалось до тех пор, пока утреннее солнце не увидело наши сатурналии и не напомнило нам о том, что человеческому организму необходим отдых.

Несколько дней спустя эта необыкновенная женщина нанесла мне ответный визит. Как она призналась, я произвела на неё незабываемое впечатление, и она никак не может избавиться от этого дьявольского наваждения.

– Теперь, когда мы познакомились ближе, милая моя, я должна поведать вам о своих наклонностях, – заявила она. – Я вся пропитана пороком, а вы, насколько я слышала, отличаетесь поистине философским образом мыслей, поэтому надеюсь, что вы меня поймете.

– Продолжайте, любовь моя, скажите, какие грехи вам больше всего по душе. Какие доставляют вам наибольшее удовольствие?

– Воровство. Ничто так не возбуждает меня, как воровство. Хотя я имею доход больше ста тысяч ливров в год, не проходит и дня без того, чтобы я чего-нибудь не украла ради удовольствия.

– Утешьтесь, дорогая, – и я крепко сжала руку своей наперсницы, – вы видите перед собой самую яркую последовательницу такой же страсти . Как и вы, я не могу обходиться без воровства, как и вы, я получаю от него удовольствие и вижу в нем смысл всей моей жизни. Воровать – это естественно, это не только не порок – это свойство следует считать добродетелью. Осмелюсь добавить, любовь моя, – продолжала я, пылко целуя Дзанетти, – что я безумно рада видеть в вас женщину, свободную от угрызений совести.

В этом смысле, пожалуй, нет мне равной, – заявила очаровательная венецианка. – В моей голове ежеминутно рождаются тысячи самых отвратительных и непристойных мыслей, и когда говорят мои страсти, я ни в чем себе не отказываю.

– О небо! – простонала я. – Так вы способны и на убийство?

– Я готова убить и отца и мать, готова совершить самое чудовищное злодейство, в сущности для меня вообще не существует такого понятия. Вы откровенны со мной, и я отвечу вам тем же, только пусть вас не пугает то, что я вам скажу. И поклянитесь, что никто не узнает того, что вы от меня услышите.

Я поклялась молчать, и моя новая подруга продолжала:

– Вам известно, Жюльетта, что я – вдова, поэтому ни перед кем не обязана отчитываться в своих поступках. Прошу вас не спрашивать, как я обрела свою свободу, скажу лишь, что я обязана ею преступлению.

– Вы сами его совершили?

– Нет. Мой супруг, злейший враг моих наслаждений, пал от руки убийцы: в Венеции за несколько цехинов можно разделаться с кем угодно.

– Однако лучше сделать это самой, – заметила я, – но в любом случае у нас с вами очень много общего.

– Как я вас люблю, радость моя! Достойны похвалы женщины, когда они освобождаются от своих тиранов и мучителей; по какому праву мужчины отбирают у нас свободу? Пусть они чаще дают женам развод, тогда убийств будет меньше.

– Скажу по секрету, что в Венеции есть одна организация, которая занимается исключительно воровством, грабежом, вымогательством, а при необходимости и убийствами. Это очень многочисленная банда, ее влияние распространяется на всю округу, ее глава – некий Моберти. Он – мой любовник, и я безумно люблю его: ни один мужчина никогда не внушал мне таких чувств, как он. Когда ты его увидишь, моя голубка, тебя, наверное, удивит моя страсть, но узнав его поближе, ты поймешь, что можно любить человека за его вкусы, его страсти, темперамент и образ мыслей, а не за внешние достоинства.

Ему сорок четыре года, у него рыжие волосы, как у Иуды, маленькие слезящиеся глаза, очень близко посаженные, большой рот и гнилые зубы; нос. и губы у него, как у негра, а сам он маленький, приземистый, уродливый, но при всем этом обладает настолько громадным инструментом, что, несмотря на всю мою привычку к содомии, во время совокупления у меня разрываются все внутренности... Вот, милая Жюльетта, полный портрет человека, которого я обожаю, хотя каждый день наставляю ему рога; но он не возражает против моих шалостей, понимая, что я не могу без них жить; со своей стороны я спокойно отношусь к его неверности и даже способствую ему, потакая его прихотям. Словом, он лишен чувства ревности, а нашу связь можно назвать идеальным духовным союзом.

Особенно я восхищаюсь его характером, его необыкновенно богатым воображением, его редкой жестокостью, отсутствием всяческих принципов, глубочайшим атеизмом и безграничной развращенностью – все эти качества бросают меня в жар, вот почему я боготворю этого злодея, подобного которому не найти на земле, а такую любовь, как у нас, не встретишь в книгах всех ваших поэтов вместе взятых.

У Моберти много своих людей в Венеции; они постоянно связаны с членами этой организации и дают ценные сведения. Я – главное связующее звено, я собираю и сортирую эти сведения, я же планирую все основные кражи и грабежи. Наши дела начались только три года тому назад, но за это время, – согласитесь, что это не такой большой срок, – с моей помощью он загубил не меньше четырех сотен душ, и я горжусь этим. Всякий раз, дорогая, после того, как я совершаю или планирую преступления, меня три дня и три ночи подряд сотрясает оргазм. Моберти до такой степени любит убивать, что по примеру того знаменитого сибирского разбойника во время налета он предоставляет товарищам забирать добычу, чтобы освободить свои руки и резать горло жертвам. Я уверена, что он самый жестокий преступник из всех живущих ныне на земле, и моя преданность этому человеку основана на полном сходстве наших пороков и характеров.

Сама жизнь доказывает, что судьба злодея много счастливее, чем судьба добродетельного человека, если, конечно, он неисправимый и отъявленный злодей; провидение благоволит к моему любовнику, который двадцать пять лет творит ужасное зло, и до сих пор никто ни в чем его не заподозрил. Несколько близких его сподвижников были колесованы, повешены, сожжены на костре, но ни один из них не выдал атамана. Это человек редкого мужества и необыкновенно развратный; недавно он купил прекрасное поместье в Далмации, куда собирается удалиться на покой вместе со мной; там мы проживем остаток своей жизни, которая по своей порочности не имеет прецедентов в исторических анналах.

Это все, что я хотела сказать тебе, дорогая, теперь решай сама, согласна ли ты связать с нами свою судьбу. Если согласна, в самое ближайшее время мы пригласим тебя на обед, и ты увидишь наши забавы, а если хочешь, можешь принять в них участие; там мы и обговорим подробности нашей будущей дружбы.

– Мне никогда не делали более заманчивого предложения, – горячо заговорила я, – и я его принимаю, но у меня есть два условия: во-первых, если вашему любовнику вздумается забавляться со мной, он должен мне платить; кроме того, за свое участие в ваших делах я буду получать соответствующую долю добычи. Второе условие заключается в том, что начиная с этой минуты мы делим поровну все расходы, связанные с нашими плотскими утехами: я хочу быть вашей подругой, а не содержанкой.

За этим разговором последовал изысканный ужин, и мы расстались с обещанием встретиться в самом скором времени.

Я не знала, к чему приведет эта дружба, поэтому, пока ситуация не прояснится, благоразумно решила ничего не говорить Дюран. Кроме того, наши отношения, остававшиеся очень близкими, предоставляли обеим свободу действий, достаточную для того, чтобы мы могли поступать, как нам захочется, без ведома друг друга.

Через несколько дней синьора Дзанетти уведомила меня о том, что уже имела разговор со своим другом, который изъявил горячее желание познакомиться со мной, поэтому она приглашает меня отобедать вместе с ними на следующей неделе. Она вместе с Моберти будет ждать меня в его прекрасном доме на острове Сан-Джорджо, в нескольких минутах езды от города.

– Этот необыкновенный человек оказался именно таким, каким мне его расписали: невозможно было быть уродливее, чем он, и в то же время трудно было найти столь мужественное лицо.

– Вот она, – представила меня Дзанетти, поцеловав в губы, – вот та прелестница, о которой я тебе говорила; надеюсь, она понравится тебе во всех отношениях.

Разбойник взял меня за руку и, не говоря ни слова, повел в другую комнату, в которой я увидела двух мальчиков лет пятнадцати необыкновенной красоты.

– Не смущайтесь, – заявил коротышка, – сейчас мы займемся содомией. Покажите-ка мне свой зад, только соблаговолите как следует прикрыть влагалище.

Мне не очень понравилась такая бесцеремонность, и поначалу я не нашла в Моберти ничего привлекательного, хотя инстинктивно чувствовала, что в нем есть нечто неординарное. Он долго разглядывал мой зад, не упуская ни одной детали, потом, похлопав по ягодицам, произнес:

– Отлично: это то, что надо. Теперь раздевайтесь.

– А ваша подруга, синьор?

– Она также придет, без неё мы не начнем.

Пока я снимала с себя одежду, Моберти ласкал обоих подростков.

– Ты все приготовила? – спросил разбойник вошедшую Дзанетти. – Все ли двери заперты? Кстати, не забыла ли ты про обед?

– Ты же знаешь, что я очень пунктуальна. – Моберти удовлетворённо кивнул, и она добавила: – Ничто не помешает тебе, друг мой, и никто нас не увидит, кроме Всевышнего.

– Фи, мне наплевать на этого свидетеля, – хмыкнул распутник. – Мне только очень жаль, что его не существует, и я лишен удовольствия оскорбить его по-настоящему. Но можем ли мы не церемониться в присутствии этой молодой дамы?

– Она – нашего поля ягодка, дорогой, я же тебе о ней рассказывала. Объясни ей ее обязанности, и я уверена, что она тебе понравится.

– Мне уже понравился ее зад, это, пожалуй, самый прекрасный женский зад в мире, А теперь, дорогая, приступим к делу.

Дзанетти быстро и ловко раздела мальчиков и подвела их к своему любовнику, который лежал на софе и неторопливо мастурбировал.

– Иди к нему, – прошептала она, – видишь, как он жаждет увидеть твою попку.

Тщательно прикрыв пушистый треугольник, я быстро встала рядом с мальчиками спиной к Моберти, и он некоторое время сравнивал наши предметы. Однако первым он почтил мой зад, запечатлев на нем горячий поцелуй и проникнув языком в отверстие; потом велел одному из своих педерастов вырвать волоски на моем лобке; я тихонько вскрикивала и подергивалась, он ещё сильнее ласкал мне анус, его любовница целовала ему член, второй мальчик облизывал ее.

– Теперь слушайте меня внимательно, – наконец сказал разбойник. – Вы должны пускать мне в рот газы всякий раз, когда мальчишка будет вырывать очередной волосок; когда он вырвет шестой, вы помочитесь на его лицо и будете ругать его самыми последними словами.

Мне удалось в точности исполнить эти необычные распоряжения, и когда я залила мальчика мочой, сопроводив это грязными ругательствами в его адрес, Моберти вскочил, схватил розги и четверть часа осыпал меня хлесткими ударами.

– Что вы делаете? О, небо, что же вы делаете? – вскричала Дзанетти, искусно разыгрывая свою роль. – Чем провинилась эта бедняжка?

– Эта тварь осмелилась пустить газы, да ещё залила своей мерзкой мочой моего ганимеда и осквернила его очаровательную мордашку – вот, что она сделала, и я даже не знаю наказания, которого она заслуживает.

– Ну что ж, негодяй, – ответила Дзанетти, и это также было частью обычной ее роли, – тогда я буду пороть тебя до тех пор, пока ты не прекратишь мучить мою подругу.

После экзекуции итальянец продемонстрировал свой член, распухший до невероятных размеров.

– Ты когда-нибудь видела такое? – грубо спросил он, поднося его к моему лицу.

– О, Господи! Да я же умру, если вы проткнете меня таким копьем!

– Так оно и должно быть, – пообещал он, – хотя в сущности тебе будет не больнее, чем этим детям, тем более, что они ещё девственники.

– Я не знаю, что будет с ними, но умирать не хочу.

Между тем наш разговор прервала прекрасная венецианка; она прижалась голым задом к лицу своего любовника, один из мальчиков, опустившись на колени, принялся зубами вырывать волоски на ее промежности, и в тот же миг послышался такой громкий утробный звук, что распутник разъярился, выругался и тут же овладел ее седалищем. По его команде остальные расположились так, чтобы он мог дотянуться губами до наших ягодиц и по очереди целовать их.

Признаться, меня восхитило, с каким спокойствием Дзанетти выдерживает натиск гигантского органа, вломившегося в ее зад; блудница даже глазом не моргнула, а итальянец, выкрикивая невнятные ругательства и впиваясь зубами в наши ягодицы, яростно двигал тазом взад-вперед. Скоро он успокоился, группа распалась; он обвел нас взглядом, не предвещавшим ничего хорошего, потом лег на софу, уткнувшись лицом между ягодиц своей любовницы, и приказал нам подходить по одному, целовать его орган, облизывать яички и щекотать пальцем анус.

Эта процедура оказала на него необыкновенно сильное воздействие, и мне показалось, что он вот-вот извергнется; однако он сдержался, встал с ложа и, взявши розги, выпорол нас всех весьма ощутимо: каждый из нас получил не меньше двухсот ударов. После экзекуции он схватил меня за плечи, и в его глазах я прочитала ярость.

– Я намерен убить тебя, стерва, – объявил он.

Хотя я была привычна к подобным театральным сценам, меня обуял страх, который усилился ещё больше, когда я заметила растерянность во взгляде Дзанетти.

– Да, разрази гром твою преподлейшую душу, – прибавил итальянец. – Да, грязная свинья, мне очень хочется расправиться с тобой.

С этими словами он взял меня за горло и едва не задушил; затем схватил кинжал и начал водить лезвием по моей груди, в то время, как его любовница ласкала его, не обращая на меня никакого внимания и не сделав ни одного жеста, чтобы успокоить. Продержав меня несколько долгих минут в ужасном напряжении, он повалил меня на софу, прижал свой член ко входу в мой задний проход и без всякого предупреждения с силой втолкнул его внутрь; мой лоб покрылся холодным потом, и я оказалась на пороге обморока. Между тем меня крепко держала Дзанетти, так что я не могла даже пошевелиться, когда мои внутренности пропахивала и выворачивала наизнанку чудовищная машина. В это время Моберти обеими руками месил ягодицы своих юных педерастов и целовал в губы мою подругу.

Через некоторое время он велел мне, оставаясь на софе, опереться руками в пол, как можно выше поднять задницу и как можно дальше отогнуть назад голову; один из юношей уселся мне на шею, и Моберти впился языком в его рот; потом то же самое сделал второй, после чего его сменила Дзанетти, только она умудрилась подставить для поцелуев свой анус. И снова распутник удержался от извержения и неожиданно и резко вырвал свой член, причинив мне почти такую же острую боль, какую я испытала в момент проникновения.

– У неё миленькая жопка, – заметил он, выбравшись из неё, – она довольно горячая и хорошо сжимается; но сама шлюха постоянно дергается, а ты знаешь, Дзанетти, что я этого не терплю: только полная неподвижность дает мне возможность кончить.

Вслед за тем венецианка недолго обрабатывала его розгами, я лежала на полу, и юные помощники массировали ему член, прижимая его к моим ягодицам.

Потом меня положили на софу, дети легли рядом, и перед разбойником предстали три соблазнительно торчавших зада; он пытался вломиться в одно из детских отверстий, встретил яростное сопротивление и со злобой выкрикнул:

– А ну-ка свяжите этого выродка!

С моей помощью Дзанетти скрутила и связала младшего так, что его голова оказалась между его ног, чтобы Моберти мог поочередно совокупляться и в рот и в зад, а в довершение всего Дзанетти уселась на мальчика верхом. Когда были устранены все помехи, Моберти вновь начал приступ: три мощных толчка, и колоссальный член исчез в анусе несчастного ребёнка; я усердно ласкала задницу распутника, а он сам терзал второго мальчика.

В продолжение сладострастного акта злодей изрыгал из себя ужасные проклятия. Он непрестанно вопил что-то о преступлениях, о злодеяниях, об истреблении всего человечества. И при всем этом не сбросил ни капли спермы. Второго педераста связали тем же образом, что и первого, и Моберти насладился им тем же способом; только на этот раз уже измученного ребёнка подвесили вниз головой рядом с Дзанетти, сидевшей верхом на втором; благодаря такому расположению итальянец, которого я порола в это время, мог целовать три предмета по выбору: юношеский зад, рот и влагалище. Ругательства его сделались ещё ужаснее и громче, и в следующий момент на пол ручейками полилась кровь: в момент оргазма негодяй несколькими ударами стилета прикончил обоих – того, кого содомировал, и того, кто висел перед ним.

– Подлец! – воскликнула я, с новыми силами обрушиваясь на седалище итальянца. – Ты совершил гнусное убийство, и можешь поздравить себя с тем, что ты – чудовище.

Извержение его было невероятным, больше похожим на извержение вулкана, а сам он в эти мгновения напоминал дикого зверя, но никак не человека.

Когда буря стихла, оба трупа вынесли и сбросили в яму, заранее выкопанную в саду рядом с залом, где происходила оргия; потом трое оставшихся в живых участника оделись, и Моберти заснул, не дождавшись обеда.

– В самом деле – он необыкновенный человек, – поздравила я Дзанетти.

– Ты ещё не все видела, сегодня он был кротким, – сказала она и добавила, что в доме приготовлены ещё две жертвы, две девочки, поэтому страдания их будут много ужаснее.

– Выходит, он предпочитает наш пол?

– Разумеется. Это отличительная черта всех, кто жесток в своих удовольствиях: слабость, нежность и деликатность женщин сильнее возбуждают их, ведь жестокость больше питается беспомощностью жертвы, нежели ее сопротивлением; чем беззащитнее предмет наслаждения, тем сильнее его истязают, так как при этом злодей чувствует себя более порочным, отчего его удовольствие возрастает многократно. А тебе действительно было очень больно?

– Да, он едва меня не изувечил. Я встречалась с мощными членами в своей жизни, но ни один из них не причинял мне такой боли.

Моберти проснулся очень скоро; открыв глаза, он сразу потребовал есть, и в ту же минуту был подан обед. Обедали мы в прохладной уютной комнате, где все было под рукой, так что мы обходились без прислуги. За столом разбойник объяснил обязанности, которые он намеревался поручить мне в своей преступной организации: я должна была служить прикрытием его преступлений и подыскивать жертвы; мне предстояло уйти от Дюран, снять отдельный дом, где я буду принимать людей, которых он собирался грабить и убивать.

Я сразу сообразила, что на этом пути меня поджидает гораздо больше опасностей, нежели прибылей, к тому же при богатствах своих я могла обойтись и без дополнительного заработка и внутренне отвергла предложение разбойника без лишних колебаний. Но я искусно скрыла свои истинные чувства и, чтобы не дать повода к подозрениям, с восторгом согласилась, даже захлопав в ладоши, и обещала сделать все, что от меня потребуется. Мы отметили наш договор такой роскошной трапезой, какой я давно не вкушала. Когда мы поднялись из-за стола, Моберти увел меня в маленькую комнату.

– Жюльетта, – так начал он, тщательно закрыв за собой дверь, – ты достаточно близко познакомилась с моими вкусами, чтобы понять, что свое главное наслаждение я черпаю в убийстве. Но могу ли я рассчитывать на твоё рвение и твою помощь? Не осталось ли в тебе предрассудков и угрызений совести?

– Уверяю вас, дорогой, что у вас не будет никаких оснований для недовольства, – поспешила ответить я. – Очень скоро моё поведение покажет вам, что я согласилась с радостью, а не из простого желания угодить вам.

И в тот самый момент в моем порочном мозгу сверкнула необыкновенно коварная мысль. Я, конечно, не жаждала сделаться любовницей этого человека, как и не собиралась участвовать в его преступлениях, и всё-таки, из духа порока и коварства, я разыграла сцену ревности.

– Однако меня сдерживает один факт, – добавила я. – Мне вовсе не улыбается играть вторую скрипку в ваших делах. Могу ли я быть уверена в беспрекословном доверии и нежной привязанности сообщника, которого я готова полюбить? Я согласилась на ваше предложение, но предпочла бы стать вашим единственным доверенным лицом, нежели постоянно иметь рядом столь опасную соперницу, как Дзанетти...

Собеседник слушал меня с возрастающим удивлением и интересом. После недолгого молчания он задал мне вопрос:

– Ты и вправду могла бы полюбить меня?

– Я бы обожала человека, чьи вкусы так близки моим.

– Чудесно, больше ни слова об этом, я все устрою сам. Ты гораздо красивее, чем Дзанетти, ты мне больше нравишься,

и я намерен сделать тебя единственной властительницей моего сердца.

– А что будет с ней, когда она об этом узнает? Да и я никогда не прощу себе этого вероломства. Вы думаете, она не станет моим злейшим врагом после этого?

– Если только она будет всерьез беспокоить нас...

– Боже мой, что за мысль пришла вам в голову! Ведь она любила вас когда-то... и до сих пор любит безумно. Неужели вы способны на такое злодейство?

– Злодейство? Такого понятия вообще не существует, все наши поступки вполне естественны, все они диктуются Природой, и меня удивляет, что ты до сих пор сомневаешься в этом.

– Я давным давно избавилась от подобных сомнений... Но знайте, пока эта женщина жива, я не буду чувствовать себя спокойно: во-первых, я буду бояться ее, во-вторых, меня будет постоянно преследовать страх потерять вас. Мне кажется, раз уж мы об этом заговорили, лучше всего прямо сейчас решить этот вопрос. Эта женщина отличается необыкновенным коварством; если бы вы только знали, какие вещи она говорила мне про вас... Поверьте мне, она никогда не оставит вас в покое.

– Я тебя обожаю, прелестное создание, – заявил итальянец, привлекая меня к своей груди, – и участь твоей соперницы решена, осталось лишь придумать, каким способом она будет умирать.

При этом Моберти, так же, как и я, вдохновленный злодейской идеей, без лишних слов внедрился в мои потроха; его гигантский член в любое время непременно заставил бы меня закричать от боли, но в тот момент, вместо того, чтобы сжаться от удара мощного копья, я извергнулась, как только тяжелые яички Моберти заплясали на моих ягодицах.

– Что будем с ней делать? – спросил злодей, когда я в изнеможении откинулась на диван. – С ней надо расправиться в самый разгар утех.

Так мы и сделали, и я подробно опишу вам эту жуткую и сладострастную сцену.

Моберти, желая сохранить силы, воздержался от оргазма. Наше долгое отсутствие начало беспокоить Дзанетти, и когда мы возвратились, я прочла в ее глазах, что в ее сердце зашевелился демон ревности. Она предложила перейти в комнату, где происходили утренние развлечения, и там представила своему любовнику новые предметы для послеобеденных удовольствий. Нас ожидали трое: молодая женщина на седьмом месяце беременности и две очаровательные девочки – девяти и одиннадцати лет, – которых она держала за руку. Моберти, будучи уже знаком с этим приобретением, так как сам заплатил за товар, с восторгом шепнул мне на ухо:

– Они вызовут у меня страшную эрекцию. Эту женщину жестоко обманули: она думает, что я окажу ей важные услуги в одном деле, и даже не подозревает о пытках, которые ее ожидают. Ну что ж, Дзанетти, – продолжал он уже громче, – закрывай опять все двери, и мы приступим к спектаклю; я хочу, чтобы вокруг царила полная тишина, когда будет торжествовать мой фаллос.

Моберти сел и приказал своей любовнице раздеть мать, которую звали Анжелика, а старшей, Мирдзе, и младшей, Мариетте, было ведено ждать своей очереди.

Дзанетти оголила зад Анжелики и подвела ее к разбойнику, который, осмотрев его, объявил, что не пройдет и часа, как эта прекрасная часть ее тела будет изуродована до неузнаваемости. Потом он потрогал ее живот и прибавил, что он также не избежит печальной участи.

– Ах, синьор, – встрепенулась Анжелика, – вы жестоко обманули меня; теперь я вижу, что меня ожидает, но пощадите хотя бы дитя, которого я ношу в себе...

Эти слова вызвали громоподобный хохот злодея:

– Запомни, наглая тварь, – заорал он, награждая бедняжку увесистыми ударами, – что я отнесусь к тебе с должным уважением; на мой взгляд, никто так не заслуживает почтения, как беременная самка, ты, надеюсь, уже чувствуешь, как я тронут твоим состоянием. Теперь раздень своих дочерей и тащи их ко мне.

Обследовав девочек, Моберти пробормотал:

– Какая досада, что я не имею возможности разворотить все три задницы одновременно.

Он грубо дернул мать за руку, повалил ее на спину, потом, подняв вверх ее ноги, ловко привязал их к свисавшим с потолка веревкам и овладел ее задом. Следуя его указаниям, я прижала Анжелику своим телом, приняв такое положение, чтобы распутник мог целовать мои ягодицы; меня оседлала его любовница, также предоставив в его распоряжение свои прелести. Обеими руками он терзал несчастных девочек и вгрызался зубами в наши ягодицы.

– А ну-ка, Жюльетта, потопчись коленями на животе этой шлюхи, – приказал он некоторое время спустя, – поглядим, сможешь ли ты выдавить из ее чрева мерзкий плод.

Мне помогала Дзанетти, и мы едва не выпустили дух из бедной Анжелики, которая пронзительно кричала не переставая. Через четверть часа Маберти выдернул свой ненасытный инструмент и принялся за старшую девочку. Ценой невероятных усилий нам с Дзанетти удалось вставить огромный набалдашник в крохотное отверстие, ставшее объектом ярости нашего содомита. Заметив, что первый шаг сделан, Моберти совершил настолько мощный толчок, что его оружие до самого конца погрузилось в детское тело, и несчастная потеряла сознание.

– Это как раз то, что я хотел, – спокойно объяснил нам безжалостный негодяй. – Я не смогу насладиться по-настоящему, пока не доведу их до бесчувственного состояния. Эй, Дзанетти, слышишь, что я говорю? – Потом тихо сказал мне: – Когда я отправлю ее в преисподнюю, я хочу, чтобы она запятнала себя самым черным преступлением, какое только возможно.

Прекрасная венецианка положила Анжелику на спину бесчувственной дочери так, чтобы перед злодеем оказались две пары ягодиц. Когда моя подруга опустилась на колени, произошла невероятная вещь, которая, очевидно, должна была довершить эрекцию разбойника: вцепившись зубами в его седалище, она принялась рычать по-собачьи, Моберти ответил таким же рычанием и впился зубами в ягодицы Анжелики. Никогда прежде мне не доводилось присутствовать на подобном собачьем концерте, и я должна признать, что ничего забавного в этом не было для нашей злосчастной жертвы, чей зад, включая верхнюю часть бедер, скоро превратился в окровавленные лохмотья. Моберти то. и дело отрывался от него, чтобы укусить то мои ягодицы, то ягодицы младшей девочки, но для того лишь, чтобы поточить свои клыки, после чего с удвоенной яростью вгрызался в тело потерявшей сознание женщины. Через некоторое время, показавшееся нам вечностью, он обрушил свой звериный инстинкт на младшую дочь, которая в тот же миг лишилась чувств.

Между тем Дзанетти, исполняя распоряжение своего любовника, чтобы усилить его экстаз, заколола ребёнка кинжалом, и маленькое существо дернулось в последний раз и осталось неподвижно лежать в луже собственной крови.

– Ах ты, подлая! – возмутился итальянец, – посмотри, что ты наделала! Пусть же Всевышний, чьими милостями ты поживешь ещё немного, даст тебе время раскаяться в чудовищном злодеянии, за которое тебе одна дорога – в ад...

Это событие оказало на него потрясающее действие, и он исторг из себя бурный поток спермы. После чего поднялся, оставил Дзанетти в компании с несчастным семейством и, взявши меня за руку, молча вышел в комнату, где у нас незадолго до того состоялся разговор, решивший судьбу венецианки.

– Я собираюсь творить жуткие дела, – объявил он, поцеловав меня в щеку и начиная тереться членом о мой зад, – и твоя соперница будет участвовать в них. Ах, если бы я только мог придумать что-нибудь необыкновенное, если бы только можно было сделать ее последние мгновения беспредельно ужасными, но, увы, всему есть свой предел, и мне горько сознавать это. Но все равно, Жюльетта, все равно меня безумно волнует эта жестокая мысль! Какой у тебя великолепный зад, – продолжал он, лаская мои ягодицы, – я обожаю тебя, моя прелесть, у тебя необыкновенное воображение, ты изобретательна в злодействе, и если я готов расправиться с Дзанетти, то только потому, что хочу, чтобы ты всегда была со мной.

– Знаете, дорогой друг, – вставила я, – вы забыли, что эта женщина любит вас без памяти. Я уступила вашему вероломному желанию в момент слабости, а теперь раскаиваюсь в этом. Разве можно поступать так жестоко с человеком, который привязан к нам обоим?

– Мне наплевать на чувства этой потаскухи, – грубо прервал он мои излияния. – Священны для меня только мои страсти и моя эрекция. А эта сука ни о чем не догадывается, так что сейчас самый подходящий момент заняться ею. Представляю, какой это будет прекрасный вечер! Ты наденешь на меня вот эту тигриную шкуру, а они, все трое, пусть лягут вокруг трупа; я буду кусать и рвать их когтями, буду жрать их живьем, и ты увидишь моё истинное отношение к синьоре Дзанетти, когда мои зубы вонзятся в ее тело и когда начнется ее предсмертная агония. Только не забывай возбуждать меня и подбадривать во время этой сцены, а если вдруг в голову тебе придет что-нибудь ещё более интересное, сразу скажи мне, ибо наш замысел блекнет в сравнении с моими желаниями.

Я вышла сделать необходимые распоряжения. Дзанетти, привыкшая повелевать, с изумлением узнала, что ей придется присоединиться к жертвам, и она не удержалась от тревожного вопроса:

– Ты не знаешь, что он задумал?

– Скоро увидишь сама, – холодно ответила я и вернулась к Моберти.

Едва я переступила порог, как он кинулся ко мне и немедленно вонзил свое копье в мой зад, ещё раз поклявшись, что ни один предмет на свете не доставлял ему такого большого удовольствия. Впрочем, совокупление продолжалось недолго, и за это время он успел обменяться со мной своими мыслями касательно будущих пыток и высказал соображения, от которых в ужасе содрогнулись бы самые хищные звери.

После чего он влез в тигриную шкуру, с лапами, вооруженными когтями, и просунул голову наружу через широко раскрытую звериную пасть, чтобы иметь возможность кусать и рвать зубами все, что встретится на его пути. В таком виде он вошел в зал, сопровождаемый мною, которая на всякий случай прихватила с собой увесистую палку.

Первой нападению подверглась Дзанетти; одним ударом когтистой лапы Моберти вырвал одну из ее грудей и настолько глубоко впился зубами в ягодицы, что из них тут же брызнула кровь.

– О Господи! – простонала несчастная. – Я пропала, Жюльетта, и это ты предала меня. Мне давно следовало догадаться, но теперь уже поздно; скажи, умоляю тебя, какие ужасы придумал для меня этот монстр, которого я так любила?

Каждая ее жалоба прерывалась пронзительными воплями; однако Моберти дал ей передышку, набросившись на другие жертвы. Анжелика и ее старшая дочь пытались вскочить и спастись бегством, но разве можно убежать от разъяренного зверя? Несколько минут он терзал их обеих, рыча от восторга, когда его беспорядочные удары приходились на самые уязвимые места; он не пропустил даже мёртвое тело девочки, откусив от него большой кусок; его член, который я не переставала ласкать, дотягиваясь до него снизу или сзади, достиг невероятных, потрясающих размеров.

Постепенно его жестокость стала принимать более утонченные формы. Он вернулся к своей любовнице, и мы вместе привязали несчастную к деревянной скамье. Он взобрался на неё и острыми когтями вырвал ей глаза и нос, разодрал щеки; удивительно, но она все ещё кричала, пока каннибал целовал то, что осталось от ее некогда прекрасного лица, а я ещё сильнее ласкала его.

«Если бы не я, если бы не моё вероломство и коварство, он ни за что не додумался бы до таких ужасов, и я – их единственная причина», – так думала я, и эта сладостная мысль заставила меня содрогнуться от оргазма. Моберти же продолжал свое ужасное занятие; продолжал, как безумный, целовать в губы полумёртвую женщину, стараясь не упустить ни одного спазма предсмертной агонии своей любовницы, которую он когда-то боготворил. Он перевернул ее, изувечил ей заднюю часть и заставил меня вливать расплавленный воск в раны; наконец пришел в неописуемое неистовство, оттолкнул меня, разорвал на куски предмет своей страсти и разбросал останки по всей комнате.

Потом, опьяненный нестихающим гневом и похотью, он принялся за двух оставшихся в живых жертв. Он взмахнул лапой и вырвал плод из чрева матери, ещё один взмах – и девочка превратилась в окровавленный кусок мяса. После этого маньяк стрелой ворвался в мой зад и там, вместе со своим проклятым семенем, сбросил жажду убийства, которая ставила его вровень с самыми опасными хищниками на земле...

И мы поспешили обратно в Венецию, обещав друг другу встретиться при первой возможности и обсудить последние детали сотрудничества, к которому у меня с самого начала не было никакого желания.

Я провела бессонную ночь. Одни боги знают, как я извивалась и стонала от удовольствия в объятиях своих служанок, вспоминая чудовищные преступления, которыми запятнала себя. В ту ночь я поняла, что среди наслаждений, которые предлагает нам жизнь, ни одно не может сравниться с убийством; что если эта страсть проторила путь в человеческое сердце, изгнать ее оттуда невозможно. Поистине, ничто, абсолютно ничто в мире не сравнится с жаждой кровопролития. Стоит один раз утолить ее, и с этой минуты ваша жизнь будет немыслима без жертвоприношений.

Однако ни за что на свете я бы не согласилась на предложение Моберти, ибо, как я уже говорила, оно таило в себе опасностей неизмеримо больше, нежели выгод; твердо решившись отказаться, я рассказала обо всем Дюран, которая одобрила моё решение, прибавив, что развратный разбойник через три месяца поступит со мной точно так же, как поступил с Дзанетти. Когда появился его гонец, я захлопнула перед ним дверь, и больше никогда не видела Моберти.

Однажды Дюран пригласила меня к себе, где меня ожидала незнакомая женщина, воспылавшая ко мне страстным желанием: надо признать, что больше впечатления я всегда производила на женщин, чем на мужчин, – факт, возможно, несколько необычный, но вполне для меня естественный. Синьора Дзатта, вдова крупного судейского чиновника, лет, наверное, пятидесяти, все ещё не утратила свою былую красоту, а с годами приобрела бешеную страсть к женскому полу. Не успела эта лесбиянка взглянуть на меня, как тут же начала приступ настолько яростный, что скоро лишила меня всякой возможности сопротивляться.

Мы поужинали вдвоем, и когда подали десерт, опьяневшая Мессалина бросилась ко мне и сорвала с меня все одежды. Дзатта относилась к тем извращенным женщинам, которые, обладая мудрыми и оригинальными мыслями, тянутся к своему полу не столько по причине врожденной наклонности, сколько из развращенности, и ищут скорее не настоящих удовольствий, а возможности удовлетворить свои похотливые капризы. Она вела себя как истый мужчина, ее умелые пальчики заставили меня испытать шесть оргазмов подряд, которые уместнее было бы назвать одной сплошной эякуляцией, продолжавшейся два долгих часа. Придя в себя, я вздумала попенять ей за ее поведение, которое я нашла довольно странным, но она защищала свои вкусы с такой же ловкостью, с какой удовлетворяла их. Она без труда доказала, что извращение, которому она предается, доставляет ей больше удовольствия, чем любое другое, и прибавила, что всегда доводит свою манию до логического завершения и что никогда не извергалась с таким самозабвением, как в минуты утоления своих прихотей.

Она возжелала других девушек, и Дюран быстро нашла семь юных созданий; Дзатта обласкала их всех, потом извлекла из своих широких юбок искусственный инструмент, подобных которому я никогда не видела. Дело в том, что он имел четыре торчавших в разные стороны стержня, один из них синьора Дзатта вставила в свой зад и начала содомировать меня вторым. Мы стали спиной друг к другу и два оставшихся, загнутых вверх конца погрузили в свои влагалища. На колени перед нами опустились две девушки, чьей обязанностью было сосать нам клитор и орудовать этим необыкновенным приспособлением. Пятеро других девушек оставались незанятыми: двоим дали в руки розги и заставили их пороть тех, которые стояли на коленях, ещё двое встали на стулья так, чтобы мы могли облизывать им вагину, пятой поручили следить за порядком. Насытившись ласками, Дзатта захотела отплатить нашим экзекуторшам. Мы выпороли их самым немилосердным образом несмотря на громкие жалобы и крики; мы били их до тех пор, пока новый поток семени не утолил нашу ярость. После этого неутомимая злодейка возбудилась ещё сильнее и предложила мне провести ночь в ее постели, где мы до утра предавались самым изощренным утехам. Пожалуй, искуснее всего моя новая наперсница лизала задний проход: ее гибкий и в то же время твердый язык творил настоящие чудеса, и ни один палец не мог бы сравниться с ним.

Досадная заминка, случившаяся с нехваткой женского персонала, заставила-таки Дюран согласиться на моё давнее и настойчивое предложение. Мы наняли ещё двоих очаровательных девиц и договорились ещё с несколькими десятками о том, что они будут готовы в любое время дня и ночи прийти нам на помощь.

Извращения, которым мы были свидетелями, извращения, которым предавались в нашем доме клиенты обоего пола, множились с каждым днем. Несмотря на мой немалый опыт в подобных делах я продолжала учиться и признаюсь, до тех пор даже не предполагала, что человеческое воображение способно дойти до таких высот развращенности и злодейства. То, что я видела своими глазами, не поддается описанию; если выразить это одним словом, я увидела бездонную пропасть ужасов и мерзостей, в которую увлекает человека либертинаж. Я поняла, насколько страшен и опасен может быть человек, обуянный страстью, и могу со знанием дела утверждать, что самые жестокие и самые дикие звери никогда не доходят до столь чудовищных поступков. Влияние, которым мы пользовались, спокойная обстановка, безупречный порядок, беспрекословное повиновение прислуги, исключительная легкость, с какой посетитель получал все средства предаваться мыслимому и даже немыслимому разврату – все это вдохновляло стыдливого человека, все это воспламеняло пыл человека опытного, и любой посетитель мог быть уверенным, что мы .разожжем, поддержим и удовлетворим любые страсти, какими бы фантастическими они ни были и каких бы крайностей они ни достигали.

Итак, друзья мои, я говорила прежде и хочу сказать ещё раз: если вы хотите узнать человека по-настоящему, вы должны понаблюдать его поведение в минуты страсти, ибо только тогда можно философски понять и оценить его характер, обнажающийся всецело, во всех самых сокровенных проявлениях; только увидев человека в эти интимные минуты, можно предсказать последствия порывов его души.

Мы старались обходиться без убийств, однако настолько многочисленны были приверженцы этой прихоти, настолько часто к нам обращались с подобными просьбами, и люди с такой щедростью готовы были платить за это, что нам пришлось установить цену за удовлетворение этой, в общем-то вполне естественной страсти кровожадного человечества. За тысячу цехинов вы получали в нашем доме право совершить смертоубийство любым доступным вашему воображению способом, выбирая любую жертву – юношу или девушку, мальчика или девочку.

Чтобы самим наслаждаться развлечениями гостей и стимулировать тем самым свое воображение, мы с Дюран устроили для себя наблюдательный пункт в тайном алькове, откуда, оставаясь невидимыми, мы могли видеть все, что происходит в будуарах, и надо признать, что эти зрелища были поистине бесценными в смысле поучительности. Если гости не смущались нашим присутствием, мы выходили из укромного алькова и с удовольствием присоединялись к сладострастным оргиям безудержного разврата. Благодаря моему возрасту и моей внешности меня часто предпочитали нашим наемным предметам наслаждения, и в таких случаях, если, конечно, мне нравился клиент, я без раздумий проституировала собою. Наши гости нередко требовали услуг Дюран, чему способствовали ее необыкновенные вкусы, странные прихоти, склонность к преступлениям и ее прелести, хотя последние уже находились в стадии увядания. А случалось, что нас приглашали вдвоем, и.. одним богам известно, что творилось тогда в будуаре!

Как-то раз заявился отпрыск одного из знатнейших венецианских семейств. Этого развратника звали Корнаро.

– Меня привела сюда неодолимая страсть, – без обиняков сказал он. – Я должен объяснить ее вам со всеми подробностями.

– Говорите, синьор, мы не отказываем никому.

– Тогда, дорогая, вот в чем дело: я желаю содомировать семилетнего мальчишку, который должен лежать в объятиях своей матери и своей тетки. В это время обе женщины должны точить хирургические инструменты моего доктора, который в момент кульминации вскроет мальчику череп. После операции я буду сношать мать, лежащую на теле сына, а доктор теми же инструментами ампутирует ей ягодицы; мы зажарим их и съедим все вместе, включая и вас, причем это мясо будем запивать самым тонким коньяком.

– Какие ужасы вы говорите, сударь!

– Да, это ужасно, но только таким способом я могу получить эрекцию: чем ужаснее будет процедура, тем сильнее она меня возбуждает; вся беда в том, что она никогда не бывает именно такой, какой я хотел бы ее видеть, а в остальном я считаю себя счастливым человеком.

В назначенный день он пришел вместе со своим хирургом и с парочкой здоровенных копьеносцев и сразу удалился вместе с ними в отдельную комнату, сказав, что позовет меня, когда я понадоблюсь. Я поспешила к своей смотровой щели и получила огромное удовольствие от мерзкого зрелища, которое предстало моим глазам и которое я воздержусь описывать.

Два часа спустя пригласили меня, и я увидела трогательную картину: ребёнок, захлебываясь от рыданий, лежал на руках матери, которая покрывала его нежными поцелуями и орошала горькими слезами. Хирург и оба содомита сидели за столом и пили вино, а молодая тетка тихо плакала, обняв свою сестру.

– Разрази меня гром, – воскликнул венецианец, – вы видели когда-нибудь такую прекрасную сцену? – Потом ещё раз взглянул на несчастных и изобразил удивление: – А откуда эти слезы? Ага, ты плачешь, сука, потому что я собираюсь убить твоего сына? Но зачем тебе этот ублюдок, если он уже вышел из твоей утробы? Ну хватит, давайте приступим; ты, Жюлкетта, займись одним из этих козлов, а я возьму на себя второго: я ни на что не способен, пока в моей заднице не будет торчать член.

Пока я принимала соответствующую позу, он схватил мальчика, положил его на материнскую спину и начал содомировать; тем временем мать и ее сестра, стоя на коленях, затачивали под присмотром лекаря инструмент, необходимый для предстоящей операции. Меня расположили таким образом, чтобы мой зад, изнемогавший от массивного органа, находился под самым носом у Корнаро, который время от времени выдергивал копье моего содомита, облизывал его и снова вставлял на место. Все происходило в точном соответствии с его замыслом, и когда сперма его закипела, венецианец повернул голову и кивнул хирургу. Тот выхватил скальпель из рук тетки и с изумительной быстротой сделал несколько надрезов, вскрыл череп и вытащил мозг, и в этот момент наш гость, взревев как голодный мул, извергнулся в потроха ребёнка, только что лишенного способности мыслить. Мне кажется, до этого не дошел бы и самый страшный хищник в джунглях.

– Уф! – выдохнул монстр. – По-моему, это самая приятная вещь на свете. Теперь пора покончить с остальными. – С этими словами он обрушил на головы несчастных женщин тяжелую дубинку. – Вот так, вот так, – приговаривал он, – а потом попробуем их поджаренные задницы.

– Негодяй! – обратилась я к нему, – неужели вам не стыдно того, что вы совершили?

– Ах, Жюльетта, – вздохнул он, – когда вы дойдете до моего состояния, вы будете стыдиться только добродетельного поступка.

Вне себя от вожделения, я крепко прижала злодея к своей груди и начала ласкать его, пытаясь передать ему срое восхитительное ощущение и восстановить энергию, которую он затратил во время эякуляции. Он щекотал мне соски и сосал язык, а я, задыхаясь, бормотала какие-то непотребные слова, говорила ужасные вещи, не переставая возбуждать его руками. Скоро он потребовал мой зад, и я поняла, что мои усилия принесли плоды; он опустился на колени и проник языком в мой анус, поглаживая ягодицы, но член его по-прежнему оставался в самом удручающем состоянии.

– Оргазм выводит меня из строя на целую неделю, – признался он, – вот как много требуется мне, чтобы восстановить семя. Давайте лучше поужинаем: возможно, трапеза и добрый напиток, а также застольные пакости вернут мне силы. Но сперва вы должны совокупиться, Жюльетта, так как, судя по блеску в ваших глазах, вам нужно срочно кончить.

– Нет, – покачала я головой, – раз вы решили повременить, я буду дожидаться вас; только вы в этой комнате возбуждаете меня, я хочу видеть, как прольется ваша сперма, иначе эякуляция у меня не получится.

– В таком случае, – сказал польщенный Корнаро, – пусть наш ужин сопровождается самыми отвратительными развлечениями, надо превратить его в жуткую оргию. Не мне подсказывать вам детали: вы знаете мои вкусы, и я вижу, что у вас богатый опыт.

Возбужденная, как вакханка, Дюран возвестила, что ужин готов. Мы перешли в просторную трапезную, в середине которой стоял стол, накрытый на четверых. Кроме меня, Дюран и Корнаро за стол села пятидесятилетняя женщина по имени Лауренция, известная как самая порочная, самая развратная и сластолюбивая дама во всей Италии. Она, как и все остальные, предпочла человеческое мясо: спокойным философским взглядом она окинула расставленные на столе яства и начала есть, не испытывая никакого отвращения.

Запеченные в крови мясные блюда сопровождались изысканными закусками и приправами, которых я насчитала более десятка, и, как было условлено с самого начала, все это запивалось тончайшим и очень старым коньяком. Его подавали восемь четырнадцатилетних прислужниц очаровательной внешности: они держали напиток во рту, затем по нашему знаку приближались и впрыскивали его сквозь розовые сжатые губки в открытую пасть пирующих. За каждым стулом в почтительном ожидании стояли двое пятнадцатилетних педерастов, готовых исполнить любое наше желание. Поодаль, на самом виду, располагались четыре группы, составленные из двух пожилых женщин, двух мулаток, двоих содомитов, двоих малолетних педерастов, двух молодых девушек и парочки семилетних детей. Стоило нам поманить пальцем, и любой вызванный предмет подходил к гостю и предоставлял себя в полное его распоряжение. Вдоль стен комнаты стояли невысокие помосты, на каждом из них два негра бичевали юную девицу, которая, как только тело ее оказывалось порванным в клочья, проваливалась в хитроумный люк, и на ее месте тотчас появлялась другая; справа и слева от кнутобоев, на том же помосте, другие негры содомировали темнокожих мальчиков лет двенадцати. Под нашим столом сидели четверо девушек, в чьи обязанности входило ласкать языком член Корнаро и наши влагалища. С потолка свешивался огромный канделябр, который заливал зал ярким, наподобие солнечного, светом и одновременно, в силу необычного своего устройства, бросал обжигающие лучи на стайку связанных обнаженных детей, стоявших на балконе под самым потолком и издававших непрестанный жалобный вой. Эта выдумка поразила Корнаро больше всех остальных, и он рассыпался по этому поводу в восторженных похвалах. Оглядев восхищенным взглядом весь зал, наш гость сел на свое места и заметил, что никогда не видел столь сладострастной обстановки.

– А кто эта женщина? – спросил он, глядя на Лауренцию.

– Такая же эпикурейка, как и вы, – ответила Дюран, – распутница, которая способна превзойти вас по бесстыдству и вагину которой обсасывают в эту самую минуту точно так же, как и ваш орган.

– Все это прекрасно, – заметил Корнаро, – но на мой взгляд, прежде чем сесть за стол, эта синьора и мадам Дюран должны были показать мне свои задницы.

– Пожалуйста, с превеликим удовольствием, – в один голос ответили дамы и, поднявшись, подставили свои прелести прямо под нос гостю.

Распутник ощупал их, поцеловал, осмотрел взглядом знатока и сказал:

– На этих предметах распутство оставило неизгладимую печать; они многое повидали, и это мне нравится. – Потом он обратился ко всем присутствующим: – Как прекрасна порочная Природа во всех своих деталях и оттенках, и я всегда предпочитал увядшие цветы юным розам! Поцелуйте же меня, сладкие жопки! Дайте мне вдохнуть ваш терпкий эфир. Превосходно, а теперь соблаговолите опуститься на место.

– А кто эти люди? – снова поинтересовался Корнаро, рассматривая стоявших вокруг стола.

– Это жертвы, – отвечала я, – приговоренные к смерти; они знают, какой властью вы пользуетесь в этих местах, и на коленях умоляют вас о пощаде.

– Они наверняка ее не дождутся, – заявил варвар, и его взгляд сделался свирепым. – Много раз я посылал людей на смерть, но ни разу не смилостивился.

После этого мы принялись за ужин, и скоро все присутствующие пришли в движение в соответствии с предписанными обязанностями.

Корнаро непрерывно подвергался содомии и уже начал обнаруживать первые признаки эрекции; при этом он потребовал, чтобы каждая жертва подходила к нему получить наказание от его руки. В ход пошли все средства: он раздавал пощечины и щипки, вырывал волосы, выкручивал носы и уши, кусал и царапал груди, после чего несчастные возвращались на свое место и вновь принимали коленопреклоненное положение. Покончив с предварительной церемонией, Корнаро одобрительно похлопал меня по ягодицам и велел взять в руку его орган, состояние которого наполнило меня чувством гордости.

– Все готово, друг мой, – с воодушевлением сказала я, – мы ждем порывов вашего сердца и побуждений вашего воображения; назовите свои желания, и мы докажем вам нашу преданность неукоснительным послушанием.

Тогда Корнаро довольно грубо ухватил меня за ягодицы, притянул к себе и приподнял над полом.

– Иди сюда, – крикнул он одному из содомитов, – и прочисти эту задницу, а я ее подержу.

В меня вонзился толстенный фаллос, а Корнаро наглухо прикрыл губами мой рот; одна из прислужниц занялась его органом, другая прильнула губами к его седалищу.

– С вас достаточно, Жюльетта, – скомандовал он, – а вы, Лауренция, займите ее место.

После Лауренции настал черед Дюран, затем все присутствующие женщины прошли через эту процедуру, и содомиты время от времени вытаскивали свой член и давали облизать его нашему гостю. Таким же образом менялись служанки, которыми распоряжалась я.

– Пора перекусить, – наконец произнес Корнаро. – А потом мы продолжим развлечения и усовершенствуем их. Как вы считаете, Жюльетта, есть ли на свете более прекрасная страсть, чем похоть?

– Я бы сказала, что таковой не существует; но похоть всегда должна вести к излишествам: в плотских делах заслуживает звания глупца тот, кто надевает на себя узду, кто даже не пытается узнать, что такое удовольствие.

– Распутство, – вставила Дюран, – это праздник души и тела, который предполагает попрание всех ограничений, высшее презрение ко всем предрассудкам, полный отказ от всех религиозных норм и предписаний, глубочайшее отвращение ко всем нравственным императивам; распутник, который не достиг философской зрелости, который постоянно шарахается между своими неистовыми желаниями и своей больной совестью, навсегда лишен истинного счастья.

– Я не думаю, – сказала Лауренция, – что можно хоть в чём-то усомниться в рассуждениях его светлости, и я убеждена, что он достаточно умен, чтобы презирать благопристойность.

– Во всяком случае, – заявил Корнаро, – я не вижу ничего, абсолютно ничего священного в человеческом обществе и с полным основанием полагаю, что все, придуманное людьми, является не чем иным, как плодом человеческих предрассудков и эгоизма. Я думаю, нет на земле человека, который знал бы жизнь лучше меня. Как только исчезает вера в религию и, следовательно, слепое доверие к Богу, все духовное и телесное в человеке немедленно подвергается беспрестанному пересмотру и вслед за тем презрению, как это произошло со мной, ибо Природа вложила в меня отвращение к подобным вымыслам. В сфере религии, морали и политики никто не разбирается лучше, чем я, и ничье мнение не вызывает у меня уважения. Стало быть, ни один смертный не сможет заставить меня поверить или принять свои убеждения, из этого вытекает, что никому не дано права судить или наказывать меня. В какой бездне глупостей и заблуждений оказалось бы человечество, если бы все люди слепо принимали то, что вздумалось утверждать другим! По какому высшему праву вы называете нравственным то, что исходит от вас, и безнравственным то, что проповедую я? До какого произвола доходим мы, пытаясь установить, что есть истина и что есть ложь!

Однако мне могут возразить: мол, есть вещи, настолько отвратительные, что невозможно сомневаться в их всеобщей опасности и мерзости. Со своей стороны, друзья, я громогласно заявляю, что нет ни одного, якобы отвратительного поступка, который, будучи внушенным Природой, когда-то в прошлом не служил основой какого-нибудь освященного обычая; так же, как нет ни одного, который, будучи соблазнительным, в силу одного этого факта не сделался бы законным и добропорядочным. Следовательно, я прихожу к выводу, что нельзя противиться никакому желанию, ибо каждое желание имеет свою полезность и свое оправдание.

Величайшая глупость думать, что коль скоро вы родились на той или иной географической широте, вы должны подчиняться обычаям данной местности. В самом деле, неужели я буду мириться с несправедливостями по отношению к себе только в силу случайности места своего рождения; я таков, каким сделала меня Природа, и если есть противоречие между моими наклонностями и законами моей страны, вините в том Природу, а не меня.

Но ты представляешь собой угрозу для общества, могут сказать мне, и общество, защищая свои интересы, должно изгнать тебя из своей среды. Абсолютная чепуха! Уберите свои бессмысленные преграды, дайте всем людям равное и справедливое право мстить за зло, причиненное им, и никаких кодексов и законов вам не понадобится, не потребуются усилия безмозглых и самодовольных педантов, которые носят смешное звание криминалистов, которые, кропотливо взвешивая на своих весах чужие поступки и ослепленные своим завистливым и злобным гением, отказываются понять, что если для нас Природа является сплошными розами, для них она не может быть ничем, кроме как чертополохом.

Предоставьте человека Природе – она будет для него лучшим советчиком, нежели все законодатели, вместе взятые. Самое главное – разрушьте перенаселенные города, где скопление пороков вынуждает вас принимать карательные законы. Неужели так уж необходимо человеку жить в обществе и испытывать стадное чувство? Верните его в лесную глушь, из которой он вышел, дайте ему возможность делать то, что он хочет. Тогда его преступления, такие же изолированные, как и он сам, никому не принесут вреда, и ваши ограничительные установления отпадут сами по себе; дикий человек имеет только две потребности – потребность сношаться и потребность есть, и обе заложены в него Природой. Стало быть, все, что он делает для их удовлетворения, вряд ли можно назвать преступным; если в нем порой и пробуждаются иные чувства, их порождает только цивилизация и общество. Коль скоро эти страсти – только детище обстоятельств, потому что они присущи образу жизни общественного человека. По какому праву, я вас спрашиваю, вы их клеймите?

Таким образом, существует лишь два вида побуждений, которые испытывает человек: во-первых, те, которые вызваны его состоянием дикости, поэтому было бы чистым безумием наказывать их, и во-вторых, те, на которые его вдохновляют условия его жизни среди других людей, так что карать за них уж вовсе неразумно. Что же остается делать вам, невежественным и глупым современным людям, когда вы видите вокруг себя зло? Да ничего – вы должны любоваться им и молчать, именно любоваться, ибо что может быть более вдохновляющим и прекрасным, чем человек, обуреваемый страстями; и потому молчать, что вы видите перед собой дело рук Природы, которое вы должны созерцать, затаив дыхание и с глубоким почтением.

Что же до моей личности и моего поведения, я согласен с вами, друзья мои, в том, что мир может содрогнуться перед таким злодеем, как я; не существует запретов, которые я бы не нарушил, нет добродетелей, которые я бы не оскорбил, преступлений, которых бы не совершил, и я должен признаться, что только в те минуты, когда я действовал вразрез со всеми общественными условностями, со всеми человеческими законами, – только тогда я по-настоящему чувствовал, как похоть разгорается в моем сердце и сжигает его своим волшебным огнем. Меня возбуждает любой злодейский или жестокий поступок; больше всего меня вдохновляло бы убийство на большой дороге, а ещё больше – профессия палача. В самом деле, почему я должен отказывать себе в поступках, которые бросают меня в сладострастную дрожь?

– Ах, – пробормотала Лауренция, – подумать только: убийство на большой дороге...

– Вот именно. Это высшая степень насилия, и любое насилие возбуждает чувства; любое волнение в нервной системе, вызванное воображением, увеличивает наслаждение. Поэтому если мой член поднимается при мысли выйти на большую дорогу и кого-нибудь убить, эта мысль внушена мне тем же самым порывом, который заставляет меня расстегивать панталоны или задирать юбку, и ее следует извинить на том же самом основании, и я буду претворять ее с таким же спокойствием, но с ещё большим удовольствием, так как она намного соблазнительнее.

– Но скажите, – поинтересовалась моя подруга, – неужели мысль о Боге никогда не удерживала вас от дурных поступков?

– Ах, не говорите мне об этой недостойной химере, которую я презирал уже в двенадцатилетнем возрасте. Мне никогда не понять, как человек, будучи в здравом уме, может хоть на миг увлечься отвратительной сказкой, которую отвергает сердце и разум и которая находит сторонников только среди глупцов, подлых мошенников или самозванцев. Если бы на самом деле существовала такая штука, как Бог, господин и создатель вселенной, он был бы, судя по представлениям его поклонников, самым странным, жестоким, порочным и самым кровожадным существом на свете, и ни у кого из нас, смертных, недостало бы сил и возможностей ненавидеть его, презирать, ругать и оскорблять его в той мере, в какой он этого заслуживает. Самая большая услуга, какую только законодатели могут оказать человечеству, заключается в том, чтобы издать суровый закон против теократии. Мало кто понимает, насколько важно снести с лица земли поганые алтари этого презренного Бога; пока эти фатальные идеи будут витать в воздухе, человек не узнает ни мира, ни покоя, и угроза религиозных распрей всегда будет висеть над нашими головами. Правительство, допускающее любые формы боготворения, совершенно не понимает философской цели, к которой все мы должны стремиться, и я в любое время я готов доказать вам, что ни одно правительство не будет сильным и уверенным, пока разрешает боготворить некое Высшее Существо – этот ящик Пандоры, этот обоюдоострый меч, смертельно опасный для всякой власти, эту ужасную систему, согласно которой каждый воображает, будто имеет право ежедневно резать другим глотку. Да пусть он сгинет тысячу раз – человек, который выдумал Бога! У него не было иной цели, кроме как подорвать основы государства; внутри государства он мечтал создать независимую касту – вечного врага счастья и равенства; он стремился подчинить себе своих соотечественников, раздуть пожар распрей и раздоров и, в конце концов заковать людей в цепи и делать с ними все, что ему вздумается, предварительно ослепив их через посредство суеверия и заразив их фанатизмом.

– И всё-таки, – заметила Дюран просто для того, чтобы дать высказаться нашему гостю, – религия есть краеугольный камень нравственности и морали, а эти вещи, как бы вы к ним ни относились, остаются очень полезными для власти.

– Независимо от природы этой власти, – тут же ответил Корнаро, – я готов хоть сейчас доказать, что нравственность для неё бесполезна. Кстати, что вы понимаете под этим словом? Разве это не осуществление на практике всех общественных добродетелей? Тогда соблаговолите объяснить мне, какое отношение может иметь к власти осуществление добродетелей. Вы боитесь, что порок, будучи противоположностью добродетели, может нарушить деятельность правительства как органа власти? Да никогда в жизни! И правительство должно больше опасаться высоконравственного человека, нежели человека порочного. Первый расположен к пустым спорам и сомнениям, и не может быть сильной власти там, где люди истрачивают попусту свои мыслительные способности: дело в том, что правительство – это узда для человека, а размышляющий человек не терпит узды. Следовательно, чтобы управлять людьми, их надо обречь на невежество; властители всегда чувствовали, что цепи скорее удержат на коленях глупых подданных, нежели гениальных личностей. Вы можете сказать мне, что свободная власть далека от такого намерения. А я спрошу Вас, где вы видели свободную власть; разве на земле существует что-нибудь свободное? Более того, разве человек не всегда и не везде остается рабом собственных законов? Выходит, что люди повсюду находятся в цепях, то есть в состоянии безнравственности. Разве вид опьянения, в котором постоянно пребывает безнравственный и порочный человек, – это не то же самое, что состояние, в котором держит человека законодатель, чтобы парализовать его волю? Так зачем законодателю внушать ему добродетели? Только в моменты самоочищения человек делается норовистым, начинает сомневаться в своих правителях и меняет их. В интересах правительства – сковать человека при помощи безнравственности, опустить его в бездну безнравственности, и он никогда не причинит неприятностей для власть предержащих. Если же посмотреть на вещи под более широким углом зрения, можно задаться вопросом: имеют ли пороки какие-нибудь последствия для взаимоотношений между людьми, иными словами, какое государству дело до того, ограбите ли вы меня, или, в свою очередь, я убью вас? Абсурдно считать, будто сведение личных счетов имеет какое-то отношение к обществу. Но, говорят нам, законы необходимы для того, чтобы сдерживать зло... Хорошо, только зачем его сдерживать, если Природа нуждается в нем и существовать без него не может, если оно задумано как противовес добру? Скажем, древний человек не имел законов, которые ограничивали его страсти, но разве он был менее счастлив, чем мы? Силу никогда не сломит слабость, и если последняя всегда оказывается в проигрыше, значит этого хочет Природа, и не нам противиться ее желанию.

– Такие рассуждения открывают широкий простор для разного рода ужасов, – заметила я.

– Так ведь они совершенно необходимы, эти явления, которые вы называете ужасами: в этом убеждает нас сама Природа, которая заставляет расти самые ядовитые растения бок о бок с самыми целебными. Почему вы так возражаете против преступлений? Разумеется, не потому что они порочны сами по себе, но только по той причине, что они наносят вам вред, человек же, которому зло выгодно, и не подумает осуждать его. И если злодейство приносит в мир столько же счастья, сколько и несчастья, разве справедлив закон, карающий его? Задача хорошего закона – способствовать благу всех и каждого, а вот этого-то как раз и нет в законах, принятых против преступлений, ибо они защищают лишь жертву и в высшей степени ущемляют злодеев. Величайший недостаток, а заодно и несчастье людей, придумывающих законы, заключается в том, что они всегда учитывают только часть человечества и совершенно игнорируют остальных, и неудивительно, что сегодня совершается так много грубых ошибок.

Рассуждения нашего гостя прервала служанка, сообщившая о том, что внизу ждет убого одетая женщина, которая очень хочет поговорить с синьором Корнаро.

– Веди ее сюда, – поспешно сказала я, опередив венецианца.

Женщины, окружавшие стол, тотчас поднялись с колен, чтобы освободить место для новой сцены, и присоединились к пятидесяти наложницам, которые, стоя на помостах, выставляли напоказ свои обнаженные зады.

В следующую минуту робко вошла беременная женщина лет тридцати, прелестная как Венера, в сопровождении четверых детей – двух мальчиков и двух девочек.

– О, господин мой! – вскричала она, и все семейство припало к ногам Корнаро, который с изумлением смотрел на них. – Господин мой, я взываю к вашей милости; во имя неба сжальтесь над бедной женщиной, покинутой мужем, матерью этих несчастных детей, которые просят у вас корочку хлеба. Два года у нас нет никаких средств, и скоро нас возьмет к себе могила, если только не найдется добрый человек, который поможет продлить наши дни. О, добрый синьор, неужели не смягчится ваше благородное сердце при виде несчастья, которое молит вас о сочувствии. Сжальтесь над нами, иначе мы погибли.

Как я уже сказала, женщина эта была восхитительна; ее поношенное платье, ее беременность, исходившее от неё очарование, трогательный вид ее детей, залитые слезами лица несчастного семейства – все это произвело настолько сильное впечатление на нашего распутника и настолько разожгло его порочную похоть, что я испугалась, как бы он не извергнулся при малейшем прикосновении. Однако он взял себя в руки, предвкушая, очевидно, волнующее и пикантное продолжение этой сцены, и увел меня в соседнюю комнату, куда следом препроводили просительницу со всеми чадами.

И вот там жестокость каннибала проявилась во всей своей красе. Он пришел в неистовство, его бессвязная речь выдавала чувства, бушевавшие в его душе: он заикался, бормотал какие-то непристойности, выкрикивал богохульные ругательства, на его губах пузырилась пена, и вид его был ужасен. В те минуты он был бы великолепной моделью для художника, который вознамерился бы написать портрет одного из самых отвратительных чудовищ, порожденных Природой.

– Ну что ж, сука, – процедил он сквозь зубы, – я облегчу твои страдания; сейчас мы устроим тебе роды. Раздевайся поживее... все, все снимай с себя, первым делом оголи ягодицы... Мой член твердеет, Жюльетта, смотри, как он твердеет... потри мне яйца спиртом, а потом помоги этой твари раздеться...

С этими словами он нанес страшный удар в лицо бедняжки, которая отлетела на несколько метров; потом, не спуская с неё безумных глаз, он грубо схватил меня за заднюю часть, я увернулась, испугавшись, как бы злодей не сделал меня объектом своей ярости, и стала поспешно срывать последние тряпки с лежавшей на полу женщины с окровавленным лицом. Но, наклонившись над ней, я неосторожно выставила свой зад, и Корнаро без промедления овладел им.

– Раздевай ее скорее, – рычал он, – скорее, говорю тебе; задуши ее, если будет сопротивляться; разве ты не чувствуешь мою эрекцию?

Когда мать обнажилась, распутник оставил меня в покое, плюнул ей в лицо и в мгновение ока сам сорвал одежду со всех четверых детей, после чего с яростью набросился на детские ягодицы. Потом приказал мне опалить горящей свечой материнский зад и потребовал розги.

Мы вместе уложили детей штабелем на вздувшийся живот матери; он несколько мгновений любовался этой пирамидой, составленной из аппетитных прелестей, и с удивлением заметил, что бедность и лишения не нанесли ущерба цветущим формам несчастных созданий. Затем, перейдя от удивления; к озлоблению, взмахнул розгами и с невероятной быстротой начал пороть распростертые перед ним белоснежные ягодицы и круглый, обтянутый нежной кожей живот беременной просительницы. Я ласкала его в продолжение экзекуции и чувствовала, как его чресла наполняются новыми силами. Он то и дело останавливался, несколько мгновений пожирая глазами кровавые следы своего зверства, вставлял член в мой зад, после трех-четырех движений выныривал из него и продолжал флагелляцию. Когда руки его устали, он опустился на колени и принялся осыпать ударами живот молодой матери, прильнув губами к окровавленным ягодицам детей.

– Друг мой, – с беспокойством заметила я, – вы вот-вот извергнетесь, я вижу это по вашим глазам: ещё немного, и эта сцена, хотя она и великолепна, лишит вас семени, после чего вы не сможете насладиться своими злодеяниями в полной мере, тем более что впереди нас ждут новые утехи.

– А что ещё ты можешь мне предложить? – спросил венецианец, взглянув на меня затуманенным взором.

– Пойдемте со мной, пусть эти создания придут в себя, а потом вы вернетесь и расправитесь с ними.

Я увела его в небольшую комнату, где Дюран с помощью Лау-ренции приготовила новую сцену, которую я сейчас вам опишу.

Эта комната была украшена наподобие тех храмов, где древние римляне праздновали свои сатурналии в старые добрые времена, и наш гость увидел девять сладострастных картин, составленных из живых людей.

Первая изображала красивого мужчину средних лет с вздыбленным членом, прижавшегося к заду юноши, которого ласкал маленький мальчик-педераст.

Во второй ласкали друг друга сорокалетняя женщина и две юных девушки.

В третьей мускулистый атлет совокуплялся сзади с прелестной знойной негритянкой и сосал влагалище не менее прелестной белокожей женщины.

Четвертая картина представляла молодую мать, которая порола свою дочь, и ее в свою очередь порол мрачного вида мужчина.

Рядом другой мужчина содомировал маленького теленка, то же самое проделывал с ним огромный пес.

Дальше отец избивал розгами собственную дочь, привязанную к столбу, и сам получал порку от красивой женщины.

Седьмая картина представляла собой группу из десяти девушек, облизывавших друг другу влагалище.

В восьмой десять юношей содомировали друг друга, образовав живое замкнутое кольцо.

Наконец последняя композиция состояла из нескольких мужчин, которые содомировали шлюх с дебильными или изъеденными сифилисом лицами и одновременно обсасывали влагалища дряхлых женщин, возрастом не менее шестидесяти лет, а маленькие дети целовали им задницы.

Посреди этого великолепия стояли две рослые матроны и держали за руку шестерых малолетних девочек, прелестных как херувимы, предназначенных в жертву нашему клиенту. Со всех сторон слышались негромкие крики и стоны то ли удовольствия, то ли боли, свист бичей и розог и хлесткие удары. Все присутствующие были обнажены, все являли собой образ грязной похоти в самых разных ее проявлениях. Лампы, в которых горело ароматное масло, создавали приятное освещение и распространяли по всей комнате возбуждающий, щекочущий ноздри запах; одним словом, Корнаро оказался в одном из самых величественных храмов, посвященных похоти.

Наш гость не спеша обошел комнату в сопровождении неотступно следовавших за ним двух содомитов и двух женщин, вооруженных розгами, и все четверо по очереди возбуждали ему седалище. Он останавливался то там, то сям: щипал кого-то за соски, теребил кому-то нижние губки и, раздвинув их, заглядывал внутрь, раздавал тумаки и пинки. Он был похож на тигра, попавшего в овчарню.

– Прекрасно, – наконец сказал он, – теперь пора перейти к делу, я держусь из последних сил. Но я хочу развлекаться публично, и пусть удовольствия сопровождаются ужасами, которые помогут изливаться моей сперме. Приготовьте полдюжины девиц и столько же молодых мужчин – самых стеснительных и благопристойных из тех, что у вас есть, и я обещаю вам потрясающий спектакль.

Я быстро отобрала актеров, каких он требовал, и мы гурьбой вошли в комнату, где нас ожидало несчастное семейство. Корнаро окружила толпа девиц, и он пообещал немедленную смерть каждой, кто не выдержит предстоящего зрелища: лишится чувств или хотя бы расплачется. Злодей начал с матери: он подвесил ее за ноги к потолку, в результате чего она задохнулась под тяжестью собственного плода; вломился в маленькую заднюю норку самой прелестной из дочерей, заставив сестренку держать ее, потом, взяв плотницкую пилу, медленно отрезал ребёнку голову во время акта содомии. Монстр нарочно не спешил и растянул ужасающую операцию на целый час, в продолжение которого три юные зрительницы упали в обморок.

– Запомни их, – бросил мне Корнаро, – я займусь ими позже.

Когда маленькая головка отвалилась, злодей принялся за следующего члена семьи и до тех пор, пока не разворотил потроха последнего из детей, пока не перепилил шею последнему, он не сбросил свою кипящую сперму, которая делала его столь жестоким и безжалостным. До того, как наступил конец спектакля, ещё три девушки лишились чувств, а все остальные плакали, не пытаясь даже скрыть слез. Что же касается до матери, она уже не дышала; в жуткой тишине забрызганной кровью комнаты стоял наш гость, исчадие ада или воплощение зла – как хотите – и оглядывал чудовищные дела своих рук.

– Что такое, дорогой друг! – возмущенно заговорила я, подходя к преступнику и дергая его за обмякший орган. – Неужели вы собираетесь оставить этих тварей безнаказанными после того, как приговорили их к смерти за непослушание?

– Нет, конечно, – тяжело вздохнул он, – но я просто чертовски устал, мне нужен отдых...

Отчаявшись добиться от него каких-либо действий, я подала ему чашку горячего бульона, и он ушел, заплатив сто тысяч франков за доставленное удовольствие.

После Корнаро другой незабываемой посетительницей нашего заведения была одна венецианка высокого происхождения, чрезвычайно богатая и очень известная своим распутством. Сильвия, сорокапятилетняя дама, высокая, статная, превосходно сложенная, обладательница прекраснейших в мире глаз, три дня провела в нашем доме.

– Дорогие мои, – заявила она, – меня переполняют соки, от которых я могу освободиться только ценой отвратительных поступков. Для начала, – продолжала эта современная Мессалина, – я хочу, чтобы вы продали меня какому-нибудь развратнику с необычными вкусами, который проведет меня по самым мерзким клоакам порока и бесстыдства.

– У меня уже есть такой, я думаю, он вам подойдет. Однако, синьора, он непременно захочет обращаться с вами как с самой последней шлюхой и может причинить вам боль.

– Ах, милочка, это то, что требуется; мне жутко хочется стать жертвой такого человека... А что он будет делать после побоев?

– После хорошей взбучки он заставит вас массировать мужские органы на его лице, потом вам пососут вагину, а в заключение он подвергнет вас содомии.

– Великолепно! Я давно мечтала об этом. Давайте приступим прямо сейчас, а позже я объясню вам, чем должны завершиться мои утехи.

Я привела ей обещанного клиента. Так совпало, что ему хотелось развлечься именно с такой женщиной, как Сильвия, и он был несказанно рад, когда увидел ее. Оставшись наедине, наши актеры не замедлили приступить к делу, а я, находясь за стеной, небрежно развалившись посреди служанок, которые усердно ласкали меня спереди и сзади, не пропустила ни одной подробности. Дорсини начал с того, что несколькими сильными пинками наградил величественный зад, быстро перешел к рукоприкладству и выдал Сильвии серию хлестких пощечин, присовокупив к ним десяток ударов кулаком, и все это происходило в таком стремительном темпе, что изумленная аристократка только моргала глазами; но я должна заметить, что в ее глазах не было ничего, кроме удовольствия. Град ударов сменился длинной тирадой площадной брани: редкую женщину оскорбляли и унижали так, как Дорсини свою партнершу.

– Вот так, – сказал он, отдышавшись, – теперь тащите сюда члены, я хочу посмотреть, как эта шлюха исполняет свои обязанности.

В тот же момент появились шесть первоклассных долбильщиков; обнаженная Сильвия, усевшись на грудь распутника, принялась выдаивать их, разбрызгивая сперму на лицо Дорсини, потом втирала опустевшие органы в его нос и губы, но его собственный член не подавал никаких признаков жизни. Тогда на подмогу вызвали ещё нескольких юношей, и он велел им прочистить влагалище своей высокорожденной наперсницы.

– Клянусь сатаной, – вскричал он, глядя, как она извивается в мужских объятиях, – я ни разу не встречал таких потаскух! А ну-ка, покажи всю свою прыть, старая перечница, покажи, как ты умеешь ругаться, скажи Всевышнему все, что ты о нем думаешь.

Сильвия ответила на эти слова потоком гнусных ругательств по адресу Предвечного, и никогда прежде мне не доводилось слышать столь громких и оскорбительных богохульств. Отъявленный еретик блаженствовал и мастурбировал, и ласкал, одну за другой, задницы долбильщиков, не забывая и зад своей шлюхи. Когда он обошел всех, один из мужчин – тот, кто в эти минуты совокуплялся с Сильвией, – подставил ему седалище; Дорсини осмотрел его – как вы понимаете, осмотр не обошелся без ритуальных щипков и похлопываний, – и вставил свой член в бессовестно раскрытое отверстие. Сильвия стойко выдержала двойной натиск: не зря говорят, что в разврате хороши обе роли – и активная и пассивная; единственной колыбелью наслаждения служит воображение, только оно порождает удовольствия, придает им форму и нужное направление; там, где воображение спит или бездействует, мы видим лишь простой физический акт – скучный, скотский, неодухотворенный.

Однако Дорсини, которого содомировали и который также совершал содомию, недолго наслаждался в анусе; очевидно, всем алтарям он предпочитал рот и громким ревом возвестил об этом; Сильвия немедленно предоставила свой, он проник туда с размаху, не переставая энергично двигать тазом, и извергнулся к великой радости блудницы, которая проглотила семя с жаром, достойным ее распущенности и извращенности ее похотливой натуры. Дорсини расплатился и исчез.

– Давайте разделим их поровну, – предложила она, – я очень ценю деньги, заработанные блудом, они всегда приносили мне удачу. Кстати, этот субъект неплохо возбудил меня, теперь можно продолжать дальше.

А дальше беспутная синьора собрала в просторной гостиной двадцать пять превосходных мужчин и двадцать пять девушек необыкновенной красоты и ещё шестнадцать часов подряд предавалась в моем присутствии самому чудовищному разврату, утоляя свои извращенные страсти, свои прихоти – неслыханно мерзкие и в высшей степени невероятные в женщине, ибо женщина может приобрести подобные привычки, только плюнув на свою репутацию и презрев все принципы скромности и добродетельности, единственным вместилищем которых, согласно легенде, должен служить наш пол и от которых мы, женщины, отступаем только для того, чтобы превзойти все самое отвратительное, что могут достичь в этой области мужчины.

Неистовая Сильвия закончила свой праздник жестокостями, что, впрочем, вполне естественно. В качестве жертвы она выбрала тринадцатилетнего мальчика с ангельским лицом.

– Я доведу его до того, что через несколько дней он сгодится только для погребёния. Сколько вы за него хотите?

– Тысячу цехинов.

Сделка состоялась, и злодейка привязала ребёнка к скамье таким образом, что его тело оказалось выгнуто дугой; сама она опустилась на корточки над лицом юного красавца, лежавшего на подушках, который должен был облизывать ей влагалище, между тем как второй, стоя на четвереньках, щекотал языком ее задний проход. Через некоторое время, когда они в достаточной мере возбудили ее, она взяла зажженную свечу и начала поджаривать ягодицы жертвы, которая, как нетрудно представить, испускала жуткие вопли в продолжение этой операции. И наша Сильвия испытала оргазм: сквернословя почище любого солдата, шлюха пришла в экстаз и в приступе ярости откусила гениталии ребёнка. Мы унесли потерявшего сознание мальчика и три дня спустя он скончался, а торжествующая Сильвия заплатила нам королевский выкуп, и мы долго не видели ее после того достопамятного дня.

Несколько месяцев спустя по ее рекомендации нам нанес визит сенатор Бьянки, один из богатейших вельмож Республики, которому было тридцать пять лет. Мания этого либертена заключалась в том, что он заявлялся в публичный дом вместе со своими двумя племянницами, бывшими у него на попечении, и проституировал ими. Хотя он приложил немало усилий к тому, чтобы изгнать стыд и скромность из душ юных девиц, последствия примерного воспитания давали себя знать. Когда я посмотрела на них, они залились краской смущения, и в таком виде ещё сильнее выступила вся нежность и все очарование, которыми их украсила Природа: трудно было найти более прелестные создания, чем две эти девушки. Едва я на них взглянула, мне сразу стали ясны похотливые мысли развратника, и я не смогла удержаться от того, чтобы не оскорбить их целомудренный слух.

– Какого рода предметы нужны этим потаскушкам? – деловито и развязно спросила я у сенатора. – Какие они предпочитают колбаски – жирненькие или постные?

– Они стесняются, поэтому вам придется решить это самой, – ответил Бьянки, поднимая обеим юбки – измерьте вагины и подберите соответствующие предметы.

– Ну что ж, – заметила я, после того, как обследовала маленькие, прикрытые пушком отверстия, больших атрибутов здесь не потребуется.

– Напротив, – запротестовал Бьянки, я хочу, чтобы дети быстрее росли, поэтому прошу вас предоставить им самые крупные.

По его желанию, от которого пунцовые щечки девочек несколько побледнели, я привела шестерых молодых копьеносцев, обладателей органов сантиметров тридцать в длину и более двадцати в обхвате.

– Вот это будет в самый раз, – с удовлетворением сказал наш гость, пощупав товар, – но шестеро – это слишком мало. Вы не знаете их аппетит; они, возможно, кажутся вам ягнятами, но стоит их раздразнить, и они сношаются как волчицы; на мой взгляд, чтобы их удовлетворить, нужно не менее двенадцати человек.

– Хорошо, – кивнула я. – А каково ваше желание, любезный сластолюбец? Чем будете заниматься вы, пока бесчестят ваших подопечных?

– Я буду сношать мальчиков; приведите штук шесть не старше двенадцати лет.

Его желание было исполнено, и до начала спектакля я поспешила занять свой наблюдательный пост, так как нет необходимости повторять, что я редко упускала подобные зрелища.

Не буду расписывать эту оргию, скажу лишь, что это было нечто невообразимое. Остается добавить, что сенатор умер вскоре после этого, и перед смертью порочный аристократ лишил несчастных девочек наследства. И случилось так, что претерпев большие лишения и невзгоды, обе пришли к нам в поисках приюта, который они получили в обмен на беспрекословное повиновение, что принесло нам немалый доход. Младшую, которая, между прочим, считалась одной из прекраснейших дев Европы, я сдала внаем человеку, чья страсть заслуживает особого упоминания в этой энциклопедии человеческих, или, вернее, нечеловеческих пороков.

Этот грешник по имени Альберти был рослым пятидесятипятилетним мужчиной, один взгляд которого испугал бы любую женщину. Увидев предназначенную для него девочку, он приказал мне раздеть ее и начал осматривать, как осматривают лошадь, прежде чем купить ее. Ни одного слова он не произнес во время проверки, не сделал ни одного жеста, который указывал бы на вожделение, – он был спокоен и бесстрастен, только странным блеском блестели его глаза, и слышалось тяжелое сопение.

– Она беременна? – спросил он наконец, положив жилистую волосатую руку на ее живот.

– Думаю, что нет.

– Жаль; за беременных я плачу вдвойне. Ну да ладно, вы знаете, для чего я ее покупаю, поэтому назовите вашу цену.

– Две тысячи цехинов.

– Вы бы их получили, будь она на сносях, но поскольку это не так, я дам вам половину этой суммы.

Торг велся в присутствии жертвы, которую после этого сразу заперли в маленькой комнатке нашего дома, расположенной за такими толстыми стенами, что ее крики были совершенно не слышны. Там несчастная, проводившая большую часть времени на соломе, едва прикрывавшей холодный пол, страдала девять дней и ночей, в течение первых четырех ее рацион постепенно уменьшался, а на пятый она не получила ничего. Каждый день жестокосердный Альберти приходил мучить свою жертву, и его визит продолжался два часа; мы с Розальбой постоянно присутствовали при этом свидании, с нами была ещё одна служанка, которую мы ежедневно заменяли.

Во время первого визита развратник долго трудился над ягодицами и грудями своей жертвы: он изо всех сил мял, тискал, щипал их сосредоточенно и со знанием дела, и менее, чем за час, все четыре полушария из нежной плоти стали иссиня-черными. Все это время он целовал мой зад, Розальба ласкала ему член, а служанка порола его. Словно погрузившись в глубокие размышления, Альберти произносил непонятные бессвязные слова, изредка прерываемые проклятиями.

– Проклятая плоть, – наконец пробормотал он, – мерзкая задница. Эта падаль теперь годится разве что на мыло. – И он охарактеризовал таким же образом каждую часть некогда прекрасного тела, но до извержения так и не дошел.

На второй день все происходило точно так же, как и в первый; при третьем посещении прелести жертвы превратились в опухшую массу, на которую было неприятно смотреть, и у девочки начался сильный жар.

– Прекрасно, – прокомментировал Альберти, – это лучше, чем я предполагал; вначале я намеревался лишить ее пищи только на четвертый день, но при сложившихся обстоятельствах мы это сделаем сегодня. – Он с удвоенной силой принялся тискать и давить тело узницы, а в заключение совершил с ней содомию, и в продолжение акта сильно щипал ее бедра; потом такой же процедуре подверг нашу Помощницу, целуя при этом мои ягодицы. Три последующих эпизода были похожи на предыдущий, и снова Альберти не пролил ни капли спермы. К тому времени ягодицы и грудь девочки напоминали изношенную шкуру, высушенную на солнце, жар не спадал, и мы забеспокоились, что несчастная не доживет до девятого дня.

– Ей пора бы исповедаться, – заметил Альберти, закончив свои труды на восьмой день, – она наверняка завтра умрет.

Такая предусмотрительность рассмешила меня, но когда я узнала, что негодяй хотел быть тайным свидетелем исповеди и что это подхлестнет его похоть, я одобрила эту идею.

Пока приглашенный монах исповедовал страдалицу, Альберти, расположившись между мной и Розальбой, не пропустил ни одного слова и, по-моему, получил от этого огромное удовольствие.

– Разрази меня гром! – бормотал он, – ведь это я, только я довел ее до такого состояния. Вы слышите, как эта сука признается в своих грехах... – Поскольку мы заранее предупредили обреченную узницу, что исповедник туг на ухо, мы прекрасно слышали весь диалог. Монах ушел, и мы поспешили к умирающей. Измученная голодом, лихорадкой и жестоким обращением, девушка, казалось, была готова испустить дух. Возбужденный Альберти прямо перед ней начал содомировать Розальбу, сопровождавшая нас прислужница порола его, а мне было велено довести до конца его восьмидневные труды. Я наклонилась над жертвой, и после нескольких энергичных надавливаний несчастное создание простилось с жизнью. И в этот момент мы увидели оргазм нашего Альберти. Но клянусь небом, я никогда не видела столь продолжительного и столь бурного излияния семени. Наш блудодей пребывал в экстазе более десяти минут; ни один клистир, даже самый обильный, не мог бы дать результатов, хотя бы отдаленно напоминающих эякуляцию этого палача.

После этого Альберти сделался одним из самых постоянных наших клиентов: не проходило и месяца без того, чтобы он не проводил девять дней под нашей крышей. Между прочим, мы продали ему другую племянницу Бьянки, однако у неё была более тонкая физическая конституция, чем у ее сестры, и она скончалась на седьмой день.

Помимо всех рассказанных мною развлечений Дюран с большим успехом использовала кабинет необыкновенных чудес. Она настолько хорошо изучила все интриги в городе, что за короткое время получила возможность предсказать судьбу любому жителю. Она узнала, что сенатор Контарини, отец потрясающе красивой юной девушки, без памяти влюблен в свою дочь, и поспешила к нему.

– Посоветуйте вашей очаровательной Розине прийти ко мне узнать, что ей уготовили звезды, – сказала Дюран. – Я спрячу вас поблизости и даю слово, что вы получите самое полное наслаждение от неё во время церемонии, через которую ей придется пройти, чтобы узнать свою судьбу.

Сенатор пришел в восторг и обещал Дюран золотые горы, если только этот план удастся. Колдунья скромно полюбопытствовала относительно любимых страстей папаши, и когда он намекнул на то, что желания его довольно многочисленны, она попросила за услуги три тысячи цехинов. Контарини был богатый человек и половину этой суммы заплатил авансом. Они условились, что свидание состоится через два дня.

Сгорая от желания узнать свое будущее, Розина прислала моей подруге записку с просьбой назначить ей аудиенцию, в ответной записке Дюран предложила ей прийти в день, условленный с сенатором. Придя в наш дом, Розина отослала дуэнью, а когда это неземной красы дитя сбросило с себя одежды, нам показалось, что мы увидели восход солнца. Вообразите самый совершённый предмет, сотворенный небом, и все равно вы не получите полного представления об этой девушке, которую я постараюсь описать вам, понимая однако, что это невозможно.

Шестнадцатилетняя Розина была высокая и стройная, наподобие знаменитых Граций, принадлежащих к породе девственниц, которых увековечила кисть Альбани. Её каштановые волосы мягкими волнами ниспадали на алебастровую грудь; большие голубые глаза внушали одновременно любовь и желание, а свежие алые губы неодолимо влекли всякого, кого вдохновляет дух божества, воплощением которого была Розина. Невозможно было отыскать более нежную кожу, более округлые груди и более роскошные бедра, не говоря уже о куночке – узкой, горячей, уютной и сладострастной. А если бы вы видели ее ягодицы... У меня не хватает слов, скажу лишь, что устоять перед ними было просто невозможно. Разумеется, я также не устояла перед искушением погладить их. Мы предупредили ее, что если она хочет узнать свою судьбу, ей придется принести кое-какие жертвы авгурам.

– Вас будут пороть, мой ангел, – сообщила ей Дюран, – и вы должны будете повиноваться одному существу, которое захочет насладиться вами самыми разными способами.

– О Боже! Если бы мой отец...

– Так ваш отец очень строг?

– Он ревнует меня как будто свою любовницу.

– Хорошо, но он никогда не узнает о случившемся; кроме того, вы будете иметь дело не с человеком, а с Высшим Существом, милая девочка, и весь причиненный вам урон будет восстановлен самым чудесным образом. Я должна сказать, что эта церемония совершенно необходима; если вы откажетесь, вы проститесь с надеждой узнать свою судьбу.

Да, друзья мои, вы правы: я получала большое наслаждение при виде этого поединка между скромностью и любопытством. Розина испытывала страх перед суровым и неизвестным испытанием и искушением заглянуть в неведомое будущее; она не знала, на что решиться, что ответить нам, и если бы не пришел ее отец, мы до конца дня забавлялись бы ее терзаниями. Но появление сенатора положило конец колебаниям – Розина решилась. Оставив девушку с Дюран, я вышла вместе с ее отцом.

Хотя было очевидно, что Контарини испытывает сильные чувства к дочери, его распутство было сильнее их, и сенатор позволил себе некоторые вольности по отношению ко мне, из чего я заключила, что он не станет возражать, если я предоставлю ему свои прелести. Он как раз лобзал мои ягодицы, когда раздался условный стук в стену.

– Вот и сигнал, ваше превосходительство, приготовьтесь: сейчас вы увидите тело вашей очаровательной дочери.

Перегородка бесшумно отодвинулась, и перед нами появилась обнаженная задняя часть прекрасной Розины от пяток до затылка, только лицо было прикрыто чём-то плотным.

– Ах, чёрт возьми! – ахнул он, пожирая глазами это сокровище. – Ласкайте меня, Жюльетта, ласкайте скорее, иначе я умру от удовольствия при виде этих прелестей.

В какой-то момент кровосмеситель инстинктивно придвинулся ближе к белевшему в полумраке телу и начал покрывать его страстными поцелуями, ненадолго задержался на влагалище, потом прильнул к заду.

– Займитесь моим членом, – шепотом попросил он, – пока я буду облизывать эту несравненную дырочку.

Скоро он потерял самообладание, его налитый железом член взметнулся вверх, и он ввел его внутрь. Розина, очевидно, не привыкшая к такому бурному натиску, пронзительно вскрикнула; но от этого распутник пришел в неистовство, надавил сильнее и пробил брешь; его руки судорожно ухватились за мои ягодицы, губы впились в мой рот, а я одной рукой помогала ему внедриться в потроха девочки, другой щекотала ему анус.

– Неужели вы собираетесь этим ограничиться? – с любопытством спросила я. – Вы не хотите посетить эту маленькую пушистую куночку?

– Нет, – отвечал правоверный содомит, – на это я не способен: вот уже пятнадцать лет как я не касался этого запретного плода и до сих пор питаю к нему отвращение. А вот против флагелляции я бы не возражал.

Он вытащил свой орган, я подала ему розги, и первые удары посыпались на нежное тело; через несколько мгновений по девичьим бедрам потекла кровь, необходимая нам с Дюран для предсказания.

– Вы, наверное, находите меня жестоким, дитя моё, – заметил мне Контарини, опуская розги, – но у меня такая страсть, и с этим ничего не поделаешь: чем утонченнее страсти, тем ужаснее их последствия.

В этот момент во мне вспыхнуло желание усилить страдания несчастной девочки.

– Вы, конечно, имеете определенные планы касательно будущего своей дочери?

– Да. Я собираюсь сношать ее немилосердно, жестоко пороть, и этот праздник будет продолжаться три месяца, после чего я отдам ее в монастырь. – И прекраснейшая в мире кожа вновь начала вздуваться и лопаться от посыпавшихся на неё ударов.

– По правде говоря, синьор, я сомневаюсь, что это будет разумным решением. Однако даже в таком случае вы могли бы сэкономить деньги за ее пребывание в монастыре.

– Что вы хотите сказать этим, Жюльетта?

– Ну, для этого существуют тысячи разных способов... Кстати, неужели вас никогда не прельщала мысль совершить убийство?

– Убийство? Конечно, один или два раза... но упаси меня Бог от убийства своей дочери. – При этом я увидела, как дрогнул член сенатора, а его головка набухла и раскраснелась – явное свидетельство того, как простой намек действует зажигательным образом на его чувства.

Он наклонился, расцеловал следы своей жестокости и заговорил снова:

– Знаете, Жюльетта, ведь это было бы ужасное преступление... чудовищное злодеяние, от которого содрогнулась бы вся Природа...

– Возможно, но оно доставит вам наслаждение.

Затем, чтобы поднять возбуждение злодея до самого предела, я дернула за шелковый шнурок, свисавший со стены. В нашей комнате погас свет, я легонько стукнула в перегородку, и в следующий момент хитроумное приспособление пришло в действие, и Розина оказалась перед нами.

– Держите себя в руках, – прошептала я сенатору, – она здесь, вся целиком. Приступайте, только не произносите ни слова.

Распутник ощупал тело дочери, облобызал его, ещё раз вломился в задний проход и извергнулся.

– Великий Боже! Что же вы наделали? – укоризненным шепотом сказала я. – Мы вам предоставили такую возможность, а вы ею не воспользовались. Давайте отправим ее назад, и пока Дюран занимается ее гороскопом, я сделаю все возможное, чтобы вернуть ваши силы.

Я дала условный сигнал, и девочка исчезла; перегородка закрылась, и предприимчивая Дюран отдала Розину другому покупателю. У нас всегда были три-четыре клиента, чрезвычайно интересовавшиеся проституцией такого рода, и мы, как могли, удовлетворяли их потребности.

Я из кожи лезла вон, стараясь высечь хотя бы одну искру из сенатора, но все было напрасно. Контарини принадлежал к тем ограниченным личностям, которые способны исполнять преступные замыслы не иначе, как в пылу страсти; моё предложение оказалось для него непосильным, и он потребовал свою дочь обратно. Я сразу известила об этом Дюран, но она, предвкушая груды золота, которое нам могла принести очаровательная девушка, и слышать не захотела о том, чтобы расстаться с Розиной. Поразмыслив, я пришла к решению, которое должно было удовлетворить всех заинтересованных лиц.

– Ваше превосходительство, – проговорила я, ворвавшись в комнату, где ждал сенатор. – Ваше превосходительство! – сказала я, и слезы бежали по моим щекам. – Ваша несчастная дочь... Она пришла в ужас от предсказанной судьбы и только что выпрыгнула из окна. Её больше нет в живых, ваша светлость, она погибла.

Потрясенный Контарини выскочил следом за мной; Дюран показала ему искалеченное до неузнаваемости тело, которое по возрасту и внешнему виду было похоже на тело его дочери, и представьте себе, этот простак поверил нам. В первый момент он засобирался пригрозить нам следствием, но быстро опомнился, когда ему намекнули о том, что дело может обернуться против него самого; он замолчал и ушел восвояси, обливаясь слезами и оставив в нашем распоряжении свою обожаемую дочь, которую очень скоро мы подготовили соответствующим образом и сделали одной из самых лакомых наших проституток.

Вскоре после этого случая к нам пришел один благородный венецианец купить яду для женщины, на которой он женился два года назад, получив большое приданое. Бедняга был уверен, что она наставляет ему рога. Но он ошибался: его супруга была образцом добропорядочности и верности, а подозрения в его душе разожгла я сама, просто из чувства злобы. Эта женщина мне не нравилась, я решила устроить ее кончину и добилась своего. Можете себе представить, как я радовалась, когда ее отравил ее собственный муж аристократ.

Несколько позже поступила просьба от сына, который собрался расправиться со своим отцом. В данном случае речь шла о наследстве и о нетерпении молодого человека, уставшего дожидаться его; за две тысячи цехинов мы продали ему тайный состав, благодаря которому на следующий день он проснулся единоличным владельцем огромного состояния.

Надеюсь, вы понимаете, что я не настолько обременяла себя подобными делами, чтобы забыть о себе; я была достаточно богата и тратила огромные средства на свои удовольствия; моё беззаботное тело купалось в океане самого мерзкого разврата. Находили утоление и мои наклонности к воровству и убийству, и если моё коварное воображение приговаривало кого-нибудь к смерти, промежуток времени между замыслом и его исполнением, как правило, был очень короток.

Между тем в дом толпой валили женщины: некоторые хотели узнать свою судьбу, другие желали в спокойной обстановке погрузиться в редчайший по гнусности разгул. Благодаря принимаемым нами мерам мы могли предоставить ненасытным нашим посетительницам любое количество мальчиков и девочек и Гарантировали абсолютную тайну. Мы оказывали услуги молодым парочкам, которым чинили препятствия родители и которые приходили искать у нас приют. В наших скупо освещенных будуарах заключались временные союзы на одну ночь, когда мужчины не видели лиц женщин, с которыми развлекались: отцам мы подкладывали их дочерей, братьям – сестер, священникам – их прихожанок.

Однажды ко мне пришли две женщины двадцати и двадцати пяти лет, обе очаровательные в высшей степени и обе, воспылав ко мне страстью, просили меня внести в их игры порядок и участвовать в них. После ужина мы легли в постель; их мания заключалась в том, что они сосали мне язык и вагину. Они сменяли друг друга в таком стремительном темпе, что я не успевала сообразить, которая из них минуту назад целовала меня в рот, а которая ласкала влагалище. В продолжение этой сладострастной карусели я непрестанно ласкала их обеими руками, иногда брала искусственный орган и по очереди прочищала им оба отверстия, и скажу откровенно, что я не встречала женщин, более похотливых, нежели эта парочка. Трудно представить себе, какие они придумывали трюки, какие неслыханные вещи говорили во время этих бешеных утех. Я помню, как одна из них настолько потеряла рассудок, что порывалась бежать и отдаться больным сифилисом, которые содержались в госпитале неподалеку от моего дома.

Может быть, читатели смогут объяснить мне, что происходит в голове представительниц моего пола, а мне это не под силу. Я могу только добавить, что Природа бесконечно благосклоннее относится к лесбиянкам, нежели ко всем прочим женщинам; одаряя их более богатым, более гибким воображением, она дает им безграничные средства испытывать наслаждение {Эти восхитительные создания, презираемые недалекими людьми, и в повседневной жизни обнаруживают те же самые свойства, которыми они славятся в плотских утехах: они умны, талантливы, обаятельны, они полны очарования; и вам, робкие и несчастные женщины, остается лишь завидовать им. (Прим. автора)}.

Еще одним запомнившимся приключением была прогулка, которую я совершила в компании четверых венецианок.

Они дождались ветреного дня и посадили меня в гондолу, когда в небе сверкали молнии. Пока мы отплыли на некоторое расстояние в открытое море, разразился настоящий шторм и загрохотал гром.

– Вот теперь, – заявили мои шаловливые спутницы, – будем ласкать друг друга и бурными извержениями покажем наше презрение к ярости моря.

В следующий момент они прыгнули на меня как четверка обезумевших Мессалин. Разумеется, я достойно ответила на их ласки; возбужденная таким проявлением чувств, я присоединилась к их хору, поносившему последними словами химеричного Бога, который, как говорят, порождает их. Между тем гремел гром, все небо полосовали молнии; гондола наша болталась, как щепка, на ревущих волнах, а мы богохульствовали, мы извергались и бросали вызов Природе, которая взъярилась на все сущее и благословляла только наши удовольствия.

Одна очень хорошенькая женщина пригласила меня на обед в свой дворец. Мне пришлось на ее глазах возбуждать ее пятнадцатилетнего сынка, после чего в его присутствии мы ласкали друг друга. Потом она позвала дочь, которая была на год младше брата, и велела мне возбуждать девочку, пока сын содомировал свою мать. Затем она держала дочь, подставив ее зад содомистскому натиску сына; в продолжение этой процедуры я облизывала девочке вагину, а мать языком ласкала анус содомита. Пожалуй, никогда прежде я не встречалась с более хладнокровной и умной развратницей. Узнав о том, что мы торгуем ядами, она попросила доставить ей целый набор наших снадобий. Я поинтересовалась, уж не собирается ли она угостить ими очаровательные создания, которыми мы только что наслаждались.

– А почему бы и нет? – ответила она. – Если я бросаюсь в море порока, меня ничто не может остановить.

– Вы – прелесть, – заметила я, целуя ее в губы, – ведь в таких случаях чем больше запретов мы попираем, тем сильнее извергается наше семя.

– Значит моё извержение будет неистовым, – улыбнулась она, – ибо преграды и запреты мне неведомы.

Шесть месяцев спустя она осталась без мужа, без родителей и без детей.

Как-то раз за мной послал член Совета Десяти Венецианской республики, которому потребовалась женщина обслуживать его сына в то время, пока он его содомировал.

Другой вельможа, также заседавший в этом высоком Совете, потребовал, чтобы я забавлялась с его сестрой, перезрелой и уродливой самкой; сам он содомировал ее, потом совершил содомию со мной, и в завершение я получила сотню ударов бичом от его сестры.

Короче говоря, не существует на свете таких сладострастных и мерзких способов удовлетворить похоть, которыми бы мы с Дюран не предавались с рассвета до ночи; не проходило и дня без того, чтобы наш промысел – проституция, сводничество, предсказания судьбы и отравления – не приносили нам тысячу цехинов, а то и того больше.

Нас уважали, нами восхищались, нашего общества искали самые благородные распутники мужского и женского пола города Венеции, и мы, без всякого преувеличения, вели самую блаженную и самую роскошную и беззаботную жизнь, когда ужасный поворот судьбы разлучил нас и лишил меня любезной моей Дюран, и за один день я потеряла все свое состояние, которое привезла в Венецию, и все, что заработала там.

Наказанием, обрушившимся на Дюран, судьба выразила свою нетерпимость к той же самой слабости, за которую я заплатила сполна много лет тому назад. Как вы помните, моя ошибка, повлекшая за собой вынужденный отъезд из Парижа, заключалась в том, что я проявила нерешительность и не довела свое злодейство до высшей степени. Такая же участь постигла мою подругу, и столь жестокие уроки лишний раз доказывают, что если вы ступили на путь порока, опаснее всего – бросить взгляд в сторону отвергнутой добродетели или обнаружить недостаток твердости, необходимой для того, чтобы перейти последние рубежи; дело в том, что Дюран не хватило не воли, а храбрости, и если несчастная потерпела поражение, причиной тому стал не недостаток амбиции, а элементарная трусость.

Однажды утром Дюран вызвали трое верховных инквизиторов Республики и, взяв с неё обещание хранить тайну, сообщили ей, что им нужна помощь в уничтожении очень многочисленной партии, образовавшейся в городе.

– К сожалению, дела зашли так далеко, – сказали ей, – что о законных средствах говорить не приходится, яд – единственное, что нам осталось применить. Как вам известно, вы три года пользовались нашей снисходительностью, мы позволяли вам в мире и спокойствии наслаждаться плодами своих преступлений, и сегодня в знак благодарности вы должны помочь нам наказать наших противников самым жестоким образом. Сумеете ли вы распространить чуму в городе и в то же время уберечь от неё лиц, которых мы вам укажем?

– Нет, – отвечала Дюран, хотя была в состоянии сделать это: она обладала всеми секретами, необходимыми для этого, но она испугалась.

– Очень хорошо, – сказали инквизиторы, открыли перед ней дверь и отпустили ее.

Еще больше испугал Дюран тот факт, что они даже не предупредили ее о том, чтобы она держала язык за зубами.

– Мы пропали, – сказала она, вернувшись домой, и рассказала обо всем, и первой моей мыслью было отправить ее назад к инквизиторам.

– Это ничего не изменит, – ответила она. – Если бы даже я выполнила их задание, они все равно расправились бы со мной. Нет, единственное для меня спасение – уехать из этого города как можно скорее, ибо если они узнают или заподозрят, что мы виделись с тобой, у тебя также будут неприятности.

Бедняжка наскоро собрала вещи и поцеловала меня.

– Прощай, Жюльетта, прощай, любовь моя. Скорее всего, мы больше не увидимся.

Не прошло и двух часов после ухода моей подруги, как на пороге появились полицейские с предписанием об аресте. Меня препроводили во Дворец Правосудия и поместили в дальнюю изолированную комнату на последнем этаже. Комната была разделена на две части черной ширмой. Через минуту вошли два инквизитора, и полицейские удалились.

– Встань, – сказал мне один из них, – и отвечай честно и прямо. Ты знаешь женщину по имени Дюран?

– Да.

– Ты вместе с ней совершала преступления?

– Нет.

– Ты когда-нибудь слышала, что она плохо отзывалась о правительстве Венеции?

– Никогда.

Потом заговорил второй, и голос его был зловещим:

– Ты хочешь обмануть нас, Жюльетта, или говоришь меньше, чем знаешь, но в любом случае ты виновна. – Он сделал короткую паузу и отодвинул черную занавеску. За ней я увидела подвешенное к потолку изуродованное тело женщины и в ужасе отвела глаза. – Это твоя сообщница; вот так Республика наказывает жуликов и отравителей. Если в течение двадцати четырех часов ты не покинешь нашу территорию, завтра с тобой будет то же самое.

У меня закружилась голова, и я потеряла сознание. Когда я очнулась, рядом со мной была незнакомая женщина, полицейские также были в комнате, и они вытащили меня в коридор.

– Теперь отправляйтесь домой, – предупредил меня начальник сбиров, – и сделайте то, что вам ведено. Не пытайтесь помешать судебному приставу, который конфискует ваши деньги, помещенные в венецианские банки, всю мебель и драгоценности. Остальное можете забрать с собой; если до рассвета вы не покинете город, вас ждет смерть.

– Я все исполню, господин; я сделаю все, что вы говорите; у меня нет желания дольше оставаться в городе, где наказывают честных людей, отказавшихся творить зло.

– Тихо, мадам, тихо; благодарите судьбу, что никто больше не слышит этих слов, иначе вы не ушли бы отсюда живой.

– Благодарю вас, добрый человек, – сказала я тюремщику, опуская в его ладонь сто цехинов. – Я воспользуюсь вашим советом и завтра буду далеко от этих негостеприимных болотистых мест.

Сборы мои длились лишь несколько минут. Лила и Розальба высказали желание остаться в Венеции, где они прилично зарабатывали; я простилась с ними, взяв с собой только одну женщину, которая была со мной с первого дня моего брака и о которой до сих пор я вам не рассказывала, потому что она не играла никакой роли в моих приключениях. Получив разрешение оставить себе бумажник и все наличные деньги, я отправилась в путь, имея около восьмисот тысяч франков, все остальное присвоила себе Республика; но у меня оставались ещё вклады в римских банках, с которых я получала доход пять миллионов в год, и это меня утешало. В ту же ночь я доехала до Падуи, ещё через неделю была в Лионе, где сделала привал на несколько дней. В продолжение этого путешествия на север я обходилась без плотских утех, и вынужденный пост разжег во мне неодолимое желание сношаться; чтобы его удовлетворить, я, не раздумывая, отправилась прямиком в дом известной сводни, где провела два дня подряд и получила все необходимое.

Рассудив, что возвращение в Париж ничем не грозит мне, поскольку министра, от которого я сбежала, уже не было в живых, – я решила ехать туда, как только получила от Нуарсея ответ на моё письмо, известившее его о моем предстоящем приезде. Обрадованный возможностью вновь увидеть меня, этот надежный и верный друг заверил, что он будет ждать свою Жюльетту с нетерпением и что очень гордится успехами своей выдающейся воспитанницы. Другое письмо я отправила аббату Шаберу с просьбой привезти в Париж мою дочь и назвала гостиницу, в которой намеревалась остановиться.. Туда мы, все трое, приехали почти одновременно. Марианне шел седьмой год. Не было на свете прелестней ребёнка, чем она, но Природа безмолвствовала в моей душе, распутство заглушило ее голос. Так бывает всегда: сжав человеческое сердце мёртвой хваткой, оно не оставляет в нем места другим чувствам, а если, несмотря ни на что, туда проникает что-нибудь доброе, оно скоро превращается в свою противоположность. Я должна признаться, что обнимая Марианну, я не испытала абсолютно никакого волнения, кроме позыва похоти.

– Это прекрасный объект для воспитания, – шепнула я Шаберу. – Как мне хочется предостеречь это создание от ошибок, которые вынудили меня бежать из Парижа, от тех, которые привели Дюран к гибели. Я внушу ей необходимость быть стойкой в пороке, и она никогда не сойдет с этога пути, а если когда-нибудь в ее сердце закрадется добродетель, пусть она найдет в девочке злодейство, настолько глубоко укоренившееся, что не посмеет атаковать его.

Шабер, которому было поручено заниматься воспитанием Марианны, продемонстрировал мне ее таланты: она играла на клавесине, прекрасно танцевала, премило рисовала, говорила по-итальянски и так далее.

– А как насчет животных инстинктов? – спросила я аббата.

– По-моему, с этим у неё все в порядке, – ответил Шабер, – и если мы не углядим за ней, эта обезьянка начнет мастурбировать.

– Ну и хорошо, я помогу ей, – сказала я, – я буду безмерно рада увидеть в ней первые проявления половой зрелости.

– Погоди немного, – посоветовал мне аббат, – иначе это плохо отразится на ее здоровье.

Однако это соображение не оказало на меня никакого действия. Аббат, наезжавший в Париж несколько раз в моё отсутствие, рассказал мне о последних событиях и взялся перевести мои деньги из римских банков. Вскоре я приобрела два роскошных особняка в городе, а также загородное поместье, которое вы хорошо знаете.

Через день после приезда я нанесла визит Нуарсею; он встретил меня с чрезвычайной приветливостью и объявил, что, по его мнению, я стала ещё прекраснее, чем прежде. Продолжая пользоваться расположением министра вплоть до его смерти, Нуарсей, за то время, что я его не видела, утроил свое состояние, и теперь весь Париж смотрел на него как на одного из выдающихся людей своего времени.

– Поверь мне, Жюльетта, – сказал он мне, – отныне я буду делать все, чтобы ты возвысилась вместе со мной; ты мне нужна; я хочу творить зло только в твоей компании, и нас ждут большие дела, если мы объединим наши усилия и вместе будем разрабатывать эту жилу.

После этого он попросил меня рассказать о моих приключениях, и когда я дошла до случая с пятьюстами тысячами франков, которые я обещала передать Фонтанж, дочери мадам де Донис, – как вы помните, она находилась в монастыре в Шайо, и ей было около семнадцати лет, – он стал настаивать, чтобы мы позабавились с девчонкой, а деньги оставили себе. Его аргументы касательно этого дела были настолько убедительны, что я не могу не повторить их для вас; признаться, я нарочно изобразила нерешительность, чтобы дать ему возможность произнести длинную и поучительную речь. Вот каким образом он разбил мои притворные возражения в тот вечер, когда мы ужинали в его маленьком уютном доме в Барьер-Бланш.

– Когда у человека есть две причины совершить какой-то поступок, Жюльетта, – начал он, – и нет ни одной, чтобы не , совершать его, честно говоря, я не верю своим ушам, что этот человек пребывает во власти сомнений. Тем более, когда ему тридцать лет, когда он обладает умом и не имеет предрассудков, не верит в Бога, не склонен к угрызениям совести, но чрезвычайно расположен к злодейству и, помимо всего прочего, много выигрывает, совершив этот поступок, – вот тогда, повторю ещё раз, мне дико и странно слышать из его уст вопрос: что делать? Если он имеет в своем распоряжении все необходимое для этого, если он уже творил и более чудовищные и трудные дела, если находил в них удовольствие, если приходил в экстаз от этого удовольствия, я, признаться, не понимаю и не принимаю внутренней борьбы в душе этого человека, которого ожидают ещё большие удовольствия и большие выгоды. Короче говоря, ты заслуживаешь хорошей порки за то, что осмеливаешься советоваться со мной по такому пустячному поводу; и я заявляю тебе, что если по прошествии четырех дней ты не сделаешь этого, я порву с тобой всяческие отношения и буду считать тебя одной из этих недалеких, бесхарактерных женщин, которые проводят всю свою никчемную жизнь в бессмысленной и безрезультатной суете. Или ты хочешь сказать, что у тебя слишком много денег, чтобы отказаться от суммы, от которой может зависеть благополучие несчастной сиротки? Ах, Жюльетта! Разве можно иметь денег слишком много? Я допускаю, что ты истратишь эти полмиллиона на свои развлечения, но я хочу тебя спросить, неужели, на твой взгляд, удовольствие, которое ты от них получишь, не перевесит куцее удовольствие отказаться от этих денег ради девчонки, которую ты даже не знаешь и которую они только испортят.

Давай теперь поговорим, если хочешь, об этой девочке. Кто она для тебя? Никто. Кто вообще она такая? Отпрыск женщины, с которой тебя связывали плотские утехи. Подумаешь, какая невидаль! И ещё один момент: что произойдет, если ты выполнишь поручение? Никто не скажет тебе даже спасибо, ибо по мнению людей ты всего лишь выполнишь свой долг. Если же, с другой стороны, ты оставишь деньги себе, никто и не узнает о том, что ты должна была передать их кому-то, и ты потратишь их на свои удовольствия; так что для тебя привлекательнее: выполнить свой бессмысленный долг или получить наслаждение? Неужели ты ещё можешь колебаться, Жюльетта? Пойдем дальше; я никогда не видел эту девочку, но уверен, что, взглянув на неё, ты прочтешь на ее челе: «Небеса бросили меня в этот мир для твоего удовольствия; сама неодолимая судьба столкнула нас друг с другом, сама Природа предлагает меня в качестве твоей жертвы». Вот что написано на ее челе и написано это рукой Природы. Ты можешь возразить мне, что не желаешь оскорбить память своей покойной подруги, с которой ты когда-то поступила жестоко. Но я с легкостью докажу тебе, что, во-первых, ты ничем не покушаешься на ее интересы, поскольку покойнице ничего не нужно, и, во-вторых, ты ничем не можешь оскорбить ее, ибо нельзя оскорбить мёртвых. В самом деле, чем ты обманываешь свою подругу? Она хотела только одного – чтобы ты передала ее дочери эти деньги, но почему ты не имеешь права пользоваться ими, прежде чем исполнить желание матери? Поэтому пока оставь их себе, а после своей смерти завещай их этой девочке, таким образом твоя совесть будет спокойна, если уж тебе так необходимо умиротворить ее. Это не будет противоречить желанию той женщины, ибо ее дочь получит деньги и, быть может, получит ещё больше, если ты выгодно вложишь их. Мадам Донис не сказала тебе: «Я вверяю жизнь этого ребёнка под твою защиту, и если она умрет, деньги будут твоими, но будут твоими только в случае ее смерти». Она просто сказала: «Вот пятьсот тысяч франков, я оставляю их своей дочери». Это означает, что если ребёнок переживет тебя, деньги должны достаться ей, и желание покойной будет удовлетворено.

Я уже не говорю о том, что даже если здесь идет речь о неисполнении ее желания, зачем совершать глупость и чувствовать себя чём-то обязанной человеку, которого уже нет в живых? Обидеть или обмануть можно только живого человека, так как только живой чувствует боль и обиду, но подумай сама, какой ущерб можно причинить мёртвецу? Любой наследник, который исполняет волю покойного в ущерб себе для того только, чтобы польстить умершему, похож на идиота, бросающего деньги на ветер, но если последний жертвует лишь деньгами, то первый, кроме того, отказывается от своего счастья в угоду призраку, и, на мой взгляд, между ними нет большой разницы. В мире множество нелепых условностей, от которых люди не желают избавиться, но которые от этого не становятся менее абсурдными. Нет нужды выполнять, скажем, все условия завещания, глупо связывать себя ими, глупо полагать, будто мёртвец обладает способностью чувствовать, это противоречит всем законам Природы и здравого смысла. Ну, довольно об этом. Запомни одно: оставив себе пятьсот тысяч франков, ты ни в коей мере не нарушишь слова, данного тобой, и мне кажется, я достаточно убедительно показал это. Теперь рассмотрим вторую часть этой дилеммы: если я отдам деньги, я обеспечу благосостояние девочки, если не отдам, я обеспечу свое благосостояние. На это я отвечу так.

По моему глубокому убеждению, мы можем ценить других людей, только если поддерживаем с ними тесные отношения, если сходятся наши вкусы, характеры, наш образ мыслей, я уже не говорю о симпатиях внешнего порядка. Словом, общение с человеком должно доставлять нам удовольствие, и вот здесь ты столкнулась с выбором: наслаждаться дочерью подруги ценой отказа от пятисот тысяч франков или наслаждаться этими деньгами, отказавшись от девочки. В этом вопросе я ничем не могу тебе помочь, ты сама должна выбрать то, что тебе больше подходит. Только помни, что к какому бы решению ты ни пришла, душа твоя не будет спокойна, ибо добродетель вызывает сожаление точно так же, как и порок. Следовательно, если ты откажешься от Фонтанж и оставишь себе деньги, ты будешь упрекать себя за то, что поддалась этому искушению, и будешь жалеть о прелестной девочке. Если же ты пойдешь другим путем, ты будешь корить себя за слабость. Но учти, что первое сожаление непременно компенсируется настоящим утешением, утешением плоти. Да, скажешь ты себе, я потеряла Фонтанж, но зато теперь я наслаждаюсь; между тем как во втором случае единственным твоим утешением будет мимолетное удовольствие, уступка добродетели, крошечное удовлетворение морального порядка. Первое предполагает отказ от чего-то мелкого, незначительного, зато дает ощутимое, материальное счастье и блаженство; второе связано с большими лишениями и взамен производит слабое волнение в нервной системе. Кроме того, твой образ мыслей просто несовместим с такими непреходящими моральными радостями, которые даже недоступны тому, кто ни во что не верит, кто презирает добродетель и боготворит порок, кто любит злодейство ради самого злодейства и ради связанных с ним выгод. Сравни это с радостью наслаждаться полмиллионом франков, и ты сразу почувствуешь разницу. Ты говоришь, что самое главное – избежать угрызений совести. В таком случае, без всяких колебаний и без промедления соверши задуманное преступление, ибо если ты не сделаешь этого, ты будешь жестоко раскаиваться в том, что упустила возможность заполучить деньги. Ведь для тебя преступление – это совсем не то, чем оно является для других. Ты достигла такого уровня, когда находишь самое сильное и приятное возбуждение в злодействе, оно доставляет тебе наивысшее сладострастное удовольствие, поэтому будь уверена, что это удовольствие не будет сопровождаться неприятными ощущениями, которые обыкновенно терзают слабых и нерешительных людей.

В этом случае ты испытаешь даже два удовольствия: одно во время совершения поступка, второе от того, что ты его совершила; в противном же случае я обещаю тебе горькие сожаления, потому горькие, что они не будут мимолетными, но будут осаждать тебя постоянно и непрестанно, так как с каждым днем твои капризные желания будут множиться, и каждое из них потребует Дополнительных средств, чтобы удовлетворить его, а в качестве утешения тебе останется ординарное чувство, что ты совершила не доброе дело, но в высшей степени обычный поступок. Возможно, я бы понял тебя и извинил, если бы ты совершила нечто героическое, поскольку ты по крайней мере удовлетворила бы свою гордость, но ведь это не так. Твой добропорядочный поступок не отличается ни величием, ни мужеством – он обычен и элементарен. Ты не сделаешь ничего доброго, если дашь девочке насладиться деньгами, но ты окажешь себе очень плохую услугу, лишив такой возможности себя. Но ты боишься, что для этого придется избавиться от девочки с тем, чтобы она никогда не узнала о твоей подлости. Какая ерунда! Коль скоро ты с легкостью совершаешь убийства из сладострастия, мне кажется, ты не дрогнешь перед преступлением из материальных соображений. И то и другое вдохновляется Природой, и то и другое преследует одну и ту же цель и проистекает из одних и тех же страстей. Если ты убиваешь людей в порыве похоти, чтобы подготовить себя к чувственному наслаждению, ты можешь убивать для удовлетворения и других страстей. Между разными убийствами, продиктованными разными побуждениями, практически не существует разницы, разницу можно найти только в мотивах. Кроме того, Жюльетта, гораздо оправданнее творить зло из материального интереса, нежели ради приятной эякуляции. Ты готова совершить убийство для стимуляции своего воображения, для чувственного наслаждения, и в то же время не осмеливаешься на это, когда дело касается денег!

Из этих рассуждений вытекают две альтернативы: первая заключается в том, что если чувства, которые внушает тебе Фонтанж, сильнее, чем желание обладать ее собственностью, тогда правильным решением будет сохранить Фонтанж, найти ей мужа и наслаждаться маленькой радостью от чувства исполненного долга, от того, что ты хорошо поступила с девочкой, но плохо – по отношению к себе, ибо не забывай, что сделать доброе дело – это одно, и избавить кого-нибудь от зла – это нечто другое, и не надо путать одно с другим. Возможно, бывают моменты, когда можно как-то оправдать добропорядочное деяние, но нечем оправдать человека, который лишает себя удовольствия совершить злое дело, так как первое хотя бы заслуживает уважения окружающих, между тем как второе останется неизвестным. Перейдем к другой альтернативе: если удовольствие, которое ты ожидаешь от этих денег, для тебя важнее благополучия Фонтанж, ты должна немедленно избавиться от неё, поскольку нет у тебя возможности наслаждаться и тем и другим одновременно, и тебе придется чём-то пожертвовать.

А теперь скажи, какое чувство связывало тебя с мадам Донис... Насколько я могу судить, никакого. Чувственное наслаждение вас соединило, преступление разлучило. Будь она жива, ты, конечно, ничем не была бы ей обязана, мёртвой подруге ты обязана ещё меньше. В высшей степени абсурдно и нелепо продолжать испытывать какие бы то ни было чувства к человеку, который не может разделить их; нельзя чувствовать к призраку ни уважения, ни любви, ни сочувствия, нельзя давать ему место в своем сердце, ибо он внесет туда сумятицу, а тебе известно, что в соответствии с нашими принципами питать сердце можно лишь приятными или сладострастными чувствами. Таким образом, логика требует, чтобы ты обошлась с дочерью так же, как в свое время с матерью, которую ты уничтожила, побуждаемая похотью. Стало быть, нет ничего дурного в том, чтобы отказать девушке в сочувствии, но совершенно необходимо для твоего счастья сделать ее в высшей степени несчастливой.

Только не говори мне о том, что ты когда-то питала нежные чувства к мадам Донис. Воскресить их невозможно, не только потому, что ты их разрушила своим преступлением, но и потому ещё, что смешно хранить хоть какие-то чувства к человеку, которого больше нет на свете; иначе ты без всякой пользы будешь расходовать сокровища своего сердца и лишишь его реальных ощущений {Здесь стоит упомянуть нелепый обычай оплакивать покойника. Вместо того, чтобы лить слезы, надо радоваться, ибо благодаря своей смерти этот дорогой вам человек получил избавление от всех жизненных невзгод. Более того, наша скорбь, наши слезы ничем не могут ему помочь, а на живых действуют тягостно. То же самое можно сказать о церемонии погребёния и об уважении, которое все ещё оказывается мёртвецу. Труп заслуживает только того, чтобы положить его в плодородную почву, где он сразу может дать всходы, быстро превратиться в червя, муху или растение. Если вы хотите оказать покойнику последнюю услугу, закопайте его под плодовым деревом или на зеленом лугу, все прочее – нелепость (Прим. автора)}. Что касается мадам Донис, ты спокойно можешь оскорбить ее, поскольку перед ней у тебя нет никаких обязательств и, оскорбляя ее, ты никому не наносишь оскорбления. Повторяю ещё раз: самой ужасной твоей ошибкой будет твоё сомнение и твоя медлительность. Здесь ты снова можешь возразить, что, мол, слышишь внутренний голос, который побуждает тебя отказаться от преступления, но ведь это не голос Природы, Жюльетта. Ни в коем случае не Природа внушает тебе подобную мысль – это говорит в тебе предрассудок; если этот голос все ещё звучит в твоей душе, заглуши его, отнеся на счет своей слабости и того факта, что подобного злодейства ты ещё не совершала, что оно тебе в новинку, хотя в сущности оно ничем не отличается от воровства, которое ты любишь и которым занимаешься ежедневно. Итак, нет никакого сомнения, что ты слышишь голос не Природы, но предрассудка: Природа заботится только о счастье своих детей, которым она благоволит, и желает им счастья любой ценой. Поэтому отнесись к нему критически, взвесь все «за» и «против» и поступай, как подскажет тебе твоё сердце и твой разум, не боясь при этом оскорбить Природу, которой, напротив, твоё преступление пойдет на пользу и которая обещает тебе огромное удовольствие от его совершения.

На твоем месте я бы хорошенько позабавился с этой девицей, ограбил бы ее, затем обрек на такую жалкую участь, что долгое ещё время при мысли о ней не мог бы удержаться от оргазма. И это гораздо предпочтительнее, чем простое убийство. Блаженство, которое я тебе предлагаю, будет неописуемым, ибо помимо физического наслаждения при виде ее страданий, ты получишь моральное удовольствие, рожденное из сравнения между вашими судьбами; истинное счастье состоит скорее в таком сопоставлении, нежели в удовлетворении плоти. Тысячу раз приятнее сказать себе, бросив взгляд на несчастные создания: «Я не такой, как они, я лучше и счастливее их», чем сказать: «Меня охватывает радость, и я наслаждаюсь ею вместе со всеми остальными». Наше счастье делают полным чужие беды и страдания; в окружении людей, так же счастливых, как мы сами, мы никогда не узнаем ни довольства, ни спокойствия, вот почему говорят – и говорят очень мудро, – что для того, чтобы быть счастливым, никогда не надо смотреть вверх – смотри на тех, кто стоит ниже вас. Вид чужого несчастья непременно будет дополнять твоё собственное счастье, стало быть, никогда не следует поднимать отверженных до своего уровня, чтобы не лишить себя удовольствия сравнивать. Однако недостаточно ограничиваться тем, чтобы отказывать несчастным в помощи, желая сохранить эту жалкую породу для сравнения; не следует упускать возможность порождать нищету – и для того, чтобы увеличить число обездоленных, и особенно для того, чтобы создать почву для благоприятного сравнения. В твоем конкретном случае ты получишь максимально возможное удовольствие, если отберешь у девочки наследство, затем заставишь ее побираться, просить милостыню у твоего порога, чтобы ты могла отказать ей самым немилосердным образом; тогда ты постоянно будешь видеть перед собой чужое несчастье, которое будет возбуждать тебя тем сильнее, что оно – дело твоих рук. Вот что бы я сделал, Жюльетта, на твоем месте... И я пребывал бы в. состоянии нескончаемой эрекции, созерцая прекрасное зрелище, сознавая себя его причиной и купаясь в роскоши; я бы восклицал каждый день: «Вот она, моя жертва; через посредство преступления я получил над нею власть, я лишил ее наследства, все мои удовольствия питаются злодейством, и сам я – не кто иной, как отъявленнейший злодей...» А с таким воображением, как у тебя, Жюльетта, ты испытывала бы неописуемое блаженство!

К концу своей речи Нуарсей пришел в сильнейшее возбуждение, и поскольку после моего возвращения у меня с ним не было никаких половых отношений, мы перебрались на диван. В его объятиях я призналась, что ни на один миг меня не посещали сомнения относительно участи юной Фонтанж и что все, что я ему говорила, было сказано для того лишь, чтобы дать ему повод изложить свои доктрины. Я пообещала ему девушку, добавив, что как бы прекрасна она ни была, мы не замедлим ввергнуть ее в ужасную нищету после того, как сполна насладимся ею.

– Я рад за тебя, Жюльетта, – говорил Нуарсей, лаская и целуя мои ягодицы, – ты стала ещё развратнее в своих путешествиях, но я также не бездействовал все это время; с тех пор, как мы виделись в последний раз, я совершил, пожалуй, все ужасные злодеяния, какие только в состоянии породить человеческий мозг. Ты не поверишь, но это я устроил смерть Сен-Фона: я жаждал получить его пост, правда, в тот раз у меня не получилось, но теперь ничто не помешает мне занять место нынешнего министра; его падение только вопрос времени, тайная машина уже запущена, и вот когда я стану министром, когда приберу к рукам всю власть и все богатства в этом королевстве, тогда, Жюльетта, наши удовольствия будут безграничны. Я хочу, чтобы каждое мгновение моей карьеры несло на себе печать преступления; ты не проявишь слабость рядом со мной, как это случилось у тебя с Сен-Фоном, и мы вдвоем взойдем на вершину порока.

Во время этой тирады я подставила ему свой зад, но он скоро покинул его, не оставив в нем ни капли спермы.

– Я жду одного человека, – объяснил он. – Это женщина, очень привлекательная, около двадцати пяти лет; ее мужа я недавно бросил за решетку, чтобы завладеть женой. Стоит ей заговорить, и завтра же его казнят, однако она его обожает, поэтому, как мне кажется, будет молчать. У неё есть ребёнок, которого она любит больше всех на свете; моя задача – заставить ее решить участь узника; я собираюсь насладиться женой, казнить мужа на колесе, а ребёнка отправить в работный дом. Я два месяца вынашивал этот замысел, и до сих пор эта юная дама оставалась верна своей любви и добродетели. Ты увидишь, как она хороша, и поможешь мне соблазнить ее. А теперь послушай суть дела.

В ее доме было совершено убийство; когда это случилось, она была там вместе с жертвой, мужем и ещё одним человеком, так что ее свидетельство имеет решающее значение; тот человек обвинил ее мужа, и теперь все будет зависеть от ее показаний.

– Вот негодник! Я узнаю вашу дьявольскую руку в этом деле: вы подкупили свидетеля, который убил человека и поклялся, что это сделал муж хозяйки; теперь вы хотите втянуть в свою игру жену обвиняемого, во-первых, чтобы сделать ее своей любовницей, во-вторых, что будет ещё приятнее, превратить ее в убийцу собственного мужа.

– Все так и было, Жюльетта, как же хорошо ты меня знаешь! Но мне хочется поскорее прийти к финалу, и я рассчитываю на тебя. Представляю, дорогая, какое меня ожидает извержение нынче вечером, когда я буду сношать эту женщину.

Между тем она пришла. Мадам де Вальроз в самом деле была одной из прелестнейших созданий, каких я встречала: небольшого роста, с роскошными формами, с удивительно чистой кожей, с прекрасными глазами, а при виде ее груди и задницы у любого потекли бы слюнки.

– Добрый вечер, мадам, – учтиво приветствовал ее Нуарсей. – Ну и что вы решили?

– Милостивый государь, – отвечала красавица, глядя на него глазами, полными слез, – как можно требовать от меня такого ужасного поступка?

– Послушайте меня, сударыня, – вмешалась я, – господин де Нуарсей познакомил меня с вашим делом и разрешил дать вам совет. Имейте в виду, что в данной ситуации ваш супруг обречен, и для этого достаточно одного свидетеля, а таковой, как вам известно, существует.

– Но он не виновен, мадам. Свидетель, обвиняющий его, и есть убийца.

– Вы никогда не убедите в этом судей. Тем более, что этот свидетель, в отличие от вашего супруга, вообще не был знаком с убитым. Следовательно, помочь вашему мужу, увы, невозможно. Но господин Нуарсей, чьё влияние очень велико, предлагает вам спасти его, и единственный способ – свидетельствовать против него; я же со своей стороны...

– Но что это даст, зачем нужно моё свидетельство, если добрый господин хочет спасти моего мужа?

– Он не сможет этого сделать без ваших показаний, которые дадут ему возможность продемонстрировать неправомерность судебной процедуры в свете того, что против обвиняемого свидетельствует его жена.

– Тогда я буду наказана за клевету.

– Вам грозит всего лишь ссылка в монастырь, откуда мы вас вытащим через неделю. Признаться, мадам, я никак не пойму ваших колебаний.

– А вдруг мой муж подумает, будто я хотела добиться его казни; он проклянет меня в своем сердце, и это проклятие я буду носить в себе до конца жизни. Выходит, я спасу мужа только ценой чудовищного обвинения, которое разлучит нас...

– Согласна, но разве лучше отправить его на эшафот? Если вы действительно любите его, разве его жизнь для вас не важнее, чем его чувства к вам? И если он будет казнен, разве это не будет такой же разлукой?

– Какой ужасный выбор! А если это обман... если моё слово будет означать смертный приговор, а не его спасение?

– Ну это уж совсем оскорбительное подозрение, – сердито заметил Нуарсей, – вот какова награда за моё желание помочь вам, сударыня, и я премного вам благодарен.

– Вот именно, – горячо заговорила я, – господин Нуарсей мог вообще не заниматься вашим делом; как же вы смеете бросить такое подозрение на самого порядочного человека на свете?

– За свою помощь он назначил цену, которая меня бесчестит. Я обожаю мужа, я никогда ему не изменяла, никогда в жизни и теперь, когда его положение ужасно, я не хочу отягчать его невзгоды столь постыдным поступком.

– Ваш супруг об этом не узнает, так что вы не нанесете ему никакого оскорбления. Я вижу, что вы умная женщина, и удивляюсь, как вы можете цепляться за эти иллюзии. Кроме того, господин де Нуарсей хочет получить не ваше сердце, а только вашу благосклонность. Я допускаю, что и в этой мелочи вы усматриваете какой-то грех или предательство, но даже если это и так, о каких сомнениях может идти речь, когда на карту поставлена жизнь самого дорогого для вас человека?

В заключение позвольте мне сказать несколько слов об услуге, о которой просит вас господин де Нуарсей. Вы плохо знаете, мадам, наш век, если полагаете, что добрые услуги ничего не стоят. За помощь, за которую вы не расплатились бы всем вашим состоянием, этот господин не требует ничего, кроме маленькой уступки с вашей стороны, и вполне удовлетворится такой малостью. Короче говоря, жизнь вашего мужа в ваших руках; если вы его обвините, он будет жить, если нет, он погибнет. Итак, мы вас слушаем.

В этот момент маленькая очаровательная женщина разрыдалась и этот шквал отчаяния настолько сильно подействовал на Нуарсея, что распутник незамедлительно вытащил свой член и велел мне массировать его перед самым лицом мадам де Вальроз. Она тут же лишилась чувств.

– А ну, живее, разрази меня гром! – закричал Нуарсей. – Живее подними ей юбки, сейчас я отделаю эту тварь!

Я бросилась к ней, оголила бесчувственное тело и положила его к себе на колени, подставив соблазнительный зад распутнику, который, не мешкая, вломился в заднюю норку с такой силой, что несчастная мгновенно пришла в себя.

– Где я? – пробормотала она, открыв глаза. – О Боже, что со мной происходит?!

– Потерпите, дорогая, – довольно холодным тоном произнесла я, – это будет продолжаться недолго, пока мы не получим все, что нам требуется.

– Но это чудовищно...

– Разве ваш муж не занимался с вами такими делами?

– Никогда! Клянусь, ни разу в жизни! Я дрожу от ужаса...

– Дрожите, мадам, дрожите, – буркнул жестокий Нуарсей, продолжая содомию, – только не мешайте мне.

Но миниатюрная красотка не переставала извиваться и кричать изо всех сил:

– Отпустите меня! Это насилие, чудовищное насилие!

– Ах ты тварь, будь ты проклята! – взревел Нуарсей, схватил пистолет и приставил его к виску нашей гостьи. – Еще одно слово, и я вышибу тебе мозги.

Только тогда несчастная поняла, что сопротивление не имеет смысла. Она сникла и опустила голову на мою грудь, заливая ее слезами; я щипала ей живот, вырывала на лобке волосы, словом, причиняла ей такую невыносимую боль, что Нуарсей, зажатый, как в тисках, в маленьком анусе, почувствовал, как вскипает его сперма. Он из-под низу схватил ее за обе груди, с силой стиснул их, бедняжка закричала от боли, и он извергнулся. После этого я села на ее очаровательное, залитое слезами лицо и в свою очередь получила огромное удовольствие. Эта сцена воспламенила Нуарсея, орган его поднялся, и он присоединился к нам. Мне пришлось передвинуться ниже, а распутник вставил член в рот мадам де Вальроз и заставил ее сосать его; первой ее реакцией было отвращение, смешанное с негодованием, однако в следующий момент она повиновалась. Какая это была сладострастная группа! Я сжимала бедрами бедра Вальроз, Нуарсей наслаждался оральным совокуплением и сверлил языком моё анальное отверстие. Некоторое время спустя я залила соком влагалище моей наперсницы, Нуарсей сбросил сперму в ее рот, и мы поднялись.

– Ну вот, – сказал Нуарсей, вновь обретя прежнее хладнокровие, – теперь вы наставили мужу рога, а как насчет того, чтобы спасти ему жизнь?

– Но спасет ли это его, сударь? – спросила заплаканная женщина своим сладким и печальным голосом. – Вы уверены, что это ему поможет?

– Клянусь всем, что есть во мне святого, – торжественно заявил коварный злодей. – И если я окажусь не прав, я не буду настаивать на том, чтобы повторить наши сегодняшние забавы.4 Приходите сюда завтра утром, мы вместе пойдем к судье, вы подпишете заявление о виновности вашего супруга, а на следующий день он будет с вами.

– Нуарсей, – прошептала я на ухо чудовищу, – я восхищена вашим упорством и вашей стойкостью в злодействе даже после того, как утихли страсти.

– О чем ты говоришь? – пожал плечами Нуарсей. – Ты видела, что я получил удовольствие, а ведь тебе, должно быть, известно, что всякий мой оргазм означает смертный приговор.

На том мы и расстались. Мадам де Вальроз, которую я проводила до дома, на прощанье умоляла меня проявить участие в ее деле, и я обещала со всей искренностью, с какой дают обещания надоевшей уличной девке. На следующий день она сделала свое заявление в суде, а ещё через день Нуарсей так ловко повернул процесс, что бедную женщину объявили сообщницей и повесили рядом с колесом, на котором умирал ее муж с переломанными костями. Мы с Нуарсеем из окна любовались этим зрелищем и неистово ласкали друг друга. Если хотите знать, приятен ли был мой оргазм, отвечу, что давным-давно я не испытывала такого сладостного извержения. Сострадание подсказало Нуарсею попросить об опеке над осиротевшим ребёнком, он получил ее, изнасиловал девочку и спустя двадцать четыре часа вышвырнул ее на улицу почти без одежды и без единого су.

– Это много лучше, чем убийство, – назидательно сказал он мне, – ее страдания будут продолжаться очень долго, столько же буду радоваться я как их главный виновник.

Тем временем аббат Шабер подыскал для меня все, что было мне нужно. Через неделю после возвращения в Париж я переехала в городской особняк, и вы знаете, насколько он роскошен; ещё я купила вот это поместье, где сегодня имею честь принимать вас, друзья мои. Оставшиеся деньги я вложила в разные предприятия и, завершив свои финансовые дела, обнаружила, что мой годовой доход в грубом исчислении составляет четыре миллиона франков. Пятьсот тысяч, отобранных у Фонтанж, пошли на украшение моих домов, и я надеюсь, вы отдали должное моему вкусу. Затем я позаботилась об удовлетворении своей плоти: я укомплектовала несколько женских сералей, наняла тридцать лакеев, подобрав высоких и крепких молодцев с приятными физиономиями и выдающихся размеров членами, а об их услужливости вы и сами знаете. Кроме того, в Париже на меня работают шесть опытных и ловких сводниц, и когда я наезжаю в город, я три часа в день провожу в их заведении. Они ищут для меня лучший товар по всем провинциям, и вы, наверное, успели убедиться в его безупречном качестве. Короче говоря, я осмелилась бы предположить, что мало на свете женщин, которые могут похвастаться столь роскошной жизнью, и несмотря на это я никак не могу успокоиться: я считаю себя бедной, мои желания намного превышают мои возможности; будь у меня средства, я бы тратила в два раза больше, и я готова перевернуть землю, чтобы увеличить свое состояние.

После того, как моя жизнь вошла в нормальную колею, я послала служанку привести из Шайло мадемуазель Фонтанж. Щедрая Природа сполна одарила ее красотой; если вы закроете глаза и представите Флору, все равно этот образ будет жалким подобием этой необыкновенно грациозной и привлекательной девушки. Мадемуазель Донис шел восемнадцатый год, ее золотистые волосы, если их расчесать, ниспадали почти до самого пола, ее светло-карие глаза отличались несравненной выразительностью, теплыми искорками в них светились и любовь и сладострастие, ее прелестный ротик, казалось, открывается только для того, чтобы ещё сильнее подчеркнуть ее красоту, а безупречные зубы напоминали жемчужины в окружении ярких роз. Без одежд это прелестное создание могло свести с ума художника, запечатлевшего трех Граций. А какой бугорок Венеры предстал моим глазам! Какие величественные, какие манящие бедра! Если же описать ее зад одним словом – ибо иначе описать его невозможно, – то этим словом будет «умопомрачительный». О, Фонтанж! Какой жестокостью, каким распутством надо было обладать, чтобы не сжалиться над этим сонмом прелестей и не отвести от тебя ужасную судьбу, которую я уготовила тебе!

Когда пять лет тому назад ее мать впервые рассказала ей обо мне, Фонтанж сразу почувствовала глубочайшее, почти экстатическое уважение к незнакомке по имени Жюльетта; узнав от служанки, кто ее забирает из монастыря, она пришла в восторг, а переступив порог моего дома, потрясенная его роскошью, множеством учтивых лакеев, сказочной обстановкой, которая была для неё равносильна открытию мира, ибо она всю сознательную жизнь провела в монастыре, девушка молча моргала глазами; в них сквозило недоверие, ей, наверное, показалось, что она перенеслась на Олимп, в небесную обитель богов, скрытую от глаз людских в заоблачных высотах; а я показалась ей не иначе как Венерой. Она припала к моим ногам, я подняла ее, расцеловала ее алые губы, блестевшие глаза, щечки, розовые и благоуханные, зардевшиеся румянцем от прикосновения моих губ. Я крепко прижала ее к своей груди и почувствовала, как часто бьется ее маленькое сердце – ещё неоперившийся птенец, вытащенный из гнезда. Одевалась она просто, но со вкусом, и из-под украшенной цветами шляпки на восхитительные плечи волнами падали светлые волосы. Когда она заговорила, я услышала сладкую, неземную музыку.

– Мадам, я благодарю милостивую судьбу за то, что она дала мне счастье посвятить вам свою жизнь. Моя матушка в могиле, и во всем мире у меня нет никого кроме вас.

Её глаза увлажнились, и я благосклонно улыбнулась.

– Да, дитя моё, – сказала я, – твоя матушка умерла, она была моей подругой, смерть ее была ранней и трагической... она передала мне для тебя деньги. Если ты будешь вести себя прилично, ты можешь стать богатой, но это будет зависеть от твоего поведения, иными словами, от беспрекословного повиновения.

– Я буду вашей рабыней, мадам. – Она наклонилась и поцеловала мне руку.

Я ещё раз поцеловала ее, на этот раз несколько дольше задержавшись на ее свежих губах. Потом медленно сняла с ее шеи шарфик, обнажив грудь. Она покраснела – что-то в ней дрогнуло, но все равно она оставалась сдержанной и учтивой юной дамой. Тогда я в третий раз обняла ее; ее волосы немного растрепались, а грудь целиком вывалилась наружу из-под скромного платьица. И я негромко, нарочито небрежным тоном произнесла:

– Я надеюсь, я хочу надеяться, что полюблю тебя: ты молода, чиста и свежа.

В тот момент у меня появилось острое желание ударить ее: нет сладостнее зрелища, чем добродетель, когда ее унижает порок. Я вызвала служанок и велела им раздеть меня в присутствии этой очаровательной девушки; обнажившись, я посмотрела на себя в зеркало.

– Скажи, Фонтанж, – спросила я, целуя ее в губы, – правду ли говорят, что моё тело привлекательно?

Бедняжка отвела глаза в сторону, лицо ее сделалось пунцовым. Вокруг меня стояли четверо самых красивых моих женщин: Фрина, Лаис, Аспазия и Теодора, все четверо шестнадцати-восемнадцатилетние Афродиты.

– Идите сюда, мадемуазель, – сказала Лаис, обращаясь к Фонтанж, – не стесняйтесь. Мадам оказывает вам большую честь – пользуйтесь ею.

Девушка приблизилась, по-прежнему не поднимая глаз. Я взяла ее за руку, притянула к себе.

– Она ещё ребёнок, – сказала я своим напресницам. – Фрина, покажи ей, что она должна делать.

Фрина села рядом со мной, положила свою голову мне на грудь и, накрыв рукой моё влагалище, начала массировать мне клитор. Ни одна женщина не умела делать это так искусно, как она. Её нежные и сильные пальцы вызывали во мне теплые волны сладострастия; потом она наклонилась и продолжила свои ласки губами, не обойдя вниманием и мой зад; она впилась языком в мой задний проход, и ее жаркие поцелуи удивительным образом гармонировали с ласковыми движениями ее пальчиков, блуждавших по бугорку Венеры. Пока Фрина, занималась своим делом, Лаис, оседлав мою грудь, прижала к моим губам свою маленькую сладкую вагину; Теодора нежно поглаживала мне ягодицы, а Аспазия, обняв Фонтанж и не давая ей отвернуть голову от сладострастного спектакля, мягко и назойливо ласкала ее рукой.

– Разве ты не занималась этим со своими подругами? – спросила новенькую Аспазия.

– Никогда!

– Чепуха и враки, – заметила я из-под ягодиц Лаис, – в монастыре только и делают, что мастурбируют, я знаю это по своему опыту. В твоем возрасте я лазила под каждую юбку. – Потом, оттолкнув Лаис, я строго сказала Фонтанж; – Иди сюда и целуй меня.

Когда она наклонилась ко мне, я едва не задушила ее в объятиях.

Служанки получили распоряжение раздеть ее донага. Пока с неё снимали одежду, я пожирала глазами обнажившееся тело неземной красоты, и в моей голове звенела ликующая мысль: «Великий Боже! Как прекрасна эта девочка! Какая прозрачная кожа! Какие пропорции!»

– Очень хорошо, теперь положите на меня ее так, чтобы я могла достать губами эту самую волнующую из куночек. Ты, Аспазия, займешься ее задом и будешь щекотать языком ее анус, а Фрина будет ласкать ей клитор и следить за тем, чтобы весь нектар, до последней капли, попал мне в рот. Я раздвину ноги, Теодора будет сосать мне вагину, а Лаис лизать мою заднюю норку. Главное, милые девушки, постарайтесь показать все, на что вы способны, призовите на помощь все свое воображение, ибо эта девственница меня очень возбуждает, и я хочу извергнуть из себя все соки.

Не стану описывать вам удовольствие, которое я извлекла из этой потрясающей сцены, скажу лишь, что я едва не потеряла рассудок от восторга. Как и следовало ожидать, похоть пробудилась в конце концов и в Фонтанж: она не смогла долго противиться сладострастным ощущениям, от которых мелко дрожало все ее тело. Скромность уступила место сластолюбию, и наша гостья испытала оргазм. О, как сладостен был этот первый поток нектара, заполнившего мой рот!

– Переверните ее, – приказала я своим женщинам, – пусть Теодора сожмет бедрами ее голову и напоит своими соками, а я в это время буду целовать ее жопку; Лаис то же самое будет делать со мной, две других задницы я поласкаю руками.

Новый приступ экстаза, и снова я извергнулась; больше выдержать я не могла: я схватила Фонтанж, подмяла ее под себя, прижала свой клитор к ее хоботку и, энергично двигая тазом, впилась в ее губы; тем временем мои наперсницы щекотали мне зад, звонко шлепали по нему ладонями, пощипывали и покусывали его, дотягивались руками до моего влагалища и не давали ему передышки; одним словом, они погрузили меня в океан наслаждения, и я выжала из себя все в момент десятого своего оргазма, залив горячей жидкостью маленькую куночку самой очаровательной и непорочной из девиц.

Спазмы кончились, и иллюзия рассеялась. Как бы ни была прекрасна Фонтанж, теперь я смотрела на неё со злобным безразличием, которое скоро перешло в жестокость, и в глубине моего сердца проклюнулся голос, решивший ее участь.

– Оденьте ее, – приказала я, поднимаясь.

Я также оделась, отослала служанок, и мы остались вдвоем.

– Мадемуазель, – грубо начала я, – не обращайте внимания и не делайте ложных выводов из мимолетного опьянения, в которое погрузила меня Природа против моей воли, и не тешьте себя напрасной надеждой; я люблю женщин, всех женщин вообще; вы меня удовлетворили, но теперь все закончилось. Теперь я скажу вам, что ваша мать дала мне пятьсот тысяч франков на ваше приданое; лучше, если вы узнаете об этом от меня, нежели от кого-то другого.

– Я уже знаю это, мадам.

– Ах вот как, мадемуазель, вы уже это знаете, тогда примите мои поздравления. Однако вам ещё неизвестно, что ваша родительница задолжала такую же сумму некоему господину де Нуарсею, которому я отдала эти деньги и который теперь, по своему усмотрению, может вернуть их вам или же оставить себе, ибо и деньги и право решения принадлежат ему. Завтра я сведу вас с этим господином и рекомендую вам проявить к нему крайнее почтение и постараться исполнить любое его желание.

– Мадам, я должна предупредить вас, что этические и моральные нормы, которые я усвоила, противоречат вашим советам.

– И моим действиям – это вы хотели добавить, милочка, поскольку я вижу, что вы меня осуждаете. Осуждаете за всю мою доброту к вам и за добрый совет.

– Я не говорила этого, мадам.

– Так скажите это, ибо ваши упреки мне так же безразличны, как и ваши похвалы: я забавляюсь с такими девицами, а когда пыл проходит, я их презираю.

– Презираете, мадам! Я считала, что презирать следует только порок.

– Порок забавляет, добродетель – вот что скучнее всего. Согласно моим убеждениям, то, что способствует нашим удовольствиям, всегда предпочтительнее того, что не приносит ничего, кроме головной боли и неприятных ощущений... Но вы откровенно ответили, дорогая моя, и я заявляю с той же откровенностью, что вы своенравны, капризны и нахальны, и при всем этом вы далеки от тех совершенств, которые делают эти свойства извинительными. Однако довольно об этом, мадемуазель, если вы не возражаете; все дело в том, что я ничего вам не должна, что вашими деньгами я расплатилась с кредитором вашей матери и что, наконец, кредитор должен решить, отдать вам полмиллиона или нет; но я вас предупреждаю, что если вы хотите вернуть свое приданое, вы должны отнестись к этому господину со всем почтением.

– О какого рода почтении вы говорите, мадам?

– О том самом, какого я требовала от вас; мне кажется, вы понимаете, что я имею в виду.

– В таком случае, мадам, пусть ваш господин де Нуарсей оставит деньги себе. Я не из тех людей, кто может польститься на столь бесчестную карьеру, которую вы мне предлагаете; если из уважения к вам, из своей детской неопытности я несколько минут назад позабыла все, чему меня учили, позабыла все приличия, то теперь вы открыли мне глаза, и я приму наказание за свой невольный грех.

И из ее глаз, самых прекрасных глаз в мире, полились слезы.

– О, как это трогательно, – процедила я сквозь зубы, – сейчас я упаду к ногам мадемуазель! Боже мой, что было бы с нами, распутными людьми, если бы нам приходилось кланяться каждой шлюхе, которая нас удовлетворила?

Слово «шлюха» прозвучало как сигнал к настоящей буре: девушка билась о стол головой, стонала от отчаяния, разбрызгивала слезы по всей комнате; и если хотите знать правду, я с острым, щекочущим удовольствием продолжала унижать Фонтанж, ту самую Фонтанж, от которой была в экстазе совсем недавно. Гордыню исцеляет крушение иллюзий, и презрение к идолу вознаграждает нас за все унижения, которые мы претерпеваем, простираясь перед ним ниц. Теперь эта глупая гусыня раздражала меня сверх всякой меры.

– И ещё, дитя моё, – добавила я, если господин де Нуарсей не вернет ваше приданое, вы можете поступить ко мне в услужение, к вашему счастью мне как раз нужна работница на кухне, думаю, с кастрюлями и горшками вы справитесь.

Эти слова вызвали новый приступ слез и рыданий, и я испугалась, что она задохнется.

– С другой стороны, – не унималась я, – если вам не нравится кухня, вы можете просить милостыню или попробовать торговать своим телом. Я думаю, проституция вам подойдет: у вас смазливая мордашка, к тому же вы не представляете себе, как много можно заработать, лаская мужские члены.

– Мадам, – заговорила Фонтанж сквозь слезы, – я не гожусь ни для того, ни для другого. Я хочу оставить этот дом и покорнейше прошу вас отпустить меня. Я раскаиваюсь в том, что делала здесь, и буду всю жизнь молить Всевышнего о прощении. Мне хочется вернуться в монастырь.

– Неужели? Но вас больше туда не примут. За пребывание в монастыре надо платить. А денег у вас нет.

– Зато у меня там есть подруги.

– И подруг у вас больше нет, потому что вы бедны.

– Я буду работать.

– Довольно, глупышка, успокойся и вытри слезы; сегодня за тобой присмотрят мои служанки, а завтра я отведу тебя к Нуарсею, и если ты не будешь строптивой, возможно, он будет к тебе не столь строг, как я.

Я дернула за сонетку и поручила девушку заботам своих лесбиянок, потом велела заложить карету и помчалась в дом Нуарсея. Он попросил рассказать все подробности, и мой правдивый, без всяких преувеличений рассказ не замедлил возбудить его.

– Взгляни, – сказал он, доставая отвердевший член, – взгляни, Жюльетта, что натворил твой талант рассказчицы.

С этими словами он увел меня в будуар, и вовлек в разного рода забавы, которые ещё сильнее разожгли его похоть, ибо у такого распутника, как Нуарсей, они представляли собой не наслаждение ума или плоти, но попрание всех священных уз Гименея и Любви. Я не отпускала его в течение двух часов, так как мне до безумия нравятся эти маленькие праздники бесстыдства; я с радостью дарю их мужчинам, с такой же радостью они их принимают. Итак, после двухчасовых утех, которые, впрочем, нисколько нас не утомили, Нуарсей обратился ко мне с такими словами:

– В душе моей, Жюльетта, очень давно живет одна, в высшей степени необычная, страсть, или, если хочешь, прихоть; я с нетерпением ожидал твоего возвращения, так как удовлетворить ее могу только вместе с тобой. Я хочу сыграть свадьбу... даже две свадьбы в один и тот же день: в десять часов утра, одевшись женщиной, я хочу выйти замуж за мужчину, в полдень, в мужской одежде, я буду жениться. Но это ещё не все: другая женщина должна сделать то же самое, и кто, кроме тебя, сможет участвовать в этой фантастической комедии? Ты оденешься в мужское платье и сочетаешься браком с лесбиянкой в одно время со мной, когда я, одетый женщиной, возьму кого-нибудь в мужья; после чего, уже в женском платье, ты поженишься с другой шлюхой, облаченной в мужской костюм, и в тот же момент я, в обычном своем облачении, вступлю в священный брак с педерастом, одетым девицей.

– Да, дорогой, вам действительно пришла в голову беспрецедентная прихоть.

– Разумеется, но вспомни, как Нерон вышел замуж за Тигеллина и одновременно женился на Спорусе, так что не я придумал заключать сразу два брака в один день; нас с тобой связывают давние отношения, и я полагаю, мы в этом смысле превзойдем Нерона. Фонтанж мы оденем в мужское платье, и она будет твоим женихом, затем твоя дочь выйдет за тебя замуж. А как ты думаешь, кто будет моим мужем и моей супругой? Это будут двое моих детей, Жюльегта. Да, двое детей, зачатых мною, о существовании которых ты даже не подозревала, и никто не знал об этом. Одному из них около восемнадцати, он будет моим женихом, это настоящий Геркулес. Второму двенадцать лет, он живое воплощение Эрота. Оба родились в законном браке; старшего родила моя первая жена, младшего – шестая. Всего у меня было восемь жён, надеюсь, об этом ты знаешь.

– Но вы мне не говорили, что у вас есть дети.

– Эти двое умерли для всех окружающих, оба воспитывались в самом строгом соответствии с моими распоряжениями в одном из замков в Бретани. Ни один не видел мир, не видел ничего, кроме высоких стен. Их доставили сюда в закрытой карете. Они настоящие дикари, они даже говорят с грехом пополам. Но это не имеет никакого значения: мы их научим, что делать, остальное – наша забота.

– И это необычное бракосочетание закончится, как я полагаю, чудовищной вакханалией?

– Ты угадала.

– Стало быть, Нуарсей, вы хотите сделать мою маленькую обожаемую Марианну одной из жертв?

– Нет, она не будет жертвой, но ее присутствие необходимо, этого требует моя похоть. Я не причиню ей никакого вреда, в этом ты можешь быть уверена: пока мы развлекаемся, твои служанки будут отвлекать ее; вот и все.

Нуарсей получил моё согласие. И скоро вы узнаете, как подлец сдержал свое слово.

Не сразу и не без труда мне удалось объяснить мадемуазель Донис суть предстоящей церемонии, ведь добродетель, как правило, трудно приспосабливается к капризам порока. Частью из страха, частью из желания угодить мне, несчастная девушка наконец согласилась, но только после того, как я клятвенно заверила, что эта скандальная свадьба ничем не повредит ее невинности. Первая церемония происходила в маленьком городке в двух лье от великолепного замка Нуарсея, который находился неподалеку от Орлеана и в котором должны были состояться свадебные торжества; местом второй церемонии стала часовня этого же замка.

Не буду утруждать вас подробностями, отмечу лишь, что все было пристойно, в точном соответствии е традицией; за религиозным ритуалом последовал гражданский, который также был разыгран самым достойным образом. Были обручальные кольца, были мессы, благословения, предъявление приданого и, конечно, свидетели: было все, что требуется в подобных случаях. Костюмы и грим были безупречны, и непосвященные ничего не заподозрили.

К двум часам пополудни чудовищный замысел Нуарсея был приведен в исполнение: он стал женой одного из своих сыновей, мужем второго сына, а я оказалась супругом своей дочери и женой Фонтанж. Когда закончилась официальная часть, тяжелые ворота замка были закрыты на все запоры. Было очень холодно, и в роскошном зале, где мы собрались, ярко горели камины; хозяин отдал строжайший приказ, чтобы никто не смел мешать нам. Нас было двенадцать человек.

Мы с Нуарсеем, как герои дня, восседали на троне из черного бархата, установленном в центре огромного зала; ниже трона, увенчанные коронами из кипарисовых листьев, располагались: старший сын Нуарсея по имени Фаон, восемнадцати лет от роду; двенадцатилетний младший сын, которого звали Эфорб; моя дочь Марианна и мадемуазель Донис; оба шафера на свадебной церемонии – соратники Нуарсея по содомистским утехам и одновременно наемные убийцы, одному из которых хозяин дал имя Дерю, другому – Картуш {Известные парижские грабители того времени.}; обоим было около тридцати лет, оба были разряжены как каннибалы и обвешаны розгами и кинжалами, оба держали в руках живых змей; справа и слева от нас сидели две мои лесбиянки Теодора и Лаис; у наших ног в почтительном ожидании застыли ещё две девицы, взятые мною из публичного дома, восемнадцати и двадцати лет, с очаровательнейшими мордашками.

Наблюдая за приготовлениями, я обратила внимание на мою бесценную Марианну и поспешила напомнить Нуарсею о его торжественном обещании.

– Дорогая моя, – прозвучал его ответ, – тебе следовало бы понять, что я страшно возбужден. Ты же знаешь, в каком состоянии я был сегодня утром, как я жаждал утолить свою фантастическую мечту, которая не давала мне покоя много лет. Она до сих пор сжигает мой мозг, Жюльетта, и я боюсь, что ты выбрала неподходящий момент, чтобы напомнить мне о моем обещании совершить добродетельный поступок, ведь стоит только подбросить хвороста в огонь безумной похоти, и все наши прежние благие намерения рассеиваются как дым. Давай будем наслаждаться, давай развлекаться, может быть, я и сдержу свое слово – кто знает? Но если нет, если сладострастие ввергнет нас в пучину жестокостей, постарайся найти силы пережить несчастье, которого ты так опасаешься и которое, впрочем, для нас с тобой не такая уж страшная вещь. Вспомни, милая Жюльетта, что для развращенных умов, наподобие наших, чем более священен какой-нибудь предмет, тем больше имеется оснований оскорбить его: чем больше претензий предъявляет добродетель, тем скорее беспощадный порок уничтожает ее.

Между тем в зале одновременно вспыхнули сотни свечей, и спектакль начался.

– Картуш, Дерю, – торжественно заявил Нуарсей, обращаясь к заплечных дел мастерам, – будьте достойны знаменитостей, чьи имена я позволил вам носить, чьи великие деяния история будет передавать из поколения в поколение; надеюсь, вы, как и прежде, послужите благороднейшему делу злодейства, так ступайте и разденьте этих четверых, предназначенных для бойни, чело которых увенчано листьями древа смерти, сбросьте с них все тряпье – оно им больше не понадобится, – и исполняйте все, что вам было поручено.

Подручные выступили вперед, раздели четверых жертв и бросили их одежды в гудевшее пламя одного из каминов, которые обогревали зал.

– Что это за странный ритуал? – встревоженно спросила Фонтанж, глядя, как огонь пожирает ее платье, юбки и нижнее белье. – Зачем жечь одежду?

– Милая девочка, – ответил Нуарсей, – скоро, очень скоро, тебе, чтобы прикрыть наготу, понадобится только немного сырой земли и ещё меньше дерна.

– Великий Боже! Что я слышу! В чем моя вина?

– Приведите ко мне эту девицу, – приказал Нуарсей.

Пока Лаис сосала его, пока одна из проституток лобзала ему зад, а я подбадривала его словесно, распутник, прильнув губами к губам прелестной девы, жадно целовал ее в продолжение четверти часа несмотря на сопротивление Фонтанж, столь же отчаянное, сколько бесполезное. Потом он обратил свое похотливое внимание на ее ягодицы, пришел в экстаз и воскликнул:

– Ах, Жюльетта, у неё, оказывается, есть и жопка! Какая у неё чудная попка, как приятно, наверное, прочистить этот восхитительный предмет и изувечить его...

При этом его язык погрузился в маленькое трепещущее отверстие, а я начала одной рукой вырывать шелковистые волоски, прикрывавшие вагину девочки, другой – щипать ее упругие груди. Через некоторое время Нуарсей поставил ее на колени, заставил своих подручных целовать ее самые укромные места, прижал свое седалище к нежному девичьему лицу и приказал облизывать себе анус.

Такое неожиданное начало стало тяжким испытанием для стыдливости непорочного существа, но сильнее чувства стыда и отвращения был дикий ужас, который совершенно парализовал ее волю.

Воспитанная в духе скромности, усвоившая самые добронравные принципы в своей обители, мадемуазель Донис оказалась в ужасном положении, и больше всего нас забавляла жесточайшая борьба, которая происходила на наших глазах между благопристойностью и ощущением безысходности.

– Прекрати свои вопли и не дергайся, – грубо прикрикнул на неё Нуарсей, – разве ты не знаешь, насколько трепетны и ранимы чувства такого распутника, как я? Даже мелочь, самый маленький пустяк может спугнуть их, и все пойдет насмарку, все рухнет в один момент; пойми, дура, что самые лучшие прелести ничего для меня не значат, если не подкрепляются покорностью и повиновением.

Произнося свою тираду, злодей гладил и тискал восхитительные ягодицы этого ангельского создания своими мерзкими жестокими руками.

– Клянусь своим фаллосом, Жюльетта! Клянусь, что эта маленькая тварь будет страдать так, как не страдало ещё ни одно живое существо. Взгляни на эти прелести, они так и взывают об ужасных истязаниях!

Потом он велел ей взять член Картуша и ласкать его, наслаждаясь тем, как самые невинные ручки в мире творят бесстыдство; бедная девочка, не перестававшая лить слезы, делала это с неописуемым отвращением и с такой неловкостью, что Нуарсей велел одной из проституток преподать ей урок, а бедняжку заставил униженно благодарить свою учительницу.

– Ей надо научиться обращаться с мужскими атрибутами, – глубокомысленно заметил он, – ибо я намерен обречь ее на крайнюю нищету, так что ей придется зарабатывать этим ремеслом на кусок хлеба.

Вслед за тем он велел ей облизывать влагалища проституток, потом сосать ему орган, а остальные били девочку по щекам при малейшем признаке отвращения.

– Очень хорошо, – сказал он наконец, – теперь пора перейти к радостям Гименея, а то мы слишком увлеклись соблазнами любви. – И бросив на Фонтанж испепеляющий взгляд, добавил: – Теперь можешь трястись в ожидании момента, когда я снова займусь тобой.

Лаис и Теодора окружили Фаона, одновременно и мужа Нуарсея и его сына, в мгновение ока вызвали у него достаточную эрекцию и подвели юношу к Нуарсею, который, наклонившись надо мной, выставил свой зад, и мои лесбиянки ввели туда копье его отпрыска. Я ласкала его снизу, а сам он облизывал анальное отверстие то одной, то другой шлюхи. Скоро сыновний орган, напоминавший член мула, привел Нуарсея в восторг; распутник принялся изображать стоны, всхлипы и ужимки невесты в момент дефлорации, чем вызвал небывалое оживление зрителей. Еще мгновение, и юноша извергнулся в отцовские потроха, с радостью принявшие его семя. Когда ритуальный акт завершился, жених опустился на колени и почтительно облобызал зад Нуарсея. После чего отошел в сторону, но возбужденный папаша жаждал продолжения, его ненасытный анус, казалось, вопил и требовал к себе внимания. Тогда Картуш и Дерю начали по очереди содомировать его, а в это время наш злодей целовал ягодицы Лаис и Теодоры, к которым, по его признанию, он с самого начала почувствовал особое расположение. Я по-прежнему лежала под ним и неустанно сосала ему фаллос.

– Теперь сыграем роль супруга, – объявил Нуарсей после того, как его головорезы совершили по два содомистских акта, – с женской обязанностью я, на мой взгляд, справился успешно.

К нему подвели Эфорба, младшего сына. Мне было доверено ввести таран в брешь, и за три мощных толчка с дефлорацией было покончено. Нуарсей выдернул из окровавленного отверстия свое несгибаемое орудие и потребовал подвести к нему Фонтанж.

– Жюльетта, – обратился он ко мне, – сделай одолжение, покусай куночку этой девчонки, пока я занимаюсь ее задницей. А чтобы ее боль была ещё сильнее, вы, Картуш и Дерю, возьмите ее руки и ножом поковыряйте ноготки.

Все происходило в полном соответствии с его указаниями; Фонтанж, безмерно страдавшая Фонтанж, не могла понять, где боль была невыносимее: в изувеченных пальцах, в искусанном до крови влагалище или в прямой кишке, которую долбил чудовищный мужской орган. Мне же кажется, наибольший урон причинила ей содомия; ее вопли, рыдания и стоны достигли предела своих возможностей, и Нуарсей, чрезвычайно возбужденный всем этим, оказался на грани кризиса, поэтому благоразумно покинул пробитую брешь.

– Эй, Жюльетта! – заорал он. – Если бы ты только знала, какой чудный зад у этой сучки, как мне сладостны ее страдания. Я хотел бы, чтобы все демоны ада пришли мне на помощь, и каждый придумал свою неслыханную пытку.

Он перевернул жертву на спину; ее держали наши потаскухи, я раскрыла ее влагалище, и туда стремительно ворвался толстенный, твердый как железо член; в продолжение всего акта в ноздри несчастной совали горящую серу и рвали ей уши. Цветок невинности был сорван и растоптан, хлынула густая кровь, взбесившийся Нуарсей извлек свой окровавленный инструмент, схватил многохвостую плеть с раскаленными на огне наконечниками и начал жесточайшую флагелляцию. Его также пороли две проститутки, он осыпал поцелуями задницы моих лесбиянок, которые умудрились принять удобную для распутника позу, я сосала ему орган и щекотала пальцами анус.

– Признайтесь, ведь нам здесь тепло и уютно, – сказал он через несколько минут, – а вот жуткий холод за окном подал мне замечательную идею.

Мы вчетвером надели на себя теплые зимние вещи и вывели нагую Фонтанж за ворота. Перед замком был большой, облицованный мрамором бассейн, в ту пору покрытый льдом, на который вытолкнули девушку. Картуш и Дерю, держа в руках тяжелые кнуты и пороховые ракеты-шутихи, стали по разные стороны бассейна возле самого его края, мы с Нуарсеем расположились чуть поодаль, и я накрыла его член своей теплой ладонью. Девушку заставили кататься по льду: когда она приближалась к кромке, ее подгоняли кнутом, когда она удалялась, в неё бросали подожженные ракеты, и они с веселым треском разрывались у неё под ногами. Мы долго любовались захватывающим зрелищем, а бедняжка носилась по звенящему от мороза льду, смешно подпрыгивала, увертываясь от ракет, падала и снова вставала.

– Что такое?! – вскричал возмущенный Нуарсей, заметив, что совершая шестой круг, Фонтанж не претерпела никакого урона. – Что я вижу! Наша стерва блаженствует!

Но в следующее мгновение к вящему удовольствию злодея взрыв разнес в клочья одну из ее грудей, она споткнулась и упала, сломав руку.

– Ну вот, это уже лучше, – удовлетворённо пробурчал Нуарсей.

Фонтанж притащили обратно в замок в бессознательном состоянии, быстро привели в чувство и, чтобы подготовить к дальнейшему употреблению, перевязали раны.

Тем временем сцена была готова для новых оргий. Нуарсей захотел, чтобы меня ласкала моя маленькая Марианна, а сам начал покрывать мерзкими похотливыми поцелуями по-детски трогательные ягодицы ребёнка.

– Эта штука обещает вырасти в превосходнейший зад, Жюльетта, – сказал он мне, – она уже сейчас очень сильно воспламеняет меня.

Хотя девочке было всего лишь семь лет, порочный Нуарсей слегка, как бы для пробы, поводил своим гигантским членом по очаровательной в своей наготе и беззащитности расщелинке, потом вдруг оставил Марианну и набросился на Эфорба; он вонзил в него свою шпагу по самый эфес и, задыхаясь от ярости, крикнул мне, чтобы я раздавила мальчику яички. Наверное, не существует на свете боли, какую испытал несчастный, но и это было ещё не все: Нуарсей отошел в сторону и приказал помощникам выпороть сына. Один из них работал плетью, второй содомировал бесчувственное тело мальчика, я же – таково было желание отца, – взяла бритву и в один момент срезала по самый корень детские гениталии. Нуарсей во все глаза смотрел на эту операцию и впивался губами и зубами в ягодицы Теодоры.

– Настал твой черед сношаться, Жюльетта, – хрипло произнес он, когда закончилась очередная сцена.

Я пребывала в состоянии ужасного возбуждения, и все моё тело в тот момент жаждало только совокупления. Оба головореза зажали меня с двух сторон: один вломился в моё влагалище, второй пристроился в задней пещерке; Нуарсей переходил от одного к другому, по очереди содомировал их, а проститутки нещадно пороли его. Увидев, что моё продолжительное извержение подошло к концу, злодей указал палачам на Фонтанж и сказал:

– Делайте с ней, что хотите, лишь бы она страдала как можно сильнее, пока вы развлекаетесь с ней.

Разбойники за одну минуту с таким усердием обработали девочку, что она снова потеряла сознание.

– Погодите, – засуетился Нуарсей, – не могу же я упустить такой момент.

Пока он содомировал несчастную нашу жертву, я удивила его неожиданным всплеском жестокости: посредством скальпеля я ловко вырвала правый глаз своей подопечной. Этот чудовищный поступок переполнил чашу терпения Нуарсея, к тому же настолько сильной была болевая реакция Фонтанж, настолько судорожно сжались все ее мышцы, что развратник сбросил свое семя в самых недрах ее прямой кишки.

– Теперь пойдем со мной, моя драгоценная, – заявил он и потащил изувеченную девушку, которая едва держалась на ногах, в соседнюю комнату. Я последовала за ними.

– Смотри, – он ткнул пальцем в стол, на котором грудой лежали золотые монеты – пятьсот тысяч франков, принадлежавшие несчастной девушке, – смотри на свое приданое; мы оставили тебе один глаз, чтобы ты могла лицезреть это богатство, чтобы почувствовала себя ещё несчастнее, ибо эти деньги не твои. Знай, стерва, что я мечтаю увидеть, как ты сдохнешь в нищете, я сделаю так, что ты никогда не сможешь пожаловаться на свою судьбу, после того, как мы отпустим тебя на свободу. Потрогай, – продолжал он, подталкивая ее к столу, – потрогай эти сверкающие кружочки, это золото, оно твоё, но ты никогда его не получишь. Пощупай его, шлюха, я хочу, чтобы ты ощутила его в своих пальчиках; ну вот, а теперь эти бесполезные органы тебе больше не нужны, – С этими словами монстр положил обе руки на чурбаки для разделки мяса, крепко привязал их и совершил с ней третий, на сей раз последний, акт содомии, во время которого я большим топором отрубила ей кисти... Затем, не мешкая, остановила кровь и перевязала обрубки. После чего, продолжая содомию, монстр своими руками раскрыл жертве рот, заставил высунуть Язык, я ухватила его щипцами, вытащила ещё больше и отрезала... Операция завершилась тем, что я выколола оставшийся глаз, и Нуарсея потряс чудовищной силы оргазм.

– Прекрасно, – с удовлетворением заметил он, извлекая свой орган, потом набросил на мелко дрожавшее тело накидку из грубой холстины и прибавил: – Теперь мы уверены, что она не сможет писать, будет слепа как крот и никогда никому не скажет ни единого слова.

Мы вывели ее за ворота и вытолкнули за ограду.

– Ступай, ищи себе пропитание, – сказал Нуарсей, на прощанье наградив ее пинком. – Мысль об участи, которая тебя ожидает, доставляет нам ещё большее удовольствие, чем мы получили бы от твоего убийства; убирайся, стерва, броди по миру и обвиняй своих палачей, если сумеешь.

– Да, но ведь она сможет слышать вопросы любопытных, – заметила я, – уши-то у неё остались.

– В самом деле, – спохватился жестокий Нуарсей. – Тогда это надо исправить. – И он кончиком ножа проткнул оба ее уха.

Когда мы вернулись в зал, наш распутник обвел глазами присутствующих, и его взгляд задержался на девушках.

– А ну-ка, помогите мне, негодницы, я только что потерял много сил, надо восстановить их... Возбудите хорошенько этих содомитов, пусть они прочешут мне задницу. Я чувствую в себе неодолимую потребность творить зло.

Нуарсея взяли в кольцо, со всех сторон его окружили ягодицы и торчавшие члены, вся компания начала ласкать и возбуждать его всеми мыслимыми способами.

Когда его инструмент зашевелился, он громко крикнул:

– Послушай, Жюльетта, я хочу твою дочь.

И не оставив мне времени опомниться и ответить, негодяй бросился на девочку и с невероятной быстротой овладел ею. Моя бедная Марианна истошно закричала, и этот крик возвестил о том, какую ужасную боль она испытывает.

– Великие боги, что вы делаете, Нуарсей!

– Сношаю в задницу твою дочь. Это должно было случиться рано или поздно, не так ли? По-моему, лучше, если цветок невинности сорвет твой близкий друг, а не посторонний.

Безжалостно разворотив детские внутренности, он вытащил свой залитый кровью член, дрожавший от сдерживаемой ярости, и бросив убийственный взгляд на проституток, объявил о своем желании принести одну из них в жертву. Обреченная девушка, которую он выбрал, обняла его колени, напрасно пытаясь умилостивить злодея; ее привязали к верхушке раздвижной лестницы, Нуарсей опустился в кресло в двух метрах от неё и взял в руку свободный конец веревки. Теодора и Лаис, встав на колени, занялись его органом, яичками и седалищем; оба каннибала на его глазах совокуплялись со мной, вторую проститутку подвесили к столбу вниз головой, оставив дожидаться решения своей участи. Двадцать раз монстр дергал за веревку, двадцать раз жертва с грохотом падала на пол, каждый раз ее поднимали и водружали на место, и чудовищная забава не закончилась до тех пор, пока девушка не переломала себе ноги и не разбила череп. Ужасы ещё сильнее подогрели распутника, и он распорядился завязать глаза висевшей проститутке, а каждый из нас должен был подходить к ней по очереди и терзать ее тело. Пытка, сказал он, прекратится только тогда, когда жертва сумеет угадать имя своего очередного мучителя; но она* скоро захлебнулась собственной кровью, так и не назвав правильно никого из тех, кто заставлял ее жестоко страдать. По моему совету обеих несчастных, в которых ещё теплились последние искорки жизни, подвесили в трубе над камином, где они быстро обуглились, а может быть, ещё раньше задохнулись от дыма. Нуарсей совершенно опьянел от похоти; он, как безумный, рыскал глазами по салону, в них я прочла смертный приговор всем пятерым, ещё оставшимся в его распоряжении. Это были обе мои лесбиянки, моя дочь и два его сына. Все говорило за то, что со всеми ними будет покончено сразу, в один и тот же момент.

– О, великие боги злодейства! – возопил он. – Снимите с меня узду, дайте мне сотворить зло, достойное вас! Я не прошу у вас сил делать добро, но неужели вы не можете дать мне сверхчеловеческие способности к преступлениям? Эй вы, дикие небесные псы, дайте мне в руки вашу молнию, дайте мне ее хотя бы на один момент, и когда я уничтожу всех жителей этой поганой планеты, вы увидите, как вскипает ярость в моих чреслах, и вашим собственным огненным копьем поражу ваше мерзкое, подлое сердце.

Продолжая бормотать ещё какие-то слова, уже совсем невразумительные, он набросился на своего сына Фаона, овладел им сзади, предоставив в распоряжение содомитов свое седалище, и приказал мне вырвать живое сердце из груди мальчика; я подала ему окровавленный трепещущий комочек плоти, он в один миг сожрал его, извергнулся и в следующий момент вонзил кинжал в грудь второго сына.

– Взгляни, Жюльетта, взгляни, мой ангел, что я сделал? Славная работа, не правда ли? Подтверди, что я достаточно запятнал себя кровью и ужасами.

– Я содрогаюсь, глядя на вас, Нуарсей, но я всегда с вами.

– Не думай, Жюльетта, что наша оргия закончена и что я выдохся.

Снова его блуждающий взор остановился на моей дочери, и я увидела, что эрекция его ужасна; он схватил Марианну, заломил ей руки, и его чудовищный инструмент ворвался в ее вагину.

– Бог ты мой, – заговорил он, захлебываясь словами, – я схожу с ума от этого крохотного существа; разрази меня гром, если это не так. Что ты собираешься с ней делать, Жюльетта? Ведь ты же не сентиментальная дура, ты не идиотка, чтобы испытывать чувства к этому презренному отродью, к этому порождению проклятого семени твоего мерзкого мужа, поэтому продай ее мне, Жюльетта, продай мне эту сучку, и мы оба совершим великий грех: ты продашь свое дитя, а я куплю его только для того, чтобы предать мучительной смерти. Да, Жюльетта, да, мы вместе убьем твою дочь. – В этот момент он вытащил свой фаллос, наполненный адской силой, жутко сверкавший в багровых отсветах пламени, которое бушевало в камине. – Посмотри, как эта мысль будоражит мои чувства. Только погоди, не отвечай ничего до тех пор, пока не примешь в себя парочку членов.

Во время совокупления никакое преступление не приводит человека в ужас, поэтому принимать решение всегда надлежит в те минуты, когда вы истекаете семенем. В моё тело вонзились два члена, меня сношали с обеих сторон, и во второй раз Нуарсей спросил, какую судьбу уготовила я своей дочери.

– Ах, подлая твоя душа! – закричала я, выбрасывая из себя порцию за порцией. – Твоя звезда коварства и вероломства восходит нам миром и затмевает все вокруг, все исчезает под твоими лучами, все, кроме жажды злодейства и бесстыдства... Делай с Марианной что хочешь, сукин ты сын, – сказала я и добавила на выдохе: – Она твоя.

Едва лишь были произнесены эти слова, он схватил бедную девочку своими преступными руками и швырнул ее, голенькую, в камин, где бесновалось жадное пламя; я подскочила, я тоже схватила кочергу, чтобы не дать несчастной выбраться из огня, чтобы затолкнуть подальше сотрясаемое конвульсиями тело; нас обоих ласкали мои девушки, потом содомировали его головорезы. Марианна поджарилась заживо, а мы с ним провели остаток ночи в объятиях друг друга, восхищаясь друг другом и перебирая в памяти все эпизоды и обстоятельства нашего злодеяния, которое было ужасным и всё-таки, по нашему общему мнению, недостаточно жестоким.

– Теперь ответь мне на такой вопрос, – сказал Нуарсей, когда мы оба несколько успокоились, – может ли что-нибудь в мире сравниться с удовольствием, которое приносит преступление? Знаешь ли ты что-нибудь, что слаще духа злодейства?

– Нет, друг, мой, я не знаю ничего подобного.

– Так давай жить злодейством до конца дней, и пусть ничто на свете не свернет нас с этого пути. Не будем уподобляться несчастным, которые, снедаемые угрызениями совести, отчаянно барахтаются в поисках отступления, в равной мере подлого и неразумного, и бесполезного, ибо они нерешительны и трусливы в своих действиях, и на новом поприще они не будут удачливее и счастливее, чем в сфере зла, которое так опрометчиво отвергли. Счастье зависит от твердости духа, оно недоступно тому, кто всю свою жизнь шарахается из стороны в строну.

Мы провели неделю в сельском поместье Нуарсея и каждый день прибавляли к своему списку несколько новых мерзостей. Как-то раз по настоянию хозяина я испробовала на себе одну из страстей императрицы Теодоры, жены Юстиниана, Это было так: я легла на траву, двое крестьянок посыпали ячменными зернами мою промежность, следя за тем, чтобы они попали и на нижние губки; потом из скотного двора пригнали дюжину крупных гусей, которые начали клевать зерно, вызывая настолько сильное раздражение в моих гениталиях, что когда кормление закончилось, мне просто необходимо было совокупиться. Нуарсей предвидел такой результат и приготовил для меня пятьдесят своих челядинцев, которые вознесли меня на самые вершины блаженства. Он тоже захотел испытать трюк с гусями на своей заднице, после чего заявил, что ощущение от клювов острее и приятнее, чем от порки. К этим невинным шалостям он добавил более серьезное преступление: приказал учителю и учительнице из соседнего городка привести к нему по тридцать учеников и учениц, собрал вместе детей обоего пола в своем замке и добился того, что мальчики лишили невинности всех девочек; он закончил это развлечение всеобщей поркой и содомией и наконец отравил всю толпу.

– Друг мой, – сказала я ему после этого события, – все это детские шалости; неужели мы не в состоянии совершить нечто необыкновенное и увенчать наши оргии достойным образом? Жители города берут воду из колодцев, у меня есть снадобья, которые оставила Дюран, их хватит, чтобы отравить за два дня все население, и я обещаю, что со своими служанками произведу здесь настоящее опустошение. – Я сопровождала свои вкрадчивые слова настойчивыми ласками, и Нуарсей не устоял.

– Черт меня побери, – так ответил он, не в силах сдержать извержение, когда услышал столь замечательный план. – В самом деле, Жюльетта, Природа дала тебе нечеловеческое воображение. Делай, что задумала, мой ангел, и пусть моим ответом послужит этот бурный поток, который ты из меня выжала.

Вам известно, что слова мои никогда не расходятся с делом. Четыре дня спустя полторы тысячи человек были похоронены на городском кладбище, почти все они скончались в таких жестоких муках, что оставшиеся в живых слышали их отчаянные мольбы о скорейшей смерти. Небывалое бедствие было приписано неожиданной и неизвестной эпидемии, а невежество местных лекарей защитило нас от подозрений. Когда мы возвращались в столицу в двухместной карете, я потеряла счет оргазмам, которые мы испытывали в объятиях друг друга.

Теперь, друзья мои, вы видите перед собой самую счастливую женщину на свете; я безумно люблю злодейство и заявляю об этом со всей прямотой и ответственностью; только злодейство и ничего, кроме злодейства, не возбуждает мои чувства, и я останусь ему верна до конца своих дней. Я свободна от всех религиозных страхов; осмотрительность и богатство избавляют меня от вмешательства закона, и никакая сила, ни человеческая, ни небесная, не может стать преградой на пути моих желаний. Прошлое воодушевляет меня, настоящее подвигает меня на новые дела, а будущего я совсем не боюсь, поэтому надеюсь, что за оставшуюся жизнь я превзойду все, что совершила в молодые годы. Природа сотворила нас не для чего иного, кроме как для наслаждения, она сделала землю сценой для наших развлечений, а ее жителей – нашими игрушками, предметами нашего удовольствия, ибо удовольствие есть всеобщий, универсальный движитель и закон жизни. Я допускаю, что незавидна участь жертв, но без них никак нельзя, наш мир разлетелся бы на куски, если бы не было высшего промысла, который устанавливает равновесие в мироздании; только благодаря злодеяниям поддерживается естественный порядок, только таким путем Природа восстанавливает то, что каждодневно утрачивается в этой системе из-за нашествий добродетели. Стало быть, творя зло, мы повинуемся Природе, между тем как наше неприятие зла есть единственное преступление, непростительное в ее глазах. Да, друзья мои, давайте всем сердцем примем эти принципы, в осуществлении которых заключены единственные на земле истоки счастья.

Такими словами мадам де Лорсанж заключила рассказ о своих приключениях, скандальные и чудовищные подробности которых не один раз вызывали слезы у внимательно слушавшей Жюстины. Шевалье и маркиз также были взволнованы, но совсем по-иному, и их раскаленные, побагровевшие члены, извлеченные из панталон, показали, сколь различны были чувства, которые их обуревали. Оба они уже собирались приступить к утехам плоти, когда вошедший дворецкий доложил о возвращении Нуарсея и Шабера – читатель, очевидно, помнит, что они на несколько дней отлучились в деревню по своим делам, предоставив графине возможность познакомить двух новых друзей с событиями ее жизни, которые были уже известны нашим старым знакомым.

Слезы, смочившие щеки несчастной Жюстины, ее трогательный опечаленный вид, красноречиво свидетельствовавший о том, как она страдает, ее врожденная скромность и добродетельность, которая сквозила в каждой черточке ее нежного лица, – все это чрезвычайно разожгло похоть Нуарсея и служителя церкви, и они заявили в один голос, что сию же минуту должны утолить свои мерзкие и жестокие прихоти. Они увели Жюстину в соседнюю комнату, оставив маркиза, шевалье и мадам де Лорсанж, которые не замедлили предаться другим, не менее изощренным похотливым забавам, для чего призвали несколько лакеев и служанок, коих не было недостатка в этом замке.

Было около шести вечера, солнце клонилось к закату, когда они вновь собрались все вместе, дабы решить судьбу Жюстины. В виду отказа мадам де Лорсанж оставить сей образчик праведности под своей крышей спор шел о следующем: вышвырнуть бедняжку за ворота или уничтожить ее во время очередной оргии. Маркиз, Шабер и шевалье, более, чем пресытившиеся робкой неопытной девушкой, настаивали на последнем; тогда, выслушав мнение всех присутствующих, попросил слова Нуарсей.

– Друзья мои, – так обратился он к веселому избранному обществу, – в подобных обстоятельствах разумнее всего предоставить Природе самой решить этот вопрос. Вы, наверное, обратили внимание на то, что в небе собирается сильная гроза, так почему бы нам не вверить судьбу этой девицы естественному ходу вещей, иными словами, первичным элементам миропорядка? И если они пощадят ее, я, не раздумывая, вступлю на праведный путь.

Это предложение было встречено всеобщим восторгом.

– Мне нравится эта идея, – сказала мадам де Лорсанж, – надо незамедлительно осуществить ее.

За окнами сверкали молнии, завывал ветер, темные тучи сталкивались друг с другом словно в адском кипящем котле, на небосвод было страшно смотреть. Как будто сама Природа, устав от своих трудов, собиралась смешать в кучу все первичные элементы с тем, чтобы придать им новые формы. И Жюстине указали на дверь; ей не только не дали ни единого су на дорогу, но даже забрали то последнее, что у неё оставалось. Потрясенная, униженная такой неблагодарностью и неописуемыми мерзостями, которые ей пришлось испытать на прощанье, но в то же время обрадованная тем, что удалось избежать ещё худшего, девушка – любимое дитя скорбей и несчастий, – благодаря в душе Бога, быстрым шагом вышла за ворота замка и пошла по лужайке, ведущей к дороге... Она так и не дошла до неё: в небесах раздался страшный грохот, полнеба осветилось яркой вспышкой, и несчастная упала, пораженная молнией, которая пронзила ее насквозь.

– Она мёртва! – закричали злодеи, захлопали в ладоши и поспешили к тому месту, где на земле лежала Жюстина. – Скорее, сударыня, пойдемте скорее посмотрим дело рук небесных, полюбуемся на то, как высшие силы вознаграждают добронравие и благочестие. А ведь нам постоянно твердят: возлюбите добродетель! Смотрите же, какая судьба уготована ее преданнейшим служителям!

Четверо наших либертенов окружили мёртвое тело; хотя оно было обезображено самым ужасным образом, в распутных головах вспыхнули мерзкие мысли и желания, и останки погибшей Жюстины сделались объектом похоти. Бесстыдная Жюльетта вдохновляла и возбуждала своих друзей, пока те срывали с трупа одежды. Молния, ударившая прямо в рот, вышла через влагалище, и присутствующие не удержались от того, чтобы зло не посмеяться над тем, какой странный путь избрал огонь небесный, почтивший своим присутствием тело жертвы.

– Хвала Всевышнему, – заметил Нуарсей, – ибо он действительно ее заслуживает; вы видите перед собой доказательство его благопристойности: он не тронул задницу. И этот предмет все ещё прекрасен, поистине прекрасен этот величественный зад, который принял достаточно спермы за свою жизнь. Кстати, он не искушает вас, Шабер?

Вместо ответа сластолюбивый аббат вставил свой орган по самый корень в безжизненную груду плоти. Вскоре его примеру последовали остальные, и один за другим все четверо оскорбили прах нежного, благородного создания; наблюдая за ними, Жюльетта безостановочно ласкала сама себя; наконец веселая компания удалилась, оставив оскверненный труп лежать у самой дороги. Бедное создание, рожденное под несчастливой звездой, так уж было суждено, что даже смертный покой не уберег тебя от жестокого порока..

– Воистину, – заявила мадам де Лорсанж, когда они подходили к замку, – этот случай лишний раз убедил меня в правильности моей жизни. О, великая Природа, стало быть, для твоих неподвластных нам замыслов действительно необходимо зло, которое приводит в ужас глупую толпу, стало быть, оно тебе по душе, если ты своей рукой караешь тех, кто страшится его или отвращает от него свой взор. Да, сегодняшний день окончательно укрепил и успокоил мою душу.

Не успела графиня произнести эти слова, как к воротам подкатил экипаж. Из него вышла высокая, статная, очень привлекательная женщина, и Жюльетта бросилась к ней.

Вы не поверите, но это была не кто иная, как Дюран, ближайшая и самая верная подруга мадам де Лорсанж, та самая Дюран, которую Венецианская инквизиция приговорила к смерти и мёртвое тело которой показали Жюльетте в страшном застенке.

– Великий Боже! – воскликнула потрясенная графиня. – Я не могу поверить своим глазам, это ты, моя любовь? Ради всего святого объясни, что произошло.

Все поспешили в гостиную, устроились в креслах и в молчании выслушали самую загадочную историю на свете.

– Да, милая Жюльетта, – начала Дюран радостным и в то же время исполненным достоинства голосом, – ты видишь перед собой свою подругу, которую считала казненной и навек потерянной для тебя и которая возвратилась к тебе целой и невредимой и вдобавок несметно богатой: помимо своих денег я привезла тебе то, что власти конфисковали у тебя в Венеции. – Она положила на стол толстую пачку банкнот и продолжала: – Вот, душа моя, твои полтора миллиона ливров, которые снова нашли свою хозяйку; это все, что мне удалось вернуть, наслаждайся ими, а взамен я прошу только одного – дозволения провести остаток моих дней в твоем обществе.

– Ах, друзья мои! – всплеснула руками Жюльетта. – Мне кажется, тот, кто когда-нибудь напишет историю моей жизни, не ошибется, если назовет ее «Торжество и процветание порока». А теперь, Дюран, поведай нам поскорее свою таинственную повесть, но прежде я хочу сказать, что сама прошу тебя никогда больше не покидать меня.

И мадам Дюран с присущим ей красноречием и немногословием рассказала о том, как она я конце концов исполнила волю правителей Венеции, и за это вместо неё предали смерти другую женщину, ибо таким образом Совет республики хотел запугать Жюльетту, вынудить ее бежать из города и прибрать к рукам ее богатства. Иезуитский обман увенчался полным успехом, и с таким же успехом Дюран вызвала в Венеции чуму, которая унесла двадцать тысяч жизней; после завершения операции она попросила, в качестве вознаграждения, отдать ей деньги, отобранные у подруги, потом тайно и без промедления покинула город, ибо эти коварные венецианцы, впитавшие в себя принципы Макиавелли, избавились бы от сообщницы при первой же возможности.

– Таким образом я сбежала, моя драгоценная, и сразу бросилась по твоим следам, – продолжала Дюран. – Теперь я вижу тебя счастливой, и больше мне ничего не надо; мне осталось возблагодарить судьбу, которая дважды спасала меня от виселицы: судя по всему я рождена не для того, чтобы закончить жизнь в петле. Я не знаю, какая смерть мне суждена, но когда придет мой последний час, пусть он застанет меня в объятиях любимой моей Жюльетты – пусть будет так, и я приму смерть с улыбкой.

Подруги крепко обнялись и четверть часа клялись друг другу в самой искренней дружбе, верности и преданности, ведь эти чувства встречаются среди поклонников порока не реже, чем среди людей добродетельных, что бы там ни говорили невежественные грубияны, которые верят в своего мрачного и унылого Бога. Все присутствующие разделяли радость двух женщин, ликование было в самом разгаре, когда за окнами раздался цокот копыт, и через минуту в гостиную вошел гонец из Версаля с посланием для господина де Нуарсея.

– Клянусь небом, Жюльетта, – воскликнул наш распутник, распечатав и пробежав глазами конфиденциальное письмо, – сегодня фортуна устроила нам настоящий праздник. Министр скончался, король срочно требует меня ко двору, где мне будут вручены бразды правления королевством. Вы не представляете себе, какие счастливые звезды воссияли над нами! Я скачу в столицу, вы обе едете со мной, – продолжал Нуарсей, обращаясь к Жюльетте и Дюран. – Я хочу, чтобы вы всегда были рядом, разве могу я обойтись без вас теперь, когда возьму в руки руль корабля, именуемого Францией? Вам, Шабер, я даю епархию с титулом архиепископа, маркиза назначаю посланником в Константинополь, а вам, шевалье, будет назначено содержание пятьсот тысяч ливров в год, и вы останетесь в Париже управлять нашими делами. Итак, друзья, настало время великих свершений и великой радости для всех нас, а добродетель ожидают черные дни, хотя, наверное, не стоит упоминать об этом в романе, если он ненароком будет написан о нашей жизни.

– Напротив, – возразила Жюльетта, – истина превыше всего, не следует страшиться говорить правду, как бы ни была она неприглядна, даже если человечество содрогнется от ужаса, когда его взору предстанет сокровенный, непостижимый промысел Природы. Мы же с вами философы, друзья мои, поэтому молчать не имеем права.

Наутро компания разъехалась; в последующие десять лет над нашими героями неизменно светили счастливые звезды. По прошествии этого времени смерть мадам де Лорсанж заставила ее покинуть наш суетный мир – такова жизнь, дорогой читатель, и самые яркие и прекрасные цветы в конечном счете увядают. Эта уникальная в своем роде, эта замечательная женщина скончалась, не оставив никаких записей о событиях, случившихся с ней в последнее десятилетие, поэтому ни один писатель не сможет поведать о них миру. Если же кто-то дерзкий все же осмелится на такое предприятие, он предложит нам чистейший вымысел вместо действительности, а между ними существует огромная разница в глазах людей, обладающих вкусом, тем паче в глазах тех, кто с интересом и приятностию прочитал это произведение.

Content

де Сад Донасьен Альфонс Франсуа Жюльетта

Книги маркиза де Сада в творческом сознании великих художников и мыслителей XX века

Том первый

Книга первая

Книга вторая

Книга третья

Том второй

Книга четвёртая

Книга пятая

Книга шестая