Яна ДУБИНИНСКАЯ

ПРОЕКТ «МИССУРИ»

Часть первая

Пролог

Зеленые глаза электронных часов светились симметричными цифрами — 02:20. Затем левый глаз подмигнул — 02:21.

За стеной до сих пор орала музыка, забивая смазанные, словно следы кроссовок в слякоть, голоса. Грохнул очередной залп хохота; после полуминутной паузы — 02:22 — еще один. Но ведь когда-нибудь они лягут спать, им же тоже с утра на пары… 02:23.

Она повернулась на бок, чтобы не видеть часов. Глаза уже давно свыклись с темнотой. Рубашка Андрея, раскинув рукава, смутно белела на полу; из-под нее выглядывал фрагмент брюк, стянутых, оказывается, прямо вместе с трусами: вон цветастая резинка за кожаным хвостиком ремня. И рядом — смятый квадратный пакетик с рваным краем.

Снова заворочалась. На животе, лицом в подушку, было удобно от силы пару мгновений — потом захотелось дышать. В который раз перевернулась на спину и, едва помещаясь на самом краю кровати, сухими бессонными глазами уставилась в лысую лампочку под потолком. Мимо наискось пробежали лучи от автомобильных фар.

Музыка вдруг утихла, и она успела вздохнуть с облегчением, прежде чем нестройные девичьи голоса потребовали: «Включи!», — и кто-то немедля исполнил их требование.

Вот тут-то и захотелось плакать.

Все должно было произойти совсем-совсем не так. Не здесь и, наверное, не сейчас. И не… она прикусила губу, обрубая Щупальце незваной, холодной и скользкой мысли

С ним. Только с ним.

И ей совершенно не было больно…

Андрей сказал, что так тоже бывает. И вовсе не сразу уснул: они долго разговаривали про любовь и про жизнь и даже о том, как после института — пять вечных лет! — можно будет пожениться… Просто он-то не первый раз ночует в общежитии. Он привык, что музыка за стеной и зеленые часы прямо в глаза…

02:30. Полтретьего.

Она опять повернулась на бок — теперь уже лицом к Андреевой спине. Теплой, тихонько посапывающей. На узкой пружинной кровати нос почти касался его кожи; от щекотки захотелось чихнуть.

И вдруг она взвилась в диком, неправдоподобном ужасе.

Отшатнулась, едва не потеряв равновесие. Расширенными глазами смотрела на эту смуглую, поросшую редкими кустами курчавых волос, абсолютно чужую спину.

И он — не Андрей!!! — зашевелился, перекатился на другой бок, сотрясая пружины, и приподнялся на локте. Короткая шея в буфах волосатых плеч, маленькие сонные глазки на орангутаньем лице. Утробный зевок, переходящий в ухмылку. И тянущиеся к ее груди толстые пальцы с обкусанными ногтя…

05:45.

Она вросла взглядом в зеленые цифры, не веря, что проснулась.

В рассветном полумраке комната Андрея была похожа на старую черно-белую фотографию. Темно-серый шкаф с покосившейся дверцей, чуть посветлее стол у окна. Вторая кровать — голая, без матраса. Большой плакат на стене: какой-то голливудский спаситель мира с шерстью на могучих плечах… н-да. И ни единого звука; общежитие таки сдалось и заснуло.

Ее все еще сотрясала нервная дрожь. Как в детстве после кошмарных снов, было страшно шевельнуться. Маленькая, испуганная, одинокая девочка… нет.

Теперь она не одна.

Одеяло сползло с нее, разделив их с Андреем. Холодно. Она потянула на себя одеяльный угол, придвинулась, прижалась к теплой спине, обняла за плечи. Андрей что-то пробормотал, не просыпаясь, заворочался и вслепую нашарил ее грудь.

Она медленно убрала его руку. Села на краю кровати; смаргивая, щурясь, рассматривала в упор его безмятежное лицо с полосками светлых пушистых ресниц и трещинкой на губах. Его лицо…

Это было как ледяная вода, как зовущее дыхание колодца. Ночной кошмар показался просто корявой шуткой по сравнению с…

Он был НЕ ТАКОЙ. Чужое лицо, чужое тело. Посторонний человек, с которым она никак не могла… она вообще никогда его не знала.

Андрей. Это — Андрей?..

— Андре-е-е-ей!!!

Ей казалось, что от крика сотрясаются стены… Как всегда — во сне.

05:50.

Симметричные зеленые глаза.

РЕКЛАМНАЯ ПАУЗА

Международный Институт Интеллектуальных Стратегий Управления и Развития Общества

Впервые!

Объявляется набор студентов на универсальные специальности Будущего в сферах политики, международных отношений, экономики, информации, науки, культуры и пр.

Вступительные экзамены:

Математика Экономическая география

История Иностранный язык (по выбору)

Сочинение

Индивидуальное собеседование

Медалисты и льготные категории абитуриентов допускаются к экзаменам на общих основаниях. Прием на контрактной основе строго ограничен. Студенты обеспечиваются стипендией в размере прожиточного минимума, иногородние — общежитием.

МИИСУРО — институт, доступный каждому, кто обладает интеллектом!

Наши выпускники — люди, от которых зависит Будущее!

Именно они изменят мир!

АЛЕКСАНДР, первый курс

— Гэндальф, — представился я,

Только не подумайте, что я толкиенутый. То есть творчество Профессора, конечно, уважаю и на игрушках пару раз был — но не фанатею, как некоторые. Просто меня все так зовут. И друзья, и в школе… звали. И вообще, согласитесь, «Гэндальф» звучит значительно круче, чем «Саша». И запоминается сразу. Могу себе представить, сколько здесь Саш.

Всего на курс набрали двести пятьдесят человек. Я слышал, первый набор три года назад был семьдесят, но с тех пор МИИСУРО раскрутили до невозможности. Когда приеду на каникулы домой, стану миллионером: столько народу спорили со мной на десятку, что не поступлю. Все-таки восемь с половиной на место. И мама пыталась повлиять, она у меня панически боится армии, хотя вообще прогрессивная.

Не то чтобы мне было стыдно идти на наш местечковый филфак к ней под крылышко, как она думала. Просто, знаете ли, тянет прочувствовать, как это: от тебя лично зависит будущее, то есть Будущее с большой буквы. Да и в мире я, честное слово, кое-что с удовольствием бы изменил.

Конечно, я в курсе, что реклама — двигатель торговли и т.д., и т.п., но способ узнать правду по-любому один — проверить самому. Ну и не без того, чтобы всем наглядно доказать, что Гэндальфу не слабо.

Математику я списал гениально. Не со шпоры или бомбы, а из толстенной книжки для двенадцатого класса. Когда грымзы из комиссии ходили по рядам, прижимал ее коленом к столу: там по периметру бортик сантиметров десять — как раз. Конечно, бортика могло и не оказаться — если б, скажем, посадили не в той аудитории, где была консультация, — но кто не рискует, и далее по тексту.

С географией проблем не было — я ее всегда любил, из-за карт. А вот с историей вышел облом: я-то привык на экзаменах выезжать на нестандартных трактовках событий и личностей, а тут сдавали по тестам, сплошные даты.

Попробовал списать у стриженой девчонки впереди — закрылась, зараза. Тогда я решил идти ва-банк и, прочитав на незакрытом краю листочка ее имя — Алина, вежливо обратился с просьбой подсказать мне такую-то дату. Стриженая хмыкнула: мол, нашел идиотку. Но затем обернулась через плечо, скользнула взглядом по моему тесту — и подсказала, издевательски шепнув, что я все равно ей не конкурент. Возможно. Однако за счет тех полутора баллов мне удалось просочиться в следующий тур; при случае скажу спасибо.

На иностранном захотел вымахнуться и подался в испанскую группу, хотя английский знаю лучше. И чуть было не провалился на глаголах — но чуть-чуть не считается. А за последний экзамен и не волновался особенно: мамина школа. Еще перед отъездом я пообещал ей, что если дотяну до сочинения, то напишу как надо, а не как думаю; а накануне повторил эту клятву по телефону. Четыре, и то из-за каких-то пары запятых.

Но главные приколы разразились, разумеется, на финальном собеседовании. К тому времени нас осталось мало, человек четыреста. Если учесть, что две трети поприходили с родителями, а то и с бабками-дедками-жучками, в коридоре было не продохнуть и не протолкнуться. И покурить не выскочишь, потому что могли вызвать в любую минуту. В общем, к моменту предстания пред ясны очи комиссии я уже был готов заявить, что зовусь Гэндальфом и на этом основании жажду управлять Будущим, а также изменять мир. Запросто.

Но ни о чем таком меня не спрашивали, в смысле — ни имени, ни высоких стремлений. Интересовались другим: например, насколько крепко я сплю по ночам. Какую музыку слушаю. Боюсь ли высоты и глубины. Кого из близких считаю главным авторитетом (можно подумать, у меня широкий выбор!). Еще заставили сцепить пальцы замком, а потом сложить руки в позе Наполеона… В общем, бред. Я был порядком озадачен.

Но еще больше удивился, когда на следующий день отыскал-таки свою фамилию в списках. В самом низу, под номером двести сорок семь.

— Гэндальф.

— Георгий. Гера.

Парень справа по линейке был в джинсах, с длинными волосами и серьгой в левом ухе. Государственный гимн он тоже уважал не настолько, чтоб не познакомиться с однокашником, тем более что мы стояли во втором ряду и не отсвечивали.

— Влад, — присоединился пацан слева, худой, в очках и при костюме.

Мы потрясли друг другу руки. Пораженческая мелодия гимна отстонала свое, и к микрофону подошел ректор института. Он уже обращался с речью перед экзаменами ко всей толпе абитуры, и я примерно представлял, что он скажет.

— Студенты! Сегодня перед вами открылись двери самого демократичного и в то же время самого элитарного из вузов нашей страны — МИИСУРО…

Он сделал паузу, чтобы мы прониклись. И мы прониклись.

— Прикольно звучит, — шепнул Георгий. — Что-то японское, вроде как имя самурая… Миисуро-сан.

— Лучше б ударение на последний слог, — отозвался Влад. — Смотри, если по аналогии: НИИЧАВО, например. Стругацких читал?

— Ректор, наверное, лучше знает, — предположил я.

Но про себя решил, что с этим Владом будет про что поговорить. А Гера мне вообще сразу понравился. Когда человек приходит на торжественную линейку в драных джинсах, это уже что-то.

— …Через каких-нибудь пятнадцать-двадцать лет именно вы, наши выпускники, будете определять, куда двигаться государству и обществу. Именно на вас ляжет великая ответственность за судьбы…

Если честно, я еще во время первой ректорской речи удивился, что он несет такое пронафталиненное гониво. Во всех теле— и радиопередачах о МИИСУРО рассказывали совсем по-другому: захватывающе, современно. Так, что и вправду хотелось в зубах притащить сюда аттестат. А тогда, на абитуриентском собрании, даже подумалось: туда ли я вообще попал?

— Ты сам откуда, Гэндальф? — спросил Гера. Ему тоже было неинтересно.

— Из Мареевки, — сознался я. И, как всегда, уточнил: — Это не деревня, это город.

— Будешь в общаге жить?

— Ага.

— Я тоже. Я из Александровки Приреченского района. Это деревня.

Первым заржал Влад— мы с Геркой уже вслед за ним. Ржали мы шепотом, интеллигентно, можно сказать, — но какие-то барышни из первого ряда обернулись и зашикали. У обеих были скучные физиономии отличниц; н-да, а на экзаменах, помнится, попадались прикольные девчонки. Увы, плоды противоестественного отбора. Я невольно опустил глаза: вправо и влево уходил частокол из разнообразных ног, и кое-где виднелись ножки что надо — правда, фрагментарно. Ничего, разберемся.

Герка и Влад смотрели на меня и продолжали хохотать уже абсолютно беззвучно, как два Кожаных Чулка.

— А я местный, — сказал Влад. — Столичная штучка.

Одна из отличниц снова обернулась в гневе — или, может, горя желанием познакомиться со столичной штучкой, — но в этот момент ректор поставил в своей речи жизнеутверждающую точку, и со всех сторон раздались аплодисменты. Я тоже пару раз приложил ладонью об ладонь. И тут же наша ровная шеренга зашевелилась и в один момент превратилась в бесформенную толпу, где мгновенно сгинули и Влад, и Герка.

Народ бодро двинулся в сторону корпуса, по архитектуре похожего на футурологические навороты фантастов времен застоя; раньше, я слышал, здесь располагалось нечто марксистско-ленинское, так что без высшего смысла явно не обошлось. Хотя лично мне нравилось. Особенно полупрозрачный шар, выпирающий боками на месте второго этажа. Как я понял, в шаре помещалась столовая, но зайти внутрь пока не выпало случая: кто ж станет кормить орду голодных абитуриентов?

В вестибюле случилось небольшое столпотворение: все стремились побыстрее отыскать свои фамилии в списках групп с номерами аудиторий. Ну, к толпам я уже привык во время вступительных экзаменов; но это было не совсем то. Тогда массы народу вокруг составляли что-то вроде войска, которое надо расшвырять по сторонам, — а теперь изволь научиться узнавать их всех в лицо, запомнить по именам и прожить среди них ни много ни мало пять лет.

Короче, мрак; не знаю, может, вы и не поймете… Мареевка — город. Но очень маленький.

Меня записали в группу номер шесть. В аудитории нас набралось человек двадцать — и, конечно, ни одной знакомой физиономии. То есть ни Георгия, ни Влада. Ни даже той стриженой девчонки, которая точно поступила, раз я уже тогда не был ей конкурентом.

Я собирался сесть в третьем ряду, чтобы не слишком отсвечивать, но, разглядывая народ, прозевал все хорошие места и оказался под самой кафедрой. По левую руку поместилась пухленькая барышня в прозрачной кофточке, очень даже ничего. Повернулась ко мне и состроила глазки. Я совсем было взбодрился, но вовремя догадался проверить правый фланг.

Ну-ну; там возвышалось нечто лощеное, насквозь проодеколоненное и с булавкой на галстуке. Оно как раз готовило ответный залп из-за модной оправы очков. Барышня, не прекращая маневров, успела достать тетрадку, нарисовать на последней странице рожицу и подписать «пренцеса» — авторская орфография сохранена.

— Все готовы? — сурово спросил преподаватель.

Вот так фишка, а я его и не заметил. Вечно отвлекаюсь на пустяки. А мужик был никак не мелкий, седоватый, с усами щеточкой. Звали его, как я узнал из конспекта Прозрачной Кофточки, торжественно открытого завитушками, «Александр Виниоминович». Тезка, запомню. Но как она писала сочинение?..

Я достал тетрадь и запустил руку по локоть в рюкзак, нашаривая ручку. Нашел транспортир, перочинный ножик и железное кольцо с толкиеновской игрушки — уже пару месяцев думал, что потерял его. Но ручки, похоже, не было, и пришлось искать помощи у правого фланга — не у Кофточки же.

Он посмотрел на меня сквозь очки, как солдат на вошь. Вот уж точно «столичная штучка». Потом светски ответил:

— Да, пожалуйста, — и протянул мне письменную принадлежность чуть ли не с золотым пером. То, чем он пользовался сам, было еще круче.

Не знает, что я, как правило, забываю возвращать всякую мелочь — нет, не тырю нарочно, а правда забываю. Так ему и надо.

Тем временем препод вовсю проводил перекличку, и я точно пропустил бы свою фамилию, если бы прямо передо мной по списку не шла Кофточка — в миру Лановая Наталья. Надо было слышать, каким томно-сексуальным голосом она протянула свое «есть». Я отрапортовал значительно более кратко.

Стены в аудитории были гладкие, без всяких учебных пособий или портретов великих. И, главное, практически без окон; только ближе к потолку выстроились в три ряда маленькие круглые иллюминаторы — в стиле все тех же футуристических фантазий. В один из кругов с внешней стороны заглянула ворона, но сразу улетела.

Последним в списках значилось чудо в золотых перьях — фамилию я не запомнил, кроме того, что начиналась она на букву «Ц»; звали его Руслан.

— Значит, так, — отчеканил препод. — Я не буду произносить перед вами вступительных речей. Я продиктую список литературы. Литературы. Которую. — Он подчеркивал каждое слово. — Надо. Взять. В библиотеке. И. Законспектировать. Без конспекта никто не будет допущен к зачету. Вы меня поняли?

Воцарилась тишина. Наташка нервно рисовала в тетрадке очередную «пренцесу». Руслан поправил на переносице очки и расчетливо, со сноровкой первого ученика, бросил реплику с места:

— Александр Вениаминович, мы же знали, в КАКОЙ институт поступаем.

Жаль, что я убежденный пацифист. Иначе пообещал бы себе при благоприятных обстоятельствах смазать его по морде.

— Вот именно. Записывайте.

Когда я вернулся в общагу, сразу стало ясно, что в комна-те-«тройке» я больше не один, как это было еще утром. Во-первых, на остальных кроватях появились матрасы. Во-вторых, на одной из них поверх стопки белья лежала гитара, а из-под покрывала торчал край большой сумки. В-третьих— возле другой, уже застеленной, стоял крепкий пацан в спортивном костюме. Мой приход оторвал его от увлекательного занятия — расклеивания по стене над кроватью фоток полного состава нашей сборной по футболу. Человек семь-восемь уже висели, прилепленные за уголки полосками скотча.

— Вам кого? — спросил он, чем насмешил меня до чертиков.

Но я героически справился с собой и, кусая губы, спромогся на ответ:

— Вообще-то я здесь живу.

— А-а, — спортсмен и не подумал улыбнуться, — меня вот тоже поселили. Жека.

— Гэндальф.

Рукопожатие у него было зверское — а меня еще угораздило после занятий нацепить кольцо. Кровоподтек обеспечен, но будь доволен, что кости целы. Физиономия Жеки, как и следовало ожидать, не тяготилась печатью интеллекта. В детских карих глазах маячил незаданный вопрос: конечно, вряд ли этот юноша когда-нибудь слышал о Профессоре и Средиземье. Впрочем, справедливости ради я тоже не знал и половины имен Жекиного футбольного иконостаса.

Пацан вернулся к прерванному делу, так ни о чем и не спросив. Я уже был готов бескорыстно заняться его просвещением, когда дверь хлопнула, и я начисто забыл о существовании первого соседа.

— Герка!

— Гэндальф, и ты здесь? Вот это да!

Оказывается, в институт Георгий надел очень даже пристойные джинсы — по сравнению с теми, что бахромились на нем сейчас. Шевелюра в спутанном виде казалась в два раза пышнее, а на шее висела витая веревочка, скрываясь за воротом растянутой майки; наверняка не крест, а какой-нибудь амулет.

— Нет, ну надо же! — не переставал удивляться Герка. — В одной комнате!!!

— Везуха, — согласился я. — Это твоя? — кивнул на гитару. Хотя чья же еще?

— Ага.

Он повалился на кровать, закинув на спинку ноги в драных кроссах. Подцепил гитару за край обечайки, описал грифом полукруг и, пристроив инструмент на груди, с ходу взял несколько аккордов. Заинтересованный Жека обернулся от своих бумажных кумиров. Лежа на спине, Герка прилично сбацал соло из последнего альбома «Арии», а потом без всякого перехода изобразил джазовую импровизацию. Словом, надолго отбил у меня охоту просить гитару для извлечения блатного ля минора и «шагов на кладбище».

— Круто, — признал я.

Герка махнул рукой: мол, фигня это все.

— Как оно тебе? — спросил он. — В смысле первый день?

Я пожал плечами:

— Не знаю пока. Загрузили по самое не могу — списки книжек, внеклассные работы… или как это здесь называется?.. В общем, будем посмотреть. Группа подобралась хреновая. Одни местные пижоны и девки-дуры. А у тебя?

— Мы с Владом вместе попали. Он классный парень, программист, уже работает на одной фирме… могут же люди! И вообще народ продвинутый. Городские… — Он и не думал скрывать зависть; даже стало обидно — посмотрел бы я на этих «городских» с гитарой в руках. Кто-кто, а Герка никак не тянул на простого сельского парня. Впрочем, у каждого свои заморочки.

— А как с девчонками? — поинтересовался я как можно развязнее.

Краем глаза отметил, что Жека демонстративно вернулся к своим футболистам. Еще и женоненавистник; н-да, ну и соседство. Что ж, не может же везти сразу во всем.

Герка присвистнул и пробежался пальцами по грифу:

— Супер. Что не может не радовать!

Я был с ним солидарен. Правда, в Мареевке у меня осталась Большая Любовь, но если учесть, что она со скрипом соглашалась целоваться в подъезде, я не верил в наше общее будущее. И вообще старые связи портят вкус новой жизни; афоризм вышел прикольный, и я решил его записать. Хотя уже тогда знал, что забуду.

Тем более что как раз в тот момент в дверь постучали.

— Привет, ребята. — В полуоткрытую створку заглянул высокий светловолосый парень. — Меня зовут Андрей, будем знакомы. Тут этажом ниже вечеринка по случаю начала, присоединяйтесь! Там уже есть люди с вашего курса. О, у вас гитара, здорово! Пошли!

Мы с Геркой переглянулись, и он вскочил, напоследок ударив по струнам. И только Жека, непонятный юноша, буркнул, зашнуровывая кроссовки:

— Не могу, мне надо в библиотеку.

Мы его не уговаривали.

— За новую волну «Миссури»! — сказал Андрей. — Дзень!

Мы подняли одноразовые стаканчики и все хором рявкнули «дзень». По-приколу, мне понравилось. Что «Миссури» — это законное прозвище МИИСУРО, я допер чуть позже. Тоже прикольно.

На кухне четвертого этажа собралось человек двадцать; кто попритягивал стулья из комнат, кто сидел на столе, а кто прямо на полу. Андрей (без него, ясно, не было бы никакой вечеринки, а учился он на третьем курсе) расположился на подоконнике, свесив ногу. Он обнимал девчонку с длинной черной косой. Очень красивую, причем совершенно не попсово, это прямо-таки било в глаза. Еще у нее было какое-то непопсовое имя: такое должно запоминаться с первого раза и навсегда, а я почему-то тут же забыл. С меня станется. Впрочем, она все равно девчонка Андрея…

Другие барышни ей в подметки не годились. В том числе Наташка Прозрачная Кофточка, одетая сейчас непрозрачно, зато очень обтягивающе и ярко: кровавая водолазка и ядовито-фиолетовые лосины. При ней имелись две подружки-соседки, но их как-то и видно не было. А на столе неожиданно обнаружилась сидящая по-турецки Алина с экзамена— вот это номер, я был уверен, что она самая что ни на есть столичная штучка. Меня она в упор не узнавала; ну и ладно, не очень-то и хотелось.

— …я и говорю: элементарный пиар-проект. — Выпив за тост Андрея, она продолжала что-то доказывать пацанам, сгрудившимся вокруг. — Но этот пиар-проект работает на нас же. Образование здесь дают в любом случае не ниже уровня других столичных вузов, а на рынке труда мы изначально оказываемся в выигрышном положении. Диплом «Миссури» — и тебя берут в самую солидную контору! Хотя лично я не собираюсь ждать диплома. И пять лет прожить в общаге тоже не…

Нет, я при желании тоже могу нагрузить на какую хочешь тему. В школе так и поступал с училками, если не был готов к уроку. Но чтобы по доброй воле и своих же парней-однокашников… «Рынок труда»! Зануда стриженая.

Раздался негромкий, пробный звук гитары, и я повернул голову. Теркин инструмент уже был в руках Андрея. Подтянув пару колков, он начал играть простым боем; все разом замолкли и приготовились слушать.

Андрей улыбнулся:

— Нашу?

И вполголоса запел из Цоя:

Я сажаю алюминиевые огурцы — а-а —

На брезентовом поле…

Многие подхватили припев сразу— наверное, старшие курсы; хотя кто не знает эту песню? У Андрея не то чтобы был голос, но пел он действительно здорово. Он — как бы это объяснить? — держал нерв песни, не давая ее испохабить нашему вразнобойному хору. Его девчонка тоже подпевала. А тот куплет, где про кнопки с дырками и никто никогда не помнит слов, она сообразила сама — соло, так это называется. Не знаю, как вы, а я еще не слышал, чтобы девчонка пела настолько… да, непопсово. По-другому не скажешь.

Потом Андрей пел еще — из «ДДТ», из Гребенщикова, из Высоцкого… Кто подпевал, кто слушал, кто не очень, кто курил, кто трепался по углам. Алина продолжала втыкать что-то глобальное, Наташка обнималась возле мусоропровода с длинным третьекурсником, Герка с тихим вожделением косился на гитару, но пел увлеченно, даже азартно. Пацаны и девчонки, постепенно обзаводясь именами и лицами, по очереди поднимали тосты, и мы изо всех сил, кто кого переорет, вопили «дзень»… В общем, было классно. И я проникся наконец тем, что не зря поступил в этот супер-пупер МИИСУРО. То есть раньше я и не думал, что сомневался, но раз так, то, значит… а, черт с ним. Проехали.

А затем девчонка Андрея что-то прошептала ему на ухо. Он спрыгнул с подоконника, и она тоже спрыгнула, положив ладони ему на плечи. Только тут я заметил, что Андрей и его девчонка одеты не так, как остальные. Я имею в виду, не по-простому, для общаги, а… ну, вы поняли. Н-да, похоже, я уже малость перебрал: трудновато стало подбирать слова, это у меня первый признак.

— Всем счастливо! — объявил Андрей. — Гуляйте дальше без нас. Жалко, здорово тут… может, я еще вернусь.

Девчонка бросила на него взгляд — короткий-короткий, — но лично мне стало ясно: если он доставит ее домой, а сам вернется к нам, она будет реветь полночи. А может, и нет, это было бы попсово, не в ее стиле. Но все равно. Я бы на его месте не возвращался.

— Андрей живет в общаге? — спросил я после их ухода у третьекурсника Вовки.

Тот пожал плечами:

— Местами. Комната у него тут есть, иногда остается ночевать. Но вообще у Андрюхи своя хата в городе, батя купил. Батя у него… — Вовка присвистнул. Наверное, хотел, чтобы его и дальше расспрашивали с пристрастием. Но лично я не по этим делам, в смысле сплетен. Тем более что к нашему разговору уже вовсю — ушки на макушке! — прислушивалась Алина.

Когда Андрей с его девчонкой ушли, вечеринка в один момент увяла. То есть никто не расходился, и тосты вроде были, и Герка, завладев наконец гитарой, подбирал на подоконнике что-то, кажется, из «Металлики»… Не то. Я даже начал потихоньку продвигаться к выходу.

И тут неожиданно подала пьяноватый голос Наташка. Обращалась она, по-видимому, к Георгию:

— Слушай, как тебя… Спой чего-то, а? А то скучно.

Герка заметно смутился. Прошелся с баррэ по всему грифу, потом изобразил на двух струнах «Турецкий марш» — думал, что бы спеть. И придумал — не сказать, чтобы очень в тему.

— Из классики. — Он кашлянул. — Старинная студенческая песня.

Заиграл ля минор перебором. И запел тихо, медленно, постепенно повышая голос и самую малость дурачась:

Поднявший меч на наш союз

Достоин будет худшей кары.

И я за жизнь его тогда

Не дам и самой ломаной гитары…

Никто его не слушал. Народ постепенно разбредался, временами громко хлопала дверь.

— Старье какое-то, — недовольно пробормотала Наташка.

…А мне понравилось.

АЛИНА, 33 года

Когда утро начинается с возвращения домой, трудно осознать, что это именно утро.

Заспанный охранник ночной смены снял входную дверь с сигнализации и широко распахнул створки перед хозяйкой. Горничной еще не было, она приходила к семи. Алина прежде всего заглянула на кухню, засыпала в кофеварку кофе и установила готовность двадцать минут. Потом передумала, перепрограммировала на пятнадцать. Пятнадцати хватит с головой.

В ванной она сбросила одежду прямо на пол и забралась под контрастный душ. Холодно-горячо-холодно; по телу пошли жгуче-щекотные волны, однако ощущения утра все равно не было. Захотелось на все плюнуть и принять горячую ванну.

Запищала мобила — Алина не сразу сообразила откуда. Конечно: сумка осталась погребена в клубке одежды на полу. Перегнувшись через борт джакузи, попыталась дотянуться до нее; ну да, вот если бы руки на полметра длиннее… Интеллигентно выругалась, закрутила кран и спрыгнула на пружинистый коврик.

— Это я. — Звонил муж. — Ты где сейчас?

— Дома, разумеется.

— Отлично. Я сейчас приеду. Нужно проговорить пару моментов.

— Давай, жду.

Перед тем как набросить махровый халат, Алина покрутилась перед зеркальной стеной. Последние недели две категорически не удавалось выкроить время на тренажерный зал, и очевидно, что ближайшие три месяца свет в конце тоннеля не появится. Ничего, она пока может себе это позволить. Ни грамма жира, ни сантиметра целлюлита. Полукруглая черточка на животе дает знать, где в будущем ждать появления складки, но до самой складки еще далеко. Впрочем, хороший комплекс массажа не помешает. Сразу после выборов.

Она подсушила феном короткие волосы и нанесла на лицо и шею освежающий крем. Запахнув халат, вышла и начала спускаться по ступенькам; нет, все-таки не стоило в свое время настаивать на размещении кухни и ванной на разных этажах. Кофе, наверное, уже стынет.

Разумеется, как всегда и всюду, она успела вовремя: кофеварка как раз отключилась с тоненьким сигналом. Алина прошла с чашкой в холл, села в кресло и клацнула телевизионным пультом. Семь часов: по четвертому каналу пятиминутный утренний выпуск новостей, а потом по первому десятиминутный с обзором ожидаемых событий дня… Черт возьми, неужели только семь? Она не могла избавиться от ощущения, что уже хорошо за полдень.

На четвертом, похоже, были какие-то технические проблемы: вместо новостей вторую минуту крутили клипы. Алина не без удовольствия посмотрела запись «Битлз», которая считалась старой-престарой еще во времена ее ранней юности; жалко, что застала самый конец. Следующий клип по контрасту ошеломлял новизной, разгулом немыслимых компьютерных эффектов. Честное слово, она захотела переключить канал мгновением раньше, чем на экране появилась певица. И, честное слово, никогда раньше не слышала этой пес…

— Алина Игоревна, оставьте! — взмолилась горничная. — Это же Звенислава!

Понадобилось пару секунд, чтобы взять себя в руки и холодно бросить через плечо:

— Ну и что?

Она отключила звук телевизора, заткнув певичке рот. Дело, конечно, не в ней. Просто если эта девчонка не разучится вот так неслышно, как призрак, появляться за спиной, придется ее уволить. И вкусы у нее, однако. И манеры.

— Доброе утро, Люба.

Горничная спохватилась:

— Доброе утро, Алина Игоревна! Я…

— Убери в ванной.

Звезда на экране беззвучно шевелила губами, ее длиннющие накладные ресницы переливались, как крылья бабочки. Крупный план, видно даже пушок на щеке. Кстати, ей уже тридцать пять… неплохо сохранилась.

Однако новостей на четвертом канале, похоже, вообще не будет. Алина клацнула на первый и вернула звук:

— …начнут встречи с избирателями. Социологическая служба «Социум» обнародовала первые результаты опроса общественного мнения. Согласно их данным, наибольшие шансы выйти во второй тур наряду с безусловным лидером Владимиром Николаенко имеют следующие кандидаты: Юрий Виерский, Анна Гроссман, Андрей Багалий. Социологи подчеркивают, что это лишь стартовые позиции кандидатов и в ближайшее время картина может измениться до неузнаваемости. И еще одно исследование «Социума»: в роли символа нации, способного сплотить ряды избирателей, восемьдесят два процента опрошенных видят популярную эстрадную певицу Звени…

— Зачем ты выключила? — спросил Андрей.

— Привет.

— Привет. Пьешь кофе?

— Уже допила. — Алина поставила пустую чашку на столик. — Ты слышал? Анька в лидерах.

— Заплатила, — уверенно сказал Андрей.

— «Социуму» можно заплатить?

— Всем можно заплатить. — Муж упал в кресло напротив. — Хотя дороговато, наверное.

— Все, кому можно, у нас уже охвачены. Но «Социум», насколько я знаю… — Она сделала пометку в ежедневнике. — Сегодня выясню.

— Сегодня… черт возьми! — Андрей зевнул. — Никак не могу проснуться. Такое чувство, что у нас еще вчера. — Он нажал кнопку на журнальном столике. — Люба, свари кофе. Ты будешь еще? — Алина кивнула. — Два. В холл.

Его безразмерные ноги уходили под стол. Безупречные складки на брюках; надо же, успел переодеться. Похоже, у него и там гардероб. Она подняла глаза: лицо у Андрея было свежее, без намека на круги под глазами, с легкой светлой небритостью, которую Алина сама же и придумала в качестве небрежного компонента его имиджа. И значок выпускника «Миссури» на лацкане нового пиджака: не забыл переколоть. Это хорошо.

— Ты что-то хотел проговорить, — напомнила она.

— Да. — Он выпрямился. — У нас кое-что не продумано. Вот сегодня жеребьевка; тут же пойдут приглашения на всякие интервью-эфиры-дебаты. Я, согласно нашей стратегии…

— …сожалеешь, но не можешь. Завтра же выезжаешь в регионы, потому что конкретная работа с избирателями на местах для тебя важнее пустой говорильни и т.д., и т.п. Все вопросы — к пресс-секретарю.

— Вот именно. В переводе — «спросите у моей жены, она лучше знает». — Андрей присвистнул. — Так и получается, разве нет? И как я, по-твоему, буду выглядеть?

Алина подперла кулаком подбородок:

— Ты прав. Надо переформулировать; я подумаю. Что еще?

Вошла горничная с подносом. Андрей потянулся за чашкой с жизнерадостным нетерпением ребенка, честно заработавшего хорошим поведением свою конфету. Хорошо. Впрочем, что-что, а обаяние в Андрее всегда било через край. Даже в те времена, когда никто не занимался его имиджем.

— Знаешь что, Алька, — он отпил маленький глоток, — давай пять минут просто попьем кофе. Без политики. Мы с тобой уже черт-те сколько не оставались вдвоем…

Это уж точно, подумала Алина с каким-то усталым злорадством. Да и зачем?

— …и поболтаем, как муж с женой. О друзьях, о родителях… Как там твои?

— Нормально, — отозвалась она. — Кстати, надо бы позвонить.

На этом разговор «о друзьях и родителях» завис. Горничная опять сварила чересчур крепкий кофе; вычесть из зарплаты, иначе не поймет. Морщась, Алина проглотила все до дна, словно микстуру, поперхнулась гущей, закашлялась. Андрей пил медленно, с удовольствием. Его длинные глаза улыбались из-за чашки, приглашая еще побеседовать о каких-нибудь родителях или друзьях…

— Гэндальф звонил, — вдруг вспомнила она.

— Кто?

— Сашка Линичук, — со вздохом пояснила Алина, над па мятью Андрею работать и работать. — С моего курса. Помнишь, из той компании, где Герка с гитарой… и Влад.

Она очень старалась, чтобы паузы не было, но та все-таки выскочила, зияющая, будто прореха в общежитском диване. Об этом сейчас не надо, ни в коем случае. Такие вещи нельзя вспоминать в день старта предвыборной кампании, перед жеребьевкой и нашествием журналистов. Хоть бы Андрей не…

— А-а, Гэндальф. Так бы и сказала. И что он хотел?

— Денег, наверное. — Ее голос прозвучал облегченно, как облачко; пронесло. — У меня постеснялся просить. А тебя он ближайшие три месяца не вызвонит, обещаю.

— Ты лучший на свете пресс-секретарь. — Андрей отодвинул допитую чашку. — Так вот, еще один момент. Важный. Где ты сегодня ночевала?

Ничего себе!.. Алина словно со стороны увидела собственные глаза — вытаращенные, как плошки. Сморгнула, взяла себя в руки:

— А ты?

Муж пожал плечами:

— Это мое дело. Я по имиджу не добропорядочный отец семейства, а нормальный мужик. Но не рогоносец. Согласись, Аля, что имидж рогоносца еще никому не помогал пройти во второй тур. Так что учти и прими меры. Договорились?

Она медленно кивнула. Действительно, глупо надеяться, что ей удастся все — да хотя бы что-то! — скрыть от журналистов и, соответственно, «широкой общественности». Частная жизнь публичных личностей — никому до сих пор не удалось определить ее границы, а значит, их нет вообще. Привыкай. Да, но откуда Андрей?..

Но пусть не думает, что все так просто.

— Договорились. — Она взяла со столика пульт и включила телевизор. Поклацала по каналам; черт возьми, не может же быть, чтобы нигде… а, вот. По восьмому крутили все тот же новый клип. — Как тебе? Нравится?

Взмах громадных ресниц всех цветов радуги. Кроме них, на лице вроде бы ни капли косметики; конечно, так только кажется. Ей уже тридцать пять. И хрипотца в голосе — пятнадцать лет назад ее точно не было…

— Да, — сказал Андрей.

Хорошо. Безупречно владеет собой; или ему и вправду все равно.

— Вот и позвони ей по старой дружбе. — Алина усмехнулась: будем надеяться, что не слишком нервозно. — Нормальный мужик…

И вдруг он рассмеялся — звонко, самозабвенно, как мальчишка. Забрал у жены пультик, прибавил звук — и голос Звениславы наполнил весь дом от фундамента до крыши. Легко было представить, как где-то на втором этаже замерла в благоговейном экстазе горничная Люба. Потом плавно сбавил громкость до нормальной и ниже, до полушепота. Обернулся; в глазах прыгали смешливые искорки:

— А не боишься?

Алина вздохнула:

— Я же тебе не жениться на ней предлагаю. На символах нации не женятся, но общение с ними поднимает рейтинг. К тому же она выпускница «Миссури». А эта твоя рыжая — нет.

Андрей еще раз улыбнулся и выключил телевизор:

— Я подумаю.

Пробка, похожая на бесконечную гусеницу, протянулась по всему проспекту и далеко впереди изящно загибалась за угол. Водитель обреченно посмотрел на Алину. Она взглянула на часы. Срываются две встречи — и да здравствует, надо только звякнуть отменить. Под вопросом презентация — это хуже, там должны быть несколько нужных людей… но до нее еще полтора часа. Да, и перед жеребьевкой обязательно заскочить в офис. А пока…

Она распахнула дверцу; слава богу, что не застряли во втором-третьем ряду.

— Если тронется, езжайте в офис. Я хочу пройтись.

Алина неторопливо пошла по проспекту, и бесчисленные автомобилисты с тоской проводили взглядом ее ножки под юбкой посольской длины. Хорошо, что уже весна. Хотя вряд ли ее удастся как следует рассмотреть, эту весну…

Впереди рабочие наклеивали на бигборд поверх какой-то рекламы лицо Андрея, аккуратно стыкуя гигантские прямоугольники. Смеющийся голубой глаз, чуть небритая щека, половина улыбки. Четкий, контрастный значок на лацкане. «Андрей Багалий — отличник первого выпуска МИИСУРО. Голосуйте за Будущее!»

Она прищурилась, отступила на шаг. Неплохо. За месяц до выборов надо заказать еще пару тысяч по стране. Из всех кандидатов он самый фотогеничный, это уж точно.

И совсем не изменился… Похожая фотка — только поменьше форматом — тиражировалась и лет двенадцать назад, когда в зазоре между окончанием института и началом карьеры в отцовской компании Андрей против чего-то протестовал, кого-то возглавлял и даже вроде бы чего-то добился… То есть как имиджмейкер и пресс-секретарь она, конечно, знала всю его биографию досконально, но по-человечески не придавала этим вещам значения — ни теперь, ни тогда. Тогда она уже не была в него влюблена.

А вот пятнадцать лет назад — все-таки была, что бы там ни говорили; потому и не могла судить объективно. И ни в коем случае нельзя позволить всплыть на поверхность той старой, странной, страшной истории с Владом… очень некстати вспомнился он сегодня. Но Андрей не заметил; значит, ничего такого и не было.

Есть реальные приоритеты и цели.

Президентом Андрей, разумеется, не станет; сейчас главная и единственная задача — выйти во второй тур. Потом — никаких политических постов, симпатий каким-либо партиям и движениям, минимум публичной деятельности; тихая и успешная работа гендиректором компании на благо отечественной экономики. Пять лет они будут ностальгировать по его молодости и улыбке. Постепенно уверятся, какими идиотами были, отдав голоса этому старпёру Николаенко, дотягивающему последние, хоть и убедительные дни во власти. И на следующих выборах…

Доживем.

Гусеница на дороге совершенно сдохла. Алина миновала зеркальные витрины нескольких бутиков — ее собственная фигура явно выигрывала по сравнению с манекенами — и замедлила шаги у стеклянных дверей «Двух калорий». Есть смысл перекусить: до офисного буфета не добраться, а от презентации культурного проекта в любом случае не стоит ждать солидного фуршета. Она усмехнулась. Муж предлагал позавтракать дома, по-семейному, — но лично ей «семейного» кофе вполне хватило. Последнее время она и без того чересчур часто видела Андрея.

В «Двух калориях» было прохладно и по-деловому уютно. Алина заказала завтрак № 18 и — не хватит ли на сегодняшнее утро?.. ладно, к черту, — еще один кофе. Кстати, сеть этих ресторанчиков тоже держала ее бывшая однокурсница, которая за пару лет здоровой конкуренцией свела к минимуму существование в городе других точек быстрого питания. Алина усмехнулась: как-то раз, еще на первом курсе, она застукала ту барышню любовавшейся сквозь стекло потусторонней красивой жизнью «Макдоналдса». Девочка из провинции, не прочь хорошо поесть. Как ее звали?.. Лена? Наташа?.. Забыла; но в списке она есть.

Кое-что с тех пор изменилось. И кое-что — действительно-таки благодаря выпускникам «Миссури», в чьих руках потихоньку сосредоточивается Будущее в виде руководящих постов во всевозможных сферах. Перечень фамилий смотри в расширенной версии предвыборной программы кандидата в Президенты Андрея Багалия. Алина сама составляла этот список, как можно выигрышнее располагая по порядку имена и должности. Статистика подобралась неплохая; и в конце концов Андрей всерьез проникся идеей сделать фишкой избирательной кампании не свое мятежное прошлое, а именно учебу в институте. Либерал-социалистка Анька Гроссман — на курс моложе Андрея и, соответственно, старше Алины, — говорят, успела в узком кругу осмеять их тактику. Ну как тут удержаться от банальной цитаты о том, кто смеется последним?

Она отпила кофе. Девушки из «Двух калорий» в отличие от Любы умели его варить.

За окном двигались люди и стояли машины; под стволами деревьев, заключенных в шестигранные одиночные камеры, пробивалась яблочно-зеленая трава. На нижнюю ветку ближайшего каштана кто-то надел стаканчик с символикой «Двух калорий». Обычная среднестатистическая весна — если, конечно, не считать обрывка николаенковского плаката под тем же деревом. Но и выборы — вещь ординарная.

Пятнадцать лет назад студентам «Миссури» врали, что именно они изменят мир. Врали настолько убедительно, что в это поверила чуть ли не вся страна. Она, Алина, тоже бы прониклась — да только вот мир, извините, не меняется. Вернее, не НАСТОЛЬКО меняется. Обычные эволюционные процессы: плавный — ничего сверхъестественного — подъем в экономике, несколько рядовых научных открытий, очередной довольно вялый виток в культуре-искусстве…

Эта рыхлая, но оптимистичная стабильность и обеспечивает пока реальное, а не декларируемое лидерство кандидата от власти Владимира Николаенко, за последние годы примелькавшегося то в правительстве, то в парламенте. Ни оппозиции в лице Виерского и Гроссман, ни тем более Андрею с его значком завоевателя Будущего этого монстра не свалить. Во всяком случае, в нынешнем сезоне. Народу больше нравится вовремя получать хорошие зарплаты, чем мечтать о прорыве. А народ обычно прав.

Что ж, умные люди — и Алина в том числе — всегда знали, что и у этой страны есть какое-никакое будущее; обойдемся без больших букв. Проект «Миссури» просто дал своим участникам возможность оказаться наверху: пусть пока не на самом, но это дело времени… Наверху того, что есть. Ничего принципиально нового не построено, и вряд ли он когда-нибудь будет, обещанный прорыв. Да и возможностью воспользовались далеко не все… стоп. Вот только не надо опять о Владе.

А электорату вообще не обязательно знать обо всем этом Пусть лучше научится узнавать Андрея Багалия в лицо.

Она взглянула на часы: до презентации оставался еще почти час. Как насчет метро?

Но когда Алина вышла на улицу, неповоротливая гусеница вздохнула облаком выхлопных газов, дрогнула и потихоньку пришла в движение. Через две минуты рядом просигналил Алинин водитель, на малом ходу распахивая дверцу автомобиля. Впереди пробка уже практически рассосалась,

Успеваю, без особых эмоций констатировала Алина. Она всегда и всюду успевала.

— Господин Багалий, руководство нашего канала приглашает вас принять участие…

— Уважаемый Андрей Валерьевич…

Андрей останавливался, кивал, с искренним интересом выслушивал всех до конца. И с очаровательнейшей улыбкой разводил руками:

— Очень рад бы, но не могу. Завтра же еду в регионы: масса работы. Ближайший месяц, боюсь, в столице меня никак не поймать… Если что, обращайтесь к моей жене. — Он на секунду слегка обнимал ее за талию. — Вот, оставляю Алину Игоревну на хозяйстве…

То, что в подтексте действительно могло бы вызвать ненужные трактовки и подпортить его имидж, открытым текстом звучало просто и по-человечески, на грани шутки и серьеза. Эта элементарная идея пришла в голову уже по дороге на жеребьевку; тут Алина была собой довольна.

Она улыбалась. Раздавала визитки. И усилием воли расслабляла верхнюю часть лица, не давая бровям сойтись над переносицей.

Потом. Когда они с Андреем останутся наедине.

С жеребьевкой в принципе сложилось как нельзя лучше. Эфир на первом национальном телеканале — примерно за месяц до выборов. Радиоэфир — за две недели. И официальные дебаты расположились довольно удачно: с Владимиром Николаенко Андрей встретится буквально в последний день кампании, а с Анной Гроссман — в начале; ради них ему придется прервать поездку, но и это на пользу. Стервозная баба, отвлекающая человека от дела, — примерно так оно будет выглядеть в глазах избирателей, Алина уж постарается.

— …странновато для серьезного политика, — встречным поездом просвистело мимо. — Не удивлюсь, если господин Багалий укажет в своей программе, какие он посещал ясли. Да, МИИСУРО и мне многое дал, я с благодарностью вспоминаю своих педагогов, но…

Гренадероподобная Гроссман неслась вперед, окруженная микрофонами и диктофонами в протянутых руках задыхающихся журналистов: невольно вспоминалось хрестоматийное полотно «Петр Первый». На секунду она взглянула в их сторону, и Андрей дружески помахал бывшей однокашнице; его сфотографировали. Хорошо. И все-таки надо что-то с ней делать.

— Надо что-то с ней делать, — сказала Алина, захлопывая дверцу автомобиля.

— Зачем? — Муж приложил руку к стеклу: последнее фото. — Анька умная баба, но у нее нет шансов. Хоть бы фамилию сменила — в нашей-то стране…

— Она окончила «Миссури».

— Не переживай. Я ее на дебатах…

Алина покачала головой:

— Ее нельзя выставлять неудачницей: выйдет удар по нашей же платформе. Но при всех своих идиотских заявлениях насчет «Миссури» эта баба может серьезно перетянуть на себя твои голоса. И тогда Виерский… ну, ты понимаешь. Я пока не знаю, как сделать. Надо подумать.

Автомобиль тронулся. В офис: там Андрей коротко напутствует свою команду перед отъездом. Его водитель и двое сопровождающих уже готовы. Она поймала себя на мысленном вздохе облегчения: боже мой, целый месяц не видеть его… ну и глупо. Этот месяц муж будет рядом, как никогда. И уж конечно, никакой личной жизни не предвидится.

Кстати.

— Держи. — Она вынула из сумочки компьютерную распечатку и протянула ему. — Слегка меняем маршрут. Петрович уже в курсе.

Андрей пробежался взглядом по бумажке. Удивленно вскинул глаза:

— Чего ради?

У водителя совсем тихо, чтобы не мешать разговору, играло радио. В паузу перед ответом проскользнул звенящий, чуть хрипловатый голос… черт, да хоть кто-то в этой стране слушает что-нибудь другое?!.

Зато не придется называть ее по имени. Алина терпеть не могла это претенциозное имечко — еще тогда.

— Она устраивает турне, — пояснила бесстрастно. — Никакой политики, я проверила. Не знаю, зачем ей это понадобилось именно сейчас. Так вот, здесь и здесь, — ткнула пальцем в распечатку, — вы с ней ненавязчиво пересечетесь. Поужинаете, покрутитесь на людях. Должно сложиться впечатление, что она концертирует в твою поддержку.

Глаза Андрея смеялись.

— А если сложится впечатление, что это я под видом работы в регионах гоняюсь за..,

— Не сложится, — отрезала Алина. — Ты же, надеюсь, еще ей не звонил?.. И грамотно дозируй: чуть-чуть клубнички, немного ностальгии, а главное — как можно больше старой студенческой дружбы. Если добьешься, чтобы она действительно агитировала за тебя…

— Не добьюсь.

— Знаю. Но пускай в каждом интервью и на каждом концерте упоминает, что училась в «Миссури». ЭТО она для тебя сделает.

Андрей пожал плечами:

— Договорились. Не нервничай.

Машину слегка тряхнуло на повороте. Алина коснулась плеча Андрея; вздрогнула, отстранилась. Совершенно чужой человек. Исключительно деловые отношения. С чего это он взял?..

— Я не…

— Ты нервничаешь. Еще на жеребьевке. Нет, ты неплохо держалась: думаю, я один заметил… Так в чем дело?

Да — он ведь еще не знает. Он!.. как она могла забыть… но сказать не было случая. Алина прикусила губу и наконец-то нахмурилась. Машина уже подъезжала к офису; быстрее, никто из команды не должен догадаться. Вернее, они всегда считали, что так оно и есть. И для них должно оставаться непререкаемой аксиомой решение, которое она приняла каких-нибудь два часа назад.

— Сделайте погромче, — попросила она водителя.

И под мажорную музыку — слава богу, уже другую, — шепнула:

— Андрей, мы идем на победу. Уже сейчас.

Его брови взъехали.

— Да ну?

И тут Алина по-настоящему разозлилась. Вот оно что! — ему вся эта предвыборная кампания представлялась игрой, забавной и ни к чему не обязывающей. Повод проверить на большой аудитории свое обаяние, отточить красноречие и пораспускать вовсю перья перед зеркалом электората. А заодно продегустировать «поляны» в селах и местечках, пощупать региональных красоток и даже — свежая идея, подброшенная женой, — популярных певи…

Пробный шар — она сама его так настроила. И дура!.. Стратегические планы следовало держать при себе, а теперь… Попробуй переориентировать его на серьезное дело! Не за пять лет — за пять минут оставшейся дороги до офиса…

— Я встретила на презентации Цыбу, — скороговоркой сквозь зубы, — и, знаешь, он очень нехорошо пошутил. Он сказал…

Андрей облегченно вздохнул:

— Расслабься. У вашего Цыбы никогда не было чувства юмора.

— …Он сказал: сделайте нам интересные выборы, это ведь в последний раз… или что-то вроде того.

— И?..

Алина сжала кулаки. Напрягла руки, грудь, шею, все тело… сосчитала до трех… сбросила напряжение. Спокойно, совершенно спокойно:

— Цыба, как ты помнишь, тоже выпускник «Миссури». И он единственный — во всяком случае, на нашем потоке, — поступил туда по большому блату, И вообще… не думаю, что ты забыл.

— Ничего я не забыл. Но тем более! Ничтожество, я всегда говорил. А ты…

— Он знает, Андрей. Он не стал бы просто так… Он ЗНАЕТ.

Водитель припарковал машину и разом отключил мотор и музыку. Тишина ударила по голове; Алина поспешила распахнуть дверцу, впуская весенний уличный шум.

Андрей вышел с другой стороны и успел обойти вокруг автомобиля, чтобы подать ей руку. Он улыбался. Светло и искристо, словно бокал шампанского на просвет. Как всегда.

— Ты слегка зациклилась на своей концепции, — сказал он, не снимая улыбки. — «Миссури», «Миссури»… ну сколько можно! Не забывай, что ты и сама его окончила.

Входная дверь захлопнула солнце, и лампы дневного света по контрасту показались тусклыми болотными огоньками. Алина резко отвернулась к лифту, нажала на кнопку.

Да, она и сама.

Он не мог сильнее унизить ее.

НАТАЛЬЯ, первый курс

…И как всегда, на самом интересном месте затрезвонил будильник. Я его когда-нибудь расколочу. Прямо у Хулиты на башке.

Я повернулась на другой бок и натянула на макушку одеяло. И все равно слышала, как девки подорвались и начали собираться. Нет, я не догоняю: сегодня же первой парой лекция по информатике, муть голубая, и старшие курсы рассказывали, что Зебра по-любому всем ставит. Но Хулита у нас, понимаешь, умная. Ленка — дура дурой, но все за ней повторяет. И не дают человеку поспать. Вот и свет врубили, стервы!..

— Где мой конспект? — возмущалась Хулита. — Слышишь, Лен, вчера дала Наташке списать… и куда она могла его сунуть? Будить не хочется…

Она у нас добрая, Если б еще не такая умная, было бы вообще неплохо. А конспект я одолжила ребятам из четыреста пятой, но если сказать, она, пожалуй, не так поймет. Не хочет будить — и не надо.

— Я макароны варю, да, Юль? — подала писклявый голос Ленка. — На двоих. А Лановая сама себе потом…

— Да, вари. Ну где ж он может быть?.

— Дуры вы обе, — сказал Русланчик. — Натали, подвинься. Какие у вас в общаге узкие кровати… вот так. Хорошо…

И я догнала, что снова сплю.

…Когда проснулась, на проклятом Хулитином будильнике было пол-одиннадцатого. По-хорошему, еще бы спать и спать: но интересный сон кончился, пошла какая-то фигня. Я потянулась и сбросила одеяло. Если поторопиться как следует, можно успеть на вторую пару, испанский. А если не торопиться — то на третью, к Вениаминычу. Поспешишь — людей насмешишь. Спишу потом у Хулиты, она у нас главная испанка. А Русланчик все равно в английской группе.

Так что я не спеша поднялась, набросила халатик — модный, тигровый, матушка недавно из Турции привезла, — причесалась и щедро намазала физию Ленкиным кремом. Он у нее от прыщей, только ни капельки не помогает, а мне — в самый раз. Сбрызнулась Ленкиными же духами и пошла варить макароны.

На кухне, конечно, опять был жуткий свинарник. Пол немытый, раковина забилась, возле мусоропровода бутылки и всякая гадость. По графику дежурила четыреста восьмая: ну попадитесь только! И плита горела в четыре вечных огня, хотя заняты были только две конфорки: на одной исходил диким свистом чей-то чайник, а на другой жарил яичницу Линичук из четыреста пятой.

— Привет, Наташа.

Я небрежно кивнула. У них в четыреста пятой один Женечка ничего, а так и пощупать нечего. И вообще я не по общаговским; ну, Вовик с третьего курса не в счет. Встречаться надо с местными пацанами, а эти… Конспекты даю по-соседски, тем более что не свои, но клеиться не фиг. Хотя халатик мой, тигреночек-мини, — он всех впечатляет, знаю.

Линичук пялился на мои ноги, а яичница у него на сковороде уже исходила черным дымом. Еще, к чертям, волосы провоняют; ну его.

— Подгорает, — сообщила я. — Яйца твои горят, Гендель.

Прикол получился — супер, но этот задохлик и не улыбнулся. Хорошо хоть, сковороду с плиты убрал и держал на весу. Я подошла ближе и поставила на огонь кастрюлю; подумала и перекинула на подоконник чужой чайник, сипевший из последних сил. Я тоже добрая — иногда.

— Гэндальф, — вдруг сказал Линичук. — Гэн-дальф. Слушай, Наташка, давно хочу тебя спросить: как ты поступила в «Миссури»? Математика… сочинение… как?!

Видок у него был дурацкий: круглые гляделки и сковородка в согнутой руке. Вопрос, похоже, шел из самой глубины души. И я нежным голосом ответила:

— Молча.

Могла бы сказать: не твое собачье дело. Но, думаю, и так понял. Он у нас тоже умный — Гэн-дальф. Имечко, однако.

Тут на блоке раздался жуткий топот, и через две секунды в кухню влетела Алька из четыреста восьмой. Я встала в боевую позицию и уже открыла рот — дежурство! — но она проскочила мимо, метнулась к плите и умудрилась завопить первая:

— Где мой чайник?!

— На подоконнике, — отозвался Линичук. — Наташа сняла.

— А-а. Спасибо. — Она схватила чайник и рыпнулась назад. Как будто так и надо.

— Он у тебя выкипел весь! — заорала я вслед. — Вы убирать на кухне думаете?! Смотри, какой с…!!!

Алька затормозила в дверях, обернулась. На ней был серый брючный костюмчик — пацан пацаном — и стоптанные общаговские тапки. Один глаз накрасила, другой еще не успела. И стрижка ее пацанская — умираю. Хоть бы челку залакировала, что ли.

— Выкипел? — Встряхнула чайник: там и не булькнуло. — Вот черт. Да, Гэндальф, ты сегодня на парах будешь? Запиши, что Вениаминович даст на семинар, если я не успею.

— А ты куда? — спросил Линичук.

Теперь он пялился на эту замухрышку — во все глаза. На дежурство по блоку ему, конечно, было плевать. А я — у меня просто слов не осталось, одни выражения, и те переклинило. Не, ну надо ж быть такой стервой! Да я ее…

— В полдвенадцатого собеседование на одной фирме. — Алька взглянула на часы. — Черт!!!

Когда она улетучилась, меня наконец прорвало. Линичук вроде бы сочувственно слушал мои маты, местами кивал, задумчиво глядя на свою сковороду с горелыми и уже холодными яйцами. Кстати, кто продымил всю кухню?!. И вообще, когда дежурит четыреста пятая, то, кроме Женечки; никто и не чухается!.. Короче, я материла уже лично его: все-таки больше пользы. Та коза, наверное, давно ускакала на свое долбаное собеседование… и скорее всего не опоздала.

Он дождался, пока я выдохлась. И выдал ну совершенно не в тему:

— Значит, придется идти в институт.

На лекции Вениаминыча по управленческим стратегиям я, как обычно, пристроилась рядом с Русланчиком. Жаль, конечно, что он всегда садится в первом ряду. Да еще конспектирует каждое слово.

Русланчик — солнышко. Рост под метр девяносто, фигура как у Микки Рурка, а на лицо как Том Круз, только еще симпатичнее. Глаза голубые; правда, в очках, — но оправа стильная, блеск! И костюмчик, и плащик, и вообще вся упаковка… Кстати, между нами: говорят, Русланчик чуть ли не родной племянник ректора «Миссури». Или вроде того.

Я доставала из сумки пенал и уронила ручку. Не то чтобы специально — просто, когда Русланчик рядом, все из рук так и валится. Он воспитанный, обязательно наклонится и поднимет. А у меня юбка-супермини. И не какие-нибудь колготки, а чулки с узором, черные, на поясе. Хоть и холодно уже.

— Пожалуйста, — сказал он, подавая мне ручку. Вежливый!

— Спасибо, — тоже вежливо ответила я. — Слушай, ты на той неделе на стратегиях был? — Дурацкий вопрос: Русланчик с начала года, кажется, ни одной пары не прогулял. — Можно у тебя конспект попросить?

Улыбнулся. Солнышко!

— Не могу, Наташа, извини. В четверг семинар, буду готовиться.

Я улыбнулась еще шире, как кинозвезда. Положила руку сверху на его пальцы:

— Ну я о-очень прошу! До четверга десять раз верну. Ну, Русла-а-ан…

— Возьми лучше у Юли Сухой, она в тот раз точно была. Вы ведь в общежитии вместе живете?

Поправил очки на переносице и сел. Слегка надувшись, я тоже упала на место. Жлоб, как все мужики. Но откуда он — местный, не общаговский! — знает, что Хулита живет со мной? Значит, интересуется. Либо Хулитой — чего не может быть, потому что не может быть никогда, — либо мной. Я повеселела, раскрыла конспект и нарисовала вверху новой страницы розочку и сердечко.

И тут в аудиторию вошел препод; причем буквально за секунду перед ним в другую дверь пулей влетела Алька. Успела, стерва.

Все встали. Поднимаясь, я потерлась бедром о ногу Русланчика: как бы нечаянно. Он, конечно, сделал вид, что не заметил.

Заметил Вениаминыч:

— Лановая, отодвиньтесь от Цыбы на два места. — По рядам прокатился гогот; идиоты, было бы с чего прикалываться! — Можете садиться. Тема: «Парадигма авторитета как универсального несущего элемента управленческой системы». Записали? Кто скажет, какую дефиницию авторитета давал Гленн Райт в статье…

Вот теперь по аудитории прошелестел самый настоящий мандраж. Я ухмыльнулась: будете знать, как гыгыкать над людьми!.. Хотя сама, конечно, тоже в упор не видела той статьи из списка. Кстати, Хулита говорила, и в библиотеке ее не…

И только Русланчик, солнышко, поднял руку, другой листая конспект. Которым, гад, не захотел делиться.

На перемене мы с девками пошли в «Шар» — Хулита, видите ли, проголодалась. Ленка увязалась за компанию, хотя она у нас худеет. Я совсем недавно в общаге налопалась от пуза, но присоединилась: Русланчик ведь наверняка тоже голодный. На паре пришлось не обращать на него внимания: пусть не думает, что я такая, А после пары уронила линейку и даже спасибо не сказала, когда он поднял. Вот!

В «Шаре» прикольно. Стены прозрачные, и видно все на улице, не то что в аудиториях, где окошки мелкие, да и те под самым потолком. Но видно не по-нормальному (стенки-то круглые!), а перекривлено-перекошено, как в комнате смеха, Супер!..

Хулита взяла себе комплексный обед, а мы с Ленкой по соку— я с булочкой, она без. Пристроились за столиком с краю, слева от входа, чтобы глазеть на всех, кто заходит. Хотя лично я села носом в стенку: пусть не думает, что я его нарочно выглядываю. Русланчик, в смысле; а девки мне по-любому скажут, когда он появится. Начался дождик, и «Шар» с той стороны покрылся капельками: подъезжающие машины стали похожи на жабок в пупырышках.

— Глянь, сапожки — обалдеть, — протянула под ухом Ленка.

— Фирма, — подтвердила Хулита.

Пришлось вывернуться буквой зю, чтоб не отстать от коллектива. Да-а, таких сапожек моя матушка из Турции не возит. Каблучок тонюсенький, чулочки до колен, и настоящая замша — уж я-то разбираюсь. Девку, торчавшую из сапожек, разглядеть как следует не успела: она уже подошла к стойке, и со спины было видать только черные волосы до самого того.

— Это Багалия подружка, — сообщила Ленка. — Помнишь, на той гулянке?.. Третий курс.

— Андрейчик — солнышко, — вздохнула я.

Солнышко, но занят. Я и не рыпаюсь: такое у меня правило. Не, я бы запросто, но чтобы потом какая-нибудь коза вцепилась в патлы? Себе дороже. Тем более что вокруг столько незанятых, и даже еще покруче… тот же Русланчик, например. Кстати, где он там?.. Неужели пропустила?!

Тем временем девки на том краю стола о чем-то шушукались. Когда я развернулась по-нормальному, Ленка ухохатывалась и одновременно кашляла, захлебнувшись соком, а Хулита пожала плечами и выдала:

— Ну и дура.

— Вы это про что? — угрожающе спросила я,

— Расслабься, Натаха, — бросила Хулита. — Не про тебя.

— Али-на… с на… шего блока. — Ленка уже вся побагровела и не могла выдавить ни слова, только махнула рукой мне за спину. — Вон!

Я опять извернулась — черт!.. но интересно же. И вправду увидела Альку, которая как раз заходила в «Шар»… нет, я умираю! — чуть не под ручку с Багалием! Они о чем-то оживленно болтали и смотрелись настоящей парочкой. До тех пор, конечно, пока Андрей не увидел в очереди у стойки свою девку в суперовых сапожках. И подорвался к ней, а Альке досталось только «пока» через плечо. Я думаю!..

— Дура, — повторила Хулита.

— А может, это любовь? — серьезно сказала Ленка и запила соком.

И мы почти минуту ухохатывались все трое. За мокрой стенкой «Шара» прогрохотал подъемный кран — чистая Годзилла. А потом Ленка дернула меня за рукав: в дверях появился Русланчик.

Я тоже дернула за рукав — Хулиту:

— Позови его. Попроси ту статью… Глена-как-его-там… ну, Юльчик!..

Она посмотрела на меня так, будто делает бог знает какое одолжение. Сильно умная; ну да ладно. Я ей потом припомню, а сейчас…

— Цыба! Можно тебя?

Русланчик обернулся — вылитый Брюс Уиллис с Мелом Гибсоном, только еще красивее. Солнышко мое! Подошел и вежливо так сказал:

— Приятного аппетита, девочки. Что тебе, Юля?

Хулита глянула на меня и выцедила раздельно, чтобы каждый дурак догадался:

— Хотела спросить, где ты взял статью Гленна Райта.

— Скачал с одного американского ресурса, англоязычного. — Русланчик улыбнулся и поправил очки. — Я бы дал распечатку, но ты ведь испанский учишь.

И уже собирался идти — но не тут-то было. Я развернулась, перекинула ногу на ногу и послала ему самый что ни на есть сексуальный взгляд:

— Садись, у нас одно свободное место… Тут прикольно. — И побарабанила пальцами по стенке «Шара»; полночи рисовала цветочки на ногтях.

Он замялся:

— Я, девочки… Сейчас куплю себе что-нибудь, и…

— «Дипломат» оставь, — приказала я.

И он оставил. Куда бы он делся?..

Я нарочно не стала смотреть в его сторону. К «Шару» прилип желтый лист, принесенный ветром. Если б не дождь, я бы смылась с последней пары. Тем более что на специализации мы с Русланчиком в разных группах: он в политике, а меня матушка засунула на менеджмент. Еще и приплатила тому козлу из ректората, который следил, чтобы мне на всех экзаменах натягивали трояк. По баллам я бы, конечно, пролетела, но матушка заранее узнала, что баллы в «Миссури» — фигня. Главное было пройти собеседование в конце, а это для меня дело техники. В комиссии-то сидели почти одни мужики.

Русланчик отошел от кассы с подносом в руках и направился к нам; я помахала ему и тут же уткнулась в стенку. Пусть не думает.

Через две секунды он подбежал — но уже почему-то без подноса. Подхватил со стула свой «дипломат»:

— Девчонки, сорри. Там наша компания, меня позвали… в общем, увидимся. Пока!

И ускакал на другой конец «Шара», где, сдвинув два столика, расселись местные пацаны и навороченные, упакованные будь здоров, тоже все до единой столичные девки.

Ленка и Хулита молча хихикали. Ненавижу!

Убью гада.

Дождь кончился. В луже на остановке плавали желтые листья и кусок газеты с заголовком «Бывшая жена Сильвестра Сталлоне тре…». Что она такого «тре…», тонуло в мутной воде. А интересно.

Автобус не шел. Пилять три остановки пешком было влом, тем более одной: с девками я поругалась. Когда у Ленки в сентябре была несчастная любовь, я ее утешала, а они?!. И пусть только попробуют таскать мое турецкое печенье!

— Привет, Наташа. Ты в общежитие?

От неожиданности я чуть не вляпалась каблуком в лужу. Обернулась: Влад Санин из третьей группы. Вообще-то курс у нас такой агромадный, что всех в лицо я до сих пор не знаю. Но этот пацан пару раз приходил к нам в общагу, к Линичуку и Герке-гитаристу в четыреста пятую. Кажется, он какой-то компьютерщик. И местный!..

Я улыбнулась:

— Привет. Ага.

— Может, пройдемся? — предложил он. — Смотри, какая погода хорошая.

И правда — выглянуло солнышко, и сразу стало очень-очень красиво: желтые деревья на темно-синем небе, а среди них здание «Миссури» с блестящим шаром. Я вообще люблю осень. Почему бы и не пройтись?.. тем более что как раз подходила столичная компания с нашего курса, среди которой возвышался Русланчик в длинном светлом плаще. Пусть не думает!..

Сунула Владу свою сумку:

— Пошли.

Пожалела я об этом минуты через две. Он летел, как электричка на пожар, широченными шагами перескакивая через лужи и размахивая своей и моей сумками; а если расстегнется и вся косметика повыпадает?!. Я уже молчу про каблуки. Представляю, как оно выглядело со стороны: здоровая девка на шпильках-семерке, спотыкаясь, метется за пацаном, к тому же мелким, худющим и в очках. И дернуло же меня!.. а все потому что местный. Местными перебирать — так можно через пять лет в родной Полесск вернуться… Но не настолько же!

Между прочим, поболтать с ним, прощупать почву насчет жилплощади и предков, не было никакой возможности. В спину, что ли, вопить: кто твой батя?.. и есть ли у тебя девчонка?.. Хотя девчонка у такого задохлика — вряд ли.

Возле дороги он притормозил — потому что на светофоре горел красный свет. Но уже начинал мигать, когда я отдышалась и поправила прическу. До общаги оставалось еще две с половиной остановки; на фиг, я так не играю! Забираю сумку и сажусь на троллейбус напротив «Макдоналдса».

На плакате под светофором была нарисована закругленная буква «М» и написано «100 метров». Давно, блин, стометровку не бегала… на каблуках.

И тут меня осенило.

Включился зеленый свет, и Влад рванулся вперед по «зебре». Я вцепилась ему в локоть — а что, может быть, девушка боится сама переходить через дорогу, — и, наклонившись к самому уху, прокричала:

— Я есть хочу!

Санин отреагировал только на другой стороне. Остановился; слава богу! Цепляться за него было уже неприлично — пусть не думает. Перевела дыхание и протянула нежным, чуть виноватым голосом:

— Понимаешь, в «Шаре» не пообедала… А в общаге пока что-нибудь приготовишь…

И улыбнулась Владу так, словно это был сам Русланчик.

До него дошло. Умный!

— Может быть, зайдем в «Макдоналдс»?

* * *

— Что тебе?

— «Биг-Мак меню», — не задумываясь, ответила я. — И клубничное мороженое. И…

Его мелкие глазки за близорукими очками вроде бы пока не лезли на лоб. Наглость — первое счастье. Да и когда еще… В общем, я решилась:

— …и пирожок с вишнями!

— Хорошо, — кивнул Влад. Поставил сумку на сиденье напротив и пошел к кассам.

А я сняла плащик, перекинула его через спинку стула. Села за столик, локтями подперла подбородок. Типа я здесь уже в черт-те какой раз.

Хотя на самом деле — в первый. А что, если мне матушка денег дает только на проезд; все остальное — продукты там, косметику, даже туалетную бумагу! — натурой, «чтоб не развращать ребенка»! Вообще-то ее просто жаба давит. Матушка у меня за копейку… ну да ладно.

А что я здешнее меню назубок знаю — так оно снаружи на плакате написано, даже с картинками. Мы с девками, когда пешком из «Миссури» пиляем, всегда останавливаемся почитать. И посмотреть, как народ лопает, стенки прозрачные, все видно…

Глянула в окно: вот бы кто-нибудь из наших мимо проходил!.. Вот бы Русла…

— Забыл, какой ты пирожок хотела, — сказал Влад. — Взял и с вишнями, и с яблоками…

Я кивнула:

— Солнышко.

Он опустился напротив; из-за высокого стакана «кока-колы» одни очки поблескивали. Оно, конечно, стремно сидеть в «Макдоналдсе» с дохлым очкариком. Но пригласил ведь, и два пирожка!!! — себе Влад, правда, взял только гамбургер. Значит, не такой уж он башлятый… но и не жмот, как некоторые. Да и перебирать местными… тьфу ты.

— А ты компьютерами занимаешься, да? — начала я разведку, пережевывая биг-мак.

Молча кивнул. Что ты хочешь: рот занят. Я спохватилась и перед следующим вопросом все проглотила — вкуснотища! С этими очкариками надо и себе косить под воспитанную:

— Наверное, интересно?

— Интересно. — Он опять кивнул.

Укусил свой гамбургер и снова замолчал; нет, я так точно не играю! Сам пристал на остановке и сам же молчит, как рыба об лед. Правда, его глаза из-под стекол так и уткнулись в мою кофточку, туда, где я две пуговки верхних никогда не застегиваю, хоть уже и холодно. Та-ак, все ясненько: хочет, но боится, бедняжка. Наверняка ведь еще мальчик.

Попробовала картошку из пакетика. Супер!

— Я тут начал одно исследование, — внезапно заговорил Влад. — Мне нужна статистика. Вот ты, Наташа, — как ты поступала в «Миссури»?

Теперь он смотрел мне в глаза — скорее всего потому, что я их вылупила, как идиотка. Нет, они все сговорились, что ли?..

Но хамить я ему не стала.

— Как все. Сдала экзамены, собеседование прошла… А что?

— И какие у тебя были оценки?

— Испанский — пять, сочинение — четыре. — А как он, спрашивается, проверит? — А по тестам не помню уже. Столько времени прошло… Так зачем тебе?

Санин отправил в рот остаток гамбургера и аккуратно сложил в несколько раз упаковочную бумажку, так что получился малепусенький квадратик. Я тянула через трубочку «кока-колу»: губы при этом складываются так сексуально, что кому хочешь отшибет думать про какие-то там экзамены. Владичек, солнышко, покраснел и, кажется, чуть было не подавился.

— Просто есть одна гипотеза, — наконец выговорил он. — Я придумал прогу по сравнительно-статистическому анализу… Понимаешь, Наташа, такое впечатление, что наш курс набирали, исходя не из… В общем, не столько по уровню интеллекта и образования, а…

— По-твоему, я дурочка, да?!

Я выплюнула соломинку и обиженно поджала губки. Обычно действует безотказно.

Влад совсем смутился; похоже, он так и думал. Ну и по фиг! Зато не какая-нибудь умная. Посмотрела б я на того идиота, который поведет Хулиту в «Макдоналдс»!

Подобрала последние палочки картошки и взялась за мороженое. Объедение!.. только клубника не очень-то настоящая.

— Нет, что ты, Наташа, я… Или вот, например, если посмотреть, как народ у нас относится к учебе. Октябрь месяц — а на пары уже ходит меньше половины курса. Герки сегодня опять не было… и Гэндальфа… Ты не знаешь, он не заболел?

— Утром был вполне здоров, — сообщила я, облизывая мороженое с ложечки острым язычком. — И даже собирался в институт. Обломался, наверное. А вообще старшие курсы говорят, ничего нам за пропуски не будет. А на сессии вообще халява.

— Вот именно! В институте такого уровня, как МИИСУРО, не должно быть халявы! Ладно еще, если бы мы платили за обучение. Но в нас, наоборот, вкладывают колоссальные средства — и что, совсем не нужна отдача? Тут что-то однозначно не так. Я пока начал с анализа вступительных экзаменов, а если в этом направлении не удастся ничего нащупать, то…

Он очень смешно сказал — МИИСУРО, с ударением на «о». А дальше я и не слушала: понес какой-то совершенно левый груз. Нет, я не въезжаю: пригласить девку в «Макдоналдс» и битый час втыкать ей про «Миссури»?!. Это ж умереть можно. При том, что я ему уже минут двадцать глазки строю, задохлику местному! Да любой бы пацан…

Хотя что он тут предпримет, бедненький? Все ведь на нас пялятся, и с улицы тоже. Даже что под столиком делается, и то каждой собаке видно. Кстати, по стеклу снова закапал дождик — маленький, но под него можно закосить от прогулки — пробежки — пешком. В конце концов, Владичек, наверное, потому и несет пургу, что очень хочется, но здесь в упор никак…

К тому же я уже налопалась по самое не могу. Выковыряла из прозрачной креманки последнюю ложечку мороженого и покосилась на пирожки. Запакованные, так что можно взять с собой в общагу. И пусть Ленку с Хулитой жаба задавит!..

Встала:

— Спасибо, солнышко. Пошли. Ты ведь к нам?..

На слове «к нам» я улыбнулась и еще раз облизала губы — вроде от мороженого. Владичек закивал и рыпнулся подать мне плащик. Только у него не очень получилось, пока не вытянул руки вверх и не встал на цыпочки. Да ладно, это все из-за моих каблуков.

Распахнул передо мной стеклянную дверь, и я в последний раз вдохнула вкуснющий «макдоналдсовский» запах. Хотя кто сказал, что в последний?

— Были бы деньги, — задумчиво произнесла я, не глядя на Влада, — каждый день бы тут обедала…

Но он ответил совсем не так, как я ожидала:

— Не советую, Наташа» Одна девушка в Америке таким образом за месяц набрала сто двадцать кило. Тут очень калорийная пища.

Да? Стало по-настоящему обидно.

Ну почему от всех хороших вещей обязательно толстеют?!.

— В четыреста пятую, — сказал Владичек вахтерше.

Я его мысленно похвалила. Бабе Соне вовсе не обязательно знать, куда он идет. Хотя она, старая стерва, по-любому догадалась; глазищами чуть мне дырку в заду не прожгла.

Он хотел подниматься по ступенькам, но я вызвала лифт: когда он исправный, надо этим пользоваться. В кабинке валялась бумажка от «сникерса» и было страх как накурено; наверное, поэтому Владичек зашуганно отступил в угол, стараясь к тому же не прижиматься к стенке с разными надписями. Столичный ребенок. Ничего, я понимаю.

Мы прошли через блок. На кухне торчал один Женечка. Выглянул, поздоровался с Владом и странновато посмотрел на меня; он вообще странноватый, хоть и солнышко. Возле мусоропровода по-прежнему валялись бутылки: поубиваю четыреста восьмую!..

Моя дверь была закрыта: йес! То есть я еще в троллейбусе вспомнила, что девки говорили про какую-то экскурсию после пар — они обе на одной специализации, социологички. Так что это надолго. Провернула ключик и распахнула дверь: хорошо, что я последняя уходила, а то наверняка оставили бы бардак…

— Ребята есть? — спросил Владичек у меня за спиной.

— Ага, — ответил ему Женечкин голос. — Они там новую песню сочиняют. А мне к семинару готовиться…

Я обернулась — и вылупила гляделки,

Владичек как ни в чем не бывало протягивал мне сумку:

— Счастливо, Наташа.

— Ты что это, не зайдешь? — Я вздохнула, поджала губки, ненавязчиво выставила вперед ножку в чулке — все это, конечно, игнорируя его руку с сумочкой. — Ну, Влад… Посмотришь, как я живу.

И в этот момент, как назло, распахнулась дверь четыреста пятой. Наверное, им Женечка, гад, сказал.

— Влад!!! — заорали в один голос Герка и Линичук.

И пришлось взять сумочку.

…А все тетрадки в ней оказались в жирных пятнах: один «макдоналдсовский» пирожок выпал из своей картонной коробочки с нарисованными вишнями. Хорошо хоть, не взяла конспект у Русланчика… С горя надкусила пирожок: гадость!.. может, потому что холодный.

Переоделась в тигровый халатик и вышла на блок. В четыреста восьмой было закрыто: ну ладно, вы мне еще попадетесь, стервы! Из-за дверей четыреста пятой гремело что-то разноголосое и под гитару. Бедный Женечка. Но так ему и надо.

А Владичек еще пожалеет.

Я поднялась без лифта на шестой этаж и постучалась в шестьсот одиннадцатую. У Вовика сидели двое пацанов, но при виде меня он сразу предложил им погулять.

— Ну что, Натаха, опять скучаешь? — сказал Вовик, спустил с моих плеч воротник тигреночка и умело расстегнул на спине бюстгальтер.

Вовик — солнышко. Жалко, что не местный.

ГЕОРГИЙ, 33 года

Голос в трубке был хриплый, содранный, будто кожа:

— Мне очень нужно с тобой поговорить… Нет, по телефону— никак… Приезжай… Очень нужно, понимаешь?..

В паузу пробился какой-то чужой разговор, затем коротко пикнуло: звонивший говорил из автомата. Но ведь у него еще месяц назад была казенная мобила… названивал, хвастался. Значит, снова уволили с работы. Черт возьми. Георгий вздохнул:

— Хорошо. Завтра попробую вырваться. Где встретимся?..

— Кто это? — крикнула с кухни жена.

— Мне, один приятель, — отозвался он. Если Светка узнает — точно закатит скандал, запрещая ехать в город «на пьянку к этому алкоголику». Зачем лишнее сотрясение воздуха?

Георгий вышел из сеней на крыльцо. Было еще совсем светло: как-никак начинается весна. В воздухе облачками зудели мошки, с соседского огорода за плетнем несло запахом известки и навоза. Старый вяз посреди двора неизвестно когда успел взорваться коричневыми сережками. Кстати, мальчишки уже замучили просьбами повесить качели… а жене он обещал на эти выходные побелить деревья в саду — вон у дяди Коли уже все побелено. Ну да ладно. Выехать в субботу рано утром, первой электричкой, к вечеру вернуться, а в воскресенье…

Еще диктанты четвертого класса. И контрольные изложения шестого. Вот так всегда — откладываешь до последнего, на те же выходные… он негромко выругался. Ничего не поделаешь: надо прямо сейчас садиться и проверять. И что-нибудь придумать для Светки: зачем он, собственно, ни с того ни с сего срывается в город. Сказать, что в райцентр. Если заикнуться про столицу — без свары не обойдется…

— Дядь Гера! — донесся из-за плетня писклявый голос. — А я ту книжку уже прочитала. Можно еще попросить?

— Цыть, малая! — гаркнул на дочку дядя Коля. — Думаешь, учитель их печатает?.. Ну-ка, марш в хату! Как здоровье, сосед?

— Не жалуюсь, — усмехнулся Георгий. — Зря ты так, дядя Коля. Вон моих пацанов полстранички прочитать не заставишь. Все больше по селу гасают как сумасшедшие, на гитаре бряцают… а толку?

Сосед закурил, спустился с крыльца, навалился необъятным пузом на плетень. Георгий тоже раскурил дешевую папиросу, пряча легкое раздражение. Два мужика под вечер по-соседски точат лясы — это святое куда в большей степени, чем бабьи сплетни. От дяди Коли теперь не отвертишься самое малое полчаса. Штук шесть-семь тетрадок… черт побери.

— Ты не волнуйся, сосед, — изрек дядя Коля. — Твои пацаны дураками не вырастут, при таком-то батьке… Я тут вчера хвастался куму из райцентра: мол, в нашей школе учитель «Миссуру» закончил, а у вас?.. Накося выкуси!

Довольно похохотал и неожиданно спросил:

— Голосовать за вашего будешь, за Багалия?

Георгий пожал плечами:

— Не решил еще. А ты?

— Я за Владимира Палыча, — солидно протянул сосед. — Владимир Палыч мужик толковый… сколько уж лет в правительстве, знает, что там к чему. Ты извини, конечно, может, твой Багалий тоже ничего, но я уж как-то…

— Какой он мой, — отмахнулся Георгий.

— Я вот думаю, — дядя Коля посмотрел на краснеющее небо, — подморозит еще или можно уже клубнику сажать? Ты как себе мыслишь, сосед?..

…Он отложил предпоследнюю тетрадь. Взглянул на часы: полпервого. Запредельное время для большинства односельчан; Светка, к примеру, даже не признавала телесериалов, начинавшихся после десяти… Ее дыхание с ритмичными всхрапами заполняло горницу. Из-за перегородки на разные голоса посапывали мальчишки. Георгий зевнул и раскрыл последний диктант. В тусклом свете ночника строчки прыгали перед глазами.

Вообще-то жена права, когда пилит его из-за тесной родительской хаты. Конечно, давно пора взять у ее отца— предлагает же! — деньги на кирпич с цементом и начать строить дом. Долгое, серьезное, стоящее дело. Возможно, оно действительно если не придаст его жизни смысл, то, во всяком случае, довершит необходимую атрибутику сложившейся мужской судьбы.

Ведь, в конце концов, у них со Светкой трое сыновей. И он, Георгий, уже посадил чертову прорву деревьев.

Поставил восемь баллов и небрежно бросил тетрадь на покосившуюся стопку. Вот воскресенье и свободно: для дома, для хозяйства, для семьи. А завтра — первая электричка и встреча со старым другом, которому, как и в те полузабытые, почти мифические времена, приспичило срочно поговорить.

Подтолкнул жену в бок — подвинься, — пристроился на краю перины, поднырнув под нагретое женским теплом пуховое одеяло. Светка что-то пробормотала, сонно обняла мужа за плечи, провела рукой по бороде и привычно коснулась пальцами мочки уха.

Там так и не заросла дырочка. Хотя он уже целую вечность не носил серьгу.

Станция метро «Вокзальная» была точь-в-точь разозленный пчелиный улей. Хаотично-целенаправленное движение гигантского роя, необходимость подчиниться ему и хамские жала при каждом неосторожном движении. Еще в студенческие годы, обязанный хотя бы раз в месяц приезжать на выходные домой, Георгий ненавидел эту станцию.

Хотя вообще метро любил. Особенно его запах — душноватый, здоровый дух земли, придавленной мегаполисом. Когда-то давно даже песня написалась — «Запах метро»…

Шагнув на эскалатор, он попытался мысленно восстановить ее: а ну, не слабо?.. Тяжелое жутковатое соло на басах, переходящее в отрывистый бой дисгармоничных, на грани какофонии, аккордов. Первый куплет — свистящим речитативом:

Данте под кайфом

Вергилий пьяный

добро пожаловать

глубокий вдох

он проникает вам в души и раны

запах

метро!

…Тьфу ты черт, ерунда какая. А ведь когда-то пол-общаги заслушивалось и называло его гением. Георгий хмыкнул; тут же, оттертый от поручней, посторонился. Забыл, что стоять надо по правой стороне: слева какому-нибудь обкуренному Данте непременно приспичит спускаться своими ногами. Прямиком в ад.

Штурмовать первый поезд Георгий даже не стал пытаться. Нет, определенно, таких масс народу в его студенческое время в столице не было; но, может, на вокзал прибыли сразу несколько составов? Поезд отгрохотал, электронное табло обнулилось и начало новый отсчет секунд. Людей на станции, казалось, не стало ни на голову меньше. Георгий протиснулся ближе к краю платформы: кое-как удалось пристроиться во втором ряду.

Последний раз он приезжал в столицу лет пять назад; кстати, на свадьбу Гэндальфа. Вдвоем со Светкой — вот кто панически боялся метро: и турникетов, и эскалаторов, и зовущего, по ее мнению, провала с рельсами. Рядом с ней Георгий чувствовал себя вполне бывалым горожанином, почти хозяином мегаполиса…

А ведь был, был момент истины — еще тогда, в «Миссури», — когда удалось в полной мере осознать себя его хозяином! Был?.. Да черт его знает.

Дверцы разъехались прямо перед тем, кто стоял перед ним, — повезло. Георгий ввинтился в вагон, схватился за кожаную петлю на перекладине, уткнулся в стену. Чуть выше резиновой окантовки окна: «Голосуйте за Будущее!» Еще выше — значок на лацкане серого пиджака. Слегка небритый подбородок и белозубая улыбка. Андрюха Багалий, надо же… хотя что тут удивительного. Давно не виделись. Привет.

— Привет, — сказал Гэндальф. — Дай сигарету.

У него заметно дрожали руки.

Но закурил Сашка с первого щелчка зажигалки, подменяя человеческую координацию движений жестко выверенной последовательностью действий старого автомата. А закурив, стал-таки немного похож на человека. Заросшего, помятого, смертельно усталого — но на себя самого.

— Хорошо, что ты приехал, — затянувшись, хрипло выговорил он. — Надо что-то делать, Герка. Тут такое… В общем, началось.

— Что началось? — спросил Георгий.

Хотя, конечно, сразу и вспомнил, и понял.

— То, о чем говорил Влад.

Они сидели в дешевой забегаловке с пластмассовыми стульями и винно-сигаретным коктейлем вместо воздуха. Произвольно взятое, не помеченное старой памятью и попросту неприятное место. Черт его знает, почему Сашка предложил встретиться именно здесь. Можно подумать, что он скрывается от кого-то… да нет, что за ерунда.

— Нашу газету закрыли, — сказал он.

Георгий вскинул глаза: выходит, почти угадал насчет мобилки.

— …и новости четвертого канала. С этого всегда начинается, Герка. Вопрос только в том, как быстро оно наберет ускорение.

Толстая официантка в засаленном переднике поверх мини-юбки с крайним презрением швырнула на столик два бокала пива. Георгий уже успел забыть, что заказывал его. Гэндальф все так же автоматически подгреб бокал к себе, приподнял над столом и начал хлебать длинными неопрятными глотками.

— Подожди. — Георгий тоже отпил немного; поморщился. — Ваша газета… Кого вы поддерживали? Виерского?

Он интересовался политикой ровно настолько, чтобы не выглядеть «чайником» перед теми учениками, которые имели обыкновение смотреть вечерние новости по первому каналу. Конечно, изображать знатока политических и масс-медийных подводных течений перед Сашкой, у которого вся жизнь была непосредственно связана… Да, собственно, только из этого она и складывалась, его теперешняя жизнь.

Гэндальф досадливо помотал головой. Громко глотнул. Рукавом вытер пену с потрескавшихся губ:

— Правоверные мы были, николаенковские… Но не в этом дело. Наша газетенка — мелочь. Начинать и положено с мелочей. Если сразу по-крупному, может выскочить резонанс. А так— мы, новости четвертого… пустили с утра пару клипов, никто и не заметил.

— Н-да, — выдавил Георгий.

Уж он-то не заметил точно. Он и не помнил, когда последний раз включал телевизор. Включала Светка — сериалы, или пацаны — футбол и мультяшки, а ему приходилось поневоле присоединяться, готовясь к урокам или проверяя тетрадки тут же, в горнице… Но не по утрам. Утро в селе — время не для телевизора. Утром не до новостей, есть они или нет.

— Я пытался дозвониться Андрею, — сказал Сашка.

— И что?

— И фиг. В штабе трындят про поездку по регионам — хотя вчера он еще по-любому был на месте, жеребьевка же. Мобилу со времени того интервью, что я с ним делал, он уже раз двадцать, наверное, поменял. Удалось раздобыть домашний, так там вечный автоответчик. — Он усмехнулся. — Хотя нет: пару дней назад попал на нее… на Алину… черт!!!

— Если это то, что ты думаешь, ее тоже касается, — заметил Георгий.

Гэндальф сумрачно помотал головой:

— Нет. Алька — такая же, как мы с тобой. Я уверен. Процент погрешности, как говорил Влад.

Повисла пауза. Из разряда тех, когда неловко, что кепка уже снята и лежит на столе, а из-за стойки несется жизнерадостная попса. Георгий залпом допил пиво, смахнул пену с усов.

— Тебе кажется, он все-таки был прав?

— Мне ничего не кажется. Я сам там был — сам! — в той лаборатории. Я же вам тогда рассказывал… Знаешь, Герка, я ведь не сомневался, что рано или поздно это начнется. Дай сигарету. — Он снова произвел дрожащими пальцами заученный комплекс движений. — Но сейчас я без понятия, что делать.

Глаза у Сашки были припухшие, воспаленные, в густую красную сеточку. Ясно, что со времени увольнения он ежедневно прикладывается к чему-нибудь покрепче, нежели пиво. Может, с товарищами по несчастью, а может — вообще неизвестно с кем. Неудивительно, что ему начинают чудиться всякие… Георгий поймал свою мысль за слово «чудиться», будто за воротник. Ты ему не веришь. И скорее всего ты прав.

Это все город. Чересчур большой город, из которого Гэндальф не сумел вовремя сбежать — в отличие от тебя самого. Эх, если бы можно было вывезти его на пару недель к себе… но Светка… и потом, это не поможет. Ему срочно нужна хотя бы иллюзия настоящего дела.

— Проведи журналистское расследование, — предложил Георгий. — МИИСУРО — это актуально, у тебя с руками оторвут. Устроишься в хорошее место… сейчас, перед выборами, это не проблема. А потом…

— Хотел бы я знать, на что будет похоже «потом».

Он затянулся и продолжал:

— Фигня все это. Я года четыре назад взялся типа за расследование, когда еще в «Столичной правде» был, помнишь? Причем ни слова о том, что сам видел… Только неоспоримые факты. Собрал мощную статистику по выпускникам «Миссури» разных лет, встретился кое с кем из наших. Черт, ты не представляешь, как мне не хватало той информации, что Влад… Но все равно вырисовывались разные штуки. Например: после нашего с тобой курса проект и вправду был свернут. Понимаешь? Если по первым трем выпускам мы имеем процент погрешности на блестящем фоне, то затем — скорее наоборот. С четвертого года и контрактников начали брать… В общем, много было фишек. Материалец на раз воротище… может, помнишь?

Георгию очень захотелось вспомнить; врать было бы глупо и неуместно. Покачал головой.

— Вот именно. Никакого резонанса. Из ректората «Миссури», правда, пришла писулька, требовали опровержения. Я и дал— жалко, что ли?.. Олька ходила беременная… Я ведь думал, хоть кто-то почешется… из НИХ.

Сашка умолк. Георгий отодвинул бокалы из-под пива на другой конец столика; официантка и не думала их забирать. Толстуха за стойкой с непристойным звуком продула сифон. Бодренькая песенка в пятнадцатый раз повторила рефрен и наконец сдохла. Почти без перерыва началась другая песня — впрочем, вполне приемлемая. Звенислава, усмехнулся Георгий. Кстати, любимая Светкина певица.

Некоторое время они молча слушали ее.

— Попса, — сказал Гэндальф. — Профессиональная, даже талантливая — но попса.

Георгий равнодушно пожал плечами.

— Тебе все по фиг! — внезапно вскипел Сашка. — Сидишь тут, весь на своей волне… А ты хоть помнишь, КАК она пела твои песни?! Твои!!! «Балладу выбора», «Королеву»… помнишь?! Да ведь она могла бы… и ты, между прочим, тоже… Когда ты последний раз держал в руках гитару?

Проняло. Огрело жгуче, словно хлыстом по щеке.

— При чем здесь это? Я в любом случае за свою жизнь отвечаю сам. Как и ты, Гэндальф.

Сашка сузил опухшие глаза:

— Не факт.

Они просидели в той кафешке долго. Выпили еще пива и съели по громадному чебуреку с подозрительным привкусом. Намозолили глаза толстухам барменше с официанткой и спугнули троих алкашей, явно претендовавших на тот же столик.

Говорили.

Георгий честно пытался убедить себя, что все, о чем рассказывает Гэндальф, может оказаться правдой. Жуткой, неотвратимой, как лавина, которая непременно ударит не только по всей стране — миру? — но и по его маленькой родной Александровке, по мальчишкам, по Светке, по непостроенному дому, по вязу во дворе.,. Не получалось.

Он точно знал, что стоит сесть в электричку — нет, в электричке он еще, может, и продержится под впечатлением этого разговора, — но потом, вылавливая на дороге попутку от станции до села, проходя глубокой ночью мимо сада дяди Коли с побеленными деревьями… В общем, все это останется далеко позади. Реальными, зримыми станут совсем другие вещи. Составляющие настоящую, раз и навсегда заведенную жизнь. Перерыв на краткие студенческие годы в столице — не в счет. Жаль, что Сашка вовремя не понял… Из них троих только Влад мог с полным правом называть себя столичной штучкой.

— Он был твоим другом, — сказал Гэндальф. — Ты не можешь так просто устраниться… теперь, когда он таки оказался прав.

— Допустим. — Георгий уже поглядывал на часы. — Но, по-моему, надо подождать реальных доказательств. Вот представь себе: мы с тобой пробиваемся к каждому из наших… бывших наших… что само по себе не так легко. А дальше? Материалов и программ Влада у нас нет. Нам нечем апеллировать, кроме твоей газеты.

— Я думаю, они кое-что знают и сами. Помнишь, когда Влад впервые заговорил об этом, мы собирались в общаге и пытались как-то… и даже Андрей. Не может же быть, чтоб они обо всем забыли!

Георгий пожал плечами. Он — действительно почти забыл. Да, тогда, в институте, было и страшно, и до темного восторга здорово ощущать приближение катастрофы — как стоять в болотных сапогах на пути мутной паводковой волны. Этот кайф вряд ли возник бы, будь опасность настоящей. Глупое мальчишество, романтичное и безумное, словно соло на гитаре. Но лично он давно успел повзрослеть.

— Ты боишься, — вдруг бросил Гэндальф, и Георгий вправду вздрогнул. — Что ж, имеешь право. У тебя семья… Дай еще сигарету — последний раз, честно.

У него долго, минуты две никак не срабатывала зажигалка; предложить свою казалось не то чтобы оскорбительным, но почему-то очень неуместным. Да, семья… На безымянном пальце у Сашки по-прежнему было кольцо. Железное, из подростковых ролевых игр.

Георгий вздохнул:

— Слушай, а ты вообще… видишься с Олей? И…

Он прикусил язык, вдруг осознав, что не помнит, как зовут Сашкину дочь.

Сколько ей должно быть лет: три?.. нет, уже четыре с половиной, как Никите, Светка тогда еще долго подсчитывала сроки и наконец заявила, что Саша с Ольгой уж точно женились по залету, а потому как пить дать разведутся. У него, Георгия, был один, но весьма убедительный контраргумент, и жена быстро замолчала… что не помешало ей в конечном итоге оказаться правой.

Гэндальф неопределенно повел рукой; струйка сигаретного дыма нарисовала в воздухе восьмерку:

— Зачем я им, по-твоему, нужен?

Затянулся, помолчал. Георгий прикусил губу; не надо было начинать об этом, тут уж Сашке ничем не поможешь. Снова покосился на часы: пора. Электричка через сорок минут… а ведь еще метро.

— Я сам. — Гэндальф перехватил его взгляд и поднялся. — Сам все сделаю. Дозвонюсь, хоть расшибись, до Андрея: основная ставка в проекте, разумеется, на него. Достану всех, кого смогу. Я-то ничем и никем, кроме себя самого, не рискую… Ты только запомни все, что я тебе тут наговорил, Герка. На тот случай, если все равно… ну да ты понял.

Проходя мимо стойки, он притормозил и неожиданно твердым, начальственным тоном потребовал у барменши «две по сто». Георгий попробовал воспротивиться— время!.. да и Светкин скандал поздно ночью как-то… но толстуха подчинилась на удивление быстро и даже ополоснула стопки перед розливом.

Водка была очень плохая и очень крепкая. На практически голодный желудок — убойная сила. Он поморщился; жена снова права. Если б они с Сашкой виделись чаще, чем раз в полгода, тот бы точно и его споил. Как младенца.

Кольцо Гэндальфа глухо звякнуло о стекло:

— За Влада.

К ночи сильно похолодало, под ногами хрустела подмерзшая грязь. Георгий шагал по грунтовой дороге: слева сменяли друг друга деревянные заборы, плетни и сетки-рабицы; справа пахло навозом и влагой от по-весеннему разбитой колеи. Все шесть с половиной километров от станции он шел пешком, поленившись ждать попутного транспорта; но усталости не было, Распирало какое-то странное чувство, среднее между щемящей тоской и глухим, безадресным протестом.

С Гэндальфом, конечно, надо что-то делать. Пока окончательно не спился, пока не тронулся умом на мировых катастрофах и вселенских заговорах. Если бы действительно уговорить Светку… пригласить его погостить хоть на пару недель, а потом он отвлечется, найдет работу. Посоветуюсь с дядей Колей, решил Георгий, у него братан недавно вышел-таки из запоя. Да и сам дядя Коля того… не прочь… Кстати, сажать клубнику еще, разумеется, рано — при таких-то заморозках.

Сашка, само собой, нес полную ерунду — ясно, не от хорошей жизни. И все-таки этот разговор взбаламутил, взметнул со дна что-то, давно и надежно похороненное в глубине души. Что-то из тех времен, когда день и ночь рвались наружу песни, одна гениальнее другой. Когда город совсем по-свойски подмигивал ночными огнями, а он, Герка-гитарист, был его победоносным завоевателем. Когда еще… да черт возьми.

Им тогда казалось, что Будущее, этот развевающийся флаг «Миссури» — они были уверены, что раскусили его истинное значение, — начнется вот-вот. Максимум сразу после первого выпуска, курса, где учились Андрей, Вовка, Звенислава… Можно было только предполагать, КАКИМ предстанет это Будущее; и готовиться к наихудшему. В болотных сапогах — навстречу паводку. Знание — против катастрофы. Влад был убежден, что у них достаточно знаний, чтобы победить… а потом… Потом они уже не имели права отступиться.

Но ничего не произошло. Первый выпуск, второй… А затем и их собственный выпускной, наутро после которого он, Герка, сорвался в Александровку, потому что Светка еще неделю назад прислала письмо, времени оставалось в обрез, а свадьба в селе — дело, требующее недюжинной подготовки. А там он совершенно выпал из контекста… Жизнь в стране налаживалась, что не могло не радовать; приятно было порой видеть по телевизору бывших однокашников, а его собственный авторитет в школе железнейшим образом держался на «миссуровских» корочках.

Раньше время от времени еще тянуло побаловаться с гитарой; так, ничего серьезного, застольные песенки и легкие импровизации. Он даже сам показал старшему сыну, Богдану, а тот, в свою очередь, Мишке, несколько аккордов… Только поэтому старушка-гитара, вся в автографах сожителей по общаге, до сих пор строит, а не пылится с заржавевшими колками.

Ну и что? Он, Георгий, никогда не считал себя ни великим музыкантом, ни поэтом или композитором. Ему и в голову не приходило верить однокашникам, запросто производившим его в гении.

Хотя Звенислава все-таки потрясающе здорово пела его песни…

Он поравнялся со своим двором. Из-за калитки коротко гавкнул Жук; Светка побоялась спускать его на ночь в отсутствие мужа. И сама, конечно, не спит, ждет его возвращения. Уже битый час, наверное, сочиняет приветственный монолог и вряд ли будет столь же лаконична, как их цепной пес… Георгий усмехнулся. Бессознательно оттягивая момент, присел на корточки перед будкой и потрепал Жука чуть выше ошейника.

Нет, в мире ничего не изменилось и не изменится ближайшие тысячу лет. Обычная предвыборная истерия, самым краем зацепившая даже общественность Александровки. Сто к одному, что о его поездке в столицу болтало сегодня все село и завтра учителю придется устроить политинформацию для дяди Коли и прочих соседей. Что ж, можно будет рассказать, как душители свободы слова закрыли заштатную газетку и незаметную телепрограмму. И еще о плакате Андрея Багалия над окошком в метро: «Голосуйте за Будущее!» впрочем, на дверях хлебного магазина в их селе висит точно такой же.

Он взбежал на крыльцо, вошел в сени. Вопреки ожиданиям было тихо; теплым присвистом заполняло хату общее дыхание жены и сыновей. Хотелось бы считать это знаком доверия; впрочем, Георгий не сомневался, что завтра с утра пораньше его таки ожидает семейная сцена. Ладно, не привыкать. Сбросил куртку, разулся и на цыпочках пробрался в кухню, где в углу над умывальником висело маленькое зеркальце и стояли на полочке туалетные принадлежности. Черт возьми, в новом доме будет как минимум два нормальных санузла. И вообще пора наконец всерьез потолковать с тестем…

Но как же все-таки быть с Сашкой-Гэндальфом? Единственный друг, его нельзя бросать один на один с совершенно реальной — для него — угрозой и опасностью. Она действительно есть, она называется «город». Проклятый город, где выживают лишь прирожденные «столичные штучки». И то — не все.

Он выдавил пасту на зубную щетку. Из темного зеркала смотрел немолодой — и не дашь возраста Христа — основательный мужик с проседью на висках и в курчавой бороде. Человек, жизнь которого удалась и наладилась еще в незапамятные времена. Что б там ни говорил Гэндальф — словами Влада — о некоем проценте погрешности. Осталось только построить дом — и всё.

Всё?..

Георгий почти минуту разглядывал свое отражение. А потом положил щетку с пастой на край полки. Набрал из умывальника воды и плеснул себе в нижнюю часть лица. Помедлил: может, не стоит?

Пенки для бритья в доме давно не было, и он взбил на ладони пену из обычного мыла.

…Лицо в зеркале стало не просто молодым — мальчишески-юным. Саднила царапина на подбородке; саднило что-то еще, неуловимое, но уже сильное, бесстрашное, готовое к чему угодно. Если вдруг понадобится, то Гэндальф, конечно, снова позвонит.

В глубине полочки стояла Светкина шкатулка с немногочисленной дешевой бижутерией. Георгий откинул крышку, запустил руку внутрь и на ощупь мгновенно отыскал круглую серебряную серьгу.

ЗВЕНИСЛАВА, третий курс

— А… когда он будет?

Я уже знала, что не нужно этого спрашивать. Имитация разговора, который не хватает мужества сразу прервать.

У Евгении Константиновны, его мамы, был точно такой же голос, как у компьютерной женщины, сообщающей точное время по телефону «009»:

— Не могу вам сказать. Он вполне может остаться ночевать в своей квартире или даже в общежитии. Вы же знаете, Андрюша взрослый самостоятельный юноша, мы не считаем нужным его контролировать.

Я пробормотала «спасибо». Наверное, очень трагическим тоном; Евгения Константиновна чуть-чуть, на волос, смягчилась:

— Когда он появится, Славочка, я непременно передам, что вы звонили.

Захотелось крикнуть, завопить изо всех сил: «Не надо! Ни в коем случае не…»

Но я только повторила:

— Спасибо.

Вежливо попрощалась и повесила трубку.

За окном шел снег. Мягкий, безветренный; в детстве я обожала гулять под таким снегом. И в старших классах любила, хотя уже приходилось помнить про тушь на ресницах. А потом… У Андрея никогда не было времени просто гулять. Планы, встречи, компании, вечеринки и так далее и тому подобное — настоящая жизнь. НАША жизнь.

Наша прошлая зима… Я прижалась лбом к стеклу, сосредоточилась. Есть такая психологическая игра: воссоздаешь в памяти конкретный отрезок прошлого — во всех подробностях, красках, звуках, ощущениях, запахах, наконец. Очень помогает отвлечься… Вспомнились экзамены, гулянки в общежитии, прокуренные кафешки, театр по студенческим, а еще чайник со свистком в той самой квартире… словом, что угодно, кроме снега.

Кому, зачем он нужен, этот проклятый снег?!!!..

Только не плакать. Если он четвертый день не звонит и не приходит, это означает всего лишь, что… в общем, ничего не означает. Послезавтра экзамен, мы в любом случае встретимся в «Миссури». Экзамен… надо готовиться к экзамену…

Собственно, я звонила Андрею домой только для того, чтобы предложить вместе пойти в библиотеку. Надо было так и сказать его матери — раз уж она решила все ему передать.

И вообще пора собираться. Я уложила в сумку конспект, ручку, еще одну ручку на случай, если кончится паста… Проверила, с собой ли читательский билет… Вложена ли в тетрадку распечатка списка литературы… Н-да. Такую простую вещь, как процесс собирания сумки, трудно растянуть до бесконечности. Как бы ни хотелось.

Хлопья снега мягко постукивали в стекло. Я вздрогнула всем телом, словно они уже расползались и таяли за воротником. Не хотелось. Жутко, до крика, завязшего в сцепленных зубах, не хотелось никуда идти.

Присела на фортепьянный стул. В конце концов, библиотека работает до восьми; торопиться некуда. Можно выпить чаю. Почитать какую-нибудь художественную, не программную книжку. Поиграть, наконец: когда я последний раз садилась за инструмент?.. судя по горе конспектов и учебников на крышке, еще до начала сессии. Вот именно, давно пора бы разобрать эти завалы… Заняться чем-то совсем-совсем далеким от этого монстра, уже два с половиной года как полностью подчинившего себе мою жизнь… от «Миссури».

Мама чуть ли не каждый день повторяет, что, если б не она, я сейчас не получала бы блестящее образование в престижнейшем вузе страны, а до сих пор, как дура, надеялась бы поступить в консерваторию. Где мне сразу, еще на предварительном прослушивании, сообщили, что у меня нет ни слуха, ни таланта. Сообщил старенький, классически-благообразный профессор, у которого не могло быть как явных, так и подсознательных мотивов подсекать крылья юному дарованию. Я, конечно, поверила: и старичку, и маме. И подала документы в МИИСУРО.

Если бы не «Миссури», я бы никогда не встретила Андрея.

Если бы не «Миссури», я бы его не потеряла.

Далеко прятать книги и конспекты не было смысла, и я просто переложила их с крышки фоно на его верх, выстроив там небольшую пизанскую башню. Если упадут за инструмент, придется потом его отодвигать… ну и пусть. Имею я право хоть полчаса не думать о каких-то конспектах?!.

Гамма до мажор на четырех октавах— туда-сюда, и так четыре раза; конечно, пальцы уже двигаются вдвое медленнее, чем нужно. Хроматическая гамма; ну, с ней всегда было легче. Теперь для разогрева какой-нибудь самый сумасшедший этюд Черни… надо же, до сих пор помню. И почему в музыкальной школе никто не замечал, что у меня нет слуха?

На кульминации триолей в третьей октаве я отдернула руки от клавиатуры, вскочила, чуть было не кинулась бежать… Тишина. Показалось, никто и не думал звонить.

А я в общем-то и не ждала.

Сейчас, когда пальцы вернули форму, можно подобрать что-нибудь под голос. Несложное, для души:

Я несла свою Беду

По весеннему по льду…

До Андрея я совершенно не воспринимала ни Высоцкого, ни Гребенщикова; Цоя с Кинчевым тем более. Я тогда была совсем другая — до Андрея… Тепличное растение, отличница, мамина-папина дочка, жила себе среди самых лучших книг и вообще всего самого-самого… И, разумеется, поступила в самый что ни на есть престижный институт, на первый элитарный набор. Сейчас я даже допускаю, что папа поговорил тогда заранее с консерваторским профессором. Нет, пока не было Андрея, я и помыслить о подобном не могла…

И пока был Андрей — тоже. Просто не оставалось времени думать о чем-то еще, пока он действительно БЫЛ.

Он настиг меня, догнал,

Обнял, на руки поднял,

Рядом с ним в седле Беда ухмылялася.

Но остаться он…

И в самом деле звонок!.. Нет, не телефонный— в дверь. Мама всегда зачем-то звонит перед тем, как открыть своим ключом. Вот он уже проворачивается в замке… Я вздохнула и опустила крышку инструмента.

Надо все-таки идти в библиотеку.

Стоявший передо мной дядя с читательским билетом доктора наук брал самое малое штук пятнадцать книжек. Библиотекарша так и сяк тасовала вкладыши; она никуда не торопилась. Впрочем, я тоже.

По другую сторону библиотечной стойки изгибалась, словно отдыхающая анаконда, бесконечная очередь студенческого абонемента. Наравне с учеными здесь обслуживали только студентов «Миссури», и то начиная с третьего курса. Сомнительная привилегия: анакондовая очередь продвигалась, кажется, гораздо быстрее. Без интереса, больше чтобы убить время, я заскользила по ее завиткам в поисках знакомых лиц. Сессия: пол-института должно быть в библиотеке.

Две подружки-первокурсницы, мгновенно опустившие глаза, будто перед этим вовсю обсуждали, во что я одета; может, так оно и есть. Спортивный мальчик, сосед Геры по комнате, тоже первокурсник… как его зовут?.. не помню. Поближе к голове змеи — Аня со второго курса; она перехватила мой взгляд, кивнула и улыбнулась во всю ширь лошадиного рта.

Я вдруг подумала, что, если бы не Андрей, я б не знала ни единой души с младших курсов, да и своих, наверное, до сих пор не всех бы узнавала в лицо. Меня всегда интересовали книги, сны, музыка… Люди — не очень. С людьми трудно, неуютно, постоянно чувствуешь себя не в своей тарелке — если рядом нет Андрея.

С ним — легко. С ним…

Не плакать.

Доктор наук все еще добивался от библиотекарши …на-дцатой книги. Я взяла в руки ящичек с бланками отказов. Перелистала, обращая внимание только на большую букву в углу: «Д» — доктора, «К» — кандидаты… и ни одной «М» — МИИСУРО. На третьем курсе уже никто не воспринимает экзамены всерьез, свято надеясь на «шару» и «халяву». Может, они и правы — если судить по прошлым сессиям. Может быть, но я так не могу. Классический «синдром вечной отличницы»… Я даже усмехнулась — и увидела букву «М».

Тойнби. «Постижение истории». Багалий.

Доктор с шаткой пирамидой в руках направился в читальный зал, а я так и стояла, втупившись в несчастную бумажку, пока библиотекарше с десятой, наверное, попытки не удалось до меня докричаться. Он здесь. Вернее, он здесь был. Без меня.

Ну и что?!.

Сгребла со стойки стопку книг и, позабыв оставить читательский билет — пришлось вернуться на библиотекаршин оклик, — устремилась в зал. И застопорилась в дверном проеме.

Человеческое поле, ровно засеянное склоненными головами. Тихий шелест страниц, будто листва на ветру. И мой методичный взгляд, скользящий по рядам квадратно-гнездовым способом… пастораль. Я спокойна-спокойна: метаться нельзя, иначе ни за что его не найти. Проходившие мимо читатели задевали меня и полушепотом — библиотека! — бросали раздраженные реплики; я не слышала. Последний ряд… нет.

Оставалась еще вторая половина зала за перегородкой. Андрей ни за что не забрался бы так далеко от выхода, но я все-таки прошла вглубь и повторила поиски. И только потом почувствовала себя беспомощно-одинокой, словно мокрая божья коровка на щепке посреди океана.

Что-то сковывало руки. Книги, ручка, конспект. Зачем?..

Но ведь я пришла сюда заниматься, готовиться к экзамену, а вовсе не кого-то искать… Мысль о том, что надо сесть за ближайший стол, засеяв собой свободный квадратик поля, показалась дикой.

— Слава! Иди сюда.

Обернулась на чисто библиотечный крик-шепот. Второкурсница Аня призывно махала своей большой ковшеобразной ладонью. Крайний стол в третьем, считая от меня, ряду. Почему бы и нет?.. Аня встала и отодвинула стул, пропуская меня. Я протиснулась мимо; доставала я ей максимум до плеча. Почти как Андрею.

— Он вчера приходил, — первым делом сообщила она. — Ненадолго, только заказ сделать. Так что, может быть, он еще сегодня… У вас экзамен когда, послезавтра?

Я не помнила, когда и при каких обстоятельствах познакомилась с ней. Эта Аня-великанша то и дело оказывалась за одним столиком с нами в «Шаре», ей часто было «по пути», когда Андрей провожал меня домой, она просила у него прошлогодние конспекты… И отчаянно пыталась со мной дружить. Как будто так и надо. Как будто ей все равно.

— Послезавтра, — кивнула я.

Раскрыла конспект. Принялась листать книжку, танцуя глазами по строчкам. Анин взгляд сверху вниз буравил мне висок.

Как легко убедить себя, что именно это не дает сосредоточиться.

— Какие у тебя косы, — шепнула она. — Тяжело с ними?

— Не знаю, я привыкла.

— А я бы долго не выдержала. Мыть, расчесывать…

И я, конечно, посмотрела на ее русые волосенки, прилизанные на лбу и стянутые на затылке в короткий хвост. А заодно и на крупное, некрасивое лицо — прям-таки распираемое изнутри исключительно важными сведениями, которые она из последних сил держала за зубами. Как ей, наверное, казалось, из лучших, благороднейших побуждений. А на самом деле — для как можно более эффектной театральной паузы.

Вот только я, наивная дурочка, все никак не задавала вопроса.

И не надо.

— Он вчера был вместе с ней, — доверительно зашептала Аня. — С той малявкой с первого курса… ну, знаешь… Стриженой.

В холле библиотеки стояли у стен огромные кадки с огромными цветами. Фикус высотой почти с каштан на центральном проспекте. Финиковая пальма — словно только что с островов. Необъятная монстера с листьями, похожими на растопыренные ладони великана… Люди, проходившие в читальный зал и выходившие оттуда, казались маленькими и не совсем настоящими.

А я брела медленно-медленно и вглядывалась в их лица. Хотя уже никого не рассчитывала встретить.

Меня обогнал темноволосый мальчик с пружинистой походкой спортсмена. Знакомый?.. Да, я видела уже его сегодня в очереди. Он живет в общежитии в той же комнате, что и Гера. Кстати, Гера перед сессией написал новую песню — будет здорово спеть ее на два голоса…

За окнами была чернильная темнота, но круглые часы между листьями пальм показывали без двадцати шесть. Всего-то. Безразмерный пустой вечер дома, конспекты или телевизор, а еще мамино невинное, без всякой задней мысли: «Как там Андрей? Что-то он давно к нам не заходил…»

Нет.

В гардеробе парень из Гериной комнаты оказался в двух шагах от меня. Это все решило. Я сказала:

— Привет.

Мальчик обернулся. К его чести, довольно быстро справился с паникой в глазах.

— Привет… Звенислава.

Ну вот, а я так и не вспомнила его имени. Что, собственно, не имело значения.

— Ты сейчас в общежитие? — Он кивнул. — Можно я поеду с тобой? А то я не знаю отсюда дороги… и темно…

— Вы к нам?

Тут же прикусил язык, осознав неуместность своего «вы». Смущенно улыбнулся; славный, симпатичный парень. Я едва его замечала, когда мы с Андреем приходили к ним в комнату слушать Герины песни… с Герой, Сашкой и Владом меня тоже познакомил Андрей. Кстати, он вполне может быть сейчас там, в общежитии, — даже его мама говорила, что… Но мне все равно. Я еду не к нему.

— Да. К Георгию. Проводишь меня?..

Гардеробщица принесла нам одежду. Неловко схватив мое пальто, он упустил на пол свою спортивную куртку. И я окончательно его смутила, нагнувшись за ней.

Мы ехали в метро, потом несколько остановок на троллейбусе, потом довольно долго шли пешком. За все время мальчик один раз — еще на эскалаторе — собрался с духом и спросил меня, трудно ли было сдавать сессию на первом курсе. Я ответила, что не очень. Пояснять подробнее не стала, а он постеснялся расспрашивать.

Но уже прозвучало: сессия на первом курсе. Конкретно взятый промежуток времени. Наша позапрошлая зима. Я очень давно ее не вспоминала: сама собой, без участия сознания, в памяти выросла тонкая непрозрачная стенка. Вернее, две — по обе стороны той зимы.

…Та осень была похожа на сказку.

Я не ожидала чего-то сверхъестественного от поступления в «Миссури» и с недоумением слушала, как однокашники взахлеб разглагольствуют о Будущем и своих великих делах в оном. Для меня институт стал только тем, чем действительно являлся, — прямым продолжением школы; впрочем, в нашем гуманитарном лицее учиться было гораздо интереснее. Я ни с кем не подружилась и все перемены просиживала в «Шаре», читая или глядя на улицу сквозь изогнутое стекло. Стоял сентябрь, снаружи, как большие бабочки, кружились кленовые листья.

Однажды ко мне подсел Андрей.

И внезапно, в один-единственный миг, все то, о чем я читала в любимых книгах, что до мельчайших подробностей воссоздавала в мечтах, стало реальностью. Феерической, оглушительной, бьющей через край. Я — я!!! — была влюблена; меня — меня!!! — любили; мне было кого держать за руку, было с кем сидеть рядом на лекциях, было куда идти после института. Жизнь закрутилась в запредельном ритме — так жил Андрей, и я с восторгом согласилась тоже так жить.

Появились сотни друзей, десятки мест, куда можно было нагрянуть без планов и предупреждения, экспромтом организовывались пикники и вечеринки, походы в театры и на концерты и так далее, далее, далее… При всем при этом мы с Андреем усердно учились, не прогуливали пары, блестяще выступали на семинарах и устраивали набеги на библиотеку — даже подобные вещи с ним выходили весело и спонтанно.

Мы редко оставались наедине, но все равно постоянно целовались: в «Шаре», в коридорах «Миссури», на эскалаторах в метро, на природе посреди шумной компании, на подоконнике в кухне общежития… Андрей шутил про килограммы съеденной помады. Я на полном серьезе мучилась вопросом, красить ли губы.

Нашу любовь — такую открытую, сверкающую, как на ладони! — одобряли все без исключения. Друзья взрывались радостными криками при нашем появлении. Преподаватели ставили нас в пример другим парочкам, съехавшим по успеваемости. Мои родители, с которыми я целый месяц боялась познакомить Андрея, были совершенно очарованы — в том числе, конечно, и положением его семьи, но и самим им тоже. Иначе и быть не могло.

Его любили все! А мне эта всеобщая любовь доставалась даром и, наверное, незаслуженно — до Андрея меня же никто особенно не любил и не понимал… Но теперь мы с ним были — одно.

Целую длинную осень.

Приближение сессии вызвало на нашем курсе все нарастающую истерию. Как-никак это был первый набор МИИСУРО, и никто не имел ни малейшего представления, чего ждать. Прошел слух, что на курс набрали гораздо больше народу, чем планировалось, а потому где-то треть студентов после сессии отчислят. На последних лекциях в семестре аудитория тревожно гудела, по рукам ходили списки литературы и конспекты отличников; большинства своих я так и не увидела до самых экзаменов. Что было не страшно, ведь мы готовились вместе с Андреем.

В последних числах декабря на доске объявлений появилось сообщение о том, что до начала зачетов все студенты обязаны пройти медосмотр. Я пошла в тот же день, потому что в нашей группе по специализации — единственная пара, на которой мы с Андреем расставались: он был в экономике, а я на культуре, — зачет назначили уже на завтра.

Как назло, мама в то утро заставила меня надеть бесформенные фланелевые штанишки. Может быть, оно и глупо, но я решила подождать до конца приема, чтобы не раздеваться вместе с другими девчонками. Немного перегнула палку и чуть было не опоздала: когда вошла, половина врачей уже поснимали белые халаты. Усатая медсестра бросила мне такое «приходите завтра», что я сразу развернулась; в последний момент робко пролепетала про зачет. Оказалось, это все меняет.

Кабинет был гораздо обширнее, чем я бы предположила по скромной двери в цокольном этаже института. Несколько кушеток и ширм, полным-полно поблескивающего медоборудования… И накатило вроде бы неоправданное, но зримое предчувствие жути, будто в кресле у первого в детской жизни зубного врача.

Я очень смутно помню, что со мной там делали. Кажется, был и молоточек невропатолога, и таблица окулиста, и хирург просил достать пальцами до пола, и ревматолог заставлял приседать и щупал пульс… Еще я лежала на кушетке с рукой, перевязанной жгутом, — то ли анализ крови, то ли инъекция… Потом стояла перед каким-то — рентгеновским? — аппаратом: квадратная плита с круглым окошком скользила вверх-вниз, останавливаясь то на уровне груди, то перед лицом, то спускалась туда, где не было не только фланелевых штанишек, но и вообще ничего…

Самое странное, что кончилось все мгновенно, словно обрезали ножницами кинопленку. Я вдруг очутилась в дверях: «Большое спасибо, простите, что я вас задержала, до свидания», — и даже пальто было застегнуто на все пуговицы. Медосмотр занял примерно час сорок минут: долго. Впрочем, других студентов, наверное, осматривали по конвейеру.

Андрей ждал меня в пустом холле «Миссури». Я помахала рукой и побежала к нему. Повисла на шее, увидела совсем близко его длинные голубые глаза… в один миг ставшие темными и круглыми от испуга.

Потом я долго уговаривала его, что все в порядке, что девушки часто (я — первый раз в жизни!) падают в обморок, что уже прошло, можно и пойти куда-нибудь, но, пожалуй, лучше пусть он проводит меня домой… Андрей вызывал такси, зажав трубку таксофона между ухом и плечом, свободной рукой не выпуская моих пальцев. А потом мы с ним ехали по вечернему городу, обнявшись на заднем сиденье, и огни преломлялись в морозной кромке окон, и снег мягко скользил по стеклу… тогда он еще был, снег.

Утром мне опять стало плохо. Мама запретила идти в институт, уложила в постель, а затем, присев на край кровати, принялась доверительно расспрашивать про последние месячные и тому подобное. Я улыбалась: у нас с Андреем ничего не было, кроме сумасшедших поцелуев. Я волновалась и порывалась встать: как же зачет?! Ближе к полудню успокоил звонок однокашницы: оказывается, половине группы поставили автоматом.

Андрей почему-то позвонил только к вечеру. Сказал, что проходил медосмотр…

И была наша первая сессия. Странное, возбужденное время, когда экзамены кажутся самым важным в жизни и ничто другое не способно отвлечь на себя внимание настолько, чтобы вызвать какие-то подозрения. Тем более что мы почти не расставались. То у меня дома, то у Андрея, а в промежутках — в библиотеке… Готовились. Зубрили про себя и вслух, тянули «билеты» на тетрадных листках, проверяли друг друга. И даже иногда забывали целоваться.

И, конечно, оба сдали все на отлично. В награду отец повез меня на каникулы в Вену. А родители Андрея купили ему квартиру в престижном районе, недалеко от МИИСУРО.

Но в ту ночь мы все равно остались в его общежитской комнате. Почти нежилой, с матрасом лишь на одной кровати, электронными часами и надорванным плакатом на стене.

Все должно было произойти не так…

Был первый день занятий, и наша встреча потерялась среди множества других встреч, и на всех переменах мы веселой толпой гудели в «Шаре», а после пар отправились в общежитие, где Андрей закрутил самую грандиозную вечеринку за всю короткую историю «Миссури».

Никого на этой сессии не отчислили, и только несколько наиболее отъявленных прожигателей жизни демонстративно помахивали хвостами — их надо было сдать в течение месяца. Беспокойства по этому поводу они не проявляли и вовсю поднимали тосты «за шару» и «за халяву». Изучалось расписание пар в новом семестре: какие можно будет безнаказанно прогуливать? — обязательного посещения не удостоилась ни одна. Взахлеб строились планы на ближайшее будущее, в котором «Миссури» как таковой занимал очень скромное место. О Будущем с большой буквы так никто и не вспомнил.

А мы с Андреем сидели на подоконнике, мы были центром всеобщего веселья, мы целовались между тостами — как всегда. Я сумела убедить себя — что как всегда. Что наша любовь продолжается. Что рядом со мной именно он, единственный, все время чудившийся мне в венской толпе… За две недели я прислала ему восемнадцать открыток. И видела его во сне, даже задремав в такси.

Народ и не думал еще расходиться, когда мы выскользнули в коридор. Что никого не удивило: Андрей всегда, по джентльменскому соглашению с моим отцом, доставлял меня домой не позже, чем к одиннадцати. Иногда потом возвращался назад. Ночевал в триста второй комнате, которую, будучи прописан в столице, каким-то образом оформил на себя; впрочем, в первый год в общежитии много мест пустовало. Он был тут совсем своим… он был своим везде.

А я — нет. Я действительно собиралась одеться и поехать домой. Я знала, что ни в коем случае нельзя оставаться. Нельзя — чтобы здесь… нельзя…

НЕ ТАК…

А под утро я проснулась рядом с абсолютно чужим человеком.

Ужас и боль — словно удар наотмашь по лицу в кромешной тьме. Чувство оголенной беззащитности, льдинки, тающей под ногами над бездной. Обжигающе-холодной пустоты на ладони, где только что была рука любимого. Мгновенное — как вспышка, нестерпимая для глаз, — осознание бесповоротного конца.

Все это я заставила себя забыть. Окружила с двух сторон тонкими непрозрачными стенками. Продолжала жить, как если б ничего подобного не было.

С ним.

Каких-то два года.

— В четыреста пятую.

— Проходите, Славочка, — заулыбалась бабка на вахте. Андрей никогда не оставлял ее без комплимента, а один раз даже подарил веточку сирени, сорванную тут же, у общежития. Мне все еще доставался даром процент с его обаяния… смешно.

В глазах у вахтерши так и прыгало то самое выражение, что у Ани в библиотеке, — или показалось? Я не стала задерживаться. Спортивный мальчик как-то незаметно шел следом; еще чуть-чуть, и я вообще бы о нем забыла.

Дверь четыреста пятой была незаперта, но внутри оказалась темнота; Герин сосед вошел первым и клацнул выключателем. Пусто. Живописный кавардак мальчишеской жизни: посреди комнаты — клубок из носков и клетчатой ковбойки; на столе — шаткая книжная пирамида в окружении вскрытых банок домашних консервов и варенья; в углу — надкусанная булочка, несколько картофелин, пара сапог и смятая газета. И так далее, и тому подобное.

— Свиньи, — вздохнул спортсмен и нагнулся за рубахой. — Они где-то здесь, в общаге, скоро придут. Вы… то есть ты присаживайся, Звенислава.

На Гериной кровати поверх груды верхней одежды лежала гитара. Я положила чуть в стороне свое пальто и сама присела рядом, на самый край. Украдкой протянула руку и коснулась струн. Строит. Почему-то это подбодрило, почти успокоило: есть еще в мире что-то настоящее, не расстроенное, не разбитое вдребезги…

— Я чаю поставлю, да?

Я кивнула. Он вышел в коридор, погромыхивая пустым чайником. Пару минут я просидела неподвижно, глядя в одну точку на противоположной стене, где над единственной аккуратно застеленной кроватью свисал складками сине-белый футбольный флаг. Затем взяла гитару, пристроила на колене и провела по струнам. Гитара проще, чем фоно. Андрей когда-то научил меня — перебором…

А что я не умерла,

Знала голая ветла

Да еще перепела…

— Ребята, привет. Можно попросить у вас гита…

Я сидела в глубине комнаты, скрытая за углом шкафа, если смотреть от дверей. И пела совсем неслышно — не голос, а только его тень, плывущая вслед за аккордами… и мгновенно замолкшая при его появлении. Он мог бы меня вообще не заметить. Мог бы так и уйти.

Запнулся. Сделал несколько шагов. Остановился прямо передо мной — глаза в глаза.

И я сказала:

— Привет.

Андрей уже улыбался:

— Здравствуй. Что ты тут делаешь на ночь глядя?

Кивнула на гитару:

— Вот.

И впервые за два с половиной года я увидела Андрея, который не знал, о чем говорить. Понятия не имел, что делать. Переминался с ноги на ногу все с той же ослепительной, словно искорки на хрустальной люстре, но уже чуть законсервированной улыбкой.

Я тоже молчала. Скрипнула дверь — вернулся хозяин комнаты с закипевшим чайником. После короткой заминки поздоровался с Андреем и, кажется, спросил меня, сколько класть сахару… я не слышала.

В полуоткрытую дверь донеслось:

— Андре-е-ей! Ты там скоро?..

Ничего особенного. Мало ли в вечернем общежитии женских голосов, нетерпеливо зовущих Андрея? Которого любят все — за вечеринки, за веселье, за красивые глаза и за улыбку. Я бы никогда не обратила на это внимания. Даже сейчас — может, и не обратила бы…

Но у него все было написано на лице.

— Ты не так поняла, Звоночек, — зачем-то пробормотал он. — Ты совсем не так поняла…

И перехватило горло, и пронзительно взрезало глаза — от звука моего уменьшительного имени, придуманного Андреем. Придуманного для того, чтобы шептать между поцелуями, а не буднично произносить вслух, при посторонних. Если б не это, я бы сдержалась… если бы…

И тут мне на плечо опустилась рука. Скользнула вниз, обняла за талию… Прогнулась от тяжести кровать, но я не видела его, прикованная взглядом к Андрею. Услышала низкий, слегка ломкий голос:

— Знаешь, старик, по-моему, это ТЫ не понял.

Андрей вскинул брови и пожал плечами. Его улыбка вышла кривой и почти не обаятельной. И облегчение, и обида, и ревность, и разочарование… слишком много всего на одном, до сих пор единственном для меня лице…

— Ну ладно, счастливо. Увидимся на экзамене.

…Он ушел. И мы в один и тот же момент совершили по резкому движению: мальчик убрал руку, я вскочила с кровати. Прислонила к стене гитару. И наконец посмотрела на него — донельзя смущенного, с потупленными глазами и красными пятнами на скулах. Я так и не вспомнила, как его зовут.

Он сказал:

— Я пошутил.

Я ответила:

— Спасибо.

Я шла. Не могла остановиться и потому не стала ждать троллейбуса возле общежития, сказала себе, что пройду одну остановку пешком, потом еще одну… Потом заподозрила, что сбилась с пути. И так и шла сквозь ночь, без цели и усталости, через весь огромный зимний город.

Иногда удавалось отвлечься, подумать о другом, о чем-то еще… А затем опять прорывались рыдания, опять протапливались на морозных щеках дорожки от слез. Рыдания и слезы — и ни малейшего проблеска мыслей о том, как жить дальше.

В разноцветных конусах фонарей я ускоряла шаги, опускала заплаканное лицо. Но городу было все равно. А до моего дома — где тепло и свет, где сразу засуетятся, вытрут слезы, напоят чаем, начнут допытываться, что случилось, — было очень-очень далеко.

И слава богу.

А еще шел снег. И бесконечная тополиная аллея была прекрасна, словно дорога в сказку.

ЕВГЕНИЙ, 32 года

Сегодня ему все осточертело.

Со стереоплаката напротив сверкал зубами, бицепсами и дельтами старик Шварц в бытность мистером Олимпия. Соседний плакат внятно, с цифрами и движущимися картинками, расписывал несколько стандартных силовых комплексов. Предназначался он главным образом для этих шкетов-халявщиков из «Миссури». Солидным клиентам Евгений сам разрабатывал индивидуальные планы тренировок. Солидных в клубе числилось много, что подтверждало его высокий престиж; но если учесть их постоянные капризы и проблемы со здоровьем — лучше б их, блин, вообще не было.

Сегодня ему ничего не хотелось. В том числе и сидеть на скамье, бессмысленно пялясь на Арнольда; только поэтому удалось заставить себя подняться и двинуться в обход по залу.

Он еще издали заметил сплющенную картонную коробочку, заткнутую за брус шведской стенки: вот гады! Конечно, кому не влом пройти в конец зала и выбросить упаковку из-под своих стероидов в контейнер. В пору нанимать специального человека для… а не пошли б они все?..

Проходя мимо огромного зеркала, Евгений притормозил и, развернувшись вполоборота, напряг мышечный рельеф: не самолюбование, а рутинная обязанность, точно такая же вывеска фирмы, как бигборды при входе и стереоплакаты на стенах. Пацанята, разминавшиеся на брусьях, все как один повернули головы; их восторг только раздражал.

Нет, пора заканчивать с непомерными «миссуровскими» скидками. Когда Евгений открывал клуб, студентам альма-матер вообще предоставлялся бесплатный абонемент — тогда это имело резонанс и смысл. Но «Миссури» теперь совсем не тот, что когда-то. Все они учатся за деньги богатеньких родителей, которые вполне способны оплатить своим отпрыскам и любой тренажерный зал.

Лучше уж продавать абонементы бандитам, как, между прочим, делают все коллеги по спортивному бизнесу. Он усмехнулся. Не-е-ет, «Амфитрион» — заведение приличное, солидное, глубоко элитарное. С соответствующей клиентурой. Если уж бандит — то настолько в законе, что ни одна собака гавкнуть не посмеет.

Немолодой квадратный дядя на том конце зала накручивал на края штанги блины по пятнадцать кило; беззвучно матюкнувшись, хозяин клуба бросился к нему. Успел: клиент как раз прилаживал под штангой свою недоразвитую шею — полоску багрового жира между плечами и длинными мочками ушей.

— Ашот Каренович, — мягко сказал Евгений. — Вы сегодня приседаете четыре по сто сорок, забыли? Снимите лишнее.

— Жека. — Дядя смотрел на него точно так же, как он сам — на картонку из-под стероидов. — Для меня сто семьдесят — семечки. В твои годы я лежа выжимал десять по двести пятьдесят.

— Будете выжимать двести шестьдесят, Ашот Каренович, — пообещал Евгений, мысленно скрещивая пальцы. — Но вы мне платите за индивидуальный комплекс, а по плану у нас сегодня — четыре по сто сорок. Давайте по науке. Занимайтесь!

У следующего зеркала, возложив на плечи грифы от штанг, работали над талиями две и без того тощие барышни: одна — студенточка, другая — чья-то любовница. Эта последняя вместо корпуса вовсю вертела бедрами; пришлось остановиться и зафиксировать ей ладонями то, что должно быть неподвижно. Подружка косилась с нескрываемой завистью, но симулировать ту же ошибку, слава богу, не додумалась. Где, черт возьми, Марго, ее ведь специально нанимали инструктировать подобных пигалиц?..

Нет, вообще обычно Евгений был не против самолично работать с молоденькими смазливыми девицами. Но сегодня — не хотелось даже этого. Ничего не хотелось.

Двинулся дальше — и вдруг споткнулся на ровном месте. Нет, это уж слишком! На беговом тренажере крутила необъятной задницей в ярко-салатных велосипедных трусах… или показалось?.. да нет, точно она, больше некому. Заходит в клуб, наверное, еще реже, чем в свои ресторанчики со здоровым питанием, и надо ж было, чтобы именно сегодня… Он заскрипел зубами и развернулся на сто восемьдесят градусов, но было уже поздно.

— Женечка!

Пришлось подойти. Мадам Лановая была весьма солидным клиентом.

Пришлось изобразить ухмылку:

— Привет, Наташа.

Евгений ненавидел ее с тех самых пор, когда они жили на одном блоке в общежитии. Стоило случайно пересечься на кухне, как эта грудастая дура немедленно вешалась на шею, прижималась и щупала его где только хотела, а потом идиотски хихикала и визжала, что не соблазняет несовершеннолетних мальчиков. Как будто он виноват, что родители когда-то хотели сделать из него вундеркинда и засунули в школу в пять с половиной… Когда на втором курсе ему — последнему из всех однокашников! — стукнуло восемнадцать, шуточка начала звучать так: «Ой, Женечка, какой ты теперь большо-о-о-ой!..» — а прочее осталось без изменений. Мерзость. Его и теперь начинало дергать в радиусе метров пяти от этой бабы.

Весила она сейчас немногим меньше штанги, с которой приседал Ашот Каренович. И как раз в данный момент усиленно с этим боролась.

— Представляешь, Женечка, опять набрала лишних полкило. — Наташка топталась по тренажеру, и от одышки голос звучал еще более томно, чем всегда. — Слушай, ну ты же инстру-у-уктор! Разработал бы мне хороший комплекс…

— Конечно. — Он снова улыбнулся, на этот раз искренне, мстительно. — Завтра и послезавтра у тебя будет страшная крепатура, так что приходи в четверг. Сегодня поздно начинать что-то системное, ты уже дала себе запредельную нагрузку… для твоей комплекции и возраста.

Вот, За «несовершеннолетнего мальчика». Впрочем, ничего похожего на удовлетворение Евгений не ощутил. Все осточертело. Все.

Лановая дернулась, поспешно выключая беговую дорожку. Хотела сказать что-то обидное, но не придумала — дура дурой! — и с достоинством ляпнула:

— В четверг не могу. У меня презентация сети «Двух калорий» в курортной зоне, на побережье. Расширяемся!

Он кивнул, демонстративно измеряя взглядом ее бюст:

— Это точно.

И тут же едва не застонал — потому что она, эта кретинка, эта маньячка!.. — ухитрилась истолковать его взгляд по-своему.

— Женечка…

И ведь если бы отступил в сторону, она действительно запахала бы носом с тренажера! — и пришлось остаться на месте, подставить плечо в качестве поручня, а потом она, конечно, и не подумала убрать руку. Заскользила потной ладонью по рельефной груди, спускаясь на квадраты пресса, а другой рукой намертво вцепилась в бицепс. Еще чуть-чуть — и потащит в душевую… а там захихикает, что не в ее правилах соблазнять спортивных инструкторов, даже владельцев самых что ни на есть элитарных клубов.

— А впрочем, можешь подкачать пресс, Наташа, — ровно сказал он. — Четыре по десять… или сколько там у тебя получится. С утяжелением пять кило. Вперед!

Развернулся. Нет, хватит. Оставить на хозяйстве Марго и Стаса, а самому… Самое паршивое было то, что и уезжать никуда не хотелось. Какого черта?! Как его угораздило выбрать для себя такую плоскую, никчемную жизнь?!.

На том конце зала мягко разъехались двери на элементах: прибыл новый клиент. Евгений неторопливо направился к нему, не утруждая себя — перебьется! — цеплять на лицо улыбку.

— Здравствуйте, Владимир Павлович.

Для своих лет он выглядел совсем неплохо: прямая спина, широкие плечи и грудь, почти плоский живот. Правда, кожа на руках выше локтей уже по-старчески висела мешками. Впрочем, это говорило лишь о том, что когда-то у Палыча были неслабые бицепсы… хотя к черту.

— Сегодня у нас с вами по плану комплексы «Е»-силовой и «С» на растяжку, — без выражения сказал Евгений. — Занимайтесь. Могу проконтролировать, если хотите, но вообще-то я как раз собирался…

— Если вас не затруднит, останьтесь ненадолго, Евгений Борисович.

Впервые за весь сегодняшний день стало интересно; Евгений недоуменно вскинул глаза. Имя-отчество — с чего это вдруг? Обычно Владимир Николаенко, без пяти минут президент страны, солиднейший клиент «Амфитриона», называл владельца клуба попросту Жекой. Как все.

— Что-нибудь случилось?

Николаенко улыбнулся на тридцать два безупречных, вряд ли настоящих зуба. Дежурная ухмылка клиента никогда не казалась Евгению искренней; во всяком случае, голосовать за него он не собирался. Несмотря на перспективы, которые так или иначе открывало их личное знакомство. И даже на то, что в победе Палыча на выборах уже не сомневался ни один ведущий теленовостей.

Клиент начал разминку, вертя запястьями вытянутых рук и качая головой из стороны в сторону, как довольный болгарин.

— Случилось, Евгений Борисович. Предвыборная кампания случилась! И, как говорится, чем дальше, тем страшнее. А ведь осталось меньше месяца…

— Я вообще удивляюсь, как вам удается выкраивать время. — Приходилось, скрепя зубы, поддерживать беседу.

— Ну-у, «Амфитрион» — это святое. — Палыч принялся разминать плечевые суставы. — Кстати, давно хотел вас спросить: почему именно «Амфитрион»? Вы сами выбрали такое название?

— Институтский друг подсказал, — привычно ответил Евгений.

«Институтским другом» был Гэндальф. Тогда еще малопьющий, работавший в приличной газете и готовый практически бескорыстно помочь бывшему сожителю в плане информационной поддержки нового бизнеса. Выбирая вывеску для клуба, Жека попросил Сашку назвать имя какого-нибудь древнего героя, только не очень попсового. Гэндальф сказал «Амфитрион»; понравилось. Подробностями Евгений так ни разу и не поинтересовался.

— Студенческая дружба — самая крепкая, — вздохнул Николаенко. — Потом в жизни появляется слишком много более важных вещей, чем друзья…

Перешел к поворотам корпуса: раз-два-три-четыре. Заговорил в такт:

— Я как раз делаю ставку на молодой электорат. На тех, кто еще верит в такие вещи, как старая дружба и будущее страны. На людей, самостоятельно и успешно развивающих свое дело. На таких, как вы, Евгений Борисович.

Инструктор вежливо улыбнулся. Неужели все это — ради одного-единственного голоса?

Палыч принялся делать наклоны: он запросто доставал ладонями шнурки на кроссовках. В принципе было самое время переместиться к другим клиентам, поближе к выходу, а затем вообще ненавязчиво покинуть зал. Впрочем, не очень-то и хотелось.

И что дальше?

— В воскресенье я устраиваю небольшую вечеринку. — Дыхание политика если и сбилось, то совсем незаметно. — Даже посреди самой бешеной гонки порой необходим привал. Посемейному, только самые близкие люди. На моей даче в Дубравах, ехать по Западному шоссе, а на повороте вас встретят… В общем, не заблудитесь, Евгений Борисович. Приезжайте.

Снова сверкнул зубами и бодро направился к штанге для жима лежа: первое упражнение комплекса «Е». Николаенко, образцовый клиент, никогда ни на йоту не отступал от предписаний инструктора. Но в остальном был точно такой же, как все прочие, привыкшие не замечать разницы между владельцем элитарного клуба и швейцаром при входе в оный.

И вдруг— приглашение на семейную вечеринку. Неправильное, бессмысленное.

Или, может быть, жизнь налаживается?

Инструктор усмехнулся. Пожалуй, не стоит говорить Палычу, что он, Евгений, давно решил голосовать за Аньку Гроссман. А что? — здоровая, классная тетка. И до сих пор, похоже, сохнет по этому красавчику Багалию.

Жалко бабу.

Его действительно встречали.

Возле неприметного — запросто бы проскочил! — выезда на боковую дорогу стоял ярко-алый «ягуар», при появлении «лендровера» взорвавшийся оглушительным визгом и миганием фар. Хорошая машина, снисходительно оценил Евгений, хоть и мелковатая; он всегда любил все большое и основательное. Снисходительность подтачивало сознание того, что «ягуар» скорее всего принадлежал отнюдь не самому Николаенко, а кому-то из его распоследних «шестерок».

Ехали минут десять. Проскочили КПП, где доброжелательные менты чуть ли не взяли под козырек при виде красной машины. Дорога вильнула в дубовую рощу; справа сквозь сочную листву блеснуло озеро. У самой кромки асфальта в траве вовсю желтели одуванчики.

Сопровождающий остановился так неожиданно, что Евгений едва не поцеловался с ним бамперами. Пока он беззвучно матерился, в «ягуаре» открылась дверца, и на свет вылезла маленькая рыженькая девушка в ковбойке и джинсах. Присела на корточки, сорвала желтый цветок и со всех ног поскакала к гостю. Ругнувшись напоследок, Евгений опустил навстречу боковое стекло.

— Здравствуйте, Евгений Борисович! — Она щебетала, словно жизнерадостная канарейка. — Вам будет удобнее выйти из машины здесь. Наш водитель заберет ее на стоянку, это немного в стороне, чтобы не загрязнять воздух. Владимир Павлович ждет вас!

Евгений кивнул и выключил мотор; черт, до чего же он не любил отдавать автомобиль в чужие руки. На всякий случай запер «бардачок», вздохнул и выбрался на воздух. Девушка приветливо улыбалась, чуть запрокинув подбородок; она едва доставала Евгению до плеча. Одуванчик уже торчал у нее из-за уха, путаясь в рыжих волосках.

— Идемте за мной.

И она потопала прямо через лес, по щиколотку утонув в яркой траве. Евгений со вздохом покосился на свои новые лакированные «саламандры»; впрочем, трава росла лишь у дороги, дальше подстилка из дубовых листьев была сухой и ровной. День выдался жаркий, почти летний, захотелось расстегнуть пиджак, но Евгений сдержался. Возможно, идти совсем недалеко.

Он оказался прав. Уже через несколько минут за стволами замелькало что-то светлое, потянуло дымом и запахом шашлыков, Девушка внезапно рванула вперед, и ее канареечный голосок разнесся среди дубов:

— Евгений Борисович!

Она, понятно, не звала его, а возвещала о прибытии. Этакий дворецкий в джинсах. Секретарша?..

За последней полоской кустарника Евгений застопорился, поправил галстук и воротничок, проверил, не расстегнулись ли запонки и, присев на корточки, кое-как обтер туфли. В деловых костюмах он всегда чувствовал себя бронированным идиотом; но не в любой же ситуации, черт возьми, можно ходить в кроссовках и спортивном трико с обнаженным торсом…

Вздохнул и шагнул на поляну.

Картинка была — как из иллюстрированного журнала о быте богатых. Евгений и сам давно был по-настоящему богат, но обставлять жизнь подобным образом так и не научился. Четырехэтажный коттеджик с аккуратными башенками по бокам. Вековые деревья вокруг. Крыльцо, утопающее в клумбах. Овальный пруд с уточками и одиноким лебедем. Подстриженная лужайка, посреди которой и дымился мангал, распространяя вкусный, но довольно плебейский запах.

— Здравствуйте, здравствуйте! Заждались…

Голос Палыча Евгений опознал значительно раньше, чем самого хозяина. И только после того, как рыжая канарейка подбежала к мужику, вынырнувшему из-за облачка дыма, а тот покровительственно обнял ее за талию, до Евгения дошло, что это и есть Владимир Николаенко.

Небритый, в футболке с растянутым воротом, не очень чистых парусиновых брюках и кроссовках с потрескавшимися подошвами. Честное слово, в тренажерном зале «Амфитриона» этот человек появлялся в несравнимо более презентабельном виде. Евгений стиснул зубы, чувствуя, как деревенеет улыбка и большая капля пота ползет по спине под нейлоновой рубашкой от «Дольче и Габбана».

— Присаживайтесь. — Хозяин кивнул на длинное бревно перед мангалом. Тут же сел сам, а пигалица в джинсах примостилась рядом и положила голову ему на плечо. Больше Евгений не заметил ни души. Неужели они так и будут втроем изображать вечеринку: он, Палыч и эта его…

— Скоро подойдет моя супруга, — беспардонно читая мысли, улыбнулся Николаенко. — Ас Ниночкой вы уже, надеюсь, познакомились?.. нет? Нина Владимировна, моя маленькая дочурка.

Канарейка вспорхнула и протянула Евгению руку. Тот пожал ее в половину усилия, каким обычно держал карандаш, и наконец опустился на бревно. Успел в очередной раз почувствовать себя полным кретином, подтягивая брюки.

Дочка. Н-да, а он уже подумал… Стоп, выходит, Николаенко послал встречать его на дороге не десятую по рангу прислугу, а родную дочь?..

Неправильно. Абсурдно и нелепо, как его эксклюзивный костюм на неотесанном бревне.

— Мясо вымачивается в красном вине, — обстоятельно выдавала тайну рецепта жена Николаенко. — Сутки, не меньше. Однако самое главное — угадать со специями. У меня есть несколько основных ансамблей: «для тех, кто любит поострее», «тонкий пикант», «горская простота» и так далее. Но, знаете, Евгений Борисович, без элемента импровизации все равно не обойтись. Частица души… только тогда шашлык будет по-настоящему…

Слава богу, можно было ей не отвечать: периодические кивки и усиленное жевание вполне сходили за должное. А шашлык действительно был потрясающе вкусный, Евгений уже приканчивал третий по счету немаленький шампур. С первого из них на брюки упала жирная капля, навсегда испортив дорогой костюм (правда, Ниночка тщательно засыпала пятно солью), — но теперь, после нескольких бокалов вина, Евгений уже был способен об этом не думать. Хотя о полном расслаблении в душевной компании говорить не приходилось.

— До чего же хорошо, — негромко икнув, протянул хозяин. — Весна, тишина, воздух пить можно!.. Вот в такие вечера и думаешь: а на кой мне сдалась эта политика?..

Канарейка Ниночка тихонько хихикнула. Анна Сергеевна, тоже маленькая и рыжая дама в спортивном костюме, нежно похлопала мужа по плечу. Евгений дипломатично жевал; кольнуло предчувствие, что именно в этот момент начинается серьезный разговор. Ради чего, собственно.

— Вот вы совсем не интересуетесь политикой, правда, Евгений Борисович?

И Палыч пригубил вина, словно его вопрос был чисто риторическим. Но явно ждал ответа; что ж, Евгений проглотил кусок мяса и неопределенно повел бровями:

— Нет, почему же… Новости смотрю, стараюсь быть в курсе. В моем бизнесе иначе нельзя. Многие клиенты, с вас же начиная, Владимир Павлович, имеют самое непосредственное отношение… а я живу интересами своих клиентов тоже.

— Понимаю, понимаю… Кроме того, если не ошибаюсь, у вас там немало знакомых. — Николаенко усмехнулся. — Я имею в виду, старых, по альма-матер. Ведь МИИСУРО стал, так сказать, кузницей кадров… Практически вся талантливая молодежь, что сейчас приходит в политику, — ваши бывшие однокашники.

— Вы имеете в виду Андрея Багалия?

Палыч положил в рот шашлык, устроив естественную паузу; все еще невнятно заговорил снова:

— И Андрея, и эту девочку, Аню Гроссман… очень способная детка, очень. У нее все шансы выйти во второй тур. — Он приглушенно рассмеялся. — Наступает мне на пятки ваш «Миссури». Знаете, Ниночка тоже там учится, второй курс… но, по-моему, марка уже не та. Что-то такое с вами там делали в первые годы, правда, Евгений Борисович?

Он не понял:

— Как — что? Учили. Я, во всяком случае, был старательным студентом. Если бы не спорт — сборы, соревнования, потом травма, реабилитация, — наверное, окончил бы с красным дипломом.

— А ваши друзья? Скажем, этот, вы говорили, который придумал вам название клуба?..

— Сашка Линичук? Он журналист. Средненький, звезд с неба не хватает. Да они с Геркой и не учились вовсе — только песни орали под гитару… — Он улыбнулся, протягивая руку за новым шампуром. — Мы жили втроем в одной комнате, так заниматься было невозможно! Что теперь с Георгием, я даже не знаю.

Николаенко внушительно посмотрел на дочь: мол, делай выводы. Канарейка потупилась. Но почему-то эта сценка показалась Евгению ненастоящей, разыгранной, как по нотам.

Палыч уже глядел на него в упор.

— У вас, кажется, был еще один друг. С ним случилось несчастье… я ничего не путаю?

— Да. — Он решил не выказывать удивления. — Влад Санин. Впрочем, они дружили втроем: Влад, Герка и Гэндальф. Я их делами и песнями не особенно интересовался.

— Ну, о чем вы говорите! Я помню свои студенческие годы. Споры до хрипоты, юношеский нигилизм, готовность перевернуть мир… А тем более студенты МИИСУРО, в чьи руки уже тогда было отдано Будущее. Неужели вам не хотелось выяснить, каким именно образом? Насколько мне известно, этот мальчик, Влад, довольно близко подошел к разгадке…

Ему неоткуда было это знать.

Евгений тщательно пережевывал мясо; необходимо срочно что-то придумать. Если та старая история каким-то образом всплыла наружу, лично он не собирался иметь к ней никакого отношения. Нужно убедить Николаенко, что он обратился не по адресу. Что совершенно напрасно приглашал на семейную вечеринку постороннего человека и отправлял к нему свою дочь в качестве эскорта. Ничего не знаю и знать не хочу. Ничего!..

— Он был странноватый парень, этот Влад, — заговорил неторопливо и вроде бы непринужденно. — Щуплый такой, понимаете, приставка к компьютеру. Да, у него была одна бредовая идейка: какие-то нейронные карты, центры способности к абсолютному тропизму, процент погрешности… вы что-нибудь поняли? Я и не пытался въезжать. Полная ерунда. А Герка с Гэндальфом проникались: неформалы. Тем более что ко всему этому, ясное дело, прилагались навороченные компьютерные примочки…

— У вас в комнате был компьютер?

— Дома у Санина был. И на работе — он уже на первом курсе подрабатывал программистом. А в комнате — смеетесь, Владимир Павлович. Это вам не нынешний МИИСУРО, У нас тогда на всю общагу был только старенький комп у Юльки Сухой, так она его прятала под скатертью и сверху ставила цветок, чтобы не бегали все подряд… То были совсем другие времена.

— Да, — вздохнул Николаенко. — Помню, тогда почти никто не верил в будущее этой страны. А вы его сделали. Вы, молодые. И мне по-человечески интересно понять, как вам это удалось…

«По-человечески». Евгений замаскировал нервный смешок за хрустальной стенкой бокала. И какого черта он, Жека, не послал тогда всю компанию подальше, когда им взбрело в голову вести при нем дискуссии и даже продемонстрировать в действии ту программу… Палыч — железный мужик. Он не ослабит хватки, пока не узнает всего.

Солнце уже просвечивало сквозь нижние ветви дубов; Ниночка склонила голову на плечо Анны Сергеевны. Человек в растянутой футболке, радушный хозяин и глава семейства, смотрел на гостя. Не в упор, а чуть-чуть искоса, напряженно повернув голову.

Нет, показалось. Не может быть, чтобы в этих прищуренных глазах, знакомых каждому по предвыборным плакатам…

Страх?

— А бодибилдингом вы занялись уже потом?

Они шли вдвоем через сумеречный лес, в тишине стрекотали насекомые и шуршали листья под ногами. И даже Ниночка приглушила свой канареечный голосок.

— Да. Врачи сказали, что я не смогу бегать после такого разрыва связок, то есть не сумею развивать нормальную скорость, а для футболиста это приговор. Пришлось сменить вид спорта. Как видите, удалось кое-чего достичь…

— Папа много рассказывал о вас…

Она шагала медленно, запрокинула в повороте голову, ловя его взгляд. Полуоткрытый маленький ротик, россыпь веснушек. Забыла вынуть из-за уха увядший одуванчик, и серый в полумраке закрывшийся цветок при каждом шаге подскакивал у нее на щеке. И распахнутые, совершенно влюбленные глаза…

Дочка самого Николаенко. Евгений усмехнулся. И ведь папа, кажется, не против.

— Он и вправду восхищается вами: силой характера, деловыми качествами… Способностью безошибочно выбрать верный путь в жизни — это ведь не каждому дано.

…Он ожидал гораздо худшего. Однако жесткий допрос в какой-то момент разом превратился в удивительно теплый, душевный разговор; и теперь, прогуливаясь с дочерью Палыча в сторону автостоянки, Евгений готов был поверить, что допрос ему почудился по глупой мнительности. И вообще, вполне вероятно, этот странный вечер был попросту смотринами.

Почему бы и нет? Может, Ниночка как-то увидела его, красивого и мускулистого, в рекламном буклете или в телепередаче… Спортивный инструктор? Но зато в каком престижном клубе! А Владимиру Николаенко по имиджу поддерживать молодых, идущих по жизни верным путем. Особенно выпускников МИИСУРО. Особенно перед самыми выборами.

Меньше месяца — и ты зять Президента. Стоит подумать.

— Так странно — мы с вами из одного института… — тихо сказала Ниночка. — Только сейчас там совсем неинтересно. Это в ваше время в «Миссури» учились такие люди! Тот же Андрей Багалий… Вы дружили с Андреем?

— С ним все дружили. Очень обаятельный был парень… хотя вообще-то ничего особенного. А что?

Ниночка взяла его за руку. Притормозила, заставила остановиться. Стремительно темнело, Евгений уже не различал зрачков в ее глазах.

— Я вам скажу, — прошептала почти неслышно. И наивно, по-детски: — Только никому-никому, хорошо?

Пожал плечами, кивнул.

— У папы есть внутренняя социологическая служба. Люди, которым он платит за правду, понимаете? Так вот, они говорят, что Багалий может победить его… уже на этих выборах. И даже, возможно, в первом туре. Он не верит, конечно… Но он боится.

— Ерунда, — убежденно, совершенно искренне сказал Евгений.

Ниночкина ладонь была маленькая и прохладная. Эта ладошка с неожиданной силой удержала его, когда он хотел двинуться дальше. В кронах дубов звучно и вкрадчиво прошелестел ветер. Романтическая беседа в вечернем майском лесу. О политике. Впрочем, эта канарейка, выросшая под папиным крылом, вряд ли умеет говорить о чем-то ещё.

— А знаете, мне самой иногда… страшно. Его лицо на бигбордах. И выступление вчера было по второму каналу… Вы говорите — обаятельный парень. А по-моему, в его обаянии что-то нечеловеческое. Как будто перехлестнуло через край — и зависло в воздухе, против всех законов. Он всегда был такой?

— Не знаю. — Евгений все-таки зашагал вперед, не выпуская ее руки. — Слава говорила, не всегда…

— Звенислава?

Чуть не до крови закусил губу. Отпустил Ниночкину руку; нет, стряхнул ее, как стряхивают насекомое. Он не собирался говорить о НЕЙ. Так нелепо, вдруг, ни с того ни с сего. Ведь за все время он ни разу не позволил себе по-настоящему о ней вспомнить. Давно пережил, скомкал и выкинул в контейнер, как пачку из-под стероидов.

— Я просто… — испуганно забормотала Ниночка. — Она же выступала по регионам с концертами в поддержку Багалия, и они вместе учились, вот я и подумала… Звенислава. Она когда-то любила его, правда?

— Ничего она его не любила.

Евгений сам не знал, как оно вырвалось — нелепое, мальчишеское, назло врагам. И пришлось объясниться, и с каждым словом, как ни странно, становилось легче:

— Она умела убедить себя в чем угодно… Потом, позже, точно так же вбила себе в голову, что любит меня. Между прочим, была моей первой женщиной… Но все это быстро кончилось — потому что уже прошла зима. Не понимаете? И никто не поймет, ведь Звенислава — символ нации, запредельный успех, самый что ни на есть правильный жизненный выбор. Но я все чаще думаю, ЧТО бы выяснилось, если приложить к ней ту программу Влада…

— Что?

На поясе мелодично запела мобила. Странно: телефон молчал весь день, и Евгений был уверен, что отключил его. Бросил мимолетный взгляд на определитель номера: «определению не поддается». Ладно.

— Слушаю.

— Здравствуй, Жека, это Руслан.

— Руслан?..

Понадобилось несколько длинных секунд, чтобы сосредоточиться и вспомнить. Но…

— Извини, что отвлекаю, — голос в трубке звучал так, словно они виделись буквально вчера, — у вас тут приятная прогулка… Я просто хотел попросить тебя, Жека: не болтай. Не распускай понапрасну язык, хорошо?.. Ну, счастливо.

Евгений медленно отвел трубку от уха и, как лунатик, долго держал на вытянутой руке, прежде чем повесить назад на пояс. Ерунда какая-то. За пять лет в «Миссури» они не сказали друг другу и пятнадцати слов. После института ни разу нигде не пересеклись; удивительно, что ему, Евгению, вообще удалось… И как это понимать?

— Что-нибудь случилось? — робко чирикнула Ниночка.

Он вздохнул — а, к черту! — повернулся, молча взял в ладони ее удивленное лицо и наклонился к губам.

ЮЛИЯ, первый курс

Невозможно читать Джойса, когда над ухом взахлеб обсуждают, кто с кем целовался и сколько стоит какая шмотка. А в Джойсе восемьсот с лишним страниц. Он один остался из списка литературы, и Антонина Филипповна поставила мне автомат с условием, чтобы я прочла до следующего семестра. Я прочту. Слава богу, теперь я прочту.

Сегодня был последний экзамен: Ленка сдала на четыре (с моим конспектом под столом), а у Наташки трояк. Обе довольные, как слоны. Одна сразу же упаковалась и уехала в родное село, а другая осталась отметить с ребятами конец сессии, но часам к восьми умудрилась поссориться со своим третьекурсником и тоже укатила назло врагам, размахивая кое-как набитой сумкой. Есть на свете справедливость. Теперь можно спокойно дочитать «Улисса», законспектировать в дневник читателя, сдать в библиотеку и с чистой совестью — домой на каникулы. Наконец-то.

Я удобно устроилась на кровати, поставив рядом на тумбочку чашку чаю и пакет с Наташкиным печеньем: пока она вернется, все равно ведь засохнет. Этажом ниже бесновалась послесессийная пьянка; но этажом ниже — это не так страшно. В общежитии ко всему привыкаешь.

…К тому времени, как я дошла до внутреннего монолога Молли без знаков препинания, внизу уже угомонились. В тишине громко тикал будильник: полвторого. Я пролистнула оставшиеся страницы: если не считать примечаний, всего ничего. На дне турецкого пакета еще крошилось печенье, но от его синтетической сладости давно и сильно хотелось пить. Подумала, что неплохо бы встать и опять заварить чаю покрепче, тем более что эта Молли с ее потоком сознания была какая-то непонятная. И вообще обычно я ложусь в одиннадцать — если, конечно, девки никого не приводят в комнату…

В блоке было темно и так тихо, что я невольно остановилась сразу за скрипнувшей дверью. Три четверти общаги уже поразъезжались по домам; я попыталась вспомнить, остался ли хоть кто-нибудь с нашего этажа. Алина? Она уже работает и домой на каникулы не ездит, но вряд ли — в свете последних событий в личной жизни — придет сюда ночевать. Кажется, еще Женя из четыреста пятой. Но он, разумеется, давно спит.

Даже вечные огни конфорок не горели: пришлось зажечь газ спичкой, чиркнувшей о коробок настолько оглушительно, что я вздрогнула. В темноте заплясал синий цветок; я взгромоздила сверху полный чайник, потом сняла и отлила большую часть воды, оставив на самом донышке. Чтоб скорее закипело.

Ни единого звука. Слабый свет проникал из моей приотворенной двери, и вдруг подумалось, что, пока я на кухне, туда может забраться кто угодно. Глупо: ему пришлось бы передвигаться бесшумно, как кошка, к тому же я в любой момент могла включить свет на кухне и даже во всем блоке. Чайник начал шипеть и посвистывать; ну, еще чуть-чуть!.. Обернула полотенцем ручку и, обжигаясь паром, понеслась к себе, едва не врезавшись в темноте в кухонный косяк. Защелкнула за собой шпингалет и перевела дыхание. Трусиха.

И тут раздались шаги.

А потом — стук в дверь.

Замерев посреди комнаты с чайником на весу, я решила не открывать. Мало ли кто не может заснуть после пьянки и бродит по этажам в поисках приключений. А баба Соня внизу на вахте не пошевелится, как ни кричи. Нет уж, тихо. Меня здесь нет: если б не Джойс, я бы уехала еще шестичасовым поездом. Вот только свет… и огромная, в четыре пальца, щель под нашей дверью.

— Наташ, открой. Наташа!..

Тем более. Правда, я узнала голос: четыреста пятая, Саша Линичук, которого все называют Гэндальфом, — и немного успокоилась. Линичук по характеру безобидный, а когда выпьет лишнего, ему обычно плохо. Только все равно нечего ему делать ночью в моей комнате.

— Наташа.

Он бы сейчас ушел: так пытаются позвать кого-нибудь в самый последний раз. Что-то такое было в его хриплом голосе… Безнадежное, обреченное и страшное.

…что я клацнула защелкой.

— Я думал, это она. А ты почему не уехала?

— Джойса дочитываю.

— А-а.

До него, конечно, не дошло; сам наверняка сдавал зарубежку по кратким пересказам, услышанным от кого-то в коридоре. Мы с Линичуком в одной группе по иностранному, так он вечно блефует на ровном месте, ничего не выучив. И, как правило, удачно.

— Извини, что так поздно. Просто свет горел, и я подумал, это… ну, в общем. Хулита!..

Не терплю, когда меня так называют. Но у него единственного получалось почти так же нейтрально, как у преподавательницы испанского. Наверное, потому что сам — Гэндальф.

— Что?

— Понимаешь, я вернулся, а Герки нет. Он уже на экзамен сумку взял, только я забыл. Жека спит, у него, блин, режим… а если и разбудить, что толку. Чтобы к Владу, так метро уже не ходит… А у вас — свет. И я решил… хотя тебе, конечно, тоже не до того… просто…

И вдруг он повалился как подкошенный на Ленкину кровать.

Я чуть было не уронила чайник с кипятком себе под ноги. Только тут заметила, что лицо у Линичука землисто-белое, а левое веко чуть дергается. Что он тяжело дышит, привалившись к стене, и дыхание у него судорожное, как будто скребут пальцем по зубцам расчески. И что при всем этом он, кажется, совсем не пьяный.

— Тебе плохо? — Я шагнула вперед, и чайник качнулся в руке. — Может, чаю выпьешь?

Поднял глаза — мутные, сумасшедшие:

— Кофе.

— Кофе нет… а вообще ладно, возьму у Лановой. Сейчас.

Роясь в Наташкиной тумбочке, я искоса поглядывала на него. Линичук был в верхней одежде: зимние ботинки, за рантом которых еще не растаял снег, болоньевая куртка вся в грязных потеках. Только что пришел с улицы, причем явно попал там в какую-то переделку. А у Ленки, между прочим, на кровати свое, не общаговское, покрывало… Перехватив мой взгляд и, похоже, мысли, Гэндальф порывисто выпрямился на кровати и принялся расстегивать все время заедавшую молнию.

Воды в чайнике хватило как раз на кофе для Линичука и полчашки чаю мне. Кипяток уже не был крутым, и на поверхности густо закружились чаинки-«слоники». Вот так всегда.

— Спасибо, — сказал Гэндальф.

Он потихоньку становился похож на человека.

— …Пошел в первой пятерке. И через двадцать минут уже отстрелялся. Знаешь, Хулита, странноватое чувство: все дрожат в коридорах, суетятся, а ты свободен, как трусы без резинки. Но уходить за здорово живешь не хочется: все-таки, блин, первая сессия!..

Тут он почему-то расхохотался. Так жутко, что я поперхнулась «слонами».

— Решил сходить узнать, как там ребята. В их группе последний экзамен — цивилизация, письменный. Герка, тот собирался потом сразу на электричку, впритык успевал. А с Владом можно было и посидеть в «Шаре», отметить, ему-то спешить некуда… Короче, заглядываю в аудиторию: ты скоро? Он показывает на часы: мол, еще полчасика, и все. Влад вообще здорово соображает. Он — гений, Хулита. Самый обыкновенный гений…

Я подумала, что в их компании сплошные гении. Георгий — поскольку сочиняет песни. Влад — потому что компьютерщик. Сам Линичук, наверное, тоже — в какой-нибудь своей области.

Он уже выпил кофе и даже разулся. И продолжал:

— Я тогда спустился вниз — покурить, побродить по снегу. Встретил Андрея с Алькой, они ведь теперь… ладно, проехали. Короче, они как раз собирали народ, чтобы круто погудеть. Черт, пошел бы с ними — и ничего. Ничего!!!.. Но я ждал Влада, говорю: сорри, ребята, может, вечером в общаге встретимся. Как же…

И пошел знаешь куда? За основной корпус, где стадион и хозяйственные пристройки. Это мне всегда казалось странным. Ведь архитектура «Миссури» — супер, проектировал дядя с воображением, причем не удивлюсь, если малость под кайфом. А эти «миссуреныши» на заднем дворе… Стремно. И назначение их непонятно: в корпусе ведь все предусмотрено, и котельная, и бойлерная, все! Вот меня и дернуло полезть посмотреть. Знаешь, это для таких, как я, табличку придумали: «Не влезай, убьет». Но такие, как я, по жизни ее игнорируют… Я присела на свою кровать и потихоньку открыла Джойса. Сосредоточиться, конечно, не выйдет. Но хоть по диагонали…

— И что там было?

— Охранник был. Квадратный дядя в камуфляже — типа в бойлерной, да? Я ему показал студенческий, сказал, что я староста курса и по поручению ректора должен проверить соответствие последнему постановлению Минобразования согласно Указу президента от ноль третьего ноль первого текущего года. Я умею. Еще в школе проходил куда угодно… И этот лох тоже повелся, кто бы сомневался.

Ну, короткий коридорчик, пару дверей, стремных, как в кладовке. А в конце — лестница вниз. Естественно, я сразу туда, как будто так и надо. Спускаюсь, спускаюсь, а она… бесконечная. Только пролеты загибаются, и никаких выходов. Потом оказалось, там лифт есть, за одной из кладовочных дверей, а та лестница, наверное, на случай аварии…

Я уже решил, что меня глючит, будто плейер заело: ступеньки, ступеньки… И вдруг — проем. Светлый. Такой, знаешь, белый свет, мертвенный. Я сразу подумал про лабораторию: стерильно и секретно, вход в белых тапочках. Черт, вот говорю с тобой сейчас и чувствую, как оно тупо, неправдоподобно, словно американскую фильму пересказываешь… Ты мне веришь?.. только честно, Хулита?!

Я как раз закончила с Молли Блум, хотя, правду сказать, ничего там не поняла. В откровениях Линичука, которые я улавливала краем уха, понятного было еще меньше. Но, во всяком случае, он не врал. Накурился после экзаменов драпа? А эта компания балуется, все знают. Может быть. Однако сам Гэндальф уж точно верил в каждое свое слово.

Пожав плечами, я кивнула. И незаметно перелистнула страницу.

* * *

— …Мужики. Двое. Если б я на них напоролся, им бы вряд ли прокатило про постановление Минобразования. Рванул первую попавшуюся дверь — открыто. И, главное, темно, никого нет. Дуракам везет, правда? Осмотрелся: там стояло до фига компьютеров и еще какой-то оргтехники, в темноте не разберешь. А те двое как раз вошли в соседнюю комнату, причем оказалось, что эти помещения смежные, и между ними дверь, запертая, но с конкретной замочной скважиной. Так что я мог послушать, о чем они там говорят. И даже местами увидеть.

«А сюда мы перенесли основные фонды и личные данные по студентам». Я их буду называть Первый и Второй, так это Первый сказал. Второй долго не отвечал, ходил взад-вперед, кажется, рассматривал какие-то стеллажи. Потом спрашивает: «Как последний набор?» Первый ответил: «Очень неплохо. Налицо позитивная динамика: клинических случаев отторжения — ни одного, несмотря на значительно большее по сравнению с прошлыми наборами количество реципиентов. Четыре человека не явились, но они и сессию проигнорировали, так что будут отчислены, я распорядился… А вообще нехорошо вы как-то выразились: последний. У летчиков, знаете ли, так не принято. Мы, конечно, не…»

И тут Второй перебил. Тихо, с нажимом: «Последний».

Потом они битый час ругались. Первый доказывал, что безумие — свертывать проект, когда все только-только вышло на рельсы и дальше покатится, как по накатанному. Второй — а он, ты поняла, был явно главнее — говорил, что… В общем, у него все сводилось к одному: бабок нет. Что отдача от проекта будет черт-те когда, а он свои кровные вбухивает уже сейчас, а разные жуки вроде Первого раздувают смету до неприличия, что в следующий раз они, дай волю, четыреста человек на курс наберут… Ну и всякая такая пурга. Я уже почти перестал въезжать, когда он вдруг сказал точно так же, слово в слово: «процент погрешности». Хотя, подожди, ты ж не в курсе, Хулита… Как Влад. Слово в слово — как Влад.

Первый тут же начал оправдываться. Мол, да, врожденная способность к абсолютному тропизму присутствует не у всех, но что по сравнению с первым набором они достаточно далеко продвинулись в смысле выявления этой способности еще на стадии предварительного собеседования… Конечно, не на все сто процентов, но динамика… и т.д., и т.п. Но Второму, кажется, было уже неинтересно. Пару раз промычал не в тему. А потом спрашивает:

«Тут есть данные на моего сына?»

«Разумеется. Мы же не могли вообще освободить его от… Но комбинаторика не проводилась, согласно вашему пожеланию…»

«Моему приказу»,

И тут я увидел его в скважину. Второго. Он проходил мимо стеллажа, на котором стояли в ряд сидиромы, будто в студии звукозаписи, причем довольно крутой… а между ними картонные язычки торчали с буквами, стремно так, вроде как в районной поликлинике. Остановился напротив буквы «Ц» — и обернулся. Отец Руслана Цыбы. Ну, тот мужик на «роллс-ройсе», к ректору несколько раз приезжал… помнишь?

Батя Цыбы.

«А ведь вы не правы, — сказал Первый. — Я мог бы дать вам гарантию, что побочных эффектов комбинированная стимуляция центров не дает. А стопроцентный тропизм — это великая вещь. Это, по сути, полное избавление от случайностей, нелепых ошибок, фатальных эмоциональных порывов… Единственно правильный жизненный выбор. Нашим выпускникам действительно принадлежит Будущее…»

«Моему сыну оно принадлежит с рождения, И в куда большей степени, чем вашим подопытным ублюдкам. Кстати, я хотел бы забрать его нейронную карту».

Первый махнул рукой: пожалуйста. Я его тоже рассмотрел: попадался мне пару раз в «Миссури», мелкий такой, типа методиста или лаборанта… Ты наверняка тоже видела, только могла и не запомнить. Никакой. Кстати, у нас на медосмотре его не было: светиться, гад, не хотел… А когда бы они делали эту свою комбинаторику, как не на медосмотре?! Хотя мы с Цыбой вместе проходили, мы ж в одной группе. Будешь смеяться, у него даже трусы какие-то модельные… впрочем, фигня. Я должен был заметить что-то неладное, какую-нибудь разницу, еще тогда. Должен был — но не заметил же!..

Какой-то эксперимент. Эксперимент над нами! — и они его уже проделали. Черт, до чего же хреново осознавать… Как над крысами: курс на двести пятьдесят крыс. Больше: третий ведь год подряд проводят. Само собой, незаконно. Полная тайна организации плюс мощное левое финансирование. А народ ведется. Народу что? «От вас зависит Будущее…», «Вы измените мир…».

Тупо-то как, Хулита…

А Влад начал догадываться с самого начала. Потому что гений. У него не было ничего конкретного, одни предположения, логические предпосылки — и только на них опираясь, он разработал компьютерную программу, которая… Самое смешное, что у них, насколько я понял из базара тех двоих, ничего подобного нет. Они определяют процент погрешности методом тыка или вообще делают вид, что нет никакого процента… им же невыгодно, бабки-то Цыбиного бати. Между прочим, возникает вопрос: на фига оно ему? Если своего Русланчика он от эксперимента оградил — то на фига?!.

Правильный жизненный выбор… или как они там говорили — «тропизм». Это наверняка не все. Не ради нас же они стараются. Должно быть что-то еще…

Ты же умная, Хулита. Что?!!

Я уже давно закрыла книжку: все равно не сосредоточишься тут. Придется дочитывать завтра с утра, и еще неизвестно, во сколько я встану: на будильнике перевалило за три ночи. Нет, я всегда знала, что с ребятами из четыреста пятой не все в порядке. Кроме Жени, конечно, — тот просто дурак. А остальные двое с их гитарой, патлами, серьгами, кольцами, идеями, пивом, наркотиками… И даже этот Санин, которому Наташка строит глазки, — на вид приличный мальчик, но такие тараканы в голове…

Последние четверть часа я слушала Линичука довольно внимательно. Не в том смысле, что придавала его потоку сознания какое-то значение. Просто было ясно, что он не уйдет, не выговорившись. А значит, надо честно выслушать, не теряя нить рассказа и не провоцируя, таким образом, повторять по нескольку раз.

— А как ты оттуда выбрался? — Я осторожно попробовала подвинуть повествование к финалу. Кажется, получилось.

— Ну, как… Дождался, пока они ушли. А потом, естественно, перепутал направление… побежал в противоположную сторону от выхода. Крыса в лабиринте. Хотя и лабиринта никакого не было, один длиннющий коридор, освещенный этими белыми лампами, как в морге… Потом мне пришла в голову одна идейка. Вовремя, как всегда. Надо было, кровь из носу, вернуться в тот кабинет, где… Ну и ломился, как ненормальный, во все подряд двери. Почти все заперты, кое-где открыто, но темно, только углы какие-то отсвечивают и мониторы… Знаешь, Хулита, там ведь могли делать все что угодно. От вивисекции до гомункулусов — запросто. Глубоко-глубоко под землей. И наверняка, если что, оно все взорвется.

— Но потом ты же нашел выход? — Гомункулусы с вивисекторами были уже чересчур. Кроме того, мне вдруг страшно захотелось спать.

— Нашел. И то помещение тоже нашел. Даже удивляюсь, почему те двое его не закрыли. Идиотам счастье, правда? Я просто вспомнил, как батя Цыбы требовал нейронную карту… а потом такой характерный звук— пластмассой о металл… «Пожалуйста!» То самое собрание сидиромов с картонками по алфавиту, как в поликлинике! И я подумал… моя ведь тоже. На букву «Л».

Линичук вдруг встал и поднял с кровати свою грязную куртку. Запустил в карман ладонь, поморщился, тихо матюгнулся, встряхнул куртку и засунул руку внутрь чуть ли не по плечо. Надо же до такой степени оторвать подкладку… Я уже видела то, что он искал: плоский квадрат оттягивал угол засаленной полы.

— Вот, — сказал Гэндальф, извлекая диск. Коробка была прозрачная, без обложки и каких-либо опознавательных знаков. — Слушай, Хулита, твой комп еще дышит? Включи.

Тут-то я и возмутилась. И даже не сразу нашлась, что ответить.

Мало того что перед сессией все общежитие считало себя вправе бегать ко мне набирать рефераты и курсовые. Мало того что я же оказывалась виновата в отсутствии принтера — видите ли, распечатать им тоже негде! В конце концов пришлось объявить, будто я увезла компьютер домой, спрятать процессор и клавиатуру под кровать, а монитор замаскировать под тумбочку с традесканцией… Но откуда?.. Наверное, Наташка раззвонила, она вечно откровенничает с четыреста пятой и вообще со всеми, кто в штанах. Стерва.

Мало всего этого! Теперь они думают, что могут обкатывать на моей машине свои бродилки-стрелялки. А перед этим рассказывать страшненькие наркоманские истории, от которых у кого угодно мозги перестанут работать — особенно в полчетвертого ночи. Но не у меня! И вообще вот возьму и действительно увезу его завтра… хотя тяжеленный, до вокзала не дотащу.

— У меня сидиром не работает. А игры ваши дурацкие вообще не тянет.

Линичук смотрел на меня как-то странно. Под его взглядом я почему-то вспомнила гулкую пустоту на этаже — да что там, во всем общежитии! — и сонную бабу Соню, до которой не докричишься, и…

Он привстал, и я заерзала на кровати, отодвигаясь подальше. Напоролась бедром на угол монитора под традесканцией. Надо было сказать только про сидиром. Слишком много пояснений — неубедительно. Но теперь поздно.

Жуткий, какой-то надломленный и вместе с тем беспощадно-командный голос:

— Сухая, включи компьютер.

Сначала не было ничего: грелся, думал, загружался. Линичук бродил по комнате, периодически падал на кровать, вскакивал, просил еще кофе и даже бегал на кухню ставить чайник. А я спокойно сидела себе в уголке — а с какой стати мне нервничать? — и снова демонстративно раскрыла книжку, хотя читать уже не оставалось никаких сил. Впрочем, и спать тоже расхотелось.

Моя машинка наконец-то кончила скрипеть и выкинула разноцветную картинку «Виндовса-95». Влад Санин, когда к Наташке заходил, предлагал переставить что-нибудь поновее, но, с одной стороны, неизвестно, потянет ли, а с другой — так мой компьютер читает вполовину меньше дискет, которые приносят всякие халявщики. У Линичукова сидирома шансы были минимальные, и я заранее усмехнулась.

— А говорила — не работает. — Диск был благополучно «съеден» и даже начал жужжать, но на месте Линичука я бы не особенно обольщалась. Хотя говорить ему об этом не стала. Когда у человека так дрожат пальцы, что битый час не может попасть диском на подставку…

По клавиатуре он тоже попадал с трудом. И лупил со всей дурной силы, как будто хотел вколотить клавиши в стол. Мое терпение потихоньку истекало, я сдерживалась только потому, что любое замечание вряд ли помогло бы. Наоборот: еще, не дай бог, психанет и разнесет всю машину вдребезги за то, что не тянет…

— Ну! — Он ударил по «энтеру» чуть ли не кулаком. — Ну?!!

И компьютер, конечно, выкинул «синий экран».

Этого я уже не выдержала, бросила Джойса и вскочила. С меня хватит! Пятый час! Уже скоро метро откроют, вот пусть и отправляется к своему Санину ломать его компьютер, а мой попрошу оставить в покое!!!

— Знаешь, Саша…

И в этот момент на мониторе появилось окно. Надписи я прочитать не успела: Линичук снова нажал «энтер», окно пропало, а по мигнувшему синему экрану сверху вниз медленно поползли белые столбики каких-то символов или цифр.

— Видишь? — хрипло прошептал Гэндальф.

Я видела. Все эти цифирьки, буквы, загогулины, складывающиеся в узоры, рассыпающиеся, заполняющие весь экран, пропадающие, снова появляющиеся в виде рамочек или спиралей… Занимательно. Ну и что? Лично я даже не стала бы утверждать, что диск действительно открылся. Некоторые компьютерные глюки выглядят ничуть не хуже.

Линичук как завороженный уставился в монитор.

— И ты что-нибудь понимаешь? — осторожно спросила я.

Вздрогнул, обернулся ко мне:

— Что?

— Я говорю, не особенно понятно. Это твоя… как ее?..

— Нейронная карта.

Он произнес эти слова медленно, чуть ли не с молитвенным экстазом.

— Понимаешь, Влад и здесь попал в десятку. Он говорил, что обязательно должны быть нейронные карты по результатам сканирования мозга… И свою последнюю программу он разработал, исходя из того, что они ДОЛЖНЫ быть… Архимед просил точку опоры, помнишь? А у Влада никакой точки не было, только предположения! Он…

— Гений, — устало бросила я. Боже, до чего ж они меня достали, эти гении…

Во всяком случае, одному из них давно пора домой. Или куда он там думает податься — мне все равно. Отвернувшись от абстрактного искусства на мониторе, я принялась убирать с тумбочки чашки из-под кофе и чая: намек, пока еще тонкий. Если этот Гэндальф не сдвинется с места и после того, как я расстелю постель, придется послать его открытым текстом.

— Теперь можно все проверить, — бормотал он себе под нос. — Поеду к Владу, и… черт, предки-то спят, наверное… Стоп!!! Хулита, я ведь могу уже сейчас… у меня есть… Хулита?!

Я вышла с грязными чашками на кухню. Включать свет не стала: силуэт раковины с краном довольно четко вырисовывался в сером полумраке. Через пару месяцев в это время суток уже будет настоящий рассвет.

Когда я вернулась в комнату, Линичук по-прежнему торчал перед компьютером, вот только взгляд его был направлен уже не в монитор, а куда-то между клавиатурой и собственными коленями. Там торчал замызганный кусочек бумаги, сверяясь по которому, Гэндальф с неритмичным — точно капли с деревьев после дождя — стуком тыкал в клавиши. Иногда в две-три или даже четыре одновременно.

— Переписал у Влада, — пробормотал он себе под нос. — На всякий случай. Чтоб было.

Я медленно причесалась перед зеркалом. Протерла лицо лосьоном. Еще немного причесалась и заплела косу. Наконец набрала побольше воздуха, повернулась, и…

…И не успела. Именно в этот момент изнутри процессора послышался жуткий скрежещущий треск, и тут же из щели сидирома залпом брызнули сверкающие осколки. Линичук, тоненько матюгнувшись, повалился прямо на мою кровать; через полсекунды вскочил и заматерился уже нормальным голосом, длинно и безнадежно. Монитор, разумеется, снова выкинул «синий экран», а чуть позже — окно с уведомлением о системной ошибке.

Я сказала:

— Вон.

Он стоял на трясущихся ногах — жалкий, похожий на мокрое насекомое. Бессвязно лепетал что-то про уникальную программу, про гения Влада, который, кстати, запросто все мне починит, а еще про жесткий диск, где информация должна была остаться, по-любому должна была, и умолял позволить ему это проверить… Мой компьютер, моя бедная, разнесчастная старенькая машинка, светил укоризненным красным глазом, перечеркнутым крест-накрест.

Я прикусила губу; не будем уподобляться некоторым. Проговорила снова, тихо и отчетливо:

— Вон.

Линичук вышел, не говоря больше ни слова. Было слышно, как он топал через гулкий коридор, а потом битый час пытался вставить ключ в замочную скважину четыреста пятой. Я взглянула на будильник: десять минут шестого. Со вздохом — а стоит ли вообще ложиться? — сдернула покрывало с кровати.

Уже и вправду светало. На полу поблескивали осколки диска и валялась прямо посреди комнаты скомканная бумажка, исписанная какими-то цифрами и символами. Нет, спать в свинарнике я не буду! Поднялась с постели, взяла веник и совок, аккуратно подмела весь этот мусор и даже нашла в себе силы накинуть халат и выйти на кухню, к мусоропроводу.

Или все-таки дочитать Джойса?

АННА, 34 года

— Вы с ума сошли?! — прошипел Игорь. — Эфир на третьем через двенадцать минут!!!

— У них там чего-то сломалось, — принялась оправдываться Людочка. — Последние два вопроса переписывали, пока реклама шла. Еще у Анны Исаевны макияж поплыл…

— Дура, — бросил Игорь. — Молись, чтобы не пробка. И чтоб во все повороты вписались. Поехали! Михалыч, у тебя пять минут.

Анна подобрала ноги под сиденье. Неудобно. Черт возьми, когда это случилось, что она начала ездить сзади — где ноги всегда некуда девать, даже если они не на таких высоких каблуках? Впереди, рядом с водителем, уже привычно маячила спина Игоря. Который еще месяц назад на вопрос о должности опускал глаза и скромненько так признавался: старший-куда-пошлют.

— Шо? — возмутился Михалыч. — Жить надоело? Десять, и то если зеленая улица.

Конечно: на дороге решал водитель. В прочих местах, естественно, решал Игорь. Даже гримерша Людочка что-то там решала по своей части, имели право голоса офис-менеджеры и пресс-секретарши; и только она, Анна Гроссман, кандидат в президенты страны, давно уже чувствовала себя чем-то вроде багажа, переправляемого транзитом. Из пункта А в пункт Б. Потом в пункт В и так далее.

— Эфир пятнадцать минут, — в сотый раз сверяясь по блокноту, говорила прямо в ухо референт Слуцкая. — Потом сразу переходим в студию первого, где будут писать марафон…

— Два шага по коридору, — оборвал Игорь. — Для марафона бы надо грим поярче, но, Светка, в темпе, на ходу. А если папарацци поймают, как в тот раз, будешь трупом.

— Хорошо, — жизнерадостно пискнула Людочка. — А правда, что во время эфира Анны Исаевны уже начнут приходить «экзит-полы»?

Девочка питала слабость к иностранным словам; но пальцем в небо затронула болезненную тему. Игорь даже развернулся вполоборота:

— Анька, не забудь: наша позиция по социологам вообще и «экзит-полам» в частности — все это фигня и продажная заказуха. Даже в том случае, если окажешься на десять процентов круче Палыча. Полная туфта, запомнила?

Анна кивнула, почти не слушая. Так вдалбливают банальнейшие советы в разбитую голову боксера, который ловит ртом воздух в своем углу в перерыве между одиннадцатым и двенадцатым раундами. Возможно, так и надо. Наверное, она действительно уже потеряла способность мыслить настолько, что и не вспомнит с ходу «нашу позицию по социологам».

Боже мой, как хорошо было вчера! Когда и социологи, и журналисты, и вообще вся эта околовыборная шушера внезапно исчезла из жизни, словно разом потеряв интерес к личности «реального претендента на победу в первом туре». Набравшись мужества, Анна волевым решением не подпустила к себе и собственную свиту, назначив совещание по «дню X» на восемнадцать тридцать.

А сама сделала то, чего от нее меньше всего могли ожидать. Никуда не сбежала и не спряталась, а просто заперлась в своей квартире на восьмом этаже депутатского дома и весь день просидела у окна за густой тюлевой занавеской. С огромного плаката на стене здания напротив уже успели — за сутки до голосования всякая агитация прекращается! — сорвать поллица Андрея. Половина осталась. И, как обычно бывает после выборов, она останется там надолго, сопротивляясь дождям и солнцу. Половина его улыбки. Две трети чуть небритой золотистой щеки…

А впрочем, все это смешно.

— Приехали, — буркнул водитель.

Затормозили у самого входа, под пагодой огромной параболической тарелки. Навстречу метнулась фигурка встречающей барышни.

— В темпе! — привычно скомандовал Игорь всем присутствующим. — Имейте в виду, в двадцать ноль-ноль по первому каналу начинается марафон, и госпожа Гроссман должна быть там. Девушка, все претензии к руководству пятого, это они нас задержали.

Вращающиеся двери; пропуска, которые Игорь, ругнувшись, выхватил прямо из сумочки у Слуцкой; коридор, вымощенный гладким паркетом, — каблуки будто по льду; два лифта, оба с горящими лампочками над кнопками вызова; большое зеркало в кабине и Людочкина пуховка; опять коридор; серое лицо какого-то телевизионщика в распахнутых дверях; столик, софиты, снова Людочка с ее пудрой; начали!

— А сейчас в нашей студии один из наиболее рейтинговых кандидатов от оппозиции Анна Гроссман. Госпожа Гроссман, как вы прокомментируете…

Разумеется, первые же результаты «экзит-полов» — а за время пятнадцатиминутного эфира их пришло четыре от разных социологических фирм — не оставили ни малейшей надежды. Даже Юрий Виерский во всех вариантах обходил ее на три-пять процентов.

Анна снисходительно улыбалась и спрашивала респектабельного телеведущего, приходилось ли ему когда-либо лично сталкиваться с социологами на выходе с избирательного участка. Нет? Как ни странно, никому из ее знакомых тоже. А если бы он вдруг и подошел к вам, этот мифический социолог, неужели у вас не возникло бы желания невинно подшутить над ним, назвав имя совсем другого кандидата?..

Разумеется, ее спросили о так называемом «миссуровском сценарии» второго тура: она и Андрей Багалий. Ответила, что этот сценарий не хуже и не лучше прочих. Ведущий понимающе кивнул. По «экзит-полам» с большим отрывом от прочих кандидатов лидировали Николаенко и Багалий, Багалий и Николаенко, и снова Бага… к черту!

— А сейчас — реклама, после которой мы будем иметь возможность встретиться с…

В студию ворвался Игорь — один, без Слуцкой и Людочки, — схватил Анну за руку и едва ли не силой потащил по коридору. Попрощалась на ходу с телевизионщиками третьего и машинально пригладила волосы; похоже, освежать ей макияж перед марафоном никто не будет. Видимо, Игорь дал отбой. И вообще сейчас у него одна забота: вовремя пристроить свою заведомо проигравшую кандидатку на оговоренное место в студии. А потом он преспокойно спустится двумя этажами вниз и расслабится в баре в компании журналистов, скучающих в ожидании первых настоящих цифр с избирательных участков. Кто ж в наше время верит «экзит-полам»?

Все верят. И в результатах выборов никто уже не сомневается.

…Передал ее из рук в руки — багаж транзитом— шустрой барышне с первого канала и тут же растворился. Анна прищурилась от слепящего потока света. В этой самой студии писались ее дебаты с Андреем — впрочем, и с Виерским, и с Николаенко, со всеми! — но тогда в колоссальном помещении, увитом пыльными кабелями, был освещен лишь небольшой островок жизни: столик участников и шесть трибун, изображавших зрительный зал. И софитов, конечно, понадобилось вдесятеро меньше.

— Ваш столик номер восемь, госпожа Гроссман. Сейчас я вас проведу. Не спешите, до эфира еще четыре минуты.

Всего же столиков здесь было, наверное, штук пятьдесят, если не больше. Будто новогодний банкет. Политики, политологи, социологи, моральные и материальные авторитеты нации, примелькавшиеся физиономии истеблишмента (среди них немало выпускников МИИСУРО), незнакомые лица случайных, но каким-то образом добывших пригласительные субъектов. И естественно, масса журналистов с конкурирующих между собой телеканалов, радио и газет, — последние шустрили больше всех, хотя им все равно не сверстаться раньше завтрашнего утра, когда все уже будут обо всем знать.

Скорей бы это кончилось.

Ее усадили почти на то же место, что и тогда, на дебатах с Андреем… да, да, и с прочими кандидатами тоже. Только теперь этот столик делил внимание камер с десятками остальных; время от времени можно будет расслабиться. Огромные мониторы по углам студии давали представление о том, какую картинку видят телезрители. В данный момент они наслаждались последними секундами нового клипа Звениславы.

Как и перед теми злосчастными— голову в песок, какой смысл ворошить сорок пять минут едва ли не самого страшного позора в жизни?! — дебатами с Андре…

Его нигде не было видно; впрочем, в пестром инкубаторе лиц было практически невозможно выделить одно-единственное. Может быть, потом, когда начнется: на него ведь непременно направят одну из основных камер. А озираться по сторонам… глупо. Хотя, конечно, гораздо глупее надеяться, что он не придет.

Посмотреть на ее провал. На блестящем фоне собственной победы.

Барышня-телевизионщица привела и усадила напротив Анны стройную женщину в деловом костюме, почти без макияжа, с гладко зачесанными черными волосами. Женщина улыбнулась и сказала:

— Здравствуй,

Только по голосу Анна ее и узнала. Вежливо поздоровалась и отвернулась.

— Добрый вечер! Мы начинаем наш телемарафон под названием «Ночь выборов на Первом»! Будьте с нами, и вы первыми узнаете о…

Так, значит, дебаты с Андреем. А почему бы и нет? Если это воспоминание все равно кружится вокруг нее, словно назойливая муха? Пока на мониторах крутят сюжет о соцопросах с бесчисленными таблицами и диаграммами, и в пестрой инкубаторской толпе нет — почти нет — нужды следить за выражением лица…

…Еще чуть-чуть — и он бы опоздал; но нет, явился вовремя, секунда в секунду, весь в движении, с ветром за плечами. Прямо перед камерами поцеловался с Алиной, которая затем заняла место в первом ряду зрительного зала, и ее лицо регулярно попадало в кадр. Анниной «группе поддержки» во главе с тогда еще не обнаглевшим Игорем порекомендовали подождать за пределами студии; но ведь госпожа Багалий — другое дело, она почти месяц не видела мужа, совершающего поездку по регионам…

Анна ждала, что Андрей возьмет фамильярный тон старого приятеля-однокашника, и намеревалась сразу осадить его с позиции истинного политика, пришедшего поговорить о деле. Но он обратился к ней «Анна Исаевна» — без малейшей тени иронии. Он был серьезен, очень серьезен. Его первый вопрос касался реформы банковской системы, второй — сельского хозяйства. Он ни разу— даже с навязчивой подачи ведущего — не произнес слова «Миссури»…

Потом она десятки раз прокручивала по видео ту пленку. И никак не могла уловить, в какой момент это произошло. Когда она, кандидат в президенты Анна Гроссман, рассуждая о социальных гарантиях и распределении бюджетных активов, стала просительно, даже умоляюще заглядывать ему в глаза: это ведь я, неужели ты не узнаешь?!. Я так долго ждала этой встречи, а ты… Как ты не понимаешь, что я хочу говорить с тобой совсем, совсем о другом?!!

Она выглядела полной дурой.

И только на последней секунде эфира, уже поднявшись и пожимая ей руку, Андрей вдруг улыбнулся. И в этой светлой улыбке было все: понимание, ободрение, обещание. Мол, ты же знаешь правила игры: раньше было нельзя. Избиратели ждали от нас разговора по существу. Но теперь, когда отключат эти чертовы камеры, мы с тобой сможем, дружище, как раньше… И она обрадовалась, будто девчонка. На глазах у всей страны.

Конечно, он уехал сразу же после дебатов. Под ручку с ней, со своей женой. Вежливо кивнув на прощание кандидату от оппозиции, чей рейтинг по версии «Социума» упал в тот вечер на пять с половиной процентов.

Хотя кто им доверяет, этим рейтингам?

— В нашу студию поступили первые результаты с избирательных участков. Южный регион, подсчитано десять процентов бюллетеней. 33% — Андрей Багалий, 26% — Юрий Виерский, 22% — Анна Гроссман… Простите, 26% — Гроссман и 22% — Виерский. 9% — Владимир Николаенко, 5% — против всех, остальные кандидаты набрали меньше одного процента голосов избирателей. Как видите…

На всех мониторах почему-то — наверное, из-за оговорки ведущего, — появилось ее, Анны, лицо. Огромное, бесцветное, плоское, как блин. Глядя, будто в зеркало, в ближайший экран, она приняла не то чтобы победный, но вполне безмятежный, ничуть не удивленный вид. Да и действительно, чему удивляться? На юге всегда недолюбливали власть и возлагали надежды на оппозицию; жаль только, что этот регион никогда не делал политической погоды. Но Багалий лидирует и там. С достаточно серьезным отрывом.

— Владимир Павлович, как вы прокомментируете?..

Мониторы заполнило лицо Николаенко, который едва ли не слово в слово повторил то, о чем Анна только что подумала, — насчет юга, оппозиции и власти. Тем временем шустрый юноша с микрофоном уже со всех ног направлялся к ее столику. Значит, Андрея здесь нет. Первым делом подошли бы к нему.

— Анна Исаевна, на юге избиратели дают вам реальный шанс выхода во второй тур. Кого бы вы хотели видеть своим соперником на финальной прямой?

Спокойствие. Можно чуть-чуть улыбнуться:

— Это опять-таки решать избирателям.

— Но Андрей Багалий — не самый предпочтительный противник для вас…

— Почему же? В случае «миисуровского сценария» он бы лишился своего главного предвыборного козыря. Полагаю, он даже мог бы снять с лацкана значок, это уже было бы излишне.

Жестко, слегка иронично. Чего от нее и ждут. Имидж непробиваемой железной леди, не приемлющей апелляций к прошлому. Она вышла из этого образа один лишь раз — тогда, на дебатах. Первый и последний.

Журналист выпрямился перед камерой, держа микрофон у груди, как церковную свечку:

— Сегодня во всех сферах общества много рассуждают о так называемом «миисуровском сценарии» второго тура. Рядом со мной человек, также имеющий непосредственное отношение к знаменитому вузу. Символ нации, волшебный голос нашей родины — Звенислава!

Телеоператор с камерой на тележке зашел за спину Анне. Теперь вся страна видела ее соседку по столику точно в том же ракурсе, что и она.

Скромная улыбка королевы бала, Несколько заученных благодарственных слов в адрес МИИСУРО — с чуточку смущенным выражением глаз: понимаю, что вы все это неоднократно слышали, но это же правда. Я и в самом деле окончила замечательный институт. Я действительно всего добилась в жизни благодаря ему. Да, я голосую за Будущее.

— Вы имеете в виду господина Багалия, — ведущий держался чересчур развязно: явно молится перед сном на ее портрет и боится это обнаружить, — или, может быть, госпожу Гроссман?

— Я имею в виду Будущее своей страны.

— Госпожа Звенислава, никто не может оспаривать колоссальную роль шоу-бизнеса в предвыборной кампании. Как вы считаете, насколько повлияли на решение избирателей ваши недавние концерты в поддержку…

— Простите, у вас некорректная информация. Я не концертировала в чью-либо пользу. По моему мнению, на решение избирателей должны влиять совсем другие вещи.

— Например, личное обаяние кандидата?

Рассмеялась и чуть-чуть покраснела:

— Ни в коем случае! Я, наоборот, хотела бы…

— Простите, мы еще вернемся к этому разговору. К нам как раз поступила информация из Приморского региона. Там обработано двенадцать процентов бюллетеней, и по текущим результатам лидирует…

— Ну вот, отвечала, как дурочка, — сказала Звенислава.

Анна пожала плечами. Тебе-то что, для тебя этот марафон — не более чем светское мероприятие. В Приморском регионе, как ни странно, она пока тоже выходила во второй тур, всего на четыре процента отставая от Николаенко. Впрочем, Андрей шел, как говорится, «голова в голову» — на полпроцента следом. Сейчас эту ситуацию вовсю обсуждали политологи за столиком на другом конце зала.

— Как у тебя дела? — спросила Звенислава.

Анна усмехнулась:

— Скоро вся страна узнает, как у меня дела.

— Я имею в виду, вообще, кроме выборов…

— А никакого «кроме» у меня нет.

Безжалостно обрезав ее светские любопытствования — ровный голос, безмятежное лицо: вокруг полным-полно журналистов, — Анна почувствовала себя гораздо лучше. Пришло неизвестно какое по счету дыхание, вернулся азарт, с которым она три месяца назад ринулась в эту гонку. В конце концов, социология — действительно ерунда, причем Игорь совершенно безбожно на этом экономил. Реальной картины до сих пор не знает никто, и сегодняшняя ночь еще может обернуться победой. И вовсе не обязательно по «миисуровскому сценарию».

Победой над НИМ.

Потом она даст ему какой-нибудь министерский портфель. Это будет красиво.

— Ты видишь кого-нибудь из наших?

Не восприняв намека, соседка по столику продолжала светскую беседу. Пришлось ответить — чуть более резко, чем стоило бы:

— Кое-кого; тебя, например. По телевизору.

Звенислава усмехнулась, махнула рукой:

— По телевизору — да. Но, знаешь, некоторые ребята совершенно исчезли с горизонта. Например, никак не могу разыскать одного парня, учился на курс младше тебя… на гитаре играл. Не помнишь? Жалко.

Анна пожала плечами:

— Феноменом МИИСУРО как предвыборной платформой у нас занимался господин Багалий. Вернее, его супруга. Если они соизволят появиться, спроси: наверняка у нее есть все данные.

— Это мысль. Алина должна знать.

В ее голосе не проскользнуло ни малейшей заминки. Да, Слава очень изменилась. Ничего общего с романтической девочкой, когда-то скользившей отчаянными глазищами по головам посетителей библиотеки. Раньше Анна думала, что ту девочку просто надежно упаковали в эстрадный образ, продуманный имиджмейкерами и воплощенный модельерами и визажистами. Но сегодня звезда выглядела весьма демократично: синий костюм, гладкая прическа. И лицо королевы, снизошедшей на равных к своему народу, который ее обожает.

Просто у нее прошло. Она самодостаточна. Она давно не хочет ничего доказать — ему.

Звенислава взглянула на часы.

— Андрей должен скоро подойти, — сообщила она. — Кажется, их с Алиной даже собирались посадить сюда, за наш столик.

На мониторах то и дело мелькала их живописная группа. Один мужчина и три женщины. Со стороны и незаметно, насколько гремучая — а впрочем, кто сказал? — смесь.

Самое забавное, что все три оказались в очень похожих деловых костюмах: будто и вправду униформа учебного заведения. Только на Алине Багалий он смотрелся как вторая кожа, на Звениславе — словно оригинальная модель для сцены, и лишь на ней, Анне Гроссман, — как на корове седло.

А Андрей был… такой, как всегда. Молодой, улыбающийся. Победитель. В этом уже никто не сомневался: начали поступать сведенные данные голосования по стране, и с каждым новым десятком процентов подсчитанных бюллетеней Андрей еще на шаг удалялся от конкурентов. Его столбик на диаграмме возвышался над остальными, похожий на первое место пьедестала почета. Второе уверенно — куда более уверенно, чем по данным «экзит-полов», — держал Владимир Николаенко.

Однако журналисты и политологи уже добрых полчаса муссировали одну тему: если Гроссман и Виерский объединят свои голоса, договорившись о едином кандидате, у оппозиции появится шанс. В данную минуту по этому поводу высказывался Николаенко: его фракция была категорически против внесения накануне выборов поправки к закону, позволяющей передачу голосов, — однако сегодня он совершенно спокоен, так как в рядах оппозиции, пролоббировавшей-таки эту поправку, никогда не наблюдалось единства. Очевидно, что, когда дойдет до дела, никто из них двоих не отдаст другому добровольно свои голоса.

Очевидно, признала Анна. Юрику — ни за что. Вот он появился на мониторе, толстый, брызжущий слюной: мол, в блоке оппозиционных фракций с самого начала говорили о нецелесообразности выдвижения двух кандидатов, но некоторые, извините, политики ставят личные амбиции выше интересов государства…

Личные амбиции!..

Ей показалось, что Андрей улыбнулся. Впрочем, он все время улыбался.

— Госпожа Гроссман, как вы прокомментируете создавшуюся ситуацию?

Она устало обернулась на камеру:

— Вероятно, наш блок проведет экстренное совещание по данному вопросу. Это именно тот случай, когда личное мнение политика не может быть приоритетным.

Ведущий убрал микрофон, и Андрей шепнул:

— Молодец.

Она пожала плечами. Ничего особенного; всего лишь более-менее грамотный уход от ответа.

— Николаенко — политический труп, — вдруг сказала Алина.

— Разве? — удивилась Звенислава. — У него же двадцать восемь процентов.

— Во втором туре ему это не поможет.

Впервые за весь вечер за их столиком заговорили о политике. До сих пор, стоило журналистам оставить их в покое, Андрей тут же заводил очень приятную беседу абсолютно ни о чем. Профессионально сглаживал углы, походя отметила Анна, — хотя далеко не факт, что таковые по-прежнему имеются.

Сейчас он, наоборот, умолк. Едва уловимые смешинки в глазах.

— А я бы не стала недооценивать Палыча. — Анна искоса ловила его взгляд, хоть и обращалась к Алине. — Уверена, что он еще и не начинал как следует задействовать админресурс. Двадцать лет во власти дают какие-никакие преимущества. Более весомые, чем институтские корочки.

Госпожа Багалий презрительно скривила губы. Ничтожество! — неожиданно для себя вспылила Анна, и пришлось приложить усилия, чтобы соответствующая гримаса не отразилась на лице; неподалеку от их столика вовсю орудовал фотокор известного еженедельника. Пресс-секретарь! Никчемная приставка к перспективному супругу!! Мужняя жена!!!

Алина поправила прядь короткой стрижки. Равнодушно повела бровями:

— Возможно. Но если ты, Аня, не сумеешь договориться со своим Виерским, мы с Андреем будем совершенно спокойны.

Он уже не улыбался. Просто смотрел на нее, не отводя глаз.

Это был конец.

Не банальный проигрыш на выборах, а полный крах — без надежды когда-нибудь подняться в большой политике.

На выходе из телецентра Анну никто не встретил: слухи распространяются быстро. Игорь, мерзавец, поленился шевельнуться сам, так мог бы хоть прислать Слуцкую. Впрочем, не исключено, что все они давно разбрелись по домам. Придется самой разыскивать на стоянке машину. Если, конечно, и Михалыч не захотел спать и не укатил ко всем чертям.

Так называемое «совещание оппозиционного блока» больше всего напоминало свару в очереди за водкой или в общественном транспорте. Тесное, случайное помещение в лабиринтах телецентра; жесткий цейтнот — пятнадцать минут до пресс-конференции Центризбиркома. Издевательская пародия на кворум: собственно, любое решение, принятое этой группкой людей без протокола и списков, Николаенко мог бы запросто оспорить в суде как нелегитимное.

Ее аргументы в пользу «миисуровского сценария» второго тура потонули в потоках слюны и брани, извергаемых сторонниками Виерского. И в какой-то момент ей стало все равно. Не было сил повышать голос, подавлять авторитетом, даже выпрямляться во весь рост. Попросту накатила сонливость с неудержимой зевотой.

Анна Гроссман сидела в углу, молча и насмешливо наблюдая за происходящим. Оппозиционный блок вынес на голосование вопрос о передаче голосов единому кандидату. «За» — единогласно. Блок внес предложение о том, что этим кандидатом должен стать Юрий Виерский. «За» — абсолютным большинством голосов.

Анна Гроссман устало улыбнулась и сказала:

— Нет.

На этом и кончилась ее политическая карьера. Завтра — уже сегодня — все масс-медиа, независимо от политической ориентации, будут кричать о шансе, так бездарно утраченном оппозицией. О необъяснимой, ничем не оправданной позиции 1оспожи Гроссман, которая сама же во время марафона заявляла, что… и т.д., и т.п. Естественно, не забудут о ее давнем, еще по МИИСУРО, знакомстве с Андреем Багалием. А потом кто-нибудь припомнит и те самые — такие прозрачные и недвусмысленные! — дебаты на первом канале…

От политика Анны Гроссман не останется ничего. Вернее, останется образ амбициозной, сексуально озабоченной дамочки. Смешной и никому не интересной.

И уж конечно, никогда ей не дождаться от Андрея министерского портфеля.

…В темноте позади телецентра Анна оступилась, подвернула ногу. Проклятые каблуки! Впрочем, теперь она может позволить себе всю оставшуюся жизнь носить кроссовки…

— Анна Исаевна! Аня!!!

Она обернулась.

Темная фигура на темном фоне. Запах табака и пивного перегара. И две светящиеся точки: сигарета и красная лампочка диктофона в руке.

— Никаких комментариев.

— Я не… — Он чертыхнулся, и диктофонный огонек погас. — Здравствуй… те.

Они вошли в тусклый конус фонаря, и Анна машинально взглянула в лицо журналиста, помятое, перечеркнутое косыми тенями. Не то чтобы узнала — вроде бы припомнила: кажется, виделись на какой-то давней студенческой вечеринке… Он учился в «Миссури», это точно.

— Здравствуйте.

— Я хотел перехватить его, — не представляясь, заговорил журналист. — Андрея. Хотя бы здесь: пока не поздно. Пропуск в телецентр еще конает, но в студию не пустили без аккредитации… Сидел в баре, ждал, когда… И проморгал!!! Самым подлым образом проморгал…

Он негромко выматерился сквозь зубы; отшвырнул окурок и тут же полез за новой сигаретой.

— Понимаешь, Анька, кому-то нужно, чтобы именно он управлял страной. Как только он… начнется такое!.. Мы ведь не совсем нормальные люди. Комбинаторика, процент погрешности… ты туда не входишь, это точно. Ты могла бы сейчас быть на его месте: не верю, чтоб ОНИ не предусмотрели запасного варианта. Ты должна помочь! Я, правда, сам не очень представляю себе как…

Первые несколько секунд этого бессвязного монолога Анна прослушала в замешательстве; затем двинулась дальше, высматривая машину. Псих. Что ж, для этой ночи вполне логично закончиться появлением психа…

— Анька! — Его бесцеремонность обескураживала. — Это очень важно, пойми! Ты… помнишь Влада Санина?

Автомобиль возник у самой бровки, словно неожиданный берег в тумане. Темный салон без признаков водителя. Ничего. Слава богу, водить машину она умеет, а с привычками политика первого эшелона все равно пора прощаться.

Она распахнула дверцу.

— Не помню.

…Вспомнила позже, уже проехав несколько кварталов. Пришибленные лица однокашников, на которых постепенно проступало понимание. Им сказали в общежитии, где Андрей в тот день собрал компанию уже не припомнить по какому поводу… Его расширенные глаза на посеревшем, будто карандашный рисунок, лице. Да, там был и этот, журналист… его называли какой-то кличкой вместо имени. И еще тот парень с гитарой, о котором спрашивала сегодня Звенислава…

Как это было давно.

Как это все теперь не важно.

ВЛАДИСЛАВ, первый курс

Я принципиально не занимаюсь хаком. Принципиально — как бы ни старались наши с фирмы взять «на слабо»: одно время чуть ли не каждый день вытягивали из инета истории о том, как какой-нибудь гений взломал цэрэушный сервер или ограбил Всемирный банк. Просто не вижу в этом никакой романтики. Такое же точно воровство, как стащить что-нибудь с прилавка в магазине. И в чем кайф, спрашивается? — даже если не поймают.

Еще не люблю жаргонный компьютерный треп. Нет, погрузиться в чате или конференции с ребятами, которые действительно в теме, — это нормально. Но когда тот же Лешка — грамотный пользователь, и только, — начинает разводиться, как он «трейдил прогу на сорок мег», мне становится смешно. А вообще я и в чатах не особенно зависаю. Они придуманы для тех, кому нужна другая жизнь, вроде сменной обуви. Мне — нет. У меня и ник-то один на все случаи — Vlad.

На работе в мои обязанности входит следить за безопасностью нашей внутренней сети (поясняю: комп шефа, его секретарши Вики, Лешки, Кирилла и мой собственный). Никому эта сеть, разумеется, даром не нужна. В сущности, главное — вовремя скачивать новые антивирусники. Когда у кого-то что-то ломается — тоже ко мне. Плохо только, что у всех, включая шефа, машины летят исключительно в первой половине дня, когда я в институте. Шеф уже раз восемь обещал «уволить студента», но ежу понятно, что приличного админа — тем более программиста — на такие деньги он нигде не найдет. Другое дело, неясно, зачем такой конторе, как наша, вообще нужен настоящий программист. Лешка — и тот, если что, спокойно меня подменяет.

А в «Миссури», наоборот, никто не догоняет, зачем это нужно мне. Зарплата, повторяю, смешная: купил парочку лицензионных дисков, и до свидания. Если б я еще жил на одну стипендию — так ведь ничего подобного, не голодаю, да и на те же самые диски отец всегда мне даст без разговоров. Обычно я говорю, что диплом, даже «миссуровский», — одно дело, а без опыта работы на серьезное место потом не возьмут. Это, конечно, отмазки. Но что поделать: я не могу объяснить. Даже Герке с Гэндальфом.

Да, у меня и дома есть пи-си. Достаточно мощная машина, и примочек я на нее понавешивал будь здоров. Естественно, с выходом в Сеть, в небизнес-время на треть дешевле, и потом, я всегда стараюсь подпасть под какую-нибудь акцию у провайдера — платить все-таки родителям. Модем классный, и когда на сервере все в порядке, инет просто летает. Хороший комп, правда. Только он у меня вроде домашней кошки.

Я так и знал, что вы не поймете. Каждый компьютер — это… ну, целый мир. Как и человек. Про «макинтош», который стоит на моем столе в конторе, я точно знаю, что он не подведет и не предаст. Он — друг. Как Гэндальф. Как Герка.

Вот поэтому я сегодня и остался здесь, с ним, на работе. Шефу сказал, что буду качать новую программу, он сам не любит, когда на несколько часов забиваешь линию. Взял у Вики ключи — значит завтра перед институтом надо заскочить сюда, чтобы открыть дверь, но это мелочи жизни. Может быть, придется вообще зависнуть на всю ночь, тогда проблема отпадет сама собой. Труднее всего оказалось отделаться от Лешки, он все время ловит момент, чтоб я поучил его программированию. Я обычно не против, то есть даже очень за… но не сегодня. Ни в коем случае не сегодня.

А вообще-то я принципиально не занимаюсь хаком.

Вечеринка выглядела обреченной. Компания собралась жидкая, квелая, пересчитанная по пальцам. Как-то даже непохоже на Андрея Багалия, ему же всегда все удается, особенно такие вещи. Но уже начались каникулы: естественно, практически все иногородние разъехались по домам. Кое-кому, конечно — скажем, Вовке с третьего курса, — еще надо было посдавать хвосты, кто-то — Алина, например, — уже нашел работу в столице… Местных, наоборот, трудно пригнать в общагу; я бы и сам не поехал, если б Андрей не сказал по телефону, что сбор в четыреста пятой и ребята будут.

Что Жека готовится к каким-то спортивным сборам и потому остается, я знал. Но Герка сразу после экзаменов уехал к себе в село — я страшно удивился, когда его увидел. И Гэндальф был.

Когда я вошел, он сидел по-турецки на кровати и дребезжал струнами Теркиной гитары. Приветственно растопырил пальцы над грифом. И, как мне показалось, вдруг расслабился. Словно с моим приходом все образовалось и вот-вот наладится.

— Кого-нибудь еще ждем? — спросила Алина.

Она примостилась на подоконнике рядом с Багалием, положив ладонь на сгиб его руки. Я невольно подумал о том же, что, наверное, и все, — хотя, разумеется, это никого не касалось, кроме них самих. И насколько собственнически выглядел ее жест — мой мужчина! — было уж точно не наше собачье дело.

Андрей пожал плечами. И почему-то вопросительно взглянул на Гэндальфа; с чего бы? Не припомню, чтобы хоть на одной из «миссуровских» вечеринок— хотя я, конечно, не завсегдатай — распоряжался не Багалий. Кстати, обычно он прежде всего организовывал девчонок на бутерброды, да и пластмассовых стаканчиков «дзень» нигде не наблюдалось — равно как и парада полных бутылок.

Сашка кивнул и медленно поставил гитару у стены. Пискнула струна, срезонировала дека. Герка раскрытой ладонью притушил звук, и воцарилась тишина.

Вот тут-то до меня и дошло, что это никакая не вечеринка.

— Нет, можно начинать, — спокойно произнес Гэндальф. — Сначала я расскажу, потом Влад продолжит. В общем, такое дело. В «Миссури» надо всеми нами ставят эксперимент. Я на днях был в их лаборатории…

Я говорил гораздо сумбурнее и длиннее, чем Сашка. Все-таки это разные вещи: выложить как на духу события, пускай самые фантастичные, отдельно взятого вечера— или свести в один рассказ все то, над чем ты непрерывно думал, мучился, работал вот уже полгода подряд. Очень сочувствую тем ученым, которых просят без подготовки пересказать собственную докторскую диссертацию и предупреждают: регламент три минуты. Особенно если аудитория в принципе не знает и половины ключевых слов.

Нет, мы с Геркой и Гэндальфом черт-те сколько спорили обо всем этом. О «Миссури», о моей программе, о Будущем. Но мы втроем — все равно что наедине с самим собой или с монитором моего «макинтоша». Невероятная свобода слов и мыслей — потому и не считается, не откладывается багажом, ни один аргумент не всплывает в памяти в нужное время. А крутится в голове, как подвисший глюк, совсем другое: дождь и столик в «Макдоналдсе»… Она ничего не поняла — ни тогда, ни вообще. И никто не поймет.

— Фигня, — убежденно заявил третьекурсник Вовка.

И сразу меня уничтожил. Я вдруг и сам проникся: фигня. Напрасно Гэндальф…

— Так легче всего, — бросил Герка. Он дробно притопывал ногой, словно в такт гитарному бою. — Башку в песок. Как одна африканская птичка.

— Если фигня, мы ничем не рискуем, — сказал Андрей. — А вот если нет — надо бы разобраться, и желательно поскорее. Пока, может быть, еще есть шанс вмешаться.

— Кстати, аргументируй. — Стриженая голова Алины оторвалась от его плеча. — Почему фигня?

Вовка выпрямился — длинный, почти до плафона под потолком.

— Пожалуйста. Насчет всех этих тропизмов и нейтронных карт…

— Нейронных, — пробормотал Сашка.

— …нейронных, сорри. Так вот, насчет них Гэндальфу было откровение только на днях. Не, сессию все отмечали, дело святое. Кто пивом, кто планом… — Он ухмыльнулся. — Но ты-то, Санин, говоришь, что копаешь под них чуть ли не с первого сентября. Прогу вон слабал. Типа как там?.. процент погрешности. Процент с чего? Или ты тоже еще раньше лазил под кайфом по секретным лабораториям?

Все посмотрели на меня.

А я молчал, как дурак. И думал при этом не о том, как бы с минимумом компьютерного сленга объяснить ему, что программы такого профиля в общем-то стандартны, точка приложения тут не самое концептуальное: достаточно предположить, что она, такая точка, есть. Нет, прикидывал, идиот, что в нем наверняка за метр девяносто. Баба Соня сколько раз пыталась мне насплетничать про него и Наташу… Я — метр семьдесят два. Задохлик. Очкарик.

— Влад — гений, — очень спокойно сказал Гэндальф. — А тебе, Вовчик, никто не мешает так и остаться безмозглой лабораторной крысой. Уходи, если хочешь.

— Пацаны, перестаньте, — прикрикнула Алина.

— Да, — поддержал Андрей, и Вовка, уже демонстративно развернувшийся, остановился в дверях. — Давайте попробуем и вправду разобраться. Методом мозгового штурма. Если проект «Миссури» — действительно эксперимент, рассчитанный, грубо говоря, на то, чтоб вывести новую породу людей… таких, что смогут сориентироваться в любой ситуации, сделать единственно правильный выбор, а значит…

— Значит, нам крупно повезло, — ляпнул какой-то парень со второго курса.

— Верный путь— не всегда лучший, — все еще выбивая ритм, пробормотал Герка.

— Вот именно! — заговорил Сашка. — Мы должны понять, чего от нас ждут. При наборе студентов — во всяком случае, нашего курса, — явно ориентировались не на интеллект. И не на какие-то особые личностные качества. Им было абсолютно все равно, кого набирать, лишь бы нервная система неплохо поддавалась этой самой комбинаторике!..

— Так это и вправду самое главное, — высказалась незнакомая мне барышня. — Разве мало сейчас придурков при власти? Хочешь жить — умей вертеться. Вот и достаточно уметь…

— И нам в этом помогают. Что, разве плохо? — не унимался второкурсник.

— Очень добрые дяди, — процедил Герка. — Только напрасно они засекретили эксперимент. Народ всегда готов продаться с потрохами. Задешево.

— Фигня, — повторил Вовка.

Алина нетерпеливо помотала головой:

— Итак, все мы сделаем головокружительную карьеру. «Студенты МИИСУРО, вам принадлежит Будущее!» И далее по тексту. Допустим.

Кроме процента погрешности, подумал я. Не знаю, почему я с самого начала больше всего размышлял не о чем-нибудь, а об этом проценте. Который имеет место быть всегда, при любом отборе по любому признаку. Но почему я решил, что это важно?.. Вот только теперь начал сомневаться…

Промолчал.

— Допустим, — подхватил Андрей. — Мы оканчиваем институт и занимаем все ключевые посты в государстве — политика, экономика, наука, культура и т.д. Перспектива радужная. Ладно, пойдем дальше. Говорят, мы должны изменить мир. Как изменить? В какую сторону?

— Должен произойти качественный скачок, — сказала Алина. — Во всех сферах. Если проанализировать профилирующие предметы, те же стратегии у Вениаминыча, нас готовят именно к этому. Что от нас требуется? — нестандартные решения плюс этот самый тропизм, неспособность на ошибку…

Багалий смотрел на нее с веселым восхищением. Накрыл ее руку своей: моя женщина, самая умная, самая-самая… Не наше дело, конечно. Но мне вдруг показалось, что она говорит как раз в расчете на такую реакцию с его стороны. И вовсе не обязательно действительно думает все то, о чем говорит.

— …«продаться задешево». Но, согласись, эту страну можно вытянуть только так. И я тоже не против. Даже если понадобилось что-то изменить у меня в мозгах, я…

Герка громко усмехнулся. Перестал тарабанить ногой и потянулся к гитаре.

— А я против, — проговорил Гэндальф. — Я очень против. И я уверен, что ОНИ давно все просчитали. КАКИМ будет этот самый скачок. Это самое Будущее. Верный путь — не обязательно лучший. Я даже думаю, что у НИХ есть способ управлять процессом. Как бы высоко мы ни взлетели, кое-кто всегда будет еще выше. Руслан Цыба, например.

Несколько человек в комнате одновременно хмыкнули. Честное слово, я тоже — к этому пижону трудно испытывать что-то большее, чем снисходительное презрение. Правда, Наташа… но она наивная, как ребенок. Она…

— Дело не в Цыбе, — заговорил Герка, быстро-быстро и очень тихо шелестя струнами. — Дело в том, чтобы не быть послушными кроликами. Кто-нибудь верит, что такой эксперимент мог быть запущен с исключительно благородными целями? Я — нет. Значит, надо что-то делать. Сорвать его.

Кто-то спросил:

— Как?

— Давайте прикинем, — предложил Андрей. — Что реально мы можем сделать. Стоит ли — это уже второй вопрос. Не ходить на медосмотры — раз. Хотя очень может быть, что эту самую комбинаторику проводят один раз и навсегда, то есть тут мы опоздали. Даже первый курс. Прогуливать пары? Если Влад прав, качество нашего образования играет разве что вспомогательную роль. В общем, в саботаж я не верю.

Гэндальф вскинул голову:

— Существует одна вещь покруче саботажа. — Он сделал паузу. — Гласность.

— Гласность — это неплохо, — Багалий покачал головой, — но апеллировать-то нам нечем. Проникнуть еще раз в лабораторию вряд ли удастся, тем более привести туда компанию журналистов и широкой общественности. А твоему рассказу вон даже Вовка не верит. И все выкладки Влада — это тоже так… на ровном месте.

Я пожал плечами. Он был прав.

— …Если б хотя бы тот сидиром с твоей картой, Гэндальф…

Этого я тоже никак не мог простить. Дотерпел бы до утра, приехал бы ко мне — ну чего ему стоило?! И сейчас зубами скрежетать хотелось, На хорошей машине этот диск можно было бы не только открыть, но и наверняка расшифровать, вряд ли у них была чересчур сложная кодировка… И проверить наконец на практике мою программу… Что Сашка, собственно, и пытался сделать. Прямо с сидюка. Дилетант.

Герка импровизировал на гитаре что-то нервное, грозное, тревожное.

— Должна была остаться копия, — внезапно сказал Гэндальф. — В компьютере у Сухой.

Первым почему-то подскочил Жека. Не сказавший за все время ни единого слова.

— Они все уехали, — сообщил он ломким басом. — Четыреста десятая. И Юля, и девчонки.

— Взломаем, — сквозь зубы отрезал Гэндальф.

И двинулся в сторону двери. Все остальные тоже повставали с мест, одна Алина осталась на подоконнике, придерживая за плечо спрыгнувшего Багалия. Выдержала эффектную паузу — секунд пятнадцать — и только тогда снисходительно бросила:

— Не надо, у меня ключ. Хулита просила поливать традесканцию.

…Андрей распахнул дверь, и вся компания нерешительно столпилась на пороге. Меня каким-то образом вытолкали в первые ряды: действительно, кому, как не мне, входить и приниматься за дело. Не знаю… никогда не приходилось вот так просто вламываться в чужую комнату, к тому же девичью. В отдельный, совершенно запретный мир.

В полумраке белели три аккуратно застеленные кровати, Темные силуэты шкафа и письменного стола. И прямо напротив окна — тумбочка с цветком: монитор. Как-то я помогал Юле Сухой налаживать ее машину… А вот эта кровать у стены, прямо под зеркалом, мерцающим в темноте, — Ната…

Алина резким щелчком включила свет.

Проморгался я уже посередине комнаты. Из-под Юлиной кровати виднелась задняя половина Гэндальфа; через несколько секунд он вылез, таща за собой процессор и пыльную клавиатуру. Тем временем Алина переставила цветочный горшок на подоконник и театральным движением, каким открывают памятники, сдернула драпировку с монитора.

Все отступили полукругом, предоставляя мне свободу действий.

А что, я был вполне готов. Единственное, на спинке стула перед компьютером висел Наташин тигровый халатик. Пустяки: взять за плечики и аккуратно переложить на…

Третьекурсник Вовка меня опередил. Как всегда. Бросил через полкомнаты поперек чьей-то кровати.

Каждый нормальный программист любит хорошие компы. Мощные машины новейшего поколения, за которыми чувствуешь себя свободным и всесильным — и все равно хочешь улучшать до бесконечности. Левым людям не понять, как это: часами грузиться во флейме на темы, какая железяка или программная примочка круче. Не буду особенно распространяться. Я это к тому, что когда попадаешь за компьютер чуть ли не старше тебя самого… словом, лично у меня появляется совсем другое чувство. Будто к старой лошади. Или к больной птице.

Сидиром был все еще забит осколками диска; выдвинул вручную, почистил. На всякий случай проверил дисковод. И только после этого осторожно запустил машину. Бедную, дрожащую… потерпи.

— Есть?! — одними губами прошелестел над ухом Гэндальф.

Я не ответил. Медленно, диск за диском, сканировал содержимое старого компа. Не подведи. В такие моменты ничто другое не имеет значения. Даже многократно умноженное чужое дыхание в спину. Даже полосатый халатик, свесивший до пола хвост-поясок где-то на краю бокового зрения…

Вот оно! Огромный файл с длиннейшим именем из цифр и символов. Открыть с помощью… конечно, нужной проги тут и близко нет, да и инсталлировать не имело бы смысла: все равно не хватит памяти. Ладно, попробуем хотя бы так. Если выйдет, старушка, подарю тебе новый винчестер. Клянусь: подарю, не забуду.

Процессор угрожающе зажужжал; кто-то тронул меня за плечо, и от напряжения я чуть не взвился на месте.

— Если сломаешь, Хулита меня убьет, — предупредила Алина. — И тебя, разумеется, тоже.

На нее шикнули: наверное, Багалий. Никто другой бы не посмел.

И тут…

— Есть!!! — шепотом заорал Гэндальф.

Пошел грузиться. Символы и буквы, столбцы и строки; черт возьми, я даже знаю эту кодировку, вот только несчастная машина, конечно, не имеет о ней ни малейшего понятия… Попробуем другую, максимально приближенную: уже легче. Кое-что даже можно разобрать, ориентируясь на цифры и последовательность символов. Во всяком случае, я могу. Я, день и ночь размышлявший надо всем этим с того самого дня, как впервые увидел рекламный проспект МИИСУРО…

Нейронная карта. Я вставил в сидиром чистый диск и запустил копирование: старая лошадка со скрипом потянула тяжеленный воз. Справится. Дома, а лучше на работе, спокойно, не спеша разберемся, что представляет собой в экспериментальном плане первокурсник Линичук…

— Влад, — снова его отчаянный шепот над ухом, — может… попробуешь?

Я сразу понял, о чем он. Моя программа. Процент погрешности.

Прямо здесь? А впрочем, почему бы и нет?

Осторожно, почти с нежностью; так подгоняют вконец обессиленную лошадь, если не хотят ее загнать. Так просят подать голос охрипшую птицу. Ты можешь, милая. Уж это ты точно выдержишь… не такую уж сложную прогу написал Влад Санин. Почти автоматические движения пальцев; сколько раз обкатывал, прилагая к чему угодно — только не к тому, ради чего, собственно…

Минута на размышление. Вторая, третья. Едва сдерживаемое многоголосое сопение за спиной. И окно с красным глазом якобы системной ошибки.

Я один знал, что это означает.

Сказал:

— Не потянуло.

Стенные часы с музыкой и кукушкой — ужасающе аляповатый подарок партнерской конторы — громко пропищали половину двенадцатого. После полуночи они, по идее, перестанут подавать свои идиотские сигналы. И это их шанс остаться целыми.

Сашкина нейронная карта лежала на мониторе «макинтоша», как на ладони. Раскрытая, раскодированная, препарированная по всем параметрам. До мелочей сверенная с медицинским атласом, толстенный том которого так и норовил соскользнуть на пол, споткнувшись на коврике для «мышки». И, разумеется, десять раз пропущенная сквозь ту самую прогу…

Подтверждалось все. Ну, почти все.

Сканировали не столько мозг, сколько всю нервную систему, центральную и особенно периферийную: как я и предполагал, комбинаторике человек подвергается полностью, вплоть до мельчайшего нерва на кончиках пальцев. Недаром же говорят: всей кожей чувствует, как нужно поступить, что предпринять, куда повернуть… Недаром после того медосмотра у меня отчаянно тряслись руки, даже Лешка на работе съехидничал по поводу студенческих пьянок…

С самого начала в МИИСУРО набирали людей, чья нервная система позволила бы проникнуть в себя. Стимулировать одни центры и притушить другие. Личность и интеллект не затрагиваются, потому что не имеют значения… так чем же мы, собственно, возмущены? Просто так, за здорово живешь, нам дали уникальнейший шанс возвыситься, реализоваться по максимуму, взять в свои руки Будущее… Каждому из нас. И даже, наверное, Наташе.

А Сашке — нет.

Процент погрешности. Я думал, что скажу ему потом, наедине. С тобой ОНИ просчитались, Гэндальф. Ты — не поддался. Ты остался самим собой и выберешь тот путь в жизни, который считаешь лучшим. Не обязательно — верный. Но когда будет видно, КУДА мы, выпускники «Миссури», двигаем Будущее… Именно ты сумеешь встать на нашей… на ИХ дороге. Ты — сможешь.

Громогласные и пустые слова. С таким же успехом я мог сообщить ему прямо при всех: ты неудачник, Гэндальф. Тебе удалось развести приемную комиссию, но, пожалуй, это так и останется самым крупным успехом в твоей жизни. Ни на что ты не способен. Обречен все время ошибаться в выборе… окно системной ошибки. Программа выполнила недопустимую операцию и будет закрыта.

Конечно, я еще поговорю с ним. Когда буду знать хоть немного больше. Ясно, что все эти нейронные карты, комбинаторика и абсолютный тропизм — только инструментарий. О задачах и целях эксперимента мне пока не известно практически ничего. Отдельно взятый диск Линичука доказывает лишь, что до сих пор я был прав. И могу продолжать.

Я все время был прав и теперь не знаю, что ИМ придется сделать, чтобы меня остановить!.. Я на верном пути — и так будет всегда. ОНИ попались в собственную ловушку, подвергнув своей комбинаторике меня, Влада Санина. Если, конечно, я тоже не угодил в процент погрешности.

Что ж, проверим заодно и это.

А вообще-то я никогда — принципиально — не занимался хаком.

Во внутреннюю сеть МИИСУРО я вошел, как к себе домой. Хотел по-приколу — и для конспирации — зарегистрироваться Русланом Цыбой, но передумал и вбил в графу «логин» привычное Vlad. В качестве е-мейла набрал несколько произвольных букв плюс собака и хвост известной бесплатной службы. Пропустили. Ни намека на защиту.

Солидный, во всех отношениях добропорядочный сервер. Сайты факультетов, странички преподавателей и даже особо рьяных студентов. Громаднейшая библиотека. Внешние и внутренние рассылки, конференции, форумы, чаты и тому подобное. Целый виртуальный мир, в котором новичок запросто может заблудиться не хуже, чем в корпусе с «Шаром». Ну, меня-то не назовешь новичком. И я не только не заплутаю, но и непременно найду то, что ищу: замаскированный линк на секретную лабораторию. Этого линка не может не быть. И пусть он защищен, как сервер ЦРУ, — все равно пробьюсь. Знающие ребята всегда говорили, что я убиваю в себе классного хакера.

…Когда часы с кукушкой взревели о наступлении полуночи, их жизнь по-настоящему повисла на волоске. Счастье, что медицинский атлас как раз тогда все-таки свалился на пол, а другого тяжелого предмета под рукой не оказалось. Я уже нащупал… я был совсем близко, и теперь никакая мелочь не имела права отвлекать меня от работы…

И тут грянул телефонный звонок.

Не знаю почему, но меня передернуло. До такой степени, что палец съехал с клавиши, зацепил соседнюю, и защита сервера тут же выкинула блокирующее окно. Черт возьми! Дураку ведь понятно, что в такое время могли разве что ошибиться номером…

Чтобы прекратить навязчивые звонки, я поднял трубку. И совсем уже автоматически сказал:

— Алло.

Короткие гудки. Разумеется.

…Теперь думать, как пробиваться дальше. В который раз подбирать пароль. Всеми известными способами взламывать защитные примочки; не ЦРУ, конечно, однако эти ребята закрылись от нападения по-взрослому. Значит, им действительно есть что скрывать. Сосредоточиться, только сосредоточиться…

У них там непременно должно быть что-то вроде стратегического плана. До первого выпуска МИИСУРО — курса Багалия — осталось всего два с половиной года. С этого момента, вероятно, и запустится механизм управления Будущим. И, наверное, с этого момента будет уже поздно что-то менять… хотя тут я, конечно, могу и ошибаться. Может быть, процесс гораздо более длительный, и вмешаться в него можно будет даже через десяток лет… если, конечно, кому-то еще захочется вмешиваться.

Пока у меня слишком мало предпосылок. Я должен точно знать, что ИМ нужно. Самая первая задача — найти и скачать этот файл.

Последнее окно со скрипом переварило мой пароль и пропало. Темно-серый экран с невыразительными кнопками по верхнему краю. Чужая территория. ИХ сервер. Я не мог ошибиться. Я студент «Миссури».

Или — мог?!!..

Конечно, это было глупо с моей стороны. Глупо и безответственно: в любой момент система могла засечь чужака и врубить защиту еще черт-те какой степени. Я обязан был прежде всего найти их футурологические разработки, долгосрочные планы, финансовые сметы или что-то в этом роде. И разве что затем — заходить в каталог «третий набор», папку «четвертая группа», файл «Санин Владислав Алексеевич»…

Только скопировать на жесткий диск, оправдывался я перед собой. На моем компе это займет две секунды, Прогу я запущу уже потом. Потом…

В конце концов, я имею право знать.

Когда что-то клацнуло за спиной, я подумал, что это опять часы. Проклятые часы: добрые партнеры, должно быть, долго выбирали их для нашего шефа…

А Наташе бы, наверное, такие понравились.

…Не обернулся.

АНДРЕЙ, 35 лет

На широченном, в две трети комнаты, диване не было ни сантиметра пустого места. Шарфы, пояса, перчатки, цепочки, ожерелья, серьги, искусственные цветы, а еще всевозможные коробочки, баночки, флакончики, кисточки, щетки, расчески, зеркальца и прорва такого, чему Андрей не знал названий; с краю опасно кренился какой-то громадный раскрытый набор, похожий на непомерные акварельные краски… Да, а с виду ведь и не скажешь, что она вообще пользуется косметикой. Аля бы позлорадствовала. Или позавидовала.

Присел сбоку, на круглый низкий пуфик; неудобно. Впрочем, тут же услышал шаги и поднялся навстречу:

— Привет… Звоночек.

Он долго репетировал это приветствие, поэтому получилось самое то. Искренняя радость и немного смущения. И улыбка, которая приносила ему, как язвила Алина, процентов семьдесят от всего рейтинга.

— Здравствуй.

В этой комнате с огромным окном в сад и зеркалом во всю торцовую стену было чересчур много солнца. Так много, что в первый момент Андрей зажмурился и долго не мог проморгаться. До того много, что сейчас он отчетливо различал две ниточки-морщинки от крыльев носа до уголков губ. И еще одну — над переносицей, у левой брови.

Почему она ему это позволила? Не может быть, чтобы просто по рассеянности; такие вещи у нее, разумеется, доведены до профессионального автоматизма. Знак особого доверия? Или — равнодушия?..

Тогда дело плохо. Почти безнадежно.

— Прости за беспорядок, — сказала Звенислава. — В других комнатах еще хуже. Я не собиралась никого принимать в этом городе. Вечером уезжаю, сразу после концерта.

— Я знаю.

Она смотрела вопросительно. Дежа-вю: три месяца назад, во время той поездки по регионам, их встреча выглядела точно так же. Меньше света — может, потому что был март. А удивления — ровно столько же. Звенислава всегда была умной и давно перестала быть наивной. Она сразу поняла, что ему что-то от нее нужно. И тогда, и теперь.

Андрей кругообразным жестом обвел помещение:

— У тебя что, в каждом городе своя квартира?

— Конечно. Если нет, покупаю перед гастролями. Не люблю гостиницы.

— Я тоже не люблю, но приходится. Все-таки люди от чистого сердца предлагают самое лучшее… Видела бы ты, на что похож супер-люкс в местном пятизвездочном отеле.

Пожала плечами; она даже не пыталась сделать вид, что разговор ей интересен. Равно как и собеседник. Алька была права: заведомо проигрышный вариант… Андрей усмехнулся. Впервые за всю избирательную кампанию не послушался жену. Перед самым вторым туром. А ведь любое резкое движение сейчас — риск. Огромный, на грани смертельного.

Но придется.

И все должно быть по-другому. Не просто предвыборный альянс старых знакомых. Не сделка, которую грамотный противник без труда вычислит и сделает достоянием общественности. Не…

В стенном зеркале он видел ее со спины: черная коса почти до колен. Точь-в-точь такая же, как в юности. Так будет легче. В конце концов, глупо надеяться на доверие абсолютного большинства избирателей страны, если сейчас ты не сумеешь заставить поверить тебе эту одну-единственную женщину:

— Звоночек…

Хлопнула входная дверь, вразнобой зашумели шаги, смех, голоса. В полуоткрытую створку ворвался сквозняк, и полупрозрачный шарф плавно спланировал на пол. Андрей нагнулся за шарфом, едва не задев набор косметики на краю дивана. Не вовремя. Черт возьми, как все это не вовремя…

— Моя свита явилась, — с коротким смешком сказала Звенислава.

— У Славы гость, — разнесся по всей квартире зычный женский голос. — Просила не беспокоить!

И Андрея снова — дежа-вю — едва не передернуло от мысли, что эта мадам имела все шансы стать его тещей. В тот раз у него было право на подобные мысли и вздох облегчения. Но не сейчас.

Тем временем шумная компания — человек семь-восемь, не меньше, — с минуту потолклась в коридоре и осела в соседней комнате. Звукоизоляция здесь была не очень: по выкрикам, выбивавшимся из общего фона, Андрей вполне мог заключить, что обсуждают его загадочную особу. Действительно, что за гость? — в затерянном в Приморском регионе городке районного значения…

Звенислава смотрела на него. Просто смотрела — уже без вопроса и ожидания. Солнце безжалостно высвечивало красные жилочки на белках ее огромных, по-прежнему юных глаз.

Андрей плотно закрыл дверь. Хотя вряд ли поможет.

Не помогло: не успел он отпустить дверную ручку, как створка снова скрипнула, и в проем скользнула вертлявая барышня с объемистой сумкой на плече:

— Слава, сорри, я только за аксессуарами. Одну минуточку! — Она проворно сгребла в сумку несколько вешиц с дивана и вправду исчезла. Разумеется, в следующее мгновение за стенкой состоялся отчет: высокий… красивый… блондин… Н-да, подобный народ не интересуется выборами даже на уровне разглядывания бигбордов.

Однако пора что-то делать.

— Сегодня хорошая погода. — Потрясающе оригинальное начало. — У тебя ведь еще есть время до концерта? Может быть, пойдем по…

Негромкий, деликатный стук в дверь.

— Да, — сказала Звенислава.

Показался очкастый юноша лет сорока, узкие плечи которого не могли скрыть нескольких любопытных носов, выглядывающих из коридора. На мгновение запнулся на пороге, оперативно оценивая ситуацию: этот по крайней мере знал в лицо наиболее вероятного президента своей страны.

— Уважаемый Андрей Валерьевич. — Неуловимое движение плечом в сторону любопытствующих; впрочем, никто из них не отреагировал. — Простите за беспокойство. Я отвечаю за связи госпожи Звениславы с общественностью. Вот моя визитная карточка, и если возникнет такая необходимость, можете располагать мной в любое время дня и ночи. Это существенно сэкономит усилия вам и вашим людям.

— Договорились. — Андрей организовал улыбку. Все-таки потенциальный избиратель.

— Еще раз извините.

И снова разноголосый говор в соседней комнате: Багалий… да, тот самый… ни фига себе… у Славки губа не дура… так они учились вместе… в этой самой «Миссуре»… а он ничего так, симпотный… ну и пусть, я все равно за Палыча… а кто это?..

— Веселая у тебя свита, — усмехнулся Андрей.

Солнце наконец-таки спряталось за тучку или за дерево. Лицо Звениславы стало мягче, моложе. Она чуть наклонилась, расчистила краешек дивана от пестрой мелочи, присела. Андрей опустился на неудобный пуфик. Поймал ее взгляд, улыбнулся. Черт, насколько все стало бы проще, если б эта женщина и в самом деле до сих пор что-то значила для него…

— Свита, — тихо повторила она. — Ну, Костя… допустим, это его работа. Вика тоже, костюмерша… А половину из них, представляешь, я вообще не знаю. Откуда они берутся?.. И так в каждом городе. Мама говорит, это неизбежно. А я устала. Я никогда не бываю одна. Я…

Дверь опять приотворилась.

— Андрюша, — зычно пропел голос несостоявшейся тещи. — Ваш водитель уже спрашивал о вас. А Славочке необходимо отдохнуть перед концертом.

В ее бесцеремонной фамильярности было что-то пугающее. И вместе с тем невыразимо комичное — но оценить юмор ситуации Андрей не успел.

— Сейчас, мама, — отрывисто бросила Звенислава.

Вскинула голову:

— Забери меня отсюда.

— Ты боишься, — сказала она.

Полувопросительная интонация оставляла ему лазейку — и Андрей не преминул ею воспользоваться. Улыбнулся:

— Нет. Просто я тоже устал. И хотел увидеть тебя.

Повела бровями; кажется, позволила себе принять на веру. Условно.

Они сидели на веранде приморского ресторанчика, самого шикарного и дорогого в этом городе. Однако наведение шика, как водится в провинции, оставили на потом: предстояло еще пару недель межсезонья, да и результатов выборов неплохо бы дождаться… В маленькой вазочке пылилась прошлогодняя икебана, а под кружевной салфеткой на скатерти Андрей обнаружил дыру от сигареты. Впрочем, Звенислава смотрела только на море. Иногда — реже — ему в глаза.

Других посетителей тут не было.

— Кстати, зачем ты приехала сюда сейчас? Насколько я понимаю, для шоу-бизнеса здесь пока мертвый сезон.

Пожала плечами:

— Так задумано. Подальше от столицы и всех ваших выборов. Маме очень не понравилось, что меня пытаются втянуть в политику. Я, видишь ли, выше этого. Символ нации — вне зависимости от чьих-то предвыборных предпочтений.

— Ну, ты довольно убедительно открестилась от меня тогда, на марафоне, — засмеялся он. Отпил вина. — Твоя мама права: будем выше этого. Знаешь, я скучал по тебе, Звоночек…

Поморщилась:

— Не надо. Не называй меня так.

Она опять повернулась в сторону моря, и Андрей видел ее профиль, правильный и четкий, его всегда хотелось обвести мысленной линией. Все катастрофически не складывалось, он чувствовал себя потухшим, как перегоревшая лампочка. Запас хваленого обаяния исчерпался, этой женщине не хватило ни капли. А может, просто упущен момент. Когда она просила забрать ее отсюда, то, наверное, имела в виду не заштатный ресторанчик с прожженной скатертью…

В этом заведении даже не было днем живой музыки. Как назло, именно сейчас кончилась кассета с ненавязчивым блюзом, и бармен — не слепой же! — из идиотского подхалимажа поставил последний альбом Звениславы. Андрей заерзал на стуле; конечно, теперь она еще больше напряжется, отдалится, перенесется мыслями куда-то к вечернему концерту. И ведь не велишь выключить, пока сама не попросит.

Она молчала.

Официант принес закуски, поменял сервировку. Андрей поблагодарил его с искренней улыбкой: избиратель. Нет, самое непостижимое, что действительно с искренней; он, Андрей Багалий, всегда был таким. А вот разыгрывать роль куда труднее… особенно перед НЕЙ.

— Андрей. — Он чуть не вздрогнул от звука ее голоса. — Хотела спросить тебя об одной вещи… то есть об одном человеке.

— Да?

— Ты не знаешь, где сейчас Гера? Ну, Георгий, парень из общежития, моложе нас на пару курсов… ты еще всегда брал его гитару.

Впервые за весь день Звенислава смотрела на него с интересом, и Андрей с убийственной ясностью понял, что совсем ее не знает. Так какой же был смысл приезжать, делая решающую ставку на встречу с женщиной, ни единого слова — не то что поступка — которой ты не в состоянии просчитать заранее?! Алина была права. Алька, черт возьми, всегда пра…

— Тот парень писал потрясающие песни, — проговорила Звенислава. — А это… ты слышишь? Я не могу больше с таким репертуаром. Не могу.

— Герка, помню, конечно, — сказал Андрей. — Слушай, и вправду, куда он делся? Мне перед началом кампании готовили раскладку по нашим выпускникам, кто чего достиг в этой жизни. Зубрил, как школьник… Но про Герку там, кажется, не… точно не было.

— Значит, процент погрешности.

И вот тут он действительно вздрогнул. По-настоящему, без метафор, содрогнулся всем телом, неловким движением задел бокал с вином и опрокинул на пол рюмочку для ликера. Официант со всех ног бросился восполнять разрушения, и эти пару минут Андрей мучительно пытался придумать, как же быть дальше. Теперь — когда и в самом деле обложили со всех сторон. Когда…

Не придумал.

— Скажи мне, чего ты боишься, — тихо попросила Звенислава. — Расскажи, Андрей.

— …И не читаешь газет. Я угадал? Символ нации выше этого… Так вот, Палыч… Владимир Николаенко… вот кто и вправду боится. Он не может подкопаться лично под меня и потому копает под «Миссури».

— Но это же естественно. Ты делаешь ставку на свое образование — твой противник, разумеется, обязан доказать, что оно ничего не стоит. Однако тут у тебя реально больше шансов.

Теперь Звенислава смотрела на него в упор, положив подбородок на переплетенные пальцы. А ведь она вовсе не романтическое существо из другого мира… пожалуй, она ничуть не глупее Алины. Второй пресс-секретарь и имиджмейкер команды Багалия… Андрей представил себе подобный расклад и нервно усмехнулся.

— Разумеется. Он паникует, доходит до уголовщины. Пару дней назад его люди — больше некому — ограбили профессора Румянцеву…

— Кого?

— Юлию Николаевну Румянцеву, в девичестве Сухую. Вынесли всю оргтехнику, в том числе древний компьютер, которым она пользовалась еще в общежитии, разыскали где-то на чердаке… ради него, собственно, и старались.

Звенислава вскинула брови:

— Зачем?

— Николаенко пытается убедить избирателей, что наш институт выпускал монстров. Не-людей. И он слишком далеко продвинулся, чтобы я мог не обращать на это внимания. В провластной прессе подняли материалы дела об убийстве Влада Санина… помнишь?

Она кивнула почти незаметно: легкое-легкое движение подбородка и ресниц. Все, с кем Андрей пытался говорить об этом в последнее время, предпочитали не помнить. Даже Алина. Слишком страшно, слишком давно, слишком хорошо забыто. Он залпом выпил полбокала вина и перевел дыхание.

— Тогда следствие пришло к выводу, что там были какие-то криминальные разборки, рэкет. Исполнителей взяли на другой же день. Те клялись, будто бы хотели только припугнуть, разбить пару компьютеров, а программист, Влад, почему-то оказался ночью на работе. Черт, столько лет прошло… Теперь Палыч заявляет во всеуслышание, что официальная версия была сфабрикована. Что от Санина избавилось руководство «Миссури»… потому что он слишком близко подошел к раскрытию тайны.

— И есть доказательства?

Андрей пожал плечами:

— Не знаю. Не знаю, что ему удалось выжать из компьютера Сухой, да и вообще настоящие факты могут придерживаться в рукаве вплоть до последнего дня предвыборной агитации. А пока идет банальное нагнетание истерии. Каждый день в прессе сумасшедшие откровения якобы выпускников МИИСУРО о том, как их препарировали в секретных лабораториях… всяческие гомункулусы, големы и прочая мистическая ерунда. Но я уже не могу ее игнорировать, пойми!..

— Не можешь.

Андрей вскинул голову. На голос — резкий и чужой.

Звенислава не сводила с него глаз, сузившихся, длинных, как на египетской фреске. Тяжелый, прям-таки неподъемный взгляд. Ни малейшего сочувствия. Обвинение.

— Что… ты имеешь в виду?

— Ты знаешь. Знаешь, что это действительно правда. Про Влада. Ты уже тогда это знал.

Ее пальцы быстро-быстро — аллегретто — барабанили по краю столика. Андрей накрыл их ладонью. Жест получился топорным, ни капли мужского обаяния. И чужая женщина машинально, без протеста, отняла руку.

— Не говори так, Зво… Звенислава. Что я тогда мог знать? Были каникулы, еще целую неделю, если не больше. Мы с ребятами как раз сидели в общежитии, отмечали начало семестра, когда… сообщили…

— Вы и в тот вечер сидели в общежитии. Накануне. И Влад обо всем вам рассказал— неужели не помнишь? Ему оставалось только проверить свои подозрения, проникнуть через сеть в ту лабораторию… ты знал.

— Подожди. — Он стиснул пальцами виски: сосредоточиться, не упустить… — А ты? Тебя-то с нами не было. Мы ведь… поссорились… именно тогда, помнишь?

Даже не усмехнулась — хохотнула звеняще и зло. И наконец отвернулась в сторону моря. Андрей перевел дыхание, и не попытавшись скрыть облегчения. Но это уже слишком. Ехать сюда, как за спасительной соломинкой, а найти врага. Женщины не прощают: слишком банальная истина, чтобы Алина произнесла ее вслух, но нет сомнения, что она и об этом подумала, предугадала… Черт возьми. Сегодня же вернуться под ее спасительное крыло. Но…

— Да, именно тогда… — Она говорила теперь очень ровно. — Просто мне потом все пересказали в подробностях… один человек.

И тут Андрей неожиданно для себя вспылил. Почти потерял контроль над голосом и эмоциями. Один человек!..

— Этот «один человек», чтоб ты знала, вот-вот женится — на ком бы ты думала?.. на Ниночке Владимировне Николаенко! У вас с Палычем, получается, один и тот же источник информации; забавно. И много он тебе… пересказал?

Звенислава снова смотрела на него. Удивленно и уже мягче:

— Андрей, это было пятнадцать лет назад. Успокойся.

Она, конечно, решила, что он ревнует. Да, смешно: пятнадцать лет. Что ж, было бы неплохо оставить ее при таком мнении, хоть как-то компенсируя и маскируя реальное равнодушие. Он попытался припомнить собственную реакцию — тогда, во втором семестре третьего курса, — на маленькую сенсацию, потрясшую «Миссури»: Звенислава и Жека. Ну, тот мальчик из общаги, футболист, на три года ее моложе… И она! ОНА!!!

Не вспомнил. Скорее всего ему с самого начала было все равно.

И сейчас его волнует совершенно другое. Рейтинг по версии внутренней социологической службы, медленно, но неуклонно скользящий вниз под тяжестью николаенковских разоблачений, пусть пока и бездоказательных. Тщательно скрываемое замешательство Али, которая до сих пор была железно уверена в победе. И вчерашний телефонный звонок некоего Руслана Цыбы — ни малейшей информации, пожелания либо вопроса, вообще никакого содержания разговора! — а потому оставивший жутковатое ощущение безнадежности и гулкой пустоты.

«Он ЗНАЕТ», — говорила Алина.

…И еще это: процент погрешности.

— Помоги мне, — хрипло сказал Андрей. — Звоночек… помоги.

* * *

— И что это тебе даст? — спросила она.

Не отказала. Слава богу, не отказала сразу.

— Тебе поверят. Ты — символ нации. Моральный авторитет. Тебе даже не придется упоминать моего имени: говори только о «Миссури». Об альма-матер, институте, который слишком много тебе дал, чтоб ты могла спокойно выносить грязную кампанию против него. Только возьми верный тон. Чтобы ни малейших… ты сумеешь. Созови пресс-конференцию, я очень тебя прошу. Ради…

Он запнулся. Действительно: ради чего? Их великой любви? Но попытка возродить у этой женщины не то что саму любовь — хотя бы воспоминание о ней — потерпела абсолютный крах. Справедливости? Честных и прозрачных выборов?.. Он не сумел сдержать иронической усмешки; жалкая карикатура на прославленную улыбку Андрея Багалия.

— Ради твоей победы, — сказала Звенислава. — Только давай будем честными, Андрей. ИХ победы.

— Чьей?

Он и вправду не понял. Понял через четверть секунды; но то недоумение, что успело проскочить в его взгляде, было искренним. А ведь если бы не это, вдруг осознал он, она бы сейчас встала и ушла. Навсегда.

— Тебе так легче, — медленно выговорила она. — Верить, что это и в самом деле твоя жизнь, твой успех, твоя победа. Я бы тоже так хотела, но не могу. Я помню… ту ночь, Андрей. ОНИ сделали с тобой что-то страшное. Со мной, наверное, тоже… но по себе никто этого не чувствует. ОНИ хотят, чтобы ты победил на выборах, и вряд ли перед чем-то остановятся. Ты мог бы и не приезжать… Хотя и это, наверное, была ИХ идея.

Резко помотал головой:

— Моя.

Звенислава подалась вперед. Ее глаза расширились — черные, бездонные.

— А тебе не приходило в голову попытаться их переиграть? Пусть на этих выборах победит Николаенко — это же точно не входит в ИХ планы! Ты спровоцируешь ИХ на какой-нибудь ложный шаг, а если и нет, все равно получишь четыре года форы. Возможность провести свое собственное расследование: что представлял… представляет собой проект «Миссури»…

Андрей вздохнул. Почти слово в слово — текст бесчисленных сообщений, которые ежедневно оставлял на автоответчике или присылал по е-мейлу этот сумасшедший, Гэндальф. Правда, тот не стеснялся в выражениях, называя его то марионеткой, то опереточным президентом, — в конце концов Алина стала уничтожать его письма, не читая, и стирать звонки после первого же звука голоса. И еще он все время, совсем уже по-театральному пафосно, взывал к неотмщенной крови Влада… или что-то в этом роде.

Между прочим, достаточно сильный аргумент. И сейчас его можно развернуть в другую сторону. Пока остается надежда, что этой женщине все же не до конца безразлична его жизнь.

— Влад уже пробовал.

Ждал обвинения в трусости. Но Звенислава сказала другое:

— Влад был восемнадцатилетний мальчик. У него ничего не было, кроме светлой головы и компьютера на работе. Кстати…

Она опустила глаза. Проговорила задумчиво, почти про себя:

— ОНИ знали, что он будет там в тот вечер… что попытается… Откуда? Неужели — до такой степени проникновение в мозг? Или проще… намного проще…

Андрей приподнялся. Чужим, надтреснутым голосом подозвал официанта:

— Счет, пожалуйста.

Больше всего на свете ему хотелось, чтобы они разошлись сейчас в разные стороны. Лучше — в противоположные. И никогда больше ее не видеть; разве что по телевизору, который, как известно, можно выключить в любой момент.

Аля была права. Аля… Тоже давно нелюбимая, но и не чужая. У них есть общее дело и общая тайна того зимнего вечера. Тайна из разряда не скелета, а разлагающейся падали в шкафу. До которой, слава богу, не добраться ищейкам Владимира Николаенко. Которой не имеет права коснуться никто.

А ОНА — догадалась.

Разойтись. Не видеть. Никогда…

Впрочем, элементарнейшие правила приличия требовали отвезти женщину обратно домой, в данном случае в одну из ее бесчисленных региональных квартир. Вернуть, откуда взял, усмехнулся Андрей. Вероятно, не будет преступлением против этикета просто распахнуть дверцу автомобиля перед входом; подниматься наверх, навстречу звездной свите и — он передернул плечами — несостоявшейся теще было бы как-то чересчур.

Звенислава остановилась перед длинным зеркалом в холле, несколько раз обернула вокруг шеи шелковый шарф. Конечно, ей надо беречь горло. Мелочи жизни большой певицы… звезды. Интересно, как бы ей удалось стать этой самой звездой, символом нации, взирающим свысока на все в нашем несовершенном мире, если бы не «Миссури»? Не комбинаторика нервной системы в секретной лаборатории?!.

А она еще позволяет себе в чем-то его обвинять. И говорить о проценте погрешности.

А вдруг?..

Нелепое сомнение, вот уже пятнадцать лет подряд отравлявшее его жизнь.

Швейцар заученно попросил их заходить еще. Андрей кивнул, не забыв улыбнуться, а Звенислава прошла мимо молча, с каменным лицом. Она никогда не обращала внимания на людей вокруг себя. Вполне естественно, что в институте никто ее не любил. Нынешняя всеобщая к ней любовь — противоестественна.

…Водитель встречал их у машины. Андрей еще издали заметил: что-то не так с его лицом. Обалделое выражение глаз, как у человека, только что Получившего одновременно удар по голове и наследство от троюродной тетушки. Небрежно свернутую газету на капоте увидел позже, подойдя к машине почти вплотную.

Всю первую полосу провластного «Вестника» занимала фотография Владимира Николаенко. В жирной черной рамке.

Андрей читал, и параллельно в голове проносились отрывочные, неотлаженные мысли. «Безвременно»… а ведь по виду никто не сказал бы, здоровый мужик… «инсульт»… странно, что не сумели откачать… «не приходя в сознание»… всем покажется странным… «глубоко скорбим»… в прессе развернут кампанию, обсуждая, кому выгодно… «соболезнования семье»… но это уже не сыграет никакой роли… «заслуги покойного»… опереточный второй тур с каким-нибудь Виерским… «вечная память»…

Звенислава молчала. Наверное, читала через плечо.

— Садитесь, госпожа, — подал голос водитель. — И вы… господин Президент.

Часть вторая

Пролог

— Никита Солнцев.

Большинство членов комиссии он уже знал в лицо, но тетеньку в узких очках с краю видел впервые. Именно она, сверившись с электронными ведомостями, и бросила ему серьезный упрек:

— Вам еще нет полных двадцати.

— Будет, — очень уверенно сказал он.

Некоторые члены заулыбались. Дядя, который сидел почти на всех экзаменах, листал толстую папку; если его, Никиты, личное дело, то уму непостижимо, как там могло накопиться столько бумаг. Не поднимая глаз, дядя скомандовал:

— Сцепите пальцы замком. Так. Теперь руки в позу Наполеона. Хорошо.

Какие-то психологические тесты, сообразил Никита. Ну, это как раз не страшно.

— Вам часто снятся сны?

— Да.

— Какую музыку вы слушаете?

— Плазмо и трэгг.

Тетенька в очках поморщилась, и он срочно сознался:

— Еще люблю классику. Ну, металл там, хард-рок конца прошлого века… баллады…

— Кто из близких был для вас в детстве главным авторитетом?

— Отец.

На какое-то время члены комиссии замолчали; создавалось впечатление, что они телепатически советуются между собой. Никита начал было переминаться с ноги на ногу, но тут же одернул себя и вытянулся по стойке «смирно» — еще подумают, будто ему не терпится в туалет. Дядя очень внимательно изучал папку: судя по тому, что между страницами мелькнуло стереофото Никитиной физиономии, это таки было личное дело. Причем секретное — иначе не стали бы переводить дорогущую бумагу, держали бы, как нормальные люди, на электронных носителях.

— Скажите, Никита Солнцев, — внезапно подала голос тетенька, — что, по-вашему, может дать вам космос?

К этому вопросу он был готов. Ответ, продуманный и отшлифованный до мелочей, висел на кончике языка.

И вдруг отчетливо, как мгновенное люкс-визио, представилось: вот он бодро начинает произносить заготовленный текст— и посреди первой же фразы тетенька с краю устало отмахивается: «Достаточно. Следующий!» Осознание этого было настолько реальным, как если бы такая сценка действительно разыгралась полминуты тому назад.

Придумать что-то другое было некогда. Сказал первое попавшееся, глупое до вспышки у корней волос:

— Ну, там звезды. И… музыка.

— Баллады?

Тетенька глядела на него насмешливо, но не без интереса. Спросила:

— А что вы можете дать космосу?

Теперь думать, равно как и вспоминать домашние заготовки, уже не имело смысла. Только покороче:

— Всё.

Тетенька посмотрела на дядю. Дядя взглянул в бумаги, кивнул. Остальные — Никита не мог отделаться от этого ощущения — молча принимали участие в общем разговоре.

Девушка, почти невидимая за плоским монитором, пробежалась пальцами по клавиатуре.

— Солнцев Никита Георгиевич, — пробормотала она. — Место рождения?

— Поселок городского типа Александровка Приреченского района Центральной области. Второго октября…

Впрочем, дату у него никто не спрашивал.

Пауза. Так, для красоты. Они уже явно все решили.

— Вы зачислены в первый состав, Солнцев, — бросила тетенька. — Поздравляю. Следующий!

— Ник!!!

Мила повисла у него на шее, и ее летящие волосы залепили солнце, небо, ребят, сгрудившихся вокруг. Все они тоже подавали документы на экспедицию, и все посрезались кто на каком туре, до собеседования добрался он один. Сейчас им, конечно, не терпелось узнать.

Все знала заранее одна Мила. Она всегда все про него знала.

— Ну что, Ник?! — наконец не выдержал кто-то.

Он поднял вверх большой палец: порядок. И хватит с вас пока. Сквозь Милины волосы солнце было похоже на огненную рыбу, бьющуюся в сетях. Об этом надо будет непременно написать песню…

— Супер, Ник!

— Как оно было? Ты им сказал?..

— А говорят еще, что это не передается по наследству…

Кто-то тренькал струнами оставленной ребятам на сохранение гитары, пытаясь изобразить то ли туш, то ли свадебный марш. Никита взял в ладони смеющееся лицо Милы, звонко чмокнул ее в губы, отпустил, развернулся, выдернул гитару из чужих рук и с ходу сымпровизировал неистово-сумасшедшее победное соло.

НАТАЛЬЯ

— На последней примерке сидело идеально, — пряча глаза, пробормотала пигалица.

Пигалица была ведущим модельером кутюр-империи «Элит-мода». Фамилия пигалицы не сходила с веб-страниц светской хроники; но лично Наталья и не думала ее запоминать. Если эта дура считает, что на презентацию стотысячной точки можно идти вот так, со складкой на самом…

— Вы только не волнуйтесь, Наталья Петровна. Через двадцать минут девочки все поправят. Можете пока посмотреть видеожурнал…

— Ты рехнулась? — спокойно спросила она. — Каких двадцать минут?! И вообще все это туфта. Вон я вчера видела по люкс-визику, у одной девули декольте было в форме сердечка, все наружу, а по воротничку такие голограммки прикольные…

Смотреть на пигалицу было одно удовольствие; не жалко не то что двадцать минут потратить, но и все двадцать пять. Ее физиономия перекосилась и стянулась, похожая на известную комбинацию из трех пальцев. Ну-ну, это тебе фигу, а не мне. Такими клиентами, как Наталья Лановая, всякие там «Элит-моды» не бросаются.

— Вы отменяете предыдущий заказ? — очень вежливо спросила пигалица.

— Чего? — Наталья рванула на груди дорогущий коттон-хамелеон; впрочем, ему все равно хоть бы хны, прочный. — Туфта это, а не заказ. Подбери мне что-нибудь, как у той девули, с голограммками, только чтоб эксклюзив, и не вздумай черное, мне не идет. Пять минут на все про все. Максимум семь, считая с примеркой.

— Постараемся уложиться, Наталья Петровна.

Перед тем как испариться, пигалица вымучила ослепительную улыбку. Вот так-то.

По стереостенам примерочной дефилировали последние коллекции модельеров кутюр-империи: кое-что ничего себе, но в основном такие заморочки, что и на костюмированный виртобал не наденешь. Да и модельки красовались фигурами, каких по жизни вообще не бывает; наверняка в космоанатсалонах их разбирают на части, а потом собирают назад. Не-ет, Наталья этих штучек не одобряла, да и попросту боялась: могут ведь и не так собрать, из гипносна не очень-то проконтролируешь. Но с другой стороны, не в тренажерный же зал ходить… она хихикнула.

Хотелось бы знать — зацепившись за давнее воспоминание, лениво потянулась новая мысль, — куда «Элиты» задевали того парнишку, что обслуживал ее раньше. Над парнишкой Наталья прикалывалась совсем по-другому… а с бабами вечно одни проблемы. Теперь эта дура действительно притащит с голограммами — а на кой они на деловой презентации?

Но в «Элит-моде» полных идиоток не держали. Через минуту пигалица возникла с мобильной стойкой всевозможных прикидов и двумя барышнями-ассистентками; одна из них, как только Наталья разделась, типа незаметно улетучилась с забракованным костюмом. Пока пигалица будет обхаживать капризную клиентку, злополучную складку ликвидируют, а потом ненавязчиво устроят еще одну примерку… Самые умные, да? Ну, это мы еще посмотрим.

В одном фибробелье Наталья, как всегда, понравилась себе. Пожалуй, сейчас, в свои сорок восемь (тс-с-с!!!), она выглядела получше, чем лет пятнадцать назад; впрочем, тогда еще не придумали ни лепной фейс-пластики, ни микрософт-шлифовки, ни, главное, безвакуумной ультралипосакции. Ни вариозеркал — говорят, в этих штуках что-то такое вмонтировано: отражает как есть, а любая уродина от себя в восторге. Ну, любая — не любая…

Пигалица помогла ей надеть первое платье, мигавшее малиновым и сине-зеленым, включила вариозеркальную опцию «180». Наталья увидела себя со спины: голограммки вдоль узкого выреза до самого того были и вправду супер.

А время действительно поджимало. Пожалуй, пора закругляться.

— Беру, — королевски бросила Наталья.

Выдержала паузу.

— И костюмчик, когда переделают, тоже.

— Будут иностранцы, — предупредил Максимчик. — Журналисты. Из этой… как ее… Соединенной Америки.

Офис-менеджер был совсем молоденький и еще хуже самой Натальи разбирался в географии отсталых заграничных стран. Впрочем, шефиня ценила его не за это.

— Американцы? — переспросила она. — И какого хрена?.. Ладно, учтем.

Теперь придется следить за собой, чтобы употреблять поменьше откровенно ненашенских слов не «офис-менеджер», а «помощник по конторе», — и, само собой, не разболтать ненароком какую-нибудь государственную тайну. Журналисты!.. Еще бы туристами назвались. Все они шпионы. И, главное, вреда от них никакого, но попортить кровь своим присутствием могут. И почему их до сих пор к нам пускают?..

— Гриф-мессиджей в честь этого не было?

Максимчик мотнул головой. Вот и хорошо. Если б что серьезное, точно бы прислали. Значит, надо выкинуть американских козлов из головы и спокойно провести нормальную презентацию.

Нормальную?! Наталья покосилась в вариозеркальце над монитором и горделиво усмехнулась. Стотысячная точка — это вам не хухры-мухры! Да в этой стране, считай, ни одной бабе больше не приходит в голову самой варить какую-то еду: все, все поголовно питаются в «Двух калориях»! Даже в ее родном задрипанном Полесске уже открыли четыре ресторана и парочку супермаркетов. Скоро новые точки вообще будет некуда лепить. Черт, маловатая все же у нас страна…

— Завтракать будете, Наталья Петровна?

Максимчик — как он там?.. «помощник по конторе», надо запомнить, — исполнял при ней очень разнообразные функции.

— Разумеется, солнышко. Только чего-нибудь покалорийнее, у меня сегодня праздник. Закажи прямо сюда… в темпе!

Она клацнула трансформ-пультом: офисная стена мелодично всхлипнула и разродилась широким диваном с нежно-розовой полисофт-обивкой в зелененький цветочек. Максимчик надиктовал по внутреннему визиофаксу меню завтрака и отключил все офисные рецепторы, кроме автоматического приема заказов. В конце концов, до презентации еще часа четыре.

Более чем достаточно.

* * *

Вокруг бесшумно летали мобильные минилюкс-камеры, зависая для съемки то сбоку, то над головой; самая нахальная устроилась в воздухе сантиметрах в десяти от Натальиного носа и зыркнула оранжевым глазом. Прихлопнуть бы ее, как комара, — вот был бы прикол. Особенно если это Первый национальный. Лет двадцать назад эти козлы такое про нее показывали!..

Место для стотысячной точки — нашел его Максимчик, а утверждать она летала лично, — подобрали и вправду супер. В шикарнейшей курортной зоне, прямо над морем, если не считать набережной и узкой полоски элитного пляжа. И даже недорого — принимая во внимание, что ресторанчик, с незапамятных времен обретавшийся в этих стенах, имел и солидную репутацию, и постоянную клиентуру; впрочем, все больше из старой, пронафталиненной бомонд-тусовки. Но особенно Наталью приколола скромненькая стереотабличка над одним из столиков: «В таком-то году у нас обедал сам Президент…»

Теперь и от Президента, и от старообразных столиков тут осталось одно воспоминание. Фирменный дизайн «Двух калорий» — зеленое с серебром, многоярусные стойки и ни одного острого угла — был ненавязчиво приправлен морскими мотивами. Обычно Наталья раз по двадцать заворачивала на доработку дизайнерские проекты, но на этот раз скаты и медузы, плававшие во встроенных сверхплоских мониторах, ей и вправду понравились. Люкс-визионщикам тоже: большая часть мобильных камер с разных каналов уже оставили «президиум» и кругами облетали стены, то и дело зависая и медленно крутясь вокруг своей оси.

Америкашки со своими допотопными видеокамерами на плече выглядели полными идиотами. Интерьер и тем более морские пейзажи их не интересовали: два мужика-оператора сосредоточенно целились в выступающих, ловя каждое слово, а рыжая барышенька еще и строчила что-то в натуральный бумажный блокнотик— обхохочешься. Сами они, конечно, были страшно серьезны, прям как на похоронах.

— А теперь послушаем нашу очаровательную хозяйку, бизнесву… простите, деловую женщину нового времени, президента концерна «Две калории» госпожу Наталью Лановую!

Она поднялась под грохот аплодисментов. Стайка люкс-камер метнулась поближе, толкаясь в воздухе в борьбе за выгодную позицию, — журналюги аж вспотели, клацая своими пультами. На подорвавшихся с мест американцев вообще было жалко смотреть. Наталья испортила им всю малину, шагнув в сторону и развернувшись; впрочем, так она действительно лучше выглядела на фоне моря.

Речь ей, как всегда, накатал Максимчик. Солнышко: хорошая вышла речь. Главное, короткая:

— Я рада пригласить вас в наш новый ресторан — стотысячный по счету объект концерна «Две калории». Каждый из них по-своему уникален, но все их объединяет одно: забота о вашем удовольствии и здоровье. Уверена, что все, кто сейчас видит и слышит меня, знают вкус и качество «Двух калорий». Обещаю, что и впредь девизом нашей компании будет по-настоящему вкусное, здоровое и экологически чистое питание, залог процветания нации!

Аплодисменты. Она уже готовилась сесть, когда — совершенно вразрез со сценарием презентации — встрял модератор:

— Госпожа Лановая любезно согласилась дать небольшую пресс-конференцию. Господа журналисты, прошу вас формулировать вопросы ясно и сжато.

Наталья едва-едва удержалась от естественного «ты чего, козел?!». Едва-едва заменила соответствующее выражение лица ослепительной улыбкой. Отыскала взглядом Максимчика: тот делал страшные глаза и хлопал ярко-малиновыми ушами. Сам не знал или не удосужился предупредить? В любом случае — кретин, лопух!.. Впрочем, он еще свое получит.

Началось все вполне безобидно. Роскошная дама, которой не помешала бы пара сеансов ультралипосакции, осведомилась, действительно ли все блюда «Двух калорий» по составу вписываются в реестр Ведомства охраны здоровья нации. Разумеется, не без злорадства ответила Наталья, однако не стоит забывать, что мы едим, чтобы жить, а не живем, чтобы есть. И смерила даму настолько уничижительным взглядом, что та обломалась и села, не попросив уточнить, что, собственно, госпожа Лановая имеет в виду. Так тебе и надо, слониха недокормленная.

Нервный юноша, поминутно клацавший пультиком люкс-камеры, задал вопрос о роли концерна «Две калории» в наполнении государственного бюджета, финансировании фундаментальных научных исследований и культурных программ, а также в социальных выплатах соответствующим категориям населения, причем потребовал выразить ответ если не в количественном, то в процентном измерении. Сильно умный; Наталья таких на дух не переносила. Отослала юношу к официальному веб-сайту компании, где, чтоб он не сомневался, вся информация абсолютно прозрачна и обновляется каждые двадцать минут. В таком вот измерении.

А затем, как и следовало ожидать, подключились американцы.

— Госпожа Лановая, не планирует ли концерн «Две калории» в ближайшем будущем выйти на международный рынок?

Вежливо улыбнулась:

— Мы в первую очередь заботимся о здоровье граждан нашей страны, а вовсе не гонимся за мировыми сверхприбылями. Наш девиз — качество, а не количество. И потом, у вас же есть этот… как его… «Макдоналдс».

Прошелестел дружный снисходительный смех: над агентишками из отсталых стран не грех поприкалываться. Много вы тут нароете, типа представители прессы! Рыженькая барышня сосредоточенно портила бумагу в своем блокноте. Потом подняла руку и с весьма забавным акцентом задала следующий вопрос:

— Вы целиком разделяете политику сверкающей изоляции вашего государства?

«Блестящей изоляции»; но поправлять американку вслух Наталья не стала. Тем более что не была уверена на все сто. Надо будет уточнить у Максимчика.

Улыбнулась еще ослепительнее:

— Как я могу чего-то не разделять? Это моя страна. Я здесь живу.

— Госпожа Лановая. — Из-за спины барышни поднялся качок, которого Наталья все время принимала за журналисткиного хахаля или телохранителя; интеллекта на его физиономии не наблюдалось. — Вы — одна из когорты людей, с именами которых связывают феномен экономического чуда в вашей стране. Как вы лично объясняете…

Больше всего ей понравилось слово «когорта». И «феномен» — тоже неплохо. Он что, умный, этот америкашка?

Что-то подсказывало, что отвечать на его вопрос надо особенно осторожно. И прежде всего — выслушать повнимательнее, вычислить, к чему он, собственно, ведет. Наталья старательно сохраняла на лице улыбку. Незаметно покосилась на модератора: долго еще? Максимчика почему-то нигде не было: странно, мероприятия подобного ранга он обычно курировал от начала и до конца…

— …появление генерации, совершившей этот переворот? Правда ли, что в свое время вы лично, госпожа Лановая, и ваши со…

И тут случилось.

Раздались оглушительные залпы; разноцветные огненные змеи вдоль и поперек перечеркнули небо и опоясали солнце, ослепительно сверкающий дождь бриллиантовых капель пролился в море. Присутствующие разом повскакивали с восторженными криками: само собой, кто бы не визжал от радости при виде дневного плазмофейерверка, изобретения буквально последних недель? На что, собственно, и был расчет.

Но как вовремя! Пожалуй, не стоит делать Максимчику выволочку за прокол с прессухой. Все равно он солнышко.

Америкашки, конечно, ничего не понимали — точь-в-точь дикари при виде электрической лампочки. Качок вообще потерял дар речи, а рыженькая от волнения перешла на родной язык и отчаянно пыталась дозадать вопрос, подскочив к «президиуму» и бессвязно выкрикивая в лицо Наталье какую-то галиматью по-американски.

Ну и что? Она все равно — и в школе, и… в общем, всегда — учила испанский язык. Да и тот давным-давно забыла.

* * *

— Не берите в голову, — сказал Максимчик. — Все прошло супер, Наталья Петровна.

Из окна маленькой комнатки на втором этаже был виден кусочек моря и неба, блеклых и линялых после великолепия плазмофейерверка. Внизу играла музыка и шумно фуршетили гости новопрезентованных «Двух калорий». Впрочем, в закусках праздничного меню калорий было все же несколько побольше, а напитки — куда крепче, нежели рекомендовало Ведомство охраны здоровья нации.

— Чудило, я могла бы хоть подготовиться.

Вообще-то не стоило этого говорить. Раз уж она решила не втыкать ему по первое число, надо было вообще замять для ясности.

— Да я не…

Максимчик запнулся. Сник и обесцветился, как море за окном. Что было совсем на него не похоже: собственно говоря, Наталья платила ему такие деньги вовсе не за красивые глаза и постельные подвиги и даже не за универсальнейший профессионализм, а главным образом за умение никогда— никогда! — не позволять выбить себя из колеи. Что это с ним?

И вдруг ее осенило.

Припечатало, будто чем-то тяжеленным по башке.

— Тебе прислали гриф-мессидж?

Даже не кивнул: только опустил густющие ресницы.

— Гриф-мессидж?! ТЕБЕ?!.

Максимчик молчал. Действительно, обсуждать тут больше было нечего.

Внизу громко зааплодировали чьему-то удачному тосту. Жрут, с неожиданной ненавистью подумала Наталья. И америкашки в том числе — где их еще так накормят, к тому же на халяву? Не в «Макдоналдсе» же. И все надеются, убогие, в конце концов докопаться до супер-пупер-государственного секрета, хотя секрета никакого и нет — тоже неплохо бы жили в своей Америке, если б не были беспросветно тупыми лохами. Но ей-то самой на кой это все? Стотысячная точка, потом стотысячепервая, когда-нибудь, наверное, двеститысячная… и так далее. Полный мрак в конце тоннеля.

Подняла глаза: Максимчик почему-то не уходил. Раскрыл на подоконнике портатив-пакет документации; монитор против солнца казался серым и слепым. Ну что там еще?

— Распишитесь за поставки, Наталья Петровна.

Мутная тоска не отпускала, и Наталья чуть было не черкнула электронную подпись наугад, не читая. Спохватилась, когда пальцы уже коснулись клавиатуры: с чего это вдруг?! Села, развернула монитор под углом к свету и принялась изучать прайс-ведомости, ритмичными кликами листая страницы.

Остановилась, перечитала. Вернула на пару страниц назад. Ни фига себе!.. Кликнула в конец: итоговая сумма держалась в пределах, все-таки главный бухгалтер концерна тоже не зря получал зарплату, сэкономил на чем-то другом. Но…

— Откуда взялись эти цифры, Макс? Вот эти. — Курсор выделил на мониторе оранжевый столбик. — «Натур-продукты», наши постоянные поставщики… они что, опупели?

— Не знаю, Наталья Петровна. Их гендиректор внизу, могу организовать вам встречу, пока он еще не в зюзю… Привести сюда?

— Разумеется. В темпе!

Как ни странно, она почувствовала облегчение. Есть вещи, в которых она, Наталья Лановая, президент супергиганта пищевого бизнеса страны, — сильнее и увереннее всех. Она никому не позволит себя обмануть, переиграть, победить. И никому — в своем деле — не подчинится.

НИКОМУ.

Иван Александрович Штерн был из старых. Из тех немногих, кто еще оставался наверху— исключительно благодаря многодесятилетнему опыту и бультерьерской хватке. Седые виски и окладистая борода: импозантный мужчина. Когда он старообразно, с комплиментами и прочими примочками пытался ухаживать за Натальей, это было очень даже забавно. Тем более сейчас: гендиректор «Натур-продуктов» таки успел основательно приложиться.

— Мои поздравления, Наталья Петровна! — Он согнулся в три погибели, чтобы чмокнуть ей ручку. — Сегодня вы прелестны, как никогда. Всякий раз я льщу себе надеждой, что постиг глубины вашего очарования, однако всякий раз вам удается снова сразить меня наповал. Но, увы, мой возраст не позволяет надеяться, что наши с вами отношения когда-либо выйдут за рамки сугубо…

— Присаживайтесь, Иван Александрович, — сказала она. — У нас с вами будет деловой разговор.

Он театрально вздохнул:

— Вот видите! Я, как всегда, оказался прав.

Наталья опустилась в кресло за его спиной и, поворачивая поудобнее монитор портатив-пакета, ненавязчиво прошлась ноготками по плечу гендиректора. Пускай вконец разомлеет, старикан. Так будет легче.

— Мы с вами хорошо понимаем друг друга, правда? — начала она. — Все-таки сколько лет работаем вместе… С «Натур-продуктами» я всегда считала себя застрахованной от всяческих сюрпризов.

— Разумеется, Наталья Петровна.

Она пролистнула несколько страниц электронных ведомостей и остановила курсор напротив штерновых поставок. Синие цифры в оранжевом столбце. Мягко говоря, неожиданные цифры. Формулировать вопрос вслух она не стала; зато побольше укоризны в голосе:

— Как же так, Иван Александрович?

Гендиректор пожал плечами:

— А что, собственно, вас удивляет? Конечно, цены колеблются: в зависимости от сезона, от урожая, от потребительского спроса… Пару пунктов вверх, пару пунктов вниз— это же так естественно. Это рынок.

— Да, но я ваш постоянный заказчик. — Она чуть-чуть добавила металла. — И мы с вами уже больше десяти лет работаем по твердому тарифу, господин Штерн.

— Разве так указано в контракте?

— Это наше с вами джентльменское соглашение.

Его пьяный вздох был, пожалуй, малость наигранным:

— Как жаль, что я более не являюсь джентльменом в ваших глазах, обворожительная Наталья Петровна… Теперь вы, вероятно, будете искать нового поставщика продуктов для вашего концерна… жаль, очень жаль. Я не думал, что такая солидная компания понесет убытки в результате столь ничтожного поднятия цен с нашей стороны.

Она резким движением захлопнула портатив-пакет. Штерн вздрогнул и обернулся; их глаза встретились.

— Мы не обеднеем, Иван Александрович. Но я хотела бы знать: почему?

Он часто смаргивал, словно пытался избавиться от соринки, застрявшей в глазу. Старый одинокий волчара, потерявший от выпитого разве что ничтожную часть своей хватки и бдительности. Но если бы не эта частица — вряд ли удалось бы добиться от него хоть каких-то объяснений. А надо. Наталья незаметно закусила губу.

Заговорил:

— Вот вам честное купеческое слово: мы изыскали все возможные ресурсы, чтобы наши внутренние трудности не отразились на отношениях с постоянными партнерами. Но я уже говорил вам: это рынок. Это жизнь, Наташенька… Вы еще слишком молоды, вы не застали тех времен, когда… впрочем, не важно. Когда речь идет о земле и ее, извините, дарах — нелепейшее выражение! — важными становятся совсем другие, объективные факторы. Сейчас положение в отрасли катастрофическое, и можете не сомневаться, что вскоре это зацепит и вас. Семьдесят процентов поставленной вам продукции, Наталья Петровна, мы закупали за границей — а они там умеют заламывать настоящую цену. Да-да, моя милая… «Блестящая изоляция», экономическое чудо в отдельно взятой стране, — это красивые сказки для народа. На самом деле мы живем в кольце врагов… и это кольцо сжимается с каждым годом. Будьте готовы, дорогая… будьте готовы…

— Спасибо за предупреждение.

Она встала и подошла к окну. Фуршет плавно близился к концу, и гости живописными группками перемещались на пляж. Кто-то уже экспроприировал яхту на пневмопарусах, и она выписывала вдоль берега немыслимые кренделя, что красноречиво говорило о состоянии рулевого. Впрочем, эти яхты все равно непотопляемые.

Неужели и дедушка Штерн действительно до такой степени наклюкался? Нес он откровенную пургу. Оставалось определиться: считает ли он ее, Наталью, за полную дуру, или и вправду дал волю своему старческому маразму. Придется в ближайшие дни встретиться еще раз. В офисе, на свежую голову, без всяких сантиментов. Никаких поставок по завышенным ценам больше не будет. Точка.

Иван Александрович подошел к ней сзади, шумно дыша прямо в шею. Наталья брезгливо посторонилась. Шел бы и себе освежиться в море, старый п…!

— А признайтесь, Наташенька, таким вещам вас, пожалуй, не учили в вашем… как его…

Молнией развернулась ему навстречу:

— Тише!..

Этого еще не хватало. Когда здесь иностранцы. Когда…

А волосы у него были крашеные. Даже якобы седые благородные виски.

Силуэты кипарисов и каких-то разлапистых южных деревьев казались вырезанными из черной бумаги. По морю протянулась серебристая дорожка от большущей пятнистой луны. Наталья облокотилась о балконный парапет. Ей здесь нравилось. Настолько, что, пожалуй, стоило остаться на весь уикэнд. Вместе с Максимчиком.

Нажала миниатюрную клипсу мобил-чипа:

— Ты где, солнышко? Давай поднимайся ко мне. В темпе, в темпе!

Потом переключилась на внутренний мобил-селектор и заказала в номер фруктов, шоколадных конфет и своего любимого мятного ликера. Ответственный день, слава богу, кончился; можно расслабиться. Тем более что все, кто сегодня круто порасслаблялся за ее счет, давно уже дрыхнут по домам, в сотнях и тысячах километров отсюда.

Хотя америкашек, кажется, тоже поселили в этом отеле. Разумеется: им, бедненьким, только с утра получится вылететь в свою Америку допотопным трансатлантическим лайнером. Но и они, конечно, спят — в номерах для техперсонала окнами в противоположную сторону от моря.

Доставили ее заказ: блюдо с огромными виноградными кистями и персиками с гладкой кожей, коробку ассорти метр на полтора и граненую бутылку с мерцающей зеленью внутри. Наталья разлила ликер по двум малепусеньким рюмочкам, медленно выпила свою, наполнила еще раз. Красота!.. Но где же, черт возьми, этот?..

Она дожевывала четвертую конфету, когда возле уха пискнуло и возник виноватый голос Максимчика:

— Тут небольшие проблемы, Наталья Петровна. Минут через десять буду, честное слово.

Вот так всегда. Стоит только поверить в потрясающий уикэнд в райском уголке — и на тебе. Она перекинула рюмку залпом, как стопку водяры. Закусила сразу двумя конфетами — мелкие они какие-то. Фрукты после шоколада казались совсем несладкими, с моря подул неприятный ветерок, в голову полезли мысли о понедельнике, поставках, договорах и сметах… и вообще. Ну почему?!.

…Максимчик возник ровно через десять минут — как часы. Две трети бутылки и полкоробки ассорти.

— Перелетчика поймали, — с порога начал оправдываться он. — Клеился к иностранке, ну, к той рыжей. Хорошо хоть, мужик его неправильно понял и поднял хай на весь отель. А то явно набивался с ними… в эту Соединенную… как ее… На ихние летающие жестянки ведь запросто пролезть, если сильно хочешь.

Наталья давно уже ушла с балкона: холодно. Сидела с ногами на громаднейшем — к тому же стационарном, а не трансформенном — сексодроме посреди номера. Зло надкусила персик; сок закапал прямо на страшно дорогое натур-батистовое покрывало. Ну и по фиг.

И с каких это пор ее собственный помощ… тьфу, офис-менеджер, теперь-то можно, — лично ловит перелетчиков?

— А ты тут при чем?

— Так меня вызвали разобраться. Понимаете, Наталья Петровна, этот чудик требует, чтобы его отвели к вам. Типа он вас знает. Говорит, что он тоже окончил… — Максимчик покраснел и кашлянул. — Ну, что вы вместе учились.

Она развернулась в сторону балконной двери и прицельно запустила туда персиковую косточку: а ну, сработают ли блок-элементы? В последний момент створка вильнула вбок; косточка исчезла в южной ночи. Хорошо, если кому-то по башке.

Вечер был безнадежно испорчен. Захотелось спать, а перед этим послать всех подальше. С Максимчиком включительно.

Стоп. Наталья обхватила пальцами виски, пытаясь сосредоточиться; последние пару рюмок были все-таки лишними. Какой-то идиот-перелетчик горланит на весь отель, что учился в… и, главное, вместе с ней: надо же додуматься! Если его просто послать, это может кончиться черт-те чем. Они же, перелетчики, полные психи — все до одного.

— Приведи его сюда. Только сам, без местных вышибал. Справишься?

Максимчик неуверенно кивнул.

— В темпе!

Встала с кровати, кое-как заправила покрывало — насколько все-таки полисофт удобнее, а ведь гораздо дешевле. Убрала в бар ликер и конфеты, напоследок бросив в рот еще одну… и еще, самую последнюю. Ну и запить… капельку.

Шаги, стук в дверь. Слава богу, что элемент-система тут на голосовом управлении, не надо искать пульт.

— Да!

Максимчик цепко держал перелетчика за плечо, хотя тот вроде бы и не порывался бежать. Выглядел он точно так же, как и все они, эти ненормальные.

Единственное, что она и вправду сразу его узнала. И не особенно удивилась.

— Привет… Гендель.

АНДРЕЙ

Волна казалась высокой, но ближе к берегу обмякла и опала пеной метра за полтора до его ног. Следующая была совсем несерьезной. Третья подплеснула довольно близко, но тоже бесследно впиталась в песок, не замочив пальцев. Может быть, вот эта?.. Да нет, куда там, — и он сыграл в поддавки, пододвинув шезлонг ближе к морю.

На глаза поверх розоватых вариочков легли чьи-то теплые ладошки. Ляля? Хотя ее ведь уже с неделю как нету… а как же зовут эту, новенькую? Вспомнил: Оксана. Ксюша.

— Ксю-ю-юша…

Она была молоденькая, маленькая и ещё почти не загорелая. Восторженно засмеялась, отняла руки и, метнувшись вперед, присела на песке у ног Андрея. Вот тут-то и подкралась настоящая волна, разбившись брызгами аккурат на округлостях Ксюшиного фиброкупальника. Много визгу и смеху, после чего горничная каким-то образом очутилась у Президента на коленях. Кстати, не такая уж она и маленькая…

Дурачась, оттянула складку у него на животе: а вот этого Андрей как раз не любил, Почему-то действительно жирным мужикам никто ничего не говорит, а если у солидного мужчины всего лишь наметился животик, любая финтифлюшка считает себя вправе делать какие-то намеки или даже замечания открытым текстом. Да пару сеансов вибромассажа — и от этой складки следа не останется… только зачем?

Между прочим, куда все-таки подевалась Ляля… или Лёля?.. надо же, забыл. Наверное, Алина уволила. Алька всегда была стервой, но в последнее время что-то совсем… Хорошо хоть, что ее не так часто заносит сюда, на Остров.

Андрей отстранил Ксюшу, приподнялся в шезлонге, сдвинул на лоб вариочки. Море стало чуть более зеленым, облака — чуть менее розовыми; однако знакомый пейзаж ни на йоту не потерял своего очарования. Золотистый песок и зеркало лагуны, пальмовая аллея вдоль побережья и башенки белого дворца-резиденции за веерообразными кронами, яхта с голубыми пневмопарусами и ручная чайка на мачте… Если б можно было жить на Острове постоянно… А впрочем, Андрей все меньше и меньше понимал, почему нет.

— Забыла вам сказать, Андрей Валерьевич. — Новенькая горничная прильнула к нему всем телом; да нет, она ничего, во всяком случае, ничуть не хуже Ляли. — Там ваша… в общем, госпожа Багалий прилетела.

— Привет.

Ее белые брюки росли прямо из песка, где утонули по щиколотку босые ноги, туфли на шпильках-кинжалах покачивались в воздухе, а коротко стриженные волосы слегка шевелились в унисон морскому бризу, Она щурилась— видите ли, совершенно не признавала вариочков,

Андрей улыбнулся: привычка, выработанная годами. Когда успела улетучиться горничная, он, хоть убей, не заметил. Интересно, Аля ее сразу уволит или как?

Кинжальный каблук неприятно коснулся его шеи; разумеется, она это нарочно. Поморщился и кликнул мобил-селектором:

— Шезлонг для госпожи. И… что ты будешь пить?

— Ничего.

— …Два бриз-коктейля. Автодоставкой. — Незачем лишний раз подставлять девчонку. Отключился и поднял глаза: — Ну?

— Хоть бы встал в присутствии женщины. Развалился, как… Ну что это такое? — Коротко и больно хлопнула его по животу. Стерва. Сама-то она не вылезала из тренажерных залов с массажными кабинетами и до сих пор была сухая и поджарая, как охотничья собака.

Андрей хотел огрызнуться, но сдержался. В конце концов, самое разумное было как можно скорее перейти к делу: иначе как по делу Алина на Острове не появлялась. И, если все побыстрее уладить, существовал реальный шанс, что она улетит обратно в тот же день.

— Я тебя внимательно слушаю, Аля.

У самой кромки моря материализовались столик с напитками и шезлонг; Алина вручную оттащила последний назад, оставляя канавки в мокром песке, и присела на самый край. Андрей спохватился и поухаживал за ней, дотянувшись с места до узкого сине-искристого бокала. Женушка одним глотком выхлебала почти половину — а ведь отказывалась. Откинулась на спинку шезлонга, подтянула ноги и, похоже, слегка расслабилась. Самую малость.

— Когда ты думаешь возвращаться в столицу?

Приподнял брови:

— Ты что, Аль, я же в отпуске.

— Ты в отпуске уже третий месяц. Причем второй раз за год.

— Ну и что?

— Ты пока еще Президент. — Она акцентировала «пока еще» совсем незаметно. — Между прочим, в этом году у нас выборы. Забыл?

Андрей усмехнулся:

— Выборы! Слушай, оно нам надо? Давай продлим полномочия еще на пару-тройку лет, как в прошлый раз… Или ты серьезно думаешь, что кто-нибудь будет против?

— Кое-кто, представь себе, против.

За ее спиной шептались экваториальные пальмы: уже совсем взрослые, высоченные, и не скажешь, что их с огромным трудом акклиматизировали в наших широтах всего лишь несколько лет назад. Вообще давно пора вплотную заняться климатом Острова: сколько можно, чтобы здесь, как и во всем Южном регионе, на целых три месяца наступала зима, порой даже со снегом? Существуют же, он читал, новые разработки: какие-то локальные купола, моделирование зон… А то ведь действительно, ещё месяц-другой — и придется двигать в столицу.

Алина смотрела на него в упор, сощурив глаза до жестких щелочек. И совершенно не вписывалась в пейзаж.

— Я заглядывала в твою приват-почту. У тебя лежат четыре нераспечатанных гриф-мессиджа.

Махнул рукой:

— Хорошо, сегодня посмотрю. А почему ты решила?.. Мало ли что там пишут.

— Не знаю. Но, видишь ли, некоторые вещи написали непосредственно мне.

— И что именно?

Жена залпом допила бриз-коктейль. Завертела, как фокусник, в пальцах длинный бокал. Все-таки Аля стала чересчур нервная. Вот кому не помешал бы хороший отпуск на Острове… хотя нет, лучше не надо. Он даже плечами передернул.

— Будут выборы, Андрей. Причем не такие, как десять лет назад: избирать ли Багалия на второй срок? — а с реальным альтернативным кандидатом. Максимально прозрачные, полная гласность, огромное количество иностранных наблюдателей. И чтоб комар носа не подточил, Тогда, может быть, обойдется. Может быть…

— Это тебе прислали в гриф-мессидже?

Пожала плечами. Что, вероятно, следовало считать знаком согласия.

Андрей приподнялся, развернулся вместе с шезлонгом, подался ей навстречу.

— Послушай, Алька, а давай пошлем их назад! По известному адресу. И посмотрим, что получится… а?

Алина вздохнула и наконец уронила бокал на песок.

— Не получится, Андрей.

— Это идиотизм! Чушь собачья! — Он месил босыми ногами песок с пеной и водорослями. — Да кто в этой стране вообще интересуется политикой? Кто пойдет на эти идиотские выборы, я тебя спрашиваю?! Помнишь, пять лет назад нам едва-едва удалось раскрутить процентов шестьдесят избирателей на тот инет-референдум по продлению полномочий на третий срок… и было «за» единогласно, что и требовалось доказать! Потому что мы живем в благополучном, стабильном государстве. Нашим согражданам в голову не приходит что-то менять. Более того, те из них, кто как минимум лет пятнадцать пребывают в сознательном возрасте, прекрасно знают, кому они обязаны теперешним благополучием и стабильностью. Мне!!!.. Так о каком альтернативном кандидате может идти речь?

Андрей перевел дыхание, заговорил спокойнее:

— И, если уж на то пошло, я заслужил этот отдых, этот Остров. Я сумел отладить государственный механизм до такой степени, что теперь он крутится сам. Ты знаешь, чего мне это стоило в свое время… но сумел же. Сейчас главное— ничего не трогать. Ради нашего с тобой спокойствия, Аля, и ради страны тоже. Потому что мне все чаше кажется, что нашим с тобой… общим знакомым, рассылающим эти самые гриф-мессиджи, плевать на страну. А меня избрал народ, И это налагает на меня определенные…

— Неплохая речь, Не разучился.

Алина сидела в глубине шезлонга, согнув колени и обхватив их руками. Каменное лицо и стиснутые губы — словно узкий футляр, куда только что убрали бритву. Какая же она все-таки стерва.

— Я говорю то, что думаю. То, что есть на самом деле.

— Ты уверен, что полностью осведомлен относительно происходящего «на самом деле»? Третий месяц балуясь с девками на Острове?

Девок, разумеется, пришлось пропустить мимо ушей. Хотя очень не хотелось.

— Ну так расскажи мне что-нибудь новенькое. Ты ведь у нас постоянно в центре событий. Это, надо думать, единственная радость твоей жизни…

Она тоже молча проглотила его иронию. Один-один.

— Рассказываю. Последние пару недель мы снова оказались в фокусе внимания мировой общественности. — На его пренебрежительный жест жена никак не отреагировала. — На этот раз все гораздо серьезнее, чем во время прошлых всплесков, и я бы на твоем месте не стала надеяться на скорый спад. Наши драгоценные «экономическое чудо» и «блестящая изоляция» достают их уже не первый год, но сегодня, кажется, достигнута критическая точка. Начнем с того, что они каким-то образом сумели договориться: черные, белые, левые, правые, военные, исламисты, торговые союзы и международные организации борьбы за права человека. Все они теперь дружат — против нас. Кстати, господин Президент, когда ты последний раз был за границей с дружественным визитом?

— Зачем?

Алина нервно усмехнулась:

— Хороший вопрос.

— То есть, — Андрей присел на край шезлонга, — ты считаешь, что настало время как следует расшаркаться перед внешним миром? И даже организовать специально для них липовые выборы? Но, Аля, у нас ведь открытая страна. Международная общественность уже сто раз имела возможность убедиться, что мы именно такие, какие есть, — а вовсе не империя зла с агрессивной внешней политикой и вопиющими нарушениями прав человека. Просто мы смогли поднять нашу страну так высоко, как никому в мире и не снилось, тем более в такие сроки. Но, в конце концов, из банальной зависти никто не станет забрасывать нас атомными бомбами.

— Еще как забросают.

— Ничего подобного. Нужен повод — а мы его не дадим.

— Боюсь, что вот-вот дадим, Андрей. У нас появилось, вернее, обострилось, энное количество внутренних проблем. В твоем четко отлаженном механизме таки не хватает каких-то винтиков. И эти проблемы надо срочно решать, что, поверь, довольно сложно будет сделать, — она обвела широкий полукруг циркулем вытянутой руки, — отсюда.

Андрей пожал плечами:

— Только не говори мне об истощении ресурсов, хорошо? При современном уровне развития компенсаторных технологий…

— Истощение ресурсов — это раз. С демографией, допустим, можно подождать еще лет пять-шесть — не больше; хотя поощрительные программы, конечно, пора сворачивать. Но если ты не готов, о глобальном не будем. Я вообще-то хотела поговорить с тобой о внутренних центробежных течениях. О перелетчиках, например.

— Не смеши меня. — К его удивлению, по-настоящему засмеяться не получилось. — Это горстка психов. Такие имеют место быть всегда, в любом обществе. Как алкоголики и гомосексуалисты. Пока их процент не превышает…

— Пока не превышает. Но это ненадолго, можешь мне поверить. И потом…

Она встала и тоже заходила по кромке берега, проваливаясь в мокрый песок. Подплеснувшая волна до колен забрызгала белые брюки; Алина тихо чертыхнулась, но подальше от воды не отступила.

— Этот народ изменился качественно. Если сначала они были просто нелегальными мигрантами из числа последних люмпенов, кому элементарно не хватало средств на пакет документов для законного выезда…

— Сейчас такого вообще нет, — перебил Андрей. — Ни желающих эмигрировать, ни чтоб у кого-то не было на это денег.

— Правильно, умница. А вот перелетчики — есть. Только они теперь совсем другие. Имеются сведения, что у них уже существует своя подпольная организация. Во всяком случае, налицо единый, тщательно разработанный сценарий действий. Никто из них не заинтересован в том, чтобы тихо смыться за границу. Наоборот: каждая попытка — это резонанс, шум, конфликт, причем непременно на глазах у иностранцев. И с обязательным упоминанием… проекта «Миссури».

Андрей отметил, насколько явственно она запнулась — будто налетела на камешек посреди ровной площади. Алина! Алька, для которой никогда в жизни не существовало табу и неудобных вопросов. Подумать только, а ведь на тех, первых — старых и очень хорошо забытых — выборах они размахивали дипломом «Миссури», как флагом, всю кампанию строили именно на этом… так странно. Неужели за каких-то пятнадцать лет люди успели напрочь вытереть из памяти, как дружно голосовали тогда «за Будущее»? Да нет, не могут не вспоминать — но с каким, интересно, чувством?..

Как все изменилось.

И сколько еще можно все менять?!

* * *

— В общем, ты понял, — доносился с балкона Алинин голос, — Вылетаешь утром. Прежде всего рабочий брифинг по текучке, у всех должно создаться впечатление, что ты целиком и полностью в теме. Потом эфир на Первом национальном, текст я тебе подготовлю и сегодня вечером сброшу. Иностранцам дадим доступ к телу где-то после трех, но не расслабляйся, может, кому-нибудь удастся и раньше добраться до тебя, они ушлые…

Горничная Ксюша бродила по апартаментам, собирая Андрею приват-кейс, — этот процесс Алина сочла необходимым лично проконтролировать. В Ксюшином левом глазу медленно набухала большая слеза: Андрей был искренне тронут. Хотя черт его знает, может, жена уже успела ее уволить, и малышка оплакивает именно это, а вовсе не разлуку с ним.

— Чуть не забыла. — Алина возникла в дверном проеме, и маленькая горничная оцепенела, как кролик перед удавом. — В понедельник проведешь серьезное совещание по космической программе. Подготовься как следует, это важно.

Он вздохнул:

— А что космическая программа? С ней-то какие проблемы?

И сам на мгновение изобразил жертвенного кролика: настолько жутким был ее суховатый смех, пробравший до костей.

— Ничего особенного. Просто последнее время циркулируют слухи, что никакой программы вообще нет. В смысле, есть — но не имеет ни малейшего отношения к космосу.

— Как это?

— А вот так. Поговаривают, что ребята, которых якобы готовят для экспедиции, — на самом деле второе поколение проекта «Миссури». Не больше и не меньше.

Синий спортивный телепорткатер госпожи Багалий пристал прямо к балкону, плавно трансформировав мраморные балясины. Алина исчезла, не прощаясь и не дав мужу испортить эффект немой сцены после своей последней фразы.

Андрей усмехнулся: ради этого эффекта жена даже пожертвовала ревизией его приват-кейса. Бедная Ксюша напрасно старалась — до вечера, а тем более до завтрашнего утра, еще уйма времени.

— Андрей Валерьевич! — После отбытия Алины горничная заметно осмелела. — Что-то не найду ваш полифункционал. Нигде его нет. А вы сами случайно не помните?..

— Спроси что-нибудь полегче. — Он и сам чувствовал веселый подъем, словно мальчишка, сбежавший с уроков. — Подожди… Алька говорила, что брала его, заглядывала в мою приват-почту. И, разумеется, поставила на место. Всего-то! Видишь ли, Ксюшечка, иногда бывает целесообразно искать вещи на их законных местах.

Малышка метнулась в президентский кабинет, куда Андрей не заходил, наверное, с начала отпуска. Кстати; потянувшаяся ниточкой мысль была не из самых приятных, но с этим моментом действительно следовало поскорее разобраться.

— Постой, я сам.

Его кабинет — ни единого окна, если не считать прозрачного светоносного купола высотой в два этажа других дворцовых помещений, — всегда раздражал Андрея, потому что был этаким островом на Острове. Здесь действительно тянуло работать. Ни к чему другому, кроме работы, это помещение приспособлено не было. А он, черт возьми, прилетал сюда, на Остров, в отпуск. В конце концов, каждый человек имеет право!..

Отпуск закончился.

Полифункционал и вправду стоял на своем месте, задвинутый в нишу трансформенного кабинетного стола. Андрей опустился в мобильное кресло; и нелепо же он, наверное, смотрелся среди этой офисной мебели — с мокрыми волосами, в вариочках на темени и ярком мультхалате, наброшенном практически на голое тело. Четыре гриф-мессиджа, говорила Алина. Что ж, посмотрим, о чем там пишут.

Он раскрыл монитор, загрузил функцию приват-почты. Ни одного непрочитанного письма — за два с половиной месяца? — разумеется, такого не может быть. Просто Алина все их прочла и, наверное, ответила на те, что сочла нужным. Все равно надо будет пересмотреть: вдруг что-нибудь интересное или даже личное… хотя с корреспонденцией такого плана, если она и была, жена, конечно, безжалостно расправилась. Не из ревности, просто по стервозности характера. Ну да ладно.

А вот и гриф-мессиджи. Четыре ярко-малиновые строки в серой табличке почтового ящика.

Программа идентификации загружалась довольно долго; глаза Андрея заслезились, и приват-почта выкинула окно с вежливой просьбой не щуриться. Невольно улыбнулся: впрочем, наивность дизайна программы не вводила в заблуждение. До сих пор не было зарегистрировано ни единого случая, когда гриф-мессидж удавалось прочесть кому-то, кроме непосредственного адресата, — даже человеку, стоящему у того за спиной.

Самое смешное, что подавляющее большинство адресатов, утверждала Алина, были абсолютно уверены, что гриф-мессиджи рассылает Администрация Президента.

Он открыл их все один за другим, прочел бегло, легковесно: а что особенного там могут написать? Потом перечитал внимательно, почти скрупулезно. Изумленно вскинул брови. Что ж, значит, так и будет. И у Алины вряд ли найдутся аргументы против.

В кабинет заглянула Ксюша — сказать, что все собрано, кроме… можно уже взять у господина Президента его полифункционал?

Андрей крутнулся в мобил-кресле — двадцать оборотов с ускорением; говорят, любимая забава современных мальчишек из тех, кому не хватает терпения спокойно досидеть до конца урока в индивидуал-классе.

— Отбой, малышка. Уже никто никуда не летит.

Девочка искренне просияла. И это было приятно.

По вечерам он любил гулять по Острову один.

Вечером действительно можно было поверить, что Остров — настоящий коралловый атолл в ожерелье пальм под огромными звездами где-нибудь на экваторе, а вовсе не искусственное намывное сооружение всего лишь в десятке километров от южного побережья страны.

Между прочим, совсем недалеко от границы. Алина с самого начала говорила, что это неразумно.

Андрей присел у мохнатого, словно обмотанного войлоком ствола пальмы, отыскал на земле плоский камешек и пустил его на поверхность лагуны. Путь «блинчика» высветился фосфоресцирующим следом: вода начинала цвести. Скоро осень. Нет, черт возьми, с этим надо что-то делать, и поскорее.

Алька будет обескуражена. Все ее усилия, вся тщательно выверенная тактика и стратегия разговора с ним, железная цепочка аргументов и даже убийственный спецэффект под занавес — все оказалось не стоящим выеденной скорлупы кокосового ореха… которые, кстати, не успевают вызревать в местном умеренном климате. Конечно, она ведь исходила из того, что его нечитанные неделями гриф-мессиджи всего лишь дублируют те, что получила она сама. И правда, кто бы мог предположить, что на самом деле — с точностью до наоборот?..

Любопытно. Что это — накладка? Правая рука не ведает, что творит левая, и так далее?.. Или элементарный сбой в Сети… вряд ли. Эти люди — не будем делать вид, что знать не знаем КТО, — не умеют ошибаться. Еще нелепее было бы предположить некую своеобразную шутку — шутить они тем более не умеют.

Но в чем в таком случае мог заключаться расчет? Андрей запустил еще один «блинчик»: неудачно, камень сразу пошел ко дну, зато по воде разошлись светящиеся концентрические круги. Тоже красиво.

«А давай пошлем их обратно. По известному адресу!» Он усмехнулся. Что ж, ОНИ могли предвидеть и это. Сыграть на его амбициях, стремлении к личной и политической независимости, давно зреющем бунте. Вы приказываете мне оставаться — а я вернусь назло врагам, да хотя бы потому, что кто вы такие, чтобы приказывать мне, Президенту страны?!.

Но даже ОНИ кое-чего не учли. Он, Андрей Багалий, — всего лишь человек. Человек, который устал. Которому хорошо здесь, на Острове, под пальмами, шепчущимися на берегу фосфоресцирующей лагуны. И который прожил на свете достаточно долго, чтобы понять: это самое главное. Это именно то, на что может не хватить жизни, если не ценить, разбрасываться, постоянно приносить в жертву чему-то громкому и глобальному. Хорошо разрекламированной, но пустой изнутри суете.

Возможно, так проявляет себя то, что один парень— не будем вспоминать понапрасну его имя и то место, где им в свое время довелось пересечься, — называл процентом погрешности. Но разве это важно?

Он дошел до края косы. Отсюда в хорошую погоду, если присмотреться, было видно разноцветное зарево над курортным побережьем: до него минут десять морем или сорок секунд телепорткатером, Но присматриваться не обязательно. Во всяком случае, на этот счет ему не присылали гриф-мессиджа.

Андрей опустился на песок, уже по-осеннему прохладный. Активизировал мьюзик-чип в дужке вариочков, Этот альбом перегоняли с громоздкого сидирома в формат новых аудио-технологий специально для него. Наш Президент любит старую музыку. Ностальгический штришок имиджа: и Алина не придумала бы ничего лучше…

Современную — с ее бесчисленными направлениями и жанрами, с доступностью ее сотворения каждому, кто владеет начатками виртуал-аудиомоделирования, — он однозначно не воспринимал. Что, конечно, никак не отражалось на распределении государственных дотаций в культурной сфере: в свободной стране искусство должно развиваться естественным путем. Политика не имеет права лезть в столь тонкие, деликатные материи… на его личный взгляд, чересчур уж тонкие и деликатные.

Первая песня прозвучала на индивидуал-частотах, транслируемых чипом прямо в мозг. Затем Андрей переключил режим: почему бы не дать послушать то, что слышит он, и этому вечеру, и морю, и пальмам?..

Голос. Живой, страдающий голос женщины, зовущей любимого. Настоящий, как звезды. Мимолетный, словно искорки в море…

И они надеются смоделировать на своих вирт-мьюзиках нечто подобное? Даже смешно.

Она давно уже не поет; сейчас не поет никто. Собственно, он не имеет ни малейшего представления, чем она теперь занимается: наводить справки, когда каждый твой шаг на виду, сопряжено с таким количеством проблем, что невольно отодвигаешь это дело на неопределенное будущее. Последний раз о ней упоминали в прессе в связи с рождением ее девочки… лет в сорок пять, наверное. При современных медицинских инновациях в этом нет ничего особенного — однако независимо от уровня развития науки остается крайним выходом отчаянного одиночества…

Хотя он, Андрей Багалий, давно здесь ни при чем.

Альбом закончился; в тишине плескалась вода и шелестели перистые листья пальм. С моря задул холодный ветер. Кстати, со стороны границы. Если все, о чем говорила Аля, правда — то Остров, в сущности, находится на передовой линии возможного огня. И он, Президент, с его старой музыкой, мечтами о вечном лете, розовыми вариочками и головой, спрятанной в песок, — идеальная мишень. Или заложник — что было бы совсем уж глупо и унизительно.

Странные мысли приходят порой по вечерам.

А может, все-таки заказать на утро телепорткатер?

ЮЛИЯ

Лифт-капсула уже закрывалась, когда член-корреспондент Румянцева легко взбежала по короткой входной лесенке институтского вестибюля. Разумеется, коллеги разноголосым хором подали команду «отбой». Кто бы сомневался; хотя она, пожалуй, не обиделась бы, если б даже пришлось подождать. И, кстати, не пересечься понапрасну кое с кем из этой публики.

— Здравствуйте, Юлия Николаевна.

— Доброе утро, Юлия Николаевна.

— Прекрасно сегодня выглядите, Юлечка… — Старый пень Богуцкий мигом стушевался, напоровшись на ее взгляд. — Николаевна.

За выпуклой стенкой капсулы с ускорением мелькали перекрытия: никому не надо было ниже, чем на тринадцатый уровень. Кабинет Юлии Румянцевой располагался на шестнадцатом, стенка в стенку с социологическим центром. Кстати, у них, по идее, уже должны бы прийти сегодняшние данные по выборке из Юго-Восточного региона, и если результат снова совпадет, можно будет с уверенностью говорить о…

Богуцкий продолжал умильно пялиться на нее — в точку где-то между подбородком и стоячим воротничком. Что, впрочем, ни на секунду не вводило Юлию в заблуждение относительно его истинных целей: в последний момент он таки успел примазаться к параллельной дубль-программе исследований и теперь не брезговал ничем, что теоретически могло отодвинуть конкурентку назад. Прожженный жук; тоже метит в академики. Надо взять данные у социологов хотя бы на пару часов раньше, чем он туда доберется.

Она вышла из лифт-капсулы и, не заглядывая к себе, направилась в центр.

Огромная виртокарта страны во всю стену переливалась разноцветными волнами отслеженных гипердемотечений на фоне социографических зон. Как всегда, с опозданием как минимум на полтора суток. Новоприобретенная институтом аналит-аппаратура — по техпаспорту «абсолютно бесшумной работы» — в количестве нескольких сотен машин давала вполне уловимый звуковой фон, похожий на тоненькое птичье пение. За полупрозрачными перегородками виднелись силуэты сотрудниц центра— и уже по силуэтам было прекрасно видно, зачем эти барышни ходят на работу.

Немыслимые прически. Якобы деловая одежда — с использованием всех безумных достижений современной моды. Не говоря уже о косметике: одним словом, дело жизни социологических красавиц состояло в том, чтобы демонстрировать себя друг другу. Именно так: рассчитывать на внимание мужчин в рабочее время им, бедняжкам, не приходилось. Если, конечно, не считать Богуцкого и ему подобных экземпляров.

— Здравствуйте, Юлия Николаевна!

— Доброе утро, Юлия Николаевна!

— Здра…

То из одной, то из другой полупрозрачной «соты» высовывалась очередная прелестная головка — кто в розовых перьях, кто с бегущими огоньками в разноцветных косичках, кто с микроколокольчиками на ресницах. Ее, членкора Румянцеву, они между собой единодушно называли грымзой и безнадежно отставшим от моды синим чулком. Прекрасно зная, что у «синего чулка» в отличие от большинства из них — не только состоявшаяся научная карьера, но также завидный муж и двое замечательных детей. И, между прочим, весьма изысканные туалеты из самых дорогих ретро-коллекций «Элит-моды».

— Доброе утро, девочки! Что у нас с выборкой по юго-востоку? Меня интересует целевая группа «Б», и чем свежее, тем лучше.

На чуть слышное пение машин наложилось жужжание девиц; не было случая, чтобы они в аналогичных ситуациях не начинали выяснять по видеоселектору, кто конкретно ведет ту или иную линию. Гораздо проще было бы подключать аналит-аппаратуру непосредственно к консолидирующей системе, а потом передавать результаты лично куратору программы: такое предложение Юлия неоднократно выдвигала на ученых советах. А этих красоток массово сократить и отправить туда, где они будут чувствовать себя на месте, — на улицу.

— По юго-востоку процент по сравнению с прошлым периодом не изменился, — бойко отрапортовала барышня с фиолетовыми завитками на бровях. — То есть до восьмой цифры после запятой, что в пределах статистической погрешности.

— В нашей работе, милая, не стоит слишком многое списывать на погрешность, — наставительно сказала Юлия. — Сбросьте результат на мою машину прямо сейчас. По приват-каналу.

— Мимо сети? — уточнили фиолетовые брови, но членкор не удостоила их ответом.

Разумеется, мимо сети. Не хватало еще, чтобы жук Богуцкий получил нужную информацию прямо в зубы, на тарелочке с каемочкой. Не дождетесь!

В пределах погрешности. В принципе этого достаточно, чтобы закончить статью и запустить в медиа-спейс, лучше всего на «Демос&Социс», самый солидный на сегодня тематический ресурс. А потом спокойно, основательно засесть за отчет по программе — он, в сущности, ни на что уже не повлияет. Можно будет даже припахать Богуцкого на подсобные работы. Например, прикрепить в качестве старшего товарища к социологическим красоткам.

Эта мысль, пришедшая по дороге в кабинет, окончательно подняла ей настроение, День начинался хорошо. Юлия заказала по визиофаксу чашку зеленого чая — с некоторых пор она более чем тщательно следила за здоровьем: и своим, и мужа.

На стереофото в голографической рамке — единственная личная вещь на ее рабочем столе — Саня был еще молодой, только волосы почти седые. А она, Юлия, — вообще лишь чуть-чуть за тридцать. И четырехлетняя Катя, и Валик, кажется, уже в проекте… Этот снимок сделал когда-то уличный фотограф громоздким аппаратом со смешным названием «Полароид». Потом дочка к какому-то празднику отдала перецифровать в современный формат…

Все-таки у нее, члена-корреспондента Румянцевой, замечательная семья.

Отпив глоток чая, Юлия включила визиофон и набрала мобил-чип сына: Валентин еще спал, когда мать уходила на работу. Сейчас он проснулся, успел позавтракать и выйти из дому. Он как раз направлялся на телепорт-трек, а потому не мог долго разговаривать, но вообще у него было все нормально. Мини-камера мобил-чипа, которую Валик носил на вороте, смешно искажала в перспективе его слегка прыщеватую шестнадцатилетнюю физиономию,

Данные по выборке действительно оптимально ложились в концепцию программы; Юлия до последнего момента волновалась, что барышни из центра хоть что-нибудь да напутали. Затягивать дальше со статьей не имело смысла, Она сняла блок-защиту, открыла файл и бегло просмотрела написанное ранее. Хорошо. Будет даже странно, если после этой публикации ей не дадут академика.

Визиофон деликатно мигнул голубоватым светом. Юлия с легким раздражением оторвалась от работы и нажала клавишу связи,

Монитор от края до края заняло Катино лицо — бледное, растерянное. Потом дочь поднесла мобил-камеру ещё ближе: чуть слышно шепчущие губы во весь экран:

— Мам, тут такое… надо срочно что-то делать. Папа собрался в Америку.

— А что такого? — спросил Саня. — Что, собственно, тебя волнует?

Развалившись в своей любимой диванной позе, он клацнул трансформ-пультом: у противоположной стены образовалось низкое полукресло. Юлия присела на самый край; было неудобно, и муж поменял модус, слегка нарастив высоту ножек.

— Сорвалась с работы, прилетела… зачем, Юленька? Просто Стивен зовет меня в гости, мы уже черт-те сколько не виделись. Ну и заодно приглашает выступить на этой их конференции… Не знаю, как ты, а я в упор не вижу тут криминала.

— Ты только представь себе, как это будет выглядеть: профессор Румянцев выступает с докладом на конференции в этом… как его…

— Бостоне.

— Бостоне! Это же анекдот. Нарочно не придумаешь. Саня!..

— Что?

— Если ты не заботишься о своей научной репутации, мог бы позаботиться о моей, У меня же на днях все решается!.. Помнишь, я тебе рассказывала, Богуцкий…

Не стоило так говорить, с запозданием поняла она. Не аргумент, а просто мелкий склочный эгоизм. Приправленный более чем прозрачным намеком: моя карьера уже сейчас на несколько ступенек выше твоей, и я продолжаю уверенно идти в гору, в то время как ты — отработанный материал. Из старых — во всех смыслах этого слова.

И Саня, конечно, немедленно отреагировал. Он все еще полулежал на диване, но мягкой расслабленности в его позе уже не было. Была сталь. Тот самый твердый режущий металл, который, даже почти не проявляя себя, заставлял Юлию содрогаться всем существом — в те далекие времена, когда она была студенткой, а он преподавателем… она аспиранткой, а он — научным руководителем… Когда она и помыслить не могла…

Даже это воспоминание сейчас не вызвало улыбки.

— Не понимаю, как это может тебе повредить, — без всякого выражения произнес он. — У меня легальная виза. Прозрачно задекларированная цель поездки. Через три дня я возвращаюсь. Через. Три. Дня.

Юлия чуть не застонала вслух. Когда он начинал вот так чеканить слова, она чувствовала себя совершенно беспомощной.

— Саня!.. Ты только представь себе… Если бы… тогда, в твои времена… Представь: ведущий ученый из тех же Штатов едет на конференцию куда-нибудь к папуасам… или к индейцам Южной Америки… Над ним бы весь научный мир смеялся! И пришлось бы всю оставшуюся жизнь носить ярлык несерьезного чудака… Ты понимаешь?

— А тебе не кажется, Юленька, что у нас. Несколько. Преувеличивают. Отсталость. Запада?

— Конечно, я и сама утрирую. Папуасы бы просто похлопали ушами, а эти… Они достаточно развиты, чтобы использовать твои идеи… как угодно использовать.

— Ну. И. Что?

Клипса мобил-чипа в ухе подала мягкий сигнал. Катя, Бедная девочка, на нее, наверное, уже сейчас косо посматривают в институте. А Валик?! В юношеских компаниях не церемонятся: не успеет Саня вернуться из своей Америки, как к мальчику намертво приклеится кличка «потомок перелетчика»…

Юлия переключила дочку на домашний визиофон: ее звонок должен был снять некоторую часть напряжения. И действительно: Саня смягчился и уже без железных точек после каждого слова принялся объяснять дочери, что мы живем в самодостаточной, но тем не менее свободной стране. Что некоторые вещи — например, друзья, — существуют помимо всяких границ. Что по статистике ежегодно за рубеж путешествуют несколько сотен человек, и в этом нет ничего незаконного либо аморального. Что его участие в конференции — просто дань вежливости, каковую, кажется, до сих пор никто не отменял. Что он, профессор Румянцев, не собирается разглашать в своем докладе военную или государственную тайну. Что…

Катя обреченно кивала. У нее было лицо несчастного кролика в шляпе фокусника.

Хорошо, что он излагает свои аргументы именно ей. Юлия копила силы для финального столкновения, на которое у мужа уже не останется резервов.

Стивен. Она помнила этого долговязого америкашку: были времена, когда он приезжал сюда, и они с Саней часами обсуждали такие вещи, что ей, самой перспективной аспирантке курса, приходилось изображать немое украшение столика в «Шаре»…

Мысль про «Шар» — лишняя, крамольная — сбила ее с нужной ноты, Катя уже отключилась; Саня встал и трансформировал диван обратно в стену. Момент был упущен.

— Я только хотела тебе сказать…

— У меня билет на завтра, девять тридцать. Трансатлантический лайнер, они теперь летают только раз в сутки с побережья. Я, наверное, возьму таксокатер… в общем, до вечера, Юленька.

— Подожди. — Она чувствовала, что говорит не то, совсем не то!.. Но уже не могла остановиться. — Да ты хоть помнишь, что такое эти лайнеры? Они же терпят катастрофы, падают в океан… У них в салоне перепады давления при взлете и посадке, а ты… Ты хоть помнишь, сколько тебе лет?!!..

Она осеклась и внутренне сжалась в комочек — но Саня не обиделся. Или решил не показывать виду. Рассмеялся, подхватил жену одной рукой под мышки и приподнял на полметра от пола. Пока она машинально приводила в порядок костюм, коротко пискнула блок-система выхода. И бежать за мужем, бросая ему в спину последние аргументы, было бы совсем уж унизительно и бесполезно.

Оставался вечер. Традиционный теплый вечер в кругу семьи — даже Валик очень редко позволял себе их игнорировать. Может быть, еще удастся как-то повлиять… хотя…

Бедный Саня. Ведь если разобраться, для него эта поездка — последний способ как-то самоутвердиться. Малюсенькая зацепка за старую дружбу, старый престиж, старую платформу в науке. За все старое — как тот ушедший мир, к уничтожению которого Александр Вениаминович Румянцев сам в немалой степени приложил руку. Но теперь и он, несмотря на отчаянную бодрость и действительно неплохую физическую форму, уже слишком старый…

Когда подключился визиофон, она не сразу обернулась.

А потом долго не узнавала чужого, лощеного и холодного человека на мониторе.

— Привет, Сухая, — фамильярно бросил он. — Рано отступаешь, постарайся еще. Ты же сама прекрасно понимаешь: кого-кого, а твоего старика мы выпустить никак не можем. Особенно сейчас. Так что действуй, Хулита.

Больше получаса она просидела на диване, стиснув пальцами виски и втупившись в мертвый монитор визиофона. Делать. Надо что-то делать, иначе… Вспышка в небе, столб вскипевшей морской воды, гигантская воронка и коротенькое сообщение в веб-новостях. Которое никого не удивит: они же то и дело падают в океан, эти допотопные американские лайнеры…

ОНИ могут. ОНИ так и поступят скорее всего. Альтернатива — в пределах статистической погрешности.

А Цыба очень изменился. Когда-то он ведь пользовался сногсшибательным успехом — во всяком случае, среди дурочек вроде Наташки Лановой. И не зря: было в нем, кроме внешнего лоска, какое-то наивное щенячье обаяние. И еще что-то, уже тогда разительно отличавшее этого столичного парня ото всех прочих студентов их кур… и, возможно, всего…

Мысль замерла, натолкнувшись на подсознательное «не стоит». Даже вот так, наедине с собой. Лучше не надо.

В свое время ее как ученого очень интересовал этот феномен, проросший в общественном сознании. Взметнувшись до определенного уровня, популярность первых выпусков МИИСУРО в какой-то момент обратилась в свою противоположность. В среде истеблишмента, где, по данным тогдашних исследований, примерно шестьдесят процентов опрошенных имели «миисуровский» диплом, уже не приветствовалось упоминание об этом вслух — из уважения к остальным сорока процентам, из «природной скромности», «по другим мотивам». Дифференцировать последний вариант ответа тогда так и не собрались— а жаль…

«Русланчик, солнышко…» Бр-р. Она передернула плечами. Холодно. Выпить горячего чаю — но чтобы дотянуться до внутреннего дом-селектора, надо сначала встать… встать… встать…

Визиофон мигнул; пять или шесть сигналов подряд Юлия оставалась неподвижной, пока не удалось заставить себя поднять руку. С работы: заботливые коллеги интересовались ее самочувствием и заодно проверяли достоверность версии о внезапном недомогании. Что ж, вряд ли членкор Румянцева выглядит на мониторе недостаточно бледной. Кстати, изображение по ту сторону волны двоилось: на сочувственное лицо пресс-секретарши социологического центра накладывалась прозрачная, как привидение, физиономия Богуцкого, прилипшего к параллельному видеофону. Сколько раз Юлия предлагала заказать для института новую, более современную аппаратуру связи…

Улыбнулась, заверила, что все в порядке и что в ближайшее время она вернется на работу. Кстати, так оно и будет. Чтоб не сомневались: и вернется, и допишет статью, и подготовит отчет. А у кретина Богуцкого все равно не хватит мозгов воспользоваться подброшенной ему форой.

Мышиная возня. Мелкая и нелепая, как… как научная конференция где-то в диком Бостоне.

Если бы туда не летел Саня.

Вечером.

Раньше все равно ничего не удастся предпринять — этот вывод ей самой казался пораженческим, но придумать альтернативы Юлия так и не смогла.

Она шла в институт пешком: надо хоть чуть-чуть успокоить нервы. К тому же считается, что физическое движение стимулирует работу мысли. Ее собственный опыт ни разу не подтвердил данного постулата — но оцепенение перед видеофоном было тем более бессмысленно.

Пешеходов попадалось довольно много; в наше время люди по мере сил стараются вести здоровый образ жизни. По трассе скользили экологически чистые велокары и «черепашки», покрытые мозаикой солнечных батарей. Над головой проносились флай-платформы, мгновенные тени телепорткатеров и силуэты более тяжелого пневмотранспорта, похожие на запятые. Сочная листва тополей посреди проспекта колебалась, будто от ветра. В ярко-синем небе торчало одно полупрозрачное облачко.

— Хулита!

Она вздрогнула, как от удара. Второй раз за сегодняшний день. Слишком.

Женщина улыбалась во весь лягушачий рот. Маленькая, худющая, упакованная в серебристый комбинезон с огромными сумкарманами, подчеркнуто энергичная. Юлия остановилась и на всякий случай выдавила ответную улыбку; не хотелось даже стараться опознавать эту даму.

Через полторы секунды та понимающе кивнула:

— Не узнаешь? Это я, Ленка.

— А-а… да, конечно… привет.

— Шикарно выглядишь. — Ленка прокатилась по Юлии взглядом: от прически до каблуков. — Слушай, я тут как раз хотела заскочить пообедать… давай вместе, а? Посидим, потрындим…

— Прости, я спе…

— Я тоже. В тысячу мест надо успеть! Но здоровье-то одно. И видимся, согласись, не так часто…

Они вообще ни разу не виделись. С тех самых пор, как… уже, наверное, с четверть века.

И вдруг Юлия напряглась, подобралась изнутри. Очень может быть, что эта встреча на улице не более случайна, чем утренний звонок Руслана Цыбы. Возможно, ей решили как следует напомнить о том, что не принято вспоминать в приличном обществе, где вращались выдающиеся ученые страны Юлия Румянцева и, главное, ее супруг. Человек, у которого слишком неоднозначное прошлое, чтобы выпустить его за границу.

Ей хотят напомнить; пусть. Но не исключено также, что именно сейчас ей начертят и реальный путь к выходу, хотя бы укажут направление. Ленка — неплохой выбор: все-таки пять лет в одних и тех же четырех стенах. Она, Юлия, уловит и поймет любой намек.

Раз уж ОНИ в силу каких-то причин не могут позволить себе выражать свои пожелания, как всегда, открытым текстом. В ее приват-почте не оказалось ни единого гриф-мессиджа.

И у Сани — тоже. Она проверяла.

— А я — домохозяйка! — с гордостью сказала Ленка.

Самое удивительное, что гордость была настоящей. Без тени вызова или бравады, маскирующих комплекс неполноценности. Нет, никакими комплексами тут и не пахло. Она была более чем довольна собой. Хотя выглядела, прямо скажем, на все свои сорок восемь.

— Нет, обычно я готовлю сама. — Она откусила ломтик морской тартинки с икрой и запила бивитаминным коктейлем. — Но у Наташки тоже вкусно. И полезно, главное. Когда времени не хватает… Знаешь, сегодня заседание Лиги Хранительниц Очага, я ее председатель, потом Ассамблея по трудным детям, вечером банкет у «Теплых домов», а между всем этим еще презентаций штуки три… ну, на все не попаду, это точно. Скажи, Юлька, у академиков тоже такая жизнь сумасшедшая?

Юлия невольно улыбнулась:

— Ну, я пока еще только член-корреспондент.

— Значит, поспокойнее? Тогда приходи к нам на Лигу. У тебя ведь семья есть… Я и Лановую звала, — Ленка обвела широким жестом помещение «Двух калорий», словно приглашая ресторан быть представителем своей владелицы, — но она же не замужем. Стесняется, бедняжка.

Образ «бедняжки Лановой» — ее, цветущую и преуспевающую бизнес-стерву, Юлия не так давно видела по люкс-визиону — был настолько нелеп и комичен, что захотелось по-девчоночьи прыснуть в кулачок. Она отпила глоток обогащенного сока. Взять себя в руки, не расслабляться. С какой это стати Ленка упомянула… семью?..

Прощупать почву. Осторожно.

— А чем занимается ваша Лига?

— Ну-у… — Ленка широко развела руками. — Всем. Несмотря на высочайшие темпы развития нашей страны, некоторые еще недостаточно четко представляют себе место женщины в современном обществе. В деловой или там научной сфере — куда ни шло. Но в семье мы остаемся одна… один на один с нашими проблемами: дети, муж…

Юлия с коротким звяком поставила бокал на столик. Оно?!.

Ее собеседница отправила в рот последний кусочек тартинки — и вдруг перестала жевать. Вокруг ее любопытных глаз отчетливо обозначились лучики-морщинки.

— А это правда, Юль? Мне еще тогда рассказывали, так сразу не поверила… Ну, что ты вышла замуж за Вениаминыча?

Кивнула:

— Правда.

— И… до сих пор живете?

Снова кивнула, молча. Сложное выражение Ленкиного лица не поддавалось описанию. Игра?

— Так ему ж, наверное, уже под восемьдесят… Хотя сейчас такие стимуляторы выпускают, что и в сто запросто. Некоторые из наших членкинь настроены категорически против, но вообще Лига одобряет научные инновации. Почему мы должны отставать от прогресса, если он возвращает радости жизни? Но ты молодчина, Юлька. Такие мужики на дороге не валяются.

Юлия ждала продолжения. Розовые пузырьки поднимались из оранжевой глубины сока и лопались на поверхности бокала.

Если не сейчас, то — промах. Все-таки случайная встреча, и ничего больше.

— Но круче всех вышла замуж Алька Багалий, — мечтательно протянула Ленка. — Вовремя она его окрутила. А к ней же, кажется, Линичук неровно дышал… ну, Гэндальф. И знаешь что?

— Что? — безразлично спросила Юлия.

Ленка склонилась над столиком и доверительно прошептала:

— Уверена: если б Алина вышла за него, Гэндальф и был бы сейчас Президентом страны.

— Меня нет, — бросила Юлия в монитор внутреннего селектора.

Она знала, что в этот самый момент ее непонятное поведение вовсю обсуждают социологические красотки в своих полупрозрачных сотах за стеной; что уровнем выше жук Богуцкий корпит над отчетом и, конечно, сбросит его на сервер ученого совета куда раньше, чем пошевелится членкор Румянцева; что программа летит ко всем чертям вместе с ее академическим званием… Ее здесь нет. И правда, уж лучше стоило пойти с Ленкой на заседание этой их бабьей Лиги…

Доверительная беседа бывших сожительниц по общежитию сошла на нет раньше, чем закончился сок и салатики от «Двух калорий». Так и должно было произойти. Они успели перебрать нескольких общих знакомых и незаметно оказались перед тем рубежом, за которым маячило неизбежное — «а помнишь…».

А помнить… не то чтобы нельзя. Но уж очень не хотелось бы. Табуированная тема на грани непристойного. Кстати, может быть, потому что в расшифровке аббревиатуры присутствует слово «международный»?

А Саня до последнего — даже лет пять назад еще случалось — представлялся «преподавателем МИИСУРО». Совсем незнакомым людям. И по-мальчишески забавлялся, глядя на их оторопелые, шокированные лица. Но — почти никогда не упоминал «Миссури» в разговорах с ней. Тщательно, вплоть до невероятного, изгонял это понятие из их общего «а помнишь…». Почему? Стыд?.. Страх?..

Она и сама всю жизнь боялась. За него, за детей. Какой это был ужас пятнадцать лет назад, когда перевернули вверх ногами весь их дом, разыскивая неизвестно что и неизвестно зачем. ЧТО — она поняла гораздо позже… А сначала был постоянный кошмар ночь за ночью: а если бы Катю и годовалого Валика не отвезли тогда к бабушке?!. И если бы Саня, еще молодой и склонный к красивым жестам, не пригласил ее на романтический ужин в загородном ресторане, перелившийся в романтическую ночь в загородной гостинице…

Всего лишь старый компьютер. Всего лишь бредовые полуночные россказни парня из комнаты напротив — как некстати вспомнила его сегодня Ленка… Все это Юлия Румянцева предпочла давно и бесповоротно забыть. Спокойно делала научную карьеру, не размахивая понапрасну дипломом одиозного учебного заведения. Такая же, как все; врожденный интеллект, широкая эрудиция и способность творчески мыслить еще никому не вменялись в вину. Она никогда не хранила никаких тайн. Никогда не имела отношения к чему-то крамольному и тем более преступному.

И Саня — не имел. ОНИ просто перестраховываются.

Но так или иначе он никуда не полетит. Она сумеет найти нужные слова. Вечером.

Снова пискнул видеофон: на разгорающемся мониторе мелькнула призрачная физиономия Богуцкого. Дурак. Чем подслушивать ее разговоры, лучше бы сварганил поскорее отчет по программе. Что ж, было бы стыдно дать обскакать себя такому дремучему идиоту.

— Юлия Румянцева. Слушаю.

— Вы уже на месте, Юлия Николаевна? Как хорошо: тут из Института сравнительной политологии третий час вас добиваются… Соединяю.

…Она смогла. Взять себя в руки, жестко переключить внутренний рубильник ролевых функций: солидный ученый, а не обезумевшая женщина со взрывом над Атлантикой в глазах… Сумела дописать статью — с учетом послеобеденных данных от заново накрасившихся социологинь — и вовремя сбросить ее на «Демос&Социс». Села за отчет по программе и успела сделать добрых две трети; завтра можно будет не спеша доработать и сдать в первой половине дня. Заглянув на неофициальный внутриинститутский форум, не без удовлетворения узнала, что сырую писанину Богуцкого в ученом совете завернули чуть ли не со строгим выговором…

Вечер неторопливо, но приближался. Решающий вечер в кругу семьи.

Наконец рабочий день кончился. Юлия уже садилась в лифт-капсулу, когда клипса мягко щекотнула ухо.

— Это я. — Было слышно, что Саня улыбается, а за его спиной плещется море. — Так получилось, я уже на побережье. Переночую тут в гостинице, страшно не хочется завтра вставать в несусветную рань… Извини, Юленька. Поужинайте сегодня без меня… Через три дня вернусь. Поцелуй детей.

Где-то далеко-далеко хохотнула чайка.

ГЕОРГИЙ

Внизу простирались полосатые поля. Зеленовато-желтая полоса, за ней ярко-золотая, потом охристая, коричневая, опять желтая, свеже-зеленая — озимые, черная — под пар… Местами форс-комбайны оставили поперек полос причудливый узор из кругов и колец, похожий на рисунки инопланетян.

— В западном квадрате плохо взошли, — крикнул Богдан. — Придется пересеивать.

Ветер подхватил и унес половину его слов, Георгий восстановил их по губам. Непривычные люди вообще не могут разговаривать на открытых флай-платформах. Но кто-кто, а он сам и его сыновья давно привыкли. Флай-платформа — единственное экологически чистое средство передвижения, пригодное для того, чтобы по-настоящему осмотреть земли. Она летит достаточно быстро и низко, достаточно высоко и медленно. И только она — всякие там телепорткатера и пневмогрузовики отдыхают! — дает возможность ощутить на лице ветер. И свободу.

— А как там с четвертой гречихой? — обернулся он к сыну. — Убрали?

— Экспериментальную— да. — Богдан запрокинул голову, он тоже ловил кайф от полета, каждый раз — как впервые. — А на контрольных участках пока дозревает, Мишка вчера проверял. Дней пять-шесть еще.

— Многовато. — Георгий взглянул на солнце. Оно стояло довольно низко: осень. Пятого урожая в этом сезоне уже не снимешь — а жаль. И озимые подкачали: наверняка генетики снова что-то напутали, на днях надо будет грозно нагрянуть к ним в лабораторию… Впрочем, все это мелочи жизни. По сравнению с чистым ветром и бескрайними полями внизу.

— Я думаю слетать на северный край. — Пышные волосы Богдана летели за ним, словно хвост кометы. — И вроде бы все на сегодня. А у тебя, бать?

Георгий бы попристальнее осмотрел озимые — перед тем, как учить жизни генетиков, — но высказать это предложение помешала щекотка мобил-чипа на вороте.

— Привет, батя! — Средний сын сегодня остался дома, Светка просила его что-то сделать по хозяйству. — Вы долго еще? Тут к тебе гости. Женщина. Городская. Красивая.

Мишка приглушенно рассмеялся и добавил полушепотом:

— Давай быстрее, а то мамка нервничает.

* * *

Когда Георгий с Богданом вошли в светлицу, Светлана — и в самом деле растерянная, словно школьница, — уже поила гостью чаем. Трансформенный стол, раздвинутый на полметра шире обычного, ломился от домашней снеди и быстрой выпечки; Мишка-сладкоежка с набитыми щеками заговорщически подмигнул отцу и брату.

Но прежде всего Георгий увидел косу. Черную косу, причудливо сплетенную из мелких косичек и прядей, почти касавшуюся пола.

Коса шевельнулась, как живая; женщина обернулась им навстречу. Конечно, она постарела. Но — по сравнению и со стушевавшейся Светкой, и с ним самим… они ведь ровесники, даже на пару лет моложе, — выглядела просто фантастически юной.

— Привет, Гера.

— Здравствуй.

Он вдруг тоже донельзя смутился. Отступил на шаг, едва ли не прячась за спиной сына:

— Вот это Богдан, мой старший. С женой и Михаилом вы уже, наверное…

Все равно надо бы ее представить, он все-таки хозяин, и она приехала именно к нему:

— Звенислава.

Правила хорошего тона требовали сказать что-то еще, но что? «Мы вместе учились» — кто знает, как она к этому отнесется, по нынешним-то временам. А «знаменитая певица»… Светка и так в курсе — когда-то днем и ночью крутила кассету на стареньком шипящем магнитофоне, — а ребятам вряд ли будет понятно. И потом, она скорее всего сама бы добавила: «Бывшая…»

Георгий внезапно осознал, что уже с полминуты нелепо переминается с ноги на ногу, уставившись в пол. Черт возьми. Хуже Светланы.

— Мальчики, за стол, — засуетилась жена, расставляя тарелки. — Вы же, наверное, устали, проголодались… Знаете, госпожа Звенислава, они каждый день облетают все угодья. И сами работают на полях, даром что персонал и техника… Земля, она ведь требует постоянного внимания! Я так рада, что сыновья пошли по отцовским стопам, тоже трудятся на земле… кроме нашего младшенького, Никиты.

— Ник у нас учится по космической программе, — зажевав пирогом гордость и зависть, невнятно выдал Мишка. — Первый состав экспедиции!

— Их еще сто раз будут тасовать и отсеивать, — солидно бросил Богдан. — Но Никита и вправду способный. Жалко, что вы с ним не познакомитесь.

— Ты надолго? — спросил Георгий; тут же прикусил язык. Вот дурак.

Звенислава отпила чаю и улыбнулась:

— Вечером улетаю. У меня же дочка, я стараюсь пока поменьше оставлять ее одну. Вот она… Златка. Ей пять лет.

Георгий взял в руки стереофото: тоненькая шейка, черные косички и круглые глазищи в пол-лица. Вырастет — будет, наверное, точная копия… Светка, неслышно подойдя к нему со спины, без предупреждения завладела фотографией. Не глядя, он чувствовал, как жена подтянулась и приободрилась: по ее глубокому убеждению, настоящая женщина должна рожать своему мужчине только сыновей.

Пацаны тоже взглянули на снимок — из вежливости. Сама гостья интересовала их гораздо больше.

— Вы живете в столице, да? — Мишка всегда был самым коммуникабельным в их семье. — Я там учусь в Агроакадемии, только заочно, по виртуалке. Последний курс уже, а выпускную сессию буду сдавать вживую, на месте. Где у вас можно круче всего забубыриться?..

— Миша! — Светлана не одобряла сленга.

Звенислава серьезно свела брови; неуловимая, тут же исчезнувшая морщинка над переносицей.

— Я сейчас мало где бываю… Но обязательно позвони, когда прилетишь, что-нибудь организуем… по старым связям. Ты любишь музыку?

Сын слегка скривился:

— Музыка — это скучно… Вирт-моделирово, я имею в виду. Плазмо или трэгг еще туда-сюда… А вот Никита у нас на древней акустике фанатеет. Мы с Бодей тоже когда-то баловались, но теперь-то Ник гитару с собой увез…

— В космос, — ехидно вставил Богдан.

— …батину еще гитару. Сейчас таких не делают.

— Еще чаю? — предложила Светка.

Солнце оранжевой вспышкой выглядывало то из-за одного, то из-за другого древесного ствола. Здесь было сердце сада — маленький островок старых деревьев, которые Георгий еще лет пятнадцать назад белил по весне известкой от вредителей. И не позволил вырубить, когда строил новый дом. И не дал модифицировать генетикам, когда закладывался большой сад в рамках того глобального агропроекта…

— Просто так вышло, — рассказывал он Звениславе. — Как раз проводилась земельная реформа, и можно было получить огромные площади практически бесплатно, под кредит на очень выгодных условиях. Конечно, объявили тендер, желающих оказалось полным-полно… я в последний момент решил попробовать. Подал проект аграрной разработки по самым перспективным направлениям с учетом последних инноваций: их на тот момент появилось очень много, требовалось только отследить и привести в систему… А до того ведь, знаешь, работал учителем в местной школе. Никогда не думал, что земля — это мое.

— Тяжело?

— Мне нравится. И ребятам тоже, Мишке с Богданом… Опять-таки, когда видишь конкретный результат — в государственных масштабах — своей работы, это, как-никак, оказывает моральную поддержку. Агрокорпораций такого уровня, как «Марка Солнцевых», у нас в стране раз-два, и…

Георгий прикусил язык. Вот только не надо хвастаться и сыпать рекламными слоганами. Ты не на аграрном съезде, не на сельскохозяйственной пиар-акции и не на «круглом столе» для прессы. Звенислава, певица (бывшая?..) — все равно человек искусства, — скорее всего вообще ни капли не интересуется подобными вещами.

— Я слышала, у нас надвигается кризис в аграрной сфере. — Похоже, она считала своим долгом поддерживать разговор. — Истощение земель и так далее в том же духе… Это правда?

Черт возьми, он тоже слышал! И опровергал эту чудовищную чепуху где только мог: и на тех же съездах, и на «круглых столах», а также просто перед неосведомленными людьми, принявшими на веру подобную чушь. С одинаковой, бьющей через край горячностью:

— Что ты, ни в коем случае! С нашей-то землей!.. При современных технологиях и фундаментальных разработках… Да если бы не «блестящая изоляция», мы бы весь мир кормили, можешь мне поверить! Лично я взялся бы за пять-шесть европейских стран… плюс половина Африки, не меньше.

Звенислава рассмеялась.

Он осекся. Любая мысль начинает казаться смешной, когда пытаешься адаптировать ее для тех, кто якобы ничего в этом не смыслит. Но она ведь умная женщина: не стоило, наверное, до такой степени… Снова по-мальчишески смутился, как тогда за чаем. Нить беседы ускользала; так всегда бывает, если разговаривать на разных, когда-то плохо изученных и к тому же давно позабытых языках…

А смех у нее был точь-в-точь такой же, как в юности. Звонкий, искренний — и в то же время словно зависший на грани обрыва. Как и голос — не тот, эстрадный, что крутила в свое время Светка и вся страна, а из гораздо более отдаленных времен. Замечательных и почему-то теперь неприличных, запретных, непроизносимых вслух: Георгий никогда этого не понимал. Впрочем, в его теперешней жизни и не с кем было говорить о… тех временах.

…Голос и гитара. «Ты хоть помнишь, КАК она пела твои песни?!.»

Откуда это?.. А-а, Гэндальф. И где он сейчас?

— Знаешь, а ведь я очень долго тебя искала, — вдруг сказала она. — Никто не знал, где ты и что с тобой. Давно, еще до «Марки Солнцевых». А потом… одно время я вообще была в жуткой депрессии, затем родилась Златка… и вот, только теперь.

— Я рад тебя видеть. — Получилось довольно по-дурацки, и он еще усугубил собственную неловкость: — Нет, честно.

Вопрос, крутившийся в голове весь вечер, скользнул к самому кончику языка; Георгий едва успел прикусить губу. Зачем ты приехала? Не для того же, чтобы пить Светланин чай, болтать с Мишкой о каникулах и со мной — о перспективах аграрной сферы. Зачем, Звенислава? Если учесть, что мы не виделись почти тридцать лет…

— Твой младший сын играет на гитаре? Правда?

Георгий улыбнулся. Он всегда улыбался, когда вспоминал Никиту.

— Тренькает что-то. У них компания малость принеформаленная, все понемногу балуются. Странно вообще-то: при нынешних компьютерных наворотах… Все равно что я бы в молодости увлекся народными инструментами. И вроде бы нормальные ребята, без каких-то ностальгических настроений… только музыка.

— КАКАЯ музыка?

Пожал плечами:

— Не знаю. Не вникал как следует. Кажется, Ник сочиняет что-то свое, но на что там оно похоже… Понимаешь, я теперь совсем не по этим делам.

Звенислава кивнула. Да, она уже успела понять, что он «не по этим делам». А ведь, внезапно догадался Георгий, когда летела сюда, наверняка надеялась, что…

Она заговорила:

— Я хочу записать новый альбом, Гера. Один-единственный альбом. Разумеется, в современном формате, с учетом всех новейших технологий. Кстати, я не согласна с Мишей насчет виртуал-аудиомоделирования: само по себе оно не может быть скучным, потому что это лишь способ, форма… Нужно только чем-то ее наполнить. Живым, настоящим!..

В ее голосе, как в зеркале, отразилась та недавняя горячность, с которой он сам разоблачал абсурдные домыслы вокруг сельского хозяйства. Разумеется, ведь музыка для нее — то же самое, что для него земля.

Музыка…

Пресное слово из чужого, полузабытого языка.

— …Если профессионально подойти к делу… Я имею в виду, не замыкаться, как в скорлупе, в том, что было двадцать лет назад, а выйти на новый качественный виток… Ну и плюс нормальная раскрутка, менеджмент шоу-бизнеса — знаешь, все это у меня рухнуло, когда умерла мама… Но я найду хороших специалистов. И, можешь мне поверить, этот альбом будет вполне конкурентоспособен!..

Георгий кивнул: он не видел, почему бы в это не верить. Его равнодушное согласие слегка обескуражило Звениславу; она еще немного повысила голос, продолжая что-то доказывать, опровергать не выдвинутые им возражения:

— Его будут слушать! Потому что люди не могут без музыки — а музыки как таковой сейчас нет. Вообще нет. Есть музыкальные технологии, которые, повторяю, я ни в коем случае не собираюсь игнорировать. Но ведь главное — живое… настоящее… — Она запнулась. — Знаешь, Гера, я думала…

Невесело усмехнулся:

— Ты прилетела ко мне за песнями?

Она даже не кивнула — опустила ресницы:

— Да.

Солнце скрылось ненавязчиво, незаметно, как всегда бывает в саду. Первые облетевшие листья шелестели под ногами. Немодифицированные деревья рано начинают терять листву.,. Жаль: надо было провести Звениславу на экспериментальную делянку, где огромные яблоки третьего в этом году урожая просвечивают на закате, словно рубиновые капли… ей бы понравилось.

Вздохнул:

— Вряд ли я смогу тебе помочь. Ничего не осталось: тексты, они ведь были только на бумаге… Светка их, наверное, лет двадцать назад на растопку пустила, когда у нас еще печь топилась. Кассета, что мы с ребятами тогда записывали… да черт ее знает, где она. Скорее всего тоже с концами. Но дело даже не в этом, Звенислава…

Вздрогнула, как будто и не слышала ничего, кроме своего имени. Георгий помолчал и продолжил:

— Все это было… так. Никому не нужное баловство. Если б оно имело какую-то ценность, то, наверное, не пропало бы. У тебя просто сохранились неадекватные воспоминания. Обо всем сразу: молодость, друзья, любовь, песни… ну и так далее. Все тогда казалось самым лучшим, гениальным и на всю оставшуюся жизнь. Когда мы учились в «Миссу…»

Замялся. Нет, лично он ничего не имел против общего студенческого прошлого, но стоит ли цеплять эту болезненную тему сейчас, когда вроде бы начала стираться грань между разными и чуждыми друг другу языками?..

— Мы уже взрослые люди. — Вышло скомканно, как обрывок бумаги. — И знаем жизнь.

Звенислава наклонилась, подняла сухой листок. Красивый, оранжевый с красным — даже в сумерках видно. Спрятала между створками электронного блокнота:

— Златке привезу.

— Светлана твоей дочке фруктов соберет, — заторопился Георгий. — Яблоки, виноград, хурма, земляника четвертого урожая… Подожди, сейчас звякну, чтобы ребята сразу погрузили на платформу. Ты на флай-платформе когда-нибудь летала?..

Голос повис в воздухе, растворился в сумерках.

Она сказала:

— Да, Гера, мы знаем жизнь. Мы сами себе ее выбрали, и выбрали правильно. Но верный путь — не всегда лучший.

Где, черт возьми, он мог слышать эти слова? Или нет — где ОНА могла их слышать?!.

— Если ты не против, я хотела бы встретиться с твоим сыном, с Никитой, — задумчиво проговорила Звенислава. — Послушать, какую музыку он играет. Может быть, это именно то, что я ищу, Гера. Если еще не поздно.

И медленно, постепенно снижая голос почти до шепота:

— Первый состав экспедиции… космическая программа… ты не боишься за него?..

* * *

— Проводил? — спросила Светка.

— Проводил, — кивнул Георгий. — Где мальчики?

Присел рядом, клацнул трансформ-пультом, добавив ширины дивана — после рабочего дня хорошо расслабиться, как следует вытянув ноги. По люкс-визиону транслировали очередной мегасериал; Георгий поморщился. Впрочем, жена тоже имеет право на вечерний отдых — такой, каким она его себе представляет.

— Мишка полетел на свидание. — Одобрение в ее голосе звучало несколько наигранно. — Какая-то новая девочка, пока не знаю, как зовут. А Богдан у себя. Наверное, тоже люкс-визик смотрит, но ему же не нравится про Аделину.

— А по-моему, интересно, — неизвестно зачем сказал Георгий. — Костюмы красивые.

Светка прильнула к нему, положила голову на плечо. Мягкая, теплая, обширная женщина, мать троих взрослых сыновей. Она — тоже его жизненный выбор, сделанный давным-давно. И кто посмеет сказать, что — правильный, но не лучший?!.

Он вспомнил, как полчаса назад летела по ветру за флай-платформой, изгибаясь, будто живая, на фоне звездного неба, длинная черная коса. И четкий профиль, запрокинутый назад в наслаждении полетом.

Звенислава. Ее звонкий роман с Андреем Багалием, потом с Жекой, потом со всей страной. С ним, Георгием, у нее никогда не было ничего общего.

Кроме песен.

Красавица Аделина с визиоэкрана широко раскрыла бездонные, словно суперартезианские скважины, прозрачные глаза. Громадный зрачок загипнотизировал на мгновение — а когда Георгий проморгался, уже шла реклама. Говорят, этот эффект смягчает стресс рекламной паузы истинным поклонникам мегасериалов — таким, как его жена. Может быть. Светка, проведя ладонью по лицу, с сожалением вздохнула, но тут же улыбнулась.

— А твоя Звенислава неплохо выглядит, — с честно придушенной, но живучей бабьей завистью сказала она. — Сколько ей уже, где-то за пятьдесят? Пластика, это точно. И еще… как ее… ультралипосакиия

— Не знаю. — Он пожал плечами.

— Она когда-то хорошо пела. Теперь таких певиц и нету… Хотя вон Каролинка, рыженькая такая, тоже ничего. Только Миша говорит, она виртуальная.

— Все они дуры виртуальные… — Георгий вовремя решил не продолжать. Сколько раз они со Светкой ссорились вот так на ровном месте из-за тех же мегасериалов и прочих наивных пристрастий современной сельской женщины. Не стоит. Не сегодня. — Кстати, Звенислава решила записать новый альбом, Будешь слушать?

Жена поморщилась:

— Она же старая! И голос, наверное, давно стратила… А что ее вообще к нам занесло?

— Ну, мы же как-никак вместе учились.

И прикусил язык.

Голова жены уже не лежала на его плече. Светка отодвинулась на край дивана, выпрямилась, всем корпусом подалась вперед. Начинается, тоскливо подумал Георгий. Ну что стоило шевельнуть мозгами, прежде чем отвечать?!.

— И много к нам еще собирается… твоих однокашников? По-твоему, всем обязательно знать, ГДЕ ты учился?! Плохо тебе, что люди думают, будто «Марка Солнцевых» — нормальная контора, без всяких?!. И то скажи спасибо, что местные, слава богу, помалкивают, так нет, наприглашает разных, чтобы потом трындели на всю страну!

— Света…

— Что Света?!! Обо мне ты не думаешь. Так хоть про детей подумай! Им-то ни в какой «Миссури» мозги не промывали! А семейное дело им продолжать, не кому-то еще, — только тебе, ясно, плевать и растереть…

Он молчал. Пытался размышлять о Звениславе: все же интересно, она тоже так болезненно воспринимает их общее клеймо, скелет в шкафу? Если да, то ей намного труднее: он, Георгий, по-настоящему сделал себя лишь к сорока годам — а она стала «символом нации» гораздо раньше, еще в те времена, когда диплом «Миссури» считался не клеймом, а предметом гордости… Она и гордилась — вслух, на огромную аудиторию. И многие, наверное, помнят.

— …принимать тут всяких. Не хватало еще, чтобы этот твой бывший дружок пожаловал!.. Ну, тот, алкоголик…

— Гэндальф, — беззвучно подсказал Георгий.

Светка взметнулась:

— Что?!.

Но спасение было уже близко: рекламный блок плавно завершился гипнозаставкой: бездонные очи Аделины. И жена разом умолкла, словно перед ней самой клацнули пультом люкс-визиона.

Георгий завел руки за спину, потянулся и встал с дивана. Еще полчаса в обществе виртуальной красотки — а также супруги, которая, он знал, не исчерпала свой гнев, а всего лишь отложила его на потом, — слишком для так хорошо начинавшегося вечера.

Поднялся к Богдану. Старший сын проводил вечернее время точно так же, как и родители: лежа на трансформенном диване перед включенным люкс-визиком. Насколько знал Георгий, у Боди — в отличие от Мишки, да и Никиты тоже, — никогда не было девушки. Светка очень переживала на этот счет и сколько раз порывалась познакомить его с дочерью владельца ветроэлектростанции… до сих пор сыну удавалось держать оборону.

Когда Георгий вошел в комнату сына, на визиоэкране как раз мигнула рекламная гипнбзаставка. Богдан чертыхнулся и принялся переключать каналы: подобные штучки, кроме всего, призванные еще и блокировать у зрителя естественное раздражение рекламой, не действовали на здоровую психику парня, выросшего на земле.

— …пограничные киберустановки идентифицировали объект как…

— Оставь, — попросил Георгий.

Хотя вообще-то он чертову прорву времени не смотрел новостей.

— …летательный аппарат морально устаревшей конструкции, каковые до сих пор используются в западном мире, главным образом для разведывательных целей. Правительство страны наиболее вероятного происхождения объекта отказалось прокомментировать данный инцидент. Президент Андрей Багалий на экстренном брифинге назвал такую позицию «недопустимым неуважением к суверенитету независимого государства, известного на мировой арене своей миролюбивой внешней политикой». Президент также заявил, что…

Богдан клацнул пультом; на какую-то долю секунды мелькнуло лицо Андрея: обрюзг, постарел, успел отметить Георгий. Забавно: и когда он последний раз видел (по люкс-визиону, естественно) Президента собственной страны?.. Попросил было сына вернуть новостной канал — но Бодя взглядом перехватил невысказанную просьбу:

— Оно тебе надо, бать? Реклама кончается, а тут «Горячая бригада», я уже второй год смотрю.

— «Горячая бригада» — это сила, — усмехнулся Георгий. — А что там со шпионским самолетом на границе, тебе неинтересно?

Экран снова заполнила гипнозаставка: бездонное — тот же суперартезианский колодец — дуло плазмоствольного оружия.

Сын ничего не ответил.

В круглое окошко под потолком была видна одна звезда. И кусочек облака — но он, постепенно перемещаясь, уходил за пределы рамы.

В этой «верхней комнате»— практически на чердаке — Георгий ложился всякий раз, когда Светка с порога супружеской спальни поджимала губы и окидывала его испепеляющим взглядом, явно позаимствованным из какого-то мегасериала. Чердак был куда лучшим вариантом, нежели выяснение отношений. Тем более — как сегодня — на совершенно ровном месте.

В сущности, обычная бабская ревность. Даже не к другой женщине — пусть гораздо красивее, лучше сохранившейся, в свое время знаменитой. Вообще ко всему, что было в его жизни до нее, Светланы, а значит, не поддавалось всеобъемлющему контролю, вечной иллюзии жен ее типа. Именно поэтому она в свое время взъелась на Сашку, не давая им видеться… и добилась-таки своего.

Да ладно, усмехнулся он в темноте. С Гэндальфом ты разминулся сам. Не сразу — постепенно, следуя естественному ходу жизни. Просто находилось все меньше поводов встречаться… а с другой стороны, все больше важных и неотложных дел, требующих времени и внимания. Особенно когда в руках оказалась земля. Сперва арендованная, а затем и его собственная земля, на которой выросла «Марка Солнцевых».

Сашка был уверен, что они оба — процент погрешности. Ничего подобного: просто ему, Георгию, пришлось довольно долго ждать СВОЕГО времени. Однако он сумел вовремя понять, сманеврировать, поймать уникальный шанс. Абсолютный тропизм. Только сейчас почему-то не принято признаваться в этом вслух.

Вон Звенислава хочет вернуться на сцену, то бишь записать новый альбом. Теперь, когда никто уже не слушает живую музыку. Когда ее бывшая истовая поклонница Светка машет рукой: «Она же старая!..» Но у Звениславы получится. Она бы не делала этого, если б не была обречена на успех. Абсолютный тропизм.

Может быть, и Гэндальф… но тогда он, Георгий, непременно о нем услышит. Услышат все.

А если все-таки нет?.. Можно держать пари, что в таком случае Сашка до сих пор борется с проектом «Миссури». В одиночку. С колоссом, о существовании которого вся страна предпочла забыть. Как будто не он, этот проект, и создал ее же, страну.

Нет, сегодня Георгий ни за что бы не встал под Гэндальфовы знамена. Пусть он искренне не понимает тех, кто по-страусиному прячет голову в песок, не желая слышать ни о каком МИИСУРО. Проект существовал, он успешно реализовался и кое-что принес не только стране в целом, но и ему, Георгию Солнцеву, лично. И не только агроконцерн, угодья, деньги, выход в первые ряды истеблишмента… даже не только землю. Сумел бы он по-настоящему найти себя самого, свое геометрически точное, будто десятка посреди мишени, место в жизни? — если бы не та самая… как ее… комбинаторика?!.

А мир так и не перевернулся. Да, произошел качественный скачок, но без уродливых побочных эффектов. «Блестящая изоляция» — вот и замечательно, если она себя оправдывает. А все эти слухи о приближении кризиса и, в частности, об истощении земель… ну, уж тут-то он по-любому осведомлен лучше, чем кто бы то ни было.

Земля — вот единственное настоящее. То, что никогда не подведет.

Жаль, что Никита оторвался от земли… от Земли? Георгий улыбнулся каламбуру. Мимо звезды в круглом окне медленно проплывал мигающий красный огонек. Современные летательные телепорт-аппараты давно не используют сигнального освещения. Разве что древний иностранный самолет… Шпион? Вот именно, и бортовые огни поярче. Смешно.

И все эти домыслы вокруг космической экспедиции тоже смешны. Звенислава — умная и талантливая женщина, однако она слишком верит слухам. Проект «Миссури» сделал свое дело и остался в прошлом, С Никитой ничего не случится. Даже того, что — пусть к лучшему — произошло с ним самим.

И, может быть, она еще споет его песни…

Двери раздвинулись почти бесшумно, но он все же приподнялся на локтях, повернул голову навстречу темному силуэту в прямоугольнике чуть более светлого полумрака.

— Не спится? — с усмешкой шепнула Светка. — Спускайся вниз… дурачок.

ЕВГЕНИЙ

Конечно, он снова приперся в виртобар слишком рано. Ни одной знакомой рожи — ни у стойки, ни за столиками, ни в гипнокреслах. Даже бармен был какой-то новенький: мало того что не знал постоянного клиента в лицо, так еще и повел себя совершенно по-хамски, когда Евгений, как всегда, заказал для начала двойной спорт-коктейль. А именно: спросил фамилию и полез сверяться в приват-каталог. И сделал морду кирпичом.

— Ваш кредит в этом месяце исчерпан.

Евгений не стал ничего ему доказывать. Навалился локтями на стойку, ненавязчиво напряг бицепсы и приказал:

— Позови Васю.

Постоянный бармен Василий оказался на месте, но физиономия у него была еще более непроницаемая:

— Придется заплатить наличными, Жека. Сегодня только пятнадцатое, а ты… Ну, в общем, сам понимаешь,

Ничего «понимать» он не собирался.

— Слушай, Вась, в первый раз, что ли? Отправишь Нинке счет, только и всего,

— Вот именно, что не в первый. Твоя бывшая жена прислала мейл с официальным отказом оплачивать твои счета. В следующий раз повестку в суд пришлет. Оно нам надо?

— Козлы, — кратко сообщил Евгений.

Пришлось тащиться в другое место. Самое паршивое, что почти все точки в этом районе были уже провалены, а телепортнуть куда подальше составляло проблему: позавчера у него снова на две недели отобрали права. Кроме того, телепорткатер, как и все прочее имущество, до сих пор официально записан на Нину… однако забивать голову еще и этим было как-то чересчур.

В переулок Евгений заглянул без конкретной цели, повинуясь машинальному дежа-вю. И не прогадал: обнаружившийся через десяток шагов полуподвальный «Джокер» был, как он припомнил, довольно неплохим заведением. С дешевой и постоянно виснущей виртуалкой — зато с нормальной выпивкой и долгосрочными кредитами. И, что самое главное, прямо от входа его заметили и замахали руками Док с Кривым.

— Четыре двойных «спорта», — распорядился Кривой раньше, чем Евгений успел усесться к ним за столик. Все-таки великое дело — настоящие друзья.

— Где пропадаешь, Жека? — спросил Док. — Черт-те сколько тебя не видел.

Пожал плечами: а фиг его знает. Просто не пересекались в одном заведении, только и всего. А пропадать Евгению давно уже было некуда, не с кем и незачем.

Автодоставка заглючила и материализовала их спорт-коктейли на соседнем столике. Кривой и Док долго хохотали, потом препирались, кому топать за выпивкой, а под конец решили попросту пересесть. Евгению, в сущности, было по барабану, Все повставали с мест — и только тут он заметил, что за их столиком имелся еще и четвертый, незнакомый мужик. Довольно молодой; неслабой — определил он профессиональным взглядом — да, очень неслабой комплекции.

— Жека. — Он не стал ждать, пока Док или Кривой догадаются их познакомить. — Качаешься?

— Иван. А то!.. — Под замызганным рукавом перекатился внушительный бицепс.

Мужик оказался общительный. Евгений не выхлебал и половины «спорта», когда неслабый принялся выкладывать ему, как родному, свою историю. Дружбаны, явно уже слышавшие ее, сочувственно кивали.

— …пацаном числился в олимпийском резерве. А тут эта… «блестящая изоляция». И все псу под хвост. Никакого международного спорта, да и вообще, по сути, никакого. Сейчас разве ж потренируешься нормально?.. В реале, я имею в виду. На всю эту долбаную вирт-атлетику я чихал. Сам для себя железки тягаю…

— А Жека раньше тренажерный зал держал! — встрял Док; а никто ведь, между прочим, не просил. — Как его там… Эй, нам еще по двойному!

— «Амфитрион»?!

Вот размазать бы Дока по стенке. Чтоб не встревал не в свои дела. Которые вообще никого не касаются. Евгений залпом допил спорт-коктейль; закашлялся. Черт!..

У Ивана была обалделая рожа слоненка-переростка под кайфом. Путая и глотая слова, он взахлеб начал рассказывать, как еще пацаном (во-во, не забывай: тебе уже под полтинник, старик!) пару раз просачивался в «Амфитрион» — «АМФИТРИОН»!!! — стрельнув шаровой абонемент у приятеля, который учился в этой… ну, вы знаете. И как там было клево. И каким крутым — считай, богом бодибилдинга! — казался ему увиденный издали, но зато вживую, владелец клуба…

Евгений молчал. А как прикажете комментировать?

— Жека и сейчас молодцом, — икнув, сообщил провокатор Кривой. — Спорим, он тебя на руку запросто сделает, Ванюха?

— Факт, — подтвердил Док.

Когда Евгений совсем было собрался отмазаться — типа давно не… да и вообще профессионалы, мол, не уважают армрестлинг, — он уже опоздал. Иван стащил засаленный пуловер, остался в майке без рукавов и принялся массировать бицепсы; морда у него была по-прежнему обалделая. Приятели в два счета расчистили столик для битвы гигантов. Полный стакан исчез прямо из-под носа: пришлось развернуться и привстать к соседнему столику, чтобы глотнуть для куражу.

И кураж пришел. Черт возьми, да неужели он, действительно профессионал, отдавший лучшие годы этому чертову бодибилдингу, не сделает желторотого пацана, которому по нынешним временам и тренироваться-то негде?!.

Снял куртку и проделал несколько полузабытых упражнений на связки. Придвинулся ближе к столу:

— Ну, начали?

Ладонь у Ивана была совершенно мокрая: не помешало бы ткнуть его как следует в тальк, раз так трусит. Евгений пошел в атаку сразу, не давая парню времени на раскачку, — девять из десяти соперников и моргнуть бы не успели, оказавшись прижатыми к столу. Неслабый выдержал. Док с Кривым орали на весь «Джокер», ближе к вечеру уже полный посетителей; вскоре вокруг стола поединка образовалась небольшая толпа, зазвучали подначки и цифры ставок. Евгений усмехнулся, попробовал снова налечь на руку противника — и вдруг обнаружил, что из последних сил держит оборону.

Из самых последних… нет, врешь, зараза… Черт!!!

…Кривой с тупым апломбом втыкал ему, что он очень даже неплохо — долго! — держался. Док хмуро отсчитывал чей-то выигрыш. Слоненка-переростка поздравляли и хлопали по плечу; он обалдело водил глазами и разглядывал собственную руку, будто чужую.

Очень хотелось выпить — но не угощаться же теперь за счет дружков, а если бы здешний бармен тоже поинтересовался кредитом, пришлось бы врезать ему по морде: очередной привод за хулиганство, и жлобиха Нинка ни за что не заплатит залог. Евгений отстранил Кривого и зашагал к выходу. Никто его не удерживал. Проигравшие никогда и никому не интересны.

Пацану!.. Желторотому переростку, который еще под стол ходил, когда он, Евгений, открыл «Амфитрион»…

А пошли они все. Козлы.

Мелкого мужика, попавшегося ему аккурат между створками дверной элемент-системы, Евгений просто сбил бы с ног, не отступи тот предусмотрительно в сторону. Однако, отступив, шагнул следом и довольно чувствительно хлопнул его по плечу:

— Ну наконец-то. Черт-те сколько тебя искал.

— У нас не курят, — с милой улыбочкой предупредила официантка. — Могу предложить псевдоникотиновые таблетки, это входит в прайс за обслуживание.

— Не надо, — хмуро бросил Евгений. Его последняя ретро-сигарета помялась, не желая возвращаться в одноразовый карабин; ну и по фиг.

— А как же твой режим, Жека? Ты ведь у нас, помнится, по жизни… ну ладно, ладно, проехали. А я бросил, представляешь? Уже лет восемь… Вообще скажи, ты ж не сразу меня узнал?

— Почему это? Сразу.

Гэндальф действительно не изменился. В том смысле, что выглядел пацаном, по-приколу отбелившим какой-то химией виски. Темные вариочки, джинсы, джемпер, короткая куртка. И даже лысина, обнаружившаяся под кепкой, не разрушала мальчишеского образа. Евгений бы не удивился, разглядев на его пальце ту дурацкую толкиенутую железяку, но руки у Сашки были затянуты плотными фиброперчатками.

В заведении, куда тот его привел, Евгений был впервые. Судя по всему, точка была не из дорогих (какие прежде удостаивали своим посещением Нина Владимировна с супругом), но и не того пошиба, где последнее время тусовался он сам. Вон даже покурить по-нормальному не разрешили… Болела рука — в локте и особенно в запястье. Растяжение, причем достаточно серьезное, чтобы портить жизнь по меньшей мере полгода. Не тратить же последнее на чертовых вирт-костоправов…

— Ты чем сейчас занимаешься? — спросил Гэндальф.

— Ничем, — огрызнулся он. — С тобой базарю.

— Я так и понял. Ну и как тебя угораздило… до жизни такой?

Правильный ответ был — «не твое собачье дело». Он прямтаки вертелся на кончике языка. Вместе с законным вопросом: а какого, собственно, Гэндальфу понадобилось его искать? И успел ли он увидеть, как… впрочем, о последнем Евгений ни за что бы не спросил. Да и вряд ли: Сашка только входил в «Джокер», когда все уже закончилось… кажется.

— Нормальная у меня жизнь.

Им принесли выпивку — что-то легкое, почти безалкогольное, — и блюдо сандвичей на закуску. И кто ему рассказывал, лет этак пятнадцать назад, что Линичук окончательно спился?

Во всяком случае, руки в фиброперчатках не дрожали. Деловые, предприимчивые руки. С неприметными бицепсами, зато без намека на растяжение связок.

Гэндальф усмехнулся:

— Вот именно, что нормальная, Жека. Ты знаешь, отследить нормального человека гораздо труднее, чем может показаться. Скажем, наш Герка. Я-то думал… даже был уверен! — а он теперь сельскохозяйственный магнат. Облом. Или Анька Гроссман с ее семейством — насчет нее у меня все равно большие сомнения… а рисковать в нашем деле нельзя. Но ты — это точно. Это в десятку.

Евгений откусил полсандвича, тут же с опозданием ощутив зверский голод. Гэндальф всегда был чокнутый. Хотя много чего знал — например, кто такой этот самый Амфитрион. Кстати, не мешало бы поинтересоваться… Он хохотнул и, конечно же, подавился.

— Твой «Амфитрион», — перчаточная рука довольно неслабо колотила Евгения по спине, — почему ты его закрыл, Жека? Вот скажи. Зачем?!

— А пошел бы ты…

Обычно он посылал подальше всех, кто приставал с подобными вопросами, и точка. Но сейчас ни с того ни с сего захотелось ответить. Почти цитируя переростка Ивана (когда-нибудь и тому порвут на фиг связки):

— Потому что «блестящая изоляция», ясно же. Такой крутой стране, как наша, настоящий спорт не нужен. Только виртуальные подделки для здорового образа жизни. А я…

— А ты врешь, Жека. Во-первых, «Амфитрион» и не имел отношения к большому спорту. Перепрофилировать его на вирт-атлетику было бы раз плюнуть. А во-вторых, ты ведь закрыл клуб на пару лет раньше, чем страна действительно поменяла политический вектор. И я даже знаю, КОГДА ты его закрыл.

Евгений откашлялся; вроде бы пошло.

— Ну?

Гэндальф с аппетитом жевал сандвич, запивая большими глотками, поэтому ответил не сразу:

— Как только женился. Скажешь, нет? Конечно, старик Палыч очень не вовремя умер, но его дочка осталась одной из самых выгодных невест в стране— все-таки семья, связи, капитал. Ты рассчитывал классно жить у Николаенков за пазухой и тут же поспешил прикрыть лавочку. Почему? Потому что она тебе осточертела. Ты черт-те сколько занимался не своим делом, Жека. А с тех пор, сам же говоришь, вообще ничем не занимаешься. Твоей жене это надоело, вот она тебя и выгнала… а свои деньги ты давно спустил… И что из этого следует?

— Что?

Злость на постороннего мужика, лезущего, куда не просили, у Евгения уже прошла. Осталось любопытство: и откуда, хотелось бы знать, Линичуку столько известно? Он что — следил за ним? Все это время?!.

Гэндальф. Пять страшно далеких лет, на протяжении которых, помнится, и в голову не приходило называть его иначе, нежели сокамерником. Грязные носки по всей комнате, стаи тараканов среди объедков на столе, идиотские песни под гитару и шумные сборища в любое время суток. Желание подружиться в первые же месяцы переросло в тихую ненависть, а потом… потом притерлись, как обычно и притираются друг к другу сокамерники за годы вынужденного соседства. Просто ОЧЕНЬ хорошо узнали друг друга.

Сашка сдвинул на лоб вариочки, Глаза у него были красные и тонули в лучиках морщин: мальчишка враз постарел. И вдруг Евгений понял, что именно тот ответит, — за секунду до того, как ответ прозвучал вслух:

— Процент погрешности.

Вспомнил Нинку. Когда на исходе совместной жизни при его любимой супруге употребляли слова типа «Миссури», тот же «процент» или даже просто «институт» — с ней тут же делалась истерика. С той самой Ниночкой, которая еще на первых свиданиях с добросовестностью следователя вытянула из жениха все, что ему было известно по этому поводу. Собственно, именно он, Евгений — кому же еще? — и доводил ее до истерик, щедро сыпля неприличными словечками. В память о романтической юности. Всякий раз, когда эта жлобиха меняла код счета и отказывалась сообщить его родному мужу.

А ему самому было по фиг. В смысле, почему бы и не побазарить о лучших временах? Тем более с бывшим однокашником и сокамерником.

Прожевал остаток сандвича и хмыкнул:

— Ты до сих пор страдаешь этой ерундой?

— Сам дурак, — беззлобно отозвался Гэндальф. Помолчал. — Нет, действительно даже странно, сколько в стране развелось дураков. Но у тебя, Жека, надеюсь, это пройдет.

— Вы с Геркой всегда были чокнутые, — парировал он; вспоминать так вспоминать. — А особенно тот парень, которого убили на первом курсе. Это ж он придумал — про ваш процент?

Сашка кивнул. Вскинул глаза: как ни странно, в них было что-то вроде восхищения.

— Ты молодец. Помнишь и говоришь вслух. А они все боятся. Раньше боялись что-то делать, а теперь даже и говорить. Лет пятнадцать назад я пытался влиять именно на них, начиная с Багалия. Но это дохлый номер. Проект «Миссури» слишком много им дал и, согласись, имеет право кой-чего требовать взамен. А мы с тобой ничего никому не должны.

— Это точно. — Евгений размял под столом запястье. Очень хотелось выпить чего-нибудь покрепче, но угощал и заказывал Гэндальф. — И что?

— Только такие, как мы с тобой, и могут повлиять на ситуацию. А ситуация, Жека, у нас катастрофическая. Если когда Багалий пришел к власти, надо было спасать страну, то сейчас речь идет о спасении мира. Не больше и не меньше.

— Круто, — кивнул он. — От кого?

— От нас же. Вернее, от НИХ. Вот-вот начнется война, и… — Сашка сузил глаза, в упор уставившись на Евгения. — Подожди, ты вообще люкс-визик смотришь?

Наверное, у него была уж чересчур обалделая рожа. Нет, правда, какая еще война?

— Война будет, Жека. Во-первых, мы всех достали своей «блестящей изоляцией» и хамской внешней политикой. А во-вторых, возможно, ОНИ и не станут ждать. Небольшая провокация, одна, другая, — и мирное государство встает на защиту своих границ и граждан. Элементарно. Причем процесс уже пошел.

— Что за «они»? Правительство?

Сашка коротко хохотнул:

— Можно и так сказать. Ты гриф-мессиджи когда-нибудь получал?

Евгений помотал головой, очень стараясь сделать морду кирпичом: не выглядеть же полным идиотом.

— Я так и думал. На фига ты ИМ сдался? — Гэндальф с усмешкой хлопнул его по плечу. — Расслабься, я тоже не получал. И это означает, что мы пока можем действовать относительно свободно.

— Как действовать?

Сашка усмехнулся еще шире. В его воспаленных глазах прыгали таинственные чертики: мальчишка, которому не терпится поделиться большим-большим секретом. Огляделся по сторонам и подчеркнуто конспиративным, даже вороватым жестом отогнул ворот куртки.

Ничего там не было — первую секунду. На третью Гэндальф уже запахнулся и рывком застегнул до подбородка стрейч-молнию. Но расчет оказался точным: Евгений успел прочесть надпись внутри проступившей на лацкане круглой голографической эмблемы.

«Перелет».

Похоже, Линичук ожидал более бурной реакции. Нет, Евгений был бы не против порадовать бывшего сокамерника — если б и вправду хоть что-то понял.

— Какой ты все-таки дремучий, Жека, — вздохнул Сашка. — Ты слово такое когда-нибудь слышал: «перелетчик»?

— Нет, фишка вовсе не в том, чтобы смыться из страны. Иначе никакой организации давно бы не существовало. Наша цель — контакт с внешним миром. Понимаешь? Контакт, а не изоляция, пусть двадцать раз блестящая.

Пока они сидели в баре, Сашка не сказал ни слова. По правде говоря, вел он себя не вполне логично: если уж шифроваться, то на кой демонстрировать свою голограммку при всем народе? Дешевый розыгрыш в стиле Нинки: сначала напустить туману, а уж потом… Сейчас они летели в Гэндальфовом телепорткатере; машина была бэушная, но, в общем, в приличном состоянии. Для пущей важности Сашка поотключал все внутренние рецепторы — можно подумать, кто-нибудь почешется перехватывать их сигнал.

— Ты знаешь, сколько народу у нас легально выезжает за границу? Не насовсем, конечно, а так— по делам или как туристы? Максимум человек двести-триста в год. В стране с населением в шестьдесят два миллиона! Только не говори мне, что у остальных никогда не возникает такого желания, Просто у НИХ есть методы… разные. Иногда мы вмешиваемся, помогаем. Недавно переправили в Америку… угадай кого? Вениаминыча!

Евгений вскинул брови:

— Нашего препода? Так ему же в обед сто лет!

— Он крепкий мужик. И его бы физически уничтожили, но не выпустили из страны. Потому что он в курсе многих подробностей проекта «Миссури». Дикая была история: сначала пожар в отеле, потом отмена рейса, типа бомба на борту… следующий шаг можно было предвидеть. Наши вышли на него и переправили по своим каналам. И, знаешь, Вениаминыч будет очень не прав, если попробует вернуться. А у него, между прочим, семья.

Сашка снова надел вариочки и выглядел пацаном, не доигравшим в свое время в шпионов. Во всяком случае, Евгений изо всех сил пытался воспринимать его именно так. Потому что откуда-то изнутри исподволь поднималось совсем другое чувство. Чуть ли не зависть: вот у некоторых — жизнь. Интересная, рисковая, достойная настоящего мужика… глупо, конечно.

— Ты там главный? В вашем «Перелете»?

— А что, хочешь меня сдать? — Физиономия у Гэндальфа стала еще загадочнее. — Может быть, даже знаешь кому?.. Ладно, шучу. Я сам недавно чуть не засыпался: работал с иностранцами и влип совершенно по-глупому… Наташка Лановая отмазала, представляешь?

Они вместе посмеялись; не совсем понятно, над чем, но и вправду весело. Потом Сашка посерьезнел:

— «Перелет» — не банда и не тоталитарная секта, чтобы иметь главного, как ты говоришь. Это организация свободных людей, которые хотят жить в свободной стране и в свободном мире. Мир имеет право знать о проекте «Миссури» — хотя бы то немногое, что знаем о нем мы с тобой. Те из нас, кому особенно нечего терять. Процент погрешности.

Евгений скривился:

— Я уже понял, что ты меня вербуешь не за красивые глаза или заслуги перед родиной. А как раз наоборот. Ну, допустим, я соглашаюсь идти к вам в перелетчики. И что от меня требуется?

— Ну-у… — Гэндальф присвистнул. — Да все что угодно. Стиль «Перелета» — максимум провокации, конфликта, шуму. Ты ведь можешь, Жека. Например, сегодня в «Джокере»… кстати, как рука?

— Нормально, — на автомате ответил он.

И тут же внутренне съежился: видел. Все видел, гад…

Линичук вел телепорткатер уверенно, играючи перебирая клавиатуру управления быстрыми пальцами в фиброперчатках. Поджарый, подтянутый; прекрасно знающий, чего хочет от жизни. И это он выдает себя за неудачника, аутсайдера? Не смешите меня.

В оконных мониторах сменяли друг друга мгновенные люкс-визиоснимки домов и улиц. Незнакомые кварталы — но это не важно. Даже наоборот: где-нибудь здесь можно запросто взять в кредит сколько угодно выпивки. И никакая зараза, будем надеяться, не узнает и не потащит бороться на руку. А добираться потом домой… да ну его на фиг.

— Сажай машину, Гэндальф, — криво усмехнулся Евгений. — Моя остановка.

Тот не сразу врубился:

— Что?

— Что слышал. Я выхожу. Видишь ли, приятель, ты обратился не по адресу. Даже если и есть в природе ваш дурацкий процент погрешности, то я к нему не отношусь. Мне только сорок семь; у меня, может, еще вся жизнь впереди. Ты обломался со мной… как с Геркой Солнцевым.

Сашка делал вид, что ничего не слышит. Каменная физиономия в черных вариочках. Козел. Перелетчик хренов.

— И нечего распространяться передо мной про ваши игрушки, — добавил он. — А то ведь и вправду пойду и сдам вас всех с потрохами. Прямиком Цыбе.

Гэндальф не шевельнулся — ни единым мускулом. Но эффект, чувствовал Евгений, был таки достигнут. Повторил весомо, чуть ли не по складам:

— Руслану Цыбе.

— Куда тебя подбросить?

Сашка честно пытался держаться: типа ничего не случилось. Не договорились и разбежались по-хорошему, да? Евгений понимал, что так оно и будет и что самое умное — действительно телепортнуть куда-нибудь поближе к дому. Но в то же время накатило что-то хулиганское, протестное: а вот не уйдешь просто так! Никому не позволено безнаказанно тыкать человека мордой в то, что он неудачник, давно отработанный материал, годный только нарываться на скандалы в угоду этим психам-перелетчикам! А Цыбу ты, Гэндальф, боялся всегда. С тех пор, как…

Чем этот самый Цыба занимается сейчас, Евгений понятия не имел. Но чувствовал, что попадает пальцем не в небо, а именно туда, куда надо:

— Руслан — мужик серьезный. Он от вашей шпионской конторы камня на камне не оставит. Так главного, говоришь, у вас нет? Ну, думаю, это быстро проверят…

— Да заткнись ты. Тихо!..

Гэндальф напрягся, подался вперед. Пару секунд Евгений ловил кайф, приписывая его смятение своему экспромту. И только потом заметил то, к чему намертво прилип Сашкин взгляд: мерно мигающий зеленый огонек на рулевом пульте.

Кто-то и вправду подключился к телепорткатеру. Несмотря на вырубленную систему рецепторов.

Несколько мгновений была тишина. Затем с неприятным жужжанием заработал внешний селектор.

— Внимание. Всем водителям летательных аппаратов телепортационной конструкции, находящихся в воздухе, — загнусавил компьютерный голос. — Немедленно совершить посадку в районе ближайшего транспортного пункта, зарегистрироваться и сдать машину во временное хранение муниципальных служб. Приказ обусловлен государственной необходимостью, потому невыполнение повлечет за собой немедленную аннигиляцию аппарата. Просим прощения за доставленные неудобства.

Зеленая лампочка еще горела, когда Гэндальф зашелся в неудержимом раскатистом хохоте.

— Да расслабьтесь вы, мужики, — увещевал усталый регистратор. — Ну, приказ. Ну, походите немного пешком, полетаете на флай-платформах, только и всего. А тут вам и машинку подрихтуют, между прочим, за государственный счет…

— Так, значит, война? — подчеркнуто безразлично спросил Сашка.

Он давно уже не смеялся. Подтянулся еще больше, словно зажатый в тиски, лицо ожесточилось, собралось в почти неподвижную маску из резких, как стрелы, морщин, разбегавшихся во все стороны из-под вариочков. И выглядел — понял Евгений— абсолютно, на все сто готовым к войне. Готовым хоть сейчас испарить кого-нибудь из плазмоствола.

— Да ну тебя, мужик! — Регистратор замахал руками, — Несешь черт-те что. Хотя они, конечно, обнаглели, эти инострашки. А никак сопрут у тебя, к примеру, телепорткатер, разберут по винтику и сами научатся собирать — что тогда?.. Время, ты прав, неспокойное. Тут еще и за границу телепортают почем зря эти… как их там… перелетчики.

Евгений молчал. Гэндальф молчал тоже.

— Ваш номер четыре тысячи сто восьмой, — сказал регистратор, клацнув напоследок в своем электронном журнале. Повернул монитор:— Распишитесь. Вам сообщат, когда забрать.

Они двинулись к выходу. Транспортный пункт, как обычно, располагался неглубоко под землей — метров десять вверх по наклонному коридору. Почему-то здесь не горел свет, и как только съехались двери в регистраторскую, оба очутились в абсолютной темноте. Фигня какая-то. Входные створки, помнил Евгений, были прозрачные, а снаружи, хоть уже и поздний вечер, по-любому освещенная улица…

Он зажмурился, когда в глаза ударил режущий ярко-голубой луч. И не разглядел говорившего — только почувствовал цепкое кольцо, сомкнувшееся на запястье.

— Идентификация личности, проверка социальных параметров. Следуйте за мной.

Короткий шаг за спиной: Гэндальф попытался незаметно выйти из-под луча. Вот идиот. Похоже, надеется тупо смыться, не думая о последствиях, словно мальчишка, застуканный сторожем в чужом саду…

И что это ему даст?

Луч соскочил с лица Евгения, метнулся куда-то за…

— Потише, приятель. Идем, да?

Этот тип, видимо, никогда в жизни не подходил к штанге или к серьезному тренажеру для профессионалов. Рука с лучом подалась легко, будто у барышни, ломающейся ради приличия. Не поединок, не драка, даже не оказание сопротивления: просто он, Евгений, не совсем понял, чего от него хотят, и пару секунд луч метался по стенам и потолку, а кто-то на цыпочках уходил в темноту. Для верности он сам несколько раз погромче потопал на месте.

— Идем, говорю, командир.

…Его отпустили часа через полтора. Припомнив все прошлые приводы по поводу драк в питейных заведениях, порчи имущества и прочего мелкого хулиганства. Всплывшие в досье МИИСУРО, «Амфитрион» и фамилия бывшего тестя не произвели на проверяющих— серьезных мужиков в форме неизвестного Евгению ведомства— никакого впечатления. Скорее всего оно было и к лучшему.

Гэндальф бы так легко не отделался. Однозначно.

Евгений пошел домой. Последнее время он занимал съемную комнату в юго-западном секторе города — счета за нее Нинка в собственных же интересах оплачивала аккуратно. Тащиться туда, по его расчетам, надо было часа четыре, не меньше. Вокруг, пользуясь ситуацией, вовсю калымили в темном небе флай-платформеры; но ни налички, ни активной карты у него все равно не имелось.

Впрочем, бывшая жена, кажется, жила малость поближе… он хмыкнул так громко, что какая-то барышня оглянулась с другой стороны улицы.

— Давай ко мне, Жека.

Хриплый голос прямо за плечом. Евгений не стал оборачиваться. Но пошел быстрее, стараясь попадать в ритм нервных, стремительных Сашкиных шагов.

Они прошли четыре квартала, когда тот наконец спросил:

— Ты ведь теперь с нами?

ЗВЕНИСЛАВА

— Как тебя зовут?

Девушка была — как солнце. Яркая, бьющая изнутри ослепительным светом.

Интерес незнакомой женщины ни капельки ее не удивил:

— Мила.

— Звенислава.

Ее собственное имя прозвучало нейтрально, не всколыхнув ни намека на узнавание; впрочем, это было естественно. По-птичьи примостившись на самом краешке кушетки в приемной, Мила вполголоса напевала старую англоязычную рок-балладу, что и не оставило сомнений относительно того, кто она такая. Но не помнить же молоденькой девушке давно вышедшую из моды попсу.

— Ты приехала к Никите Солнцеву?

Вот теперь Мила вскинула изумленные глаза:

— Откуда вы знаете? — И тоном ниже, заметно смутившись: — Вы его мама, да?

Звенислава улыбнулась и покачала головой.

— Жалко. — Было видно, что девушке действительно жаль. — Просто Ник все боится… стесняется меня с ней познакомить. Вот я и подумала…

Она то и дело быстрым движением взглядывала на видовой монитор во всю стену приемной, где в уголке имелись часы. Остальное место занимали, сменяя друг друга, люкс-визиосъемки шикарных горных курортов, среди которых затерялась база подготовки космической экспедиции с обсерваторией и комплексом виртуал-тренажеров. Об этой базе Звенислава узнала окольными путями, через знакомых знакомых. Секретный объект?..

Часы показывали четырнадцать сорок восемь. До окончания курсантского обеда оставалось всего ничего. Солнечной девушке было все труднее усидеть на месте: она то подавалась вперед, положив подбородок на скрещенные руки, то закидывала ногу за ногу, то запускала пальцы в темно-красные волосы. Уже не напевала — но иногда шевелила губами, продолжая то ли песню, то ли прерванный разговор.

— Вы с Никитой давно… встречаетесь?

Если б Мила сочла это неуместным допросом и отказалась отвечать, Звенислава бы ее поняла. Однако девушка подняла голову, улыбнулась и с готовностью ухватилась за ее слова, будто за протянутую руку:

— Почти год уже, Это если считать до того, как он поступил. Познакомились на виртотеке у нас в райцентре… Я сама оттуда, а у Ника, то есть у его отца, земли в районе… вы, наверное, знаете. Все знают. А потом мы с ребятами собирались по пятницам у Кира в подвале, там старинная аппаратура, супер! Хотя Ник всегда играл только акустику. Вам нравится, как он играет?

На секунду захотелось слукавить. Но Мила смотрела на нее в упор какими-то неправдоподобно искренними глазами. Девочка, которой еще не объяснили, что на свете бывает пусть самая маленькая ложь. И не надо.

— Я не слышала. Его отец очень здорово пел под гитару… давно.

Мила вздохнула:

— С отцом он меня тоже пока не познакомил.

— Познакомит, — пообещала Звенислава, и в этом не было лукавства. — Скажи, а ты уже видела Никиту после… с тех пор, как его приняли в экспедицию?

Еще один быстрый взгляд на часы.

— Нет… То есть, конечно, в тот день да, мы еще все вместе отмечали… Ник ведь из нашей компании один поступил. И тут же их увезли сюда, на базу. Я и не знала, где это. А уже потом выяснилось, что у них какие-то сборы, сессия триместровая… в общем, никого не пускали. Вот только теперь.

Снова глянула на часы — и замерла, подавшись вперед, будто взлетающая птица на мгновенном люкс-визиоснимке.

С монитора убрали рекламные кадры. Теперь там высветилась картинка узкого дворика: с одной стороны чугунный забор, с другой — склон горы сплошной стеной, с третьей — выход из низкого корпуса, в проеме которого секунду назад показалась колонна курсантов. Колонна — до тех пор, пока последний юноша не очутился за пределами элемент-системы; затем строй распался, превратившись в шумную толпу.

Звенислава сразу узнала Никиту Солнцева. Юного, смеющегося, лохматого— странно, что в полувоенном заведении их не стригут коротко… В общем, точно такого же. Кажется, даже с колечком серьги в левом ухе.

Мила тоже увидела его. Вскочила. Вспышка, целый сноп слепящих солнечных лучей!.. А потом искоса, словно виновато посмотрела на Звениславу.

И та поняла:

— Знаешь, я сейчас не буду подходить к нему. Мы ведь, в сущности, даже незнакомы… я потом объясню. Только у меня к тебе одна просьба.

Взгляд-вопрос. Ясный, отчетливый. Этой девушке можно было бы вообще не учиться говорить.

Ей, Звениславе, гораздо труднее. Высказать, сформулировать, найти слова… Потому что это действительно важно. Собственно, именно ради этого — в первую очередь — она сюда и приехала. Но не зная человека, практически невозможно почувствовать, отследить… Девушка Мила очень кстати появилась тут.

— Хочу попросить тебя… Ты его любишь, поэтому заметишь сразу. Если он… изменился. Конечно, люди вообще меняются, особенно если не видеться долго, — но я не о том. Если вдруг он стал… НЕ ТАКИМ. Понимаешь?.. То скажи мне. Да или нет. Я найду тебя вечером…

Конечно, вышло глупо, сумбурно, неубедительно. Но как — по-другому?..

Повторила совсем тихо:

— Я очень тебя прошу.

И Мила не задала ни единого вопроса. Даже взглядом.

— Хорошо.

Листья пружинили под ногами широченной ковровой дорожкой, мягко скрадывающей уступы, камни и расщелины горного склона. Спускаться вниз было легко и весело, а вернуться, она узнавала, можно будет лыжным подъемником со стороны трассы — тут недалеко. И Звенислава, раскинув руки, перелетала от одного ствола вековой лиственницы к другому. Смеялась, задыхаясь от полета. И все равно никак не могла догнать Златку, которая вечно оказывалась на ствол ниже по склону. Да еще и пряталась за деревом:

— Мама! Ку-ку!.. Я — кукушка!

— А я — большая-пребольшая ворона… Вот я тебя сейчас!..

Златка первый раз в жизни была в горах. Сама Звенислава— второй: когда-то именно в этих местах снимали один из ее самых кассовых клипов. Только тогда была зима. Горные вершины, тяжелые ветви лиственниц и снег на непокрытых черных косах — супер, снято! И сразу же громадная шуба и мерзкий горячий бальзам: звезда ни в коем случае не должна простудиться. За температуру бальзама, кажется, отвечала специальная девочка…

Тогда было все: от профессиональной творческой команды и крепких специалистов по шоу-бизнесу — до свиты на побегушках. Была жива мама, которая не только умела все и всех замечательно организовывать, но и временами понимала свою дочь. Была всенародная слава, армия поклонников — они бы с восторгом приняли все, что бы ни исходило от их звезды. Почему же у нее не нашлось то ли сил, то ли смелости, то ли желания — взбунтоваться? Петь НАСТОЯЩУЮ музыку?!.

Сознательный и единственно правильный выбор? Абсолютный тропизм? Чепуха. Все происходило само собой, она просто плыла по течению. Иначе в какой-то момент не оказалась бы никому не нужна, не потерпела бы полного краха.

А сейчас у нее нет никакого начального капитала, не считая, может быть, случайно завалявшихся у кого-то воспоминаний. И песен лохматого мальчика, которых она не слышала… и еще неизвестно…

— Мама! Смотри!

— Стой! Нельзя так быстро бежать!

— Я тебя подожду-у!

Сбегая за дочкой по склону, Звенислава угодила ногой в невидимую выбоину и подвернула щиколотку — несильно, даже почти не больно; но заволновалась. Действительно, это все-таки горы. И что она за мать, если не учит своего ребенка элементарной осторожности?..

К счастью, Златка уже, кажется, набегалась. Раскрасневшаяся, с блестящими глазами, с растрепанными косичками из-под желтой шапочки, устроилась, как синичка, на толстенной поваленной лиственнице. Перегнувшись через ствол, на всякий случай разворошила бугорок слежавшейся листвы: искала грибы. Грибов не было, это они с дочкой уже успели выяснить, но Златка не собиралась мириться с подобной несправедливостью.

— Нету, — разочарованно сообщила она, когда Звенислава, чуть прихрамывая, наконец спустилась и тоже присела на ствол. — Почему?

— Не выросли, я же тебе говорила. Наверное, долго не было дождя.

— А почему дерево упало?

— От старости. Или от сильного ветра…

— Расскажи про него сказку.

— Про дерево?

— Да. И про принцессу.

Солнце опустилось довольно низко, постреливая лучами из-за деревьев. Звенислава посмотрела на часы. Ровно в восемь, указывалось в расписании, курсанты уйдут на ужин, а затем на ежедневный тренинг перед сном. Девушка Мила вернется в гостиницу для посетителей базы. К тому времени она уже будет ЗНАТЬ…

У них со Златкой оставалось почти три часа на то, чтобы поаккуратнее— вот-вот начнет темнеть— спуститься к подножию горы, отыскать подъемник, добраться до гостиницы и тоже поужинать. И, пожалуй, несколько минут на коротенькую сказку.

Про принцессу. Златка не понимала сказок не про принцесс.

— Однажды на старом-престаром упавшем дереве сидела одинокая принцесса…

— Почему одинокая?

— Ее принца заколдовали — давным-давно. Превратили в… кого-то совсем другого. И она его не узнала. Она испугалась. А настоящие принцессы, Златка, никогда ничего не боятся…

— Значит, она была ненастоящая?

— Значит. Она еще могла его спасти — потом. Когда он однажды вернулся к ней из далеких стран. Она бы непременно его расколдовала — если бы догадалась поцеловать или, что еще вернее, спеть ему по-настоящему красивую песню. Но принцесса опять испугалась— и заколдованный принц снова ушел от нее. Потом он стал королем…

— Злым?

— Не злым и не добрым. Никаким… а это хуже всего. Но, может быть, принцесса его еще расколдует. В сказках ведь, ты знаешь, все бывает по три раза. И если она не испугается в третий раз, а сделает то, что ДОЛЖНА сделать…

— Поцелует его?

— Нет, для этого она уже… и потом, они скорее всего больше не встретятся. Но она все-таки споет ему песню. Очень-очень красивую…

— Такую, как ты мне поешь перед сном?

— Нет, маленькая, намного красивее… может быть. То есть нет, у нее обязательно получится. Что это за сказка — одинокая принцесса, да еще и на поваленном дереве?

* * *

— То есть как это опечатали? Почему?!

Портье, развернувший к ней монитор на электронную подпись, пожал плечами: мол, я человек маленький. Лично мне ваш телепорткатер даром не нужен, но…

— Государственная необходимость. Временная. Вы не волнуйтесь, госпожа, вас обязательно доставят домой наземным транспортом. Куда вы пожелаете.

— Наземным? Здесь же нет дороги.

— До станции флай-платформой, — очень терпеливо объяснил портье. — Не волнуйтесь, госпожа. Главное, что вы успели навестить вашего мальчика…

А ведь действительно, подумала Звенислава, могла бы не успеть. Если бы этот идиотский приказ о запрете на телепорт-транспорт вышел всего лишь днем раньше. Но зачем?.. Совершеннейший абсурд.

Впрочем, входя в лифт-капсулу, она уже перестала думать об этом.

Они со Златкой поднялись в номер и заказали ужин. В четверть девятого Звенислава попросила соединить ее с номером, где остановилась Мила. Солнечной девушки на месте не оказалось; однако портье поручился, что из гостиницы госпожа Милена Лапина не съезжала. Гуляет одна по темному вечернему лесу?.. вряд ли.

Звенислава улыбнулась. Можно держать пари, что и курсант Никита Солнцев не появился к указанному времени в казарме — или как это у них называется? Было бы даже странно, если б двадцатилетний мальчик, несколько месяцев не видевшийся со своей девушкой, вот так просто позволил загнать их встречу в четко определенные администрацией рамки. Непутевый, влюбленный, сочиняющий песни — ни за что бы не позволил. А если все-таки окажется, что правда… что его уже успели… Что — тогда?

Отогнала мысли об Андрее. Не стоит. В конце концов, Никита — сын другого человека. Совсем другого; хоть и тоже, вот совпадение, выпускника «Миссури»…

Златкина кукла-принцесса уже распаковывала на диване свои многочисленные чемоданы. Звенислава улыбнулась. Ее единственная, ее чересчур (по мнению многих), чуть ли не до опасного обожаемая дочурка никогда не требовала к себе повышенного внимания. Почти никогда не капризничала и очень редко плакала. Задумчивая маленькая принцесса со своим внутренним королевством. Она, Звенислава, и сама была в детстве такой. И — разве выросла?.. всего лишь незаметно постарела.

Она снова связалась с портье и попросила сообщить, когда госпожа Лапина вернется. Надо ее дождаться. Включила полифункционал, выставила режим вирт-аудиомоделирования, фортепиано. Так странно играть на виртуальных клавишах, плохо согласующихся с компьютерной клавиатурой; пальцы не хотят верить, приходится то и дело скользить вниз глазами… а звук — почти как настоящий. Даже лучше, чище: ее старое фоно давно нуждается в настройщике, а такой профессии, кажется, уже и не существует…

По этому поводу Звенислава недавно писала в один сетевой клуб любителей классической музыки — скорее всего смешные чудаки, осколки прошлого, но среди них мог оказаться нужный специалист из старых. Может быть, они уже ответили. Она отключила музыкальные опции и перешла в режим приват-почты. Полупустой, в несколько строк, электронный ящик убежденной затворницы…

Она не сразу заметила это. Вернее, приняла за элемент веб-дизайна… и лишь через несколько секунд разом, словно залпом выпив стакан ледяной воды, осознала, ЧТО это такое.

Ярко-малиновая строка наверху почтовой таблицы.

Гриф-мессидж.

Никогда раньше она их не получала. Гриф-мессиджи появились — точнее, зациркулировали смутные слухи о них, — уже тогда, когда певица Звенислава, звезда и символ нации, давно перестала существовать. Собственно, до нее не дошли бы и слухи — если б не определенный круг доброжелателей, упорно лепивших к ней ярлык выпускницы МИИСУРО: к тому времени это уже звучало двусмысленно, почти непристойно. Согласно сплетням, не кто иной, как выпускники «Миссури», в крайнем случае люди из их ближайшего окружения, и становились адресатами гриф-мессиджей. Сугубо конфиденциальных сообщений с самого-самого верха. Персональных указаний, которым нельзя было не подчиниться.

…Нельзя не подчиниться? И каким это, интересно, образом?..

Она клацнула по строчке: вместо того чтобы открыть сообщение, полифункционал выкинул новое окно. Программа идентификации личности; любопытно. Текст в окне вежливо попросил ее в течение двадцати секунд смотреть, не отрываясь, в монитор.

Звенислава усмехнулась— коротко, зло. Странно, что о ней вспомнили именно теперь. С чем это связано: неужели с ее поездкой за песнями Никиты Солнцева? Поездкой, о которой и не знал никто, кроме его отца… не должен был знать. Или — совпадение? Что-то другое, может быть, имеющее отношение к опечатанному телепорткатеру…

В любом случае сегодня она как никогда была не настроена кому-либо подчиняться.

— Мам, ты что? — Златка подняла голову от принцессиных нарядов.

— Ничего, маленькая.

Окно мигнуло: вероятно, программу уже удовлетворили ее глаза. Письмо вроде бы начало загружаться — медленно, очень медленно; сколько ж там понавешено всяческих компьютерных примочек? И ради чего?

Створки входной двери внезапно разъехались без стука и предупреждения. С ветром, коснувшимся щеки Звениславы и подхватившим платье Златкиной куклы.

Мила.

Пришла сама. То есть ворвалась, влетела; на ее волосах еще дрожали капельки дождя или тумана. А в глазах — расширенных, отчаянных — больше не было ни единого лучика солнца.

Она опустилась — упала — на кровать, почти касаясь границы кукольного королевства. Уронила лицо в тонкие пальцы вперемежку с влажными темно-красными прядями. Златка смотрела потрясенно, однако без страха или обиды, скорее со взрослым, почти материнским сочувствием. Сейчас попросит; «Не плачь…»

Мила не плакала. Тяжело переводила дыхание, будто пытаясь запрятать куда-то внутрь, поглубже, то самое страшное, что случилось с ней за всю ее юную жизнь.

Выговорила одно короткое слово:

— ДА.

Звенислава просидела в комнате Милы до глубокой ночи. Утешала? Никогда она этого не умела. Но если бы когда-то давно… наутро после ТОЙ ночи… кто-нибудь просто оказался рядом — это уже было бы утешением.

Об Андрее Звенислава не говорила. Почти. Ровно столько, сколько требовалось в контексте подробного, обстоятельного рассказа обо всем, что произошло — началось? — три десятка лет назад в одном очень престижном учебном заведении. О проекте «Миссури».

И, рассказывая, понимала, что и сама практически ничего не знает о нем. До нее — закрытой, внутренней, словно тайная комната во дворце, — всю жизнь доходили только слабые отголоски происходящего во внешнем мире. Что-то такое рассказывал мальчик Женя, которого она пыталась любить, когда больше ничего не осталось… Что-то еще — Андрей, давным-давно приезжавший тщетно просить ее помощи… Настоящие принцессы ничего не боятся. Но, чтобы не бояться, надо прежде всего ЗНАТЬ. И она говорила. Взбаламучивала со дна памяти все, что хоть отдаленно могло сойти за мельчайшие детали, подробности…

Мила молчала. И кричала распахнутыми глазами: что же теперь будет?! Что мне теперь делать?!!

Только не притворяться, что ничего не случилось. Эта ложь вытравит все, что есть сейчас между вами, все то, что может послужить спасительным мостиком, единственной надеждой. А потом появится та женщина, которую он выберет сознательно, с хирургической, наперед просчитанной точностью. Абсолютный тропизм. Гарантия успеха.

Ведь можно не сомневаться, что ОНИ не теряли времени даром. Что на сегодня проект «Миссури» отработан до блеска и в нем нет места даже ничтожному проценту погрешности…

Противостоять этой махине? Извне? Изнутри? В юности все кажется возможным. Первым попробовал мальчик Влад Санин… впрочем, сейчас ему уже исполнилось бы сорок восемь лет. Наверное, были — есть — и другие; ну вот, она не знает даже этого… Легче перечислить тех, кто не стал, отступил, струсил. Можно начать с Андрея Багалия. Но честнее — со звезды, символа нации… или нет— с искренне влюбленной, но постыдно слабой, до смерти напуганной девочки Звениславы…

Постарайся быть сильной, Мила. Бесстрашной. Должно же получиться — хоть у кого-то…

Потом она заговорила о музыке. НАСТОЯЩЕЙ музыке, которой не нашлось места в мире проекта «Миссури». О гитаре Герки Солнцева: он мог бы забросить ее ржаветь на чердак, запросто мог бы! Но вместо этого подарил сыну. Уже лазейка, неслыханная удача. И еще есть время. Пройдет некоторый срок, прежде чем и Никита поймет, что в жизни есть более важные и перспективные вещи, чем песни…

Последнего не стоило говорить. Мила сжалась, как от удара — предательского, без предупреждения. Звенислава запоздало закусила губу. Ведь это все равно что заранее приговорить их любовь, их будущее. Повести речь о наследстве еще живого человека.

Как немыслимо стыдно. Она была способна отыскать нужные слова — пока неосознанно отождествляла Милу с собой. Но стоило подумать о себе, о собственных, теперешних мечтах и планах, — как все остальное, внешнее перестало существовать. Включительно с этой девушкой. И так было всегда: драгоценная внутренняя жизнь, заслоняющая весь мир, совершенно ненужный самодостаточному «Я». Только поэтому она и потеряла Андрея. Потеряла все… кроме Златки: которая тоже — она сама. Поэтому — не смогла… ничего не смогла.

Мила — другая? Она сможет?!

Девушка вскинула голову. И Звенислава поразилась: с ее лица — мокрого, покрасневшего, несчастного — снова ослепительно било солнце.

— Вы же еще не слышали, как Ник… Хотите я спою вам его песню?

У нее был несильный, дрожащий на высоких нотах голосок, иногда она чуть-чуть фальшивила, да и вообще вряд ли верно передавала мелодию. Звенислава вслушалась в текст: мелкие, но явные погрешности против версификации, попадаются случайные слова ради размера и рифмы, слишком много юношеского эпатажа, формализма и зауми…

«…Никому не нужное баловство. Если б оно имело какую-то ценность, то, наверное, не пропало бы, — говорил ей недавно вполне состоявшийся человек, крупный сельскохозяйственный магнат Георгий Солнцев. — У тебя просто сохранились неадекватные воспоминания…»

Когда-нибудь его сын скажет то же самое. И будет прав.

Она приехала за иллюзиями. Как всегда. А нашла реальность, жесткую и единственную: проект «Миссури». С которым бессмысленно бороться — какими-то там песнями, какой-то там любовью. И, главное, не стоит. Придет время, и солнечная девушка тоже это поймет… хотелось бы только, чтобы не такой ценой,

Рефрен песни повторялся уже пятый или шестой раз — и Мила поймала наконец мелодию, голосок вырос, повинуясь уже не дыханию, а рождающимся где-то внутри интонациям: ярким, тончайшим, единственно точным. Запомнив слова, Звенислава негромко подпела ей вторым голосом.

И вдруг поняла, что поет НАСТОЯЩУЮ песню.

Златка спала. Ее кукла-принцесса тоже спала, укрывшись наполовину сползшим одеялом из кусочка голографической парчи. Звенислава поправила одеяла— обеим.

И Мила пообещала уснуть. Еще пообещала завтра с утра познакомить ее с Никитой: у курсантов, оказывается, существует целая система, позволяющая хоть целый день прикрывать самоволку того из них, кому она необходима. Никита обязательно возьмет гитару…

Спать. Звенислава клацнула пультом: трансформенная кровать заняла почти две трети номера. Присела, завела руки за голову и принялась аккуратно высвобождать косу из высокой прически. Что-то мерцало на самом краю зрения. Она повернула голову: конечно, монитор так и не выключенного полифункционала.

И непрочитанный гриф-мессидж!..

Надо же: он так и светился здесь в течение нескольких часов. Запросто мог зайти кто-нибудь из персонала гостиницы. Могла полюбопытствовать перед сном Златка… Хотя, говорят, такое в принципе невозможно: гриф-мессиджи абсолютно конфиденциальны. Заглядывала же эта программка ей в глаза, словно преданный песик.

Допустим. Ну и что ж там пишут?

Она даже не села в кресло перед монитором. Придерживая полураспущенные волосы, скользнула небрежным взглядом:

«Звоночек…»

Что?!

«Звоночек, прилетай на Остров. Как можно быстрее. Это очень важно. Очень. Я прошу».

И все.

Она уронила руки, и коса душной тяжестью обрушилась вниз.

Наверное, она просто плохо помнила первокурсника Герку Солнцева. Разумеется, Никита был похож на отца… но Звениславе казалось, что он совершенно такой же: копия, близнец, реинкарнация.

— Закрытый телепортодром на северном склоне, — рассказывал он. — Со стороны гор никакой охраны. Только там высоко, обрыв… Вы спуститесь?

— Спустимся, — серьезно пообещала Златка.

— Идем, — попросила Звенислава совсем беззвучно. За эту ночь ее голос высох, будто обмелевшее озеро. Как если бы она несколько часов подряд отчаянно кричала на морозе.

Мила была собранная, напряженная как струна. Это она, пробравшись под утро в казарму, призвала на помощь курсантов космической экспедиции: требуется телепорткатер, срочно, и чтобы никто из начальства не узнал, не хватился раньше времени, а лучше — вообще. Друзья Никиты обещали в случае чего обеспечить прикрытие. Сам он вызвался провести Звениславу с дочкой на телепортодром по сложной сетке горных троп, которую за время пребывания на базе успел изучить, словно линии на Милиной ладони. И, конечно, сейчас ему бы только помешала гитара.

— Я пришлю вам мьюзик-чип, — говорила Мила, раздвигая влажные ветви. — Ребята делали запись у Кира в подвале… целый альбом! Я обязательно пришлю. Только адрес, адрес не забудьте оставить…

Звенислава кивала. То, что было важно вчера, завтра снова может стать важным. Действительно, нужно оставить свой адрес солнечной девушке…

Не могла думать об этом.

Ни о чем, кроме…

«В сказках все бывает по три раза… А настоящие принцессы…»

Обрыв оказался далеко не таким высоким, как она боялась, Никита спрыгнул первый и протянул руки навстречу Златке, чуть ли не заплясавшей на месте в предвкушении нескольких секунд полета. Дочурка благополучно очутилась внизу; Звенислава присела на корточки на самом краю, придерживаясь за ветку. Тяжелая, неповоротливая, старая…

— Я вас поймаю, — уверил снизу Никита.

Телепорткатера стояли сплошной стеной: можно подумать, отсюда готовился воздушный десант. Но, как и следовало ожидать, пульты управления у них были заблокированы приват-кодом. Не может быть, чтобы у всех, утверждал Никита. По закону больших чисел… Закон упорно не хотел работать. Они уже прошли несколько рядов, с каждым все больше приближаясь к охранному кордону…

— Мама, смотри, а вон там наш! — радостно прозвенела Златка.

И протянула вперед тонкий пальчик.

* * *

Сверху Остров напоминал подкову. Или нет: пектораль — старинное скифское украшение.

Здесь было совсем еще тепло, будто в конце лета. Звенислава расстегнула плащ, сняла со Златки пальто и желтую шапочку. Ноги утопали в песке. Так странно идти вдоль берега моря, по песку, под пальмами — и почему-то не босиком…

Андрей. Что бы ни случилось — на ЭТОТ раз она его не оставит.

Златка подняла упавший пальмовый лист и принялась обмахиваться им, как веером. Сухие волокна негромко потрескивали; ритмично и тихо плескалось море. И больше ни единого звука.

Где ты?!.

…Он появился внезапно, будто мираж, зыбкое изображение, переброшенное игрой световых лучей с другого конца Земли. Увидел их; замер на месте. Потом шагнул вперед… Пальмовая крона бросила дробную тень на его лицо. Снова вышел на свет… прищурился.

Медленно и неправдоподобно, словно некий виртуальный эффект, расширялись его глаза. В пол-лица: изумление, осознание, ужас…

И она поняла: он не отправлял никакого гриф-мессиджа.

Не звал ее сюда.

Проговорил хрипло, обреченно, чуть слышно:

— Ты… ничего не знаешь?!.

АННА

— Когда объявят официально, будет уже поздно.

— Слушай, это что такое? Опять всякая дрянь из «Двух калорий»?

— Виктор, надо уезжать. Сегодня же. Немедленно.

— С чего ты взяла?.. Точно, вон в аннигиляторе упаковка: «Две калории», тьфу! Я сколько раз тебя просил?!.

— Детям нравится, я не виновата. Витя! Сегодня в новостях…

— Дура ты, Анька. Лучше бы на кухню почаще заходила. И лучше бы, как все нормальные бабы… Новости! Что, мало тебе мегов крутят по люкс-визику?

— Это серьезно, пойми! Фактически в стране введено военное положение, только терминология пока другая. Президент сказал…

— Ага. Президент. Я так и думал. Президента своего и кормила бы этой гадостью, а мне приготовь чего-нибудь нормального. Мало того что детей травишь…

— Я десять лет была в большой политике! Я могу отслеживать информацию между строк! Когда завтра или послезавтра объявят всеобщую эвакуацию, нам уже не выбраться, тем более с Коленькой и близнецами. Телепорт-транспорт запрещен. А наша «черепаха» просто не впишется в дороги, когда они будут загромождены по самое…

— Вот дура баба. Мы же по соцдемографической программе, уж нас-то, если что, вывезут за государственный счет. Слушай, кончай панику разводить, я есть хочу, до тебя не доходит?

— Витя, мы не имеем права на кого-то надеяться. Это НАШИ дети!..

— Я думаю! Уж точно не Президента.

— Перестань.

— Ты сама начала. Достала уже со своими закидонами… Ладно, не психуй. Что врач говорит?

— Все нормально, встала на учет. Только…

— Что там еще?

— В социальном ведомстве предупредили, чтоб это был последний.

— Ну, оно бы давно пора… А в чем дело? Старушка ты у меня уже, да?

— Витька, руки!.. Да отстань ты, ненормальный… Не поэтому. Демпрограмму, кажется, вообще сворачивают.

— Как это?! А наши бонусы? А…

— Не знаю. Но все это очень плохо, Витя! Надо уезжать. Хотя бы к твоей матери в Восточный округ. Туда не скоро дойдет…

— Правильно, чуть что — крайняя моя мать. Анька, не дури. Где мы там все разместимся? Ты ж, я так понял, не на пару дней собралась, а всерьез и надолго?

— Этого пока никто не может сказать.

— Да ну? Даже твой, как его… Бакалей?

— Багалий. Мог бы и запомнить, он Президент твоей страны.

— Хватит в доме одной чокнутой. Кстати, Валерка мне вчера выдал что-то про внешнюю политику. Ты это брось! Еще и детям пудрить мозги… я вообще позавтракаю сегодня?!

— Мама, а Виталька с Олегом дерутся!

— А чего Надька ябедничает?!

— Сейчас… Вить, поешь все-таки филе, это в последний раз, честно. И подумай. Я очень тебя прошу!..

Анна собирала вещи. Если вещи заранее уложены, все становится на порядок легче. Окончательное решение так или иначе придется принимать в режиме жесткого цейтнота; и необходимо сделать все, чтобы максимально смягчить этот момент. Тем более что от Виктора, как всегда, не дождешься ни помощи, ни поддержки. Не исключено даже, что она будет вынуждена вывозить детей одна.

— Мама, а красный звездолет брать?

— Это не твой звездолет, а мой! Только у бабушки его все равно запускать неоткуда. Мам, а чего Валерка транслодку брать не хочет?

— Я вам, кажется, ясно сказала: каждый берет по одной игрушке. По одной! Ты свой термокомбинезон уложил, Олежка? А ты, Виталик? Ну-ка марш!

— А транслодка — не игрушка…

Наверху пронзительно заплакал кто-то из близнецов: Анна до сих пор путала их голоса. Ничего, Настя с ними, она успокоит. Хотя нет, Настя, кажется, укладывает Коленькины вещи, а с близнецами Надя, которая сама всего на два с половиной года старше…

На лестнице у Анны закружилась голова; остановилась, положила под язык прозрачную полигранулу. Если честно, врач тоже не рекомендовал ей больше рожать: сорок девять в любом случае критический возраст, даже при нынешнем уровне медицинских технологий, — а она к тому же слишком поздно родила первого, Валерку. Только Виктору никак нельзя признаваться в подобных вещах…

Виктор. Он, конечно, любит детей — и жену тоже, у нее нет ни малейшего права отказывать ему в доверии. И все-таки: кто возьмется предугадать реакцию ее мужа, если им действительно отменят все бонусы по социально-демографической программе, включая и этот особняк в столичном пригороде, и парк, и десятиместную «черепаху», и?..

От всего этого через несколько дней — часов?! — может вообще ничего не остаться. Ни камня.

…Сережка методично выковыривал микрочип из-под платьица говорящей куклы, Маша заливалась истошным плачем, а Надя, не обращая на младших внимания, завороженно смотрела в монитор люкс-визиона: анимасериал, и, кажется, не совсем детский. Из ее раскрытого полупустого рюкзачка выглядывала голова киберкошки.

— Надежда! Выключи сейчас же!.. Ты так и поедешь? Без платьев, без теплых вещей?! А ну живо!

Возьми себя в руки. Ей пять лет, она не виновата, что давно уже не считается маленькой.

В комнату вбежала Настя:

— Мама, Коленька спит, его вещи я собрала, свои тоже. Теперь близнецам уложу, да? Сережа, если ты сломаешь эту штучку, ляля больше не будет разговаривать! Машенька, не плачь…

Полигранула никак не начинала действовать; Анна опустилась на диван. Машинально защелкала пультом люкс-визика, переключая каналы: мегасериал, анимасериал, еще один мег… вот. Новости. Что-то очень доброе, оптимистичное, о последних достижениях в какой-то там области…

Андрей.

— Дорогие сограждане! Я обращаюсь к вам с просьбой сохранять спокойствие. Агрессивные побуждения наших зарубежных соседей пока удается сдерживать силами дипломатического корпуса, поэтому оснований для…

Это не было одновременное прямое включение по всем каналам: значит, до часа «икс» еще оставалось время. Вернее, ОНИ сознательно его тянули. У новостийных программ самый низкий рейтинг по всему визиопространству; видимо, расчет строился на том, чтобы исподволь запустить слух, который, пройдя через несколько рук и ушей, изменится до неузнаваемости, но все же подведет фундамент под будущую панику. Хотелось бы знать, как скоро. И, разумеется, насколько все это правда— в принципе.

Много чего хотелось бы знать…

Близнецы уже мирно играли каждый со своей говорящей куклой. Одиннадцатилетняя Настя деловито, по-взрослому, укладывала в пластиковый мобил-контейнер их белье и термокомбинезоны. Надя возилась со своим рюкзачком, преданно копируя все движения старшей сестры. Анна невольно улыбнулась и снова перевела взгляд на экран.

Виктор считает ее дурой, живым инкубатором. Во всяком случае, очень хочет так считать и прилагает для этого все усилия; впрочем, оно ему и нетрудно. Убедить в том же и ее — тоже не так уж сложно. Стоит лишь чуть-чуть поддаться… перестать смотреть никому не интересные, кастрированные новости… и, конечно, кое-что забыть.

Но она-то знает, что не могла ошибиться. Ни тогда, ни теперь. На каждом жизненном этапе она делала свой, разный, но единственно правильный выбор. И так будет всегда.

Андрей выглядел как никогда постаревшим и усталым. Равнодушно повторял за вирт-подсказчиком речь, явно написанную даже не Алиной, а кем-нибудь из спичрайтеров десятого порядка. Но тем не менее это действительно был Андрей, а не компьютерная версия для ежедневных новостийных выпусков. Анна безошибочно умела отслеживать его виртуальных двойников, сработанных топорно, с расчетом на то, что большинство «сограждан» вообще не знают Президента в лицо.

Усталый и… растерянный. Кажется, он не видел альтернативы собственной бессодержательной речи производства десятого спичрайтера. Он, Президент, сам не понимал, что происходит на самом деле.

И это было страшнее всего.

И еще — он так и не улыбнулся.

— …обедать не приду. Много работы, Аня.

— Но, Витя, надо что-то решать. Уже. Прямо сейчас.

— Я, кажется, понятно говорю: работа…

— Отпросись!!!

— Не могу.

На последней фразе монитор визиофона мигнул и погас, остался только голос. Мимолетная, но странно чуждая интонация; и меньше чем за секунду Анна осознала целую цепочку разных вещей, стремительную и неуловимую, как вереница вагонов телепортпоезда. Что сейчас — прямо сейчас — голос тоже пропадет; что на все ее попытки дозвониться до мужа милый компьютерный голос ответит: абонент находится вне досягаемости сигнала; что Виктор не просто не придет обедать— он вообще больше не придет…

Оставалось только верить, что это не ЕГО решение. Что за него, как всегда, решали другие.

— Уезжайте, — быстрый, настороженный шепот в тот момент, когда она думала, что связь уже оборвана. — Я найду вас.

Анна вздохнула. Что ж, так хоть немного легче.

…С Коленькой на руках она спустилась к «черепахе». Тяжелая неповоротливая машина тускло поблескивала черепицей солнечных батарей. Анна машинально взглянула на небо, затянутое плотным слоем серых туч: если погода не изменится, накопленной энергии хватит самое большее на полпути. Даже солнце против… а впрочем, не исключено, что ОНИ на всякий случай применили климат-контроль.

Домашний робот-грузчик методично заполнял мобил-контейнерами и сумками багажное отделение. Дети столпились вокруг. Серьезные лица. Такие серьезные, что ей захотелось плакать,

— Ты же говорила — в пятницу, на уик-энд, — укоризненно высказался за всех Валерка. — У меня завтра индивидуал-класс по генетике, мам… ты забыла?

Заставила себя улыбнуться. И ничего не отвечать.

— Садитесь. Поехали.

Клацнула пультом: «черепаха» раздвинула многочисленные створчатые дверцы. Тишина взорвалась обычным предотъездным шумом: Настя подсаживала кричащих близнецов, Виталик с Олегом затеяли потасовку на тему, кому сидеть в переднем ряду, между мамой и Валеркой. Проснулся и громко сообщил об этом Коленька; Анна наскоро покачала его и отдала старшей дочке, уже доставшей из сумкармана бутылочку… Как всегда. Почти как в пятницу, на уик-энд.

— Котя! — вдруг тоненько вскрикнула Надя. — Я Котьку забыла!!!

И все — даже Коленька — разом притихли, провожая взглядом ее фигурку в красном комбинезончике, замелькавшую между стволами деревьев, на крылечке, за прозрачными створками входной элемент-системы… И тяжелое молчание висело в воздухе до тех самых пор, пока она не вернулась к «черепахе» в обнимку с рыжей киберкошкой.

Они доехали без происшествий почти до границы столичного округа. Мирные коттеджные поселения, сады с яблоками и хурмой, женщины, дети, собаки. Вот только совсем не попадалось встречного транспорта, и Анна никак не могла определиться: это плохо?.. очень плохо?.. никак?

Олежка то и дело просил порулить. Виталик дергал его сзади за волосы или давал щелбаны в затылок. Валерка прикрикивал на обоих. Надя восхищенно комментировала все, что видела вокруг. Настя шепотом просила всех замолчать, потому что младшие, кажется, засыпают…

Почти как всегда.

Кончик хвоста длинной вереницы «черепах», велокаров и прочих наземных транспортных средств Анна увидела издалека. Начала не смогла рассмотреть, даже когда подъехала вплотную. Пристроилась за бампером задней машины, подумала и отключила двигатель. Кажется, это надолго.

— Валера, сбегай выясни, что там такое.

— Хорошо, мам.

Олег с Виталькой увязались было за ним; Анна разрешила им выйти из «черепахи» — все равно ведь не удержишь — с тем, чтобы ни в коем случае не убегали далеко. Стараясь не упускать мальчишек из поля зрения, она раскрыла на коленях полифункционал. Выбрала режим люкс-визиона. Долго искала канал, по которому бы шли хоть какие-то новости…

— …назвал такие действия недопустимыми в цивилизованной политике. В случае продолжения подобных агрессивных выпадов, подчеркнул Президент, наши военные службы будут вынуждены предпринять ответные шаги. Информация о человеческих жертвах в пограничных районах не подтвердилась, однако в целях безопасности Президент призывает граждан страны соблюдать определенные…

— Мам, а Виталик убежал с большими пацанами! Аж в лес! А я ему говорил!..

Этого еще не хватало. Анна захлопнула монитор:

— В какой еще лес?!. Ну-ка залезай в «черепаху», будешь сторожить.

Олег скривился, но послушался. Хотя, похоже, нацелился в отсутствие матери попробовать все малоиспользуемые опции пульта управления, вроде местного фейерверка и музыкальных сигналов. Она перегнулась через борт и заблокировала систему.

— Мама, можно, я с тобой? — подала голос Надя.

— Нет!!!

— И не стыдно вам? — зашептала Настя. — Такие большие, а ведете себя…

Лес, к счастью, оказался чахлой полоской посадок вдоль трассы, и она сразу же заметила восьмилетнего сына в компании действительно великовозрастных ребят, сооружавших под сосной что-то вроде костра. Уже тлело с пару квадратных метров сухой хвойной подстилки. Анна турнула поджигателей, затоптала язычки огня и крепко взяла Витальку за руку. Запихнуть в «черепаху» и задраить все входы-выходы. Только бы никто из детей не потерялся. Только бы…

Информация о человеческих жертвах… уже. Так скоро.

У обочины, рассевшись в кружок на траве, курили несколько мужиков. Разговаривали; Анна остановилась послушать.

— …просто запрут нас всех тут на фиг, и все, кранты, — рассуждал один, пожилой, в велокарном шлеме. — Чем плотнее пробка, тем им выгоднее. Никого там, впереди, не пропускают: вот спорим? Еще несколько часов постоим — и останется только бросать тачку и пешочком домой.

— А сразу за КПП, говорят, инострашки уже чегой-то взорвали, — хмуро сообщил другой. — Не понимаю, почему бы и по нашей колонне малость не пальнуть. Знаете, мужики, кто в хвосте, лучше поворачивайте назад. Пока не поздно.

Остальные дружно, хоть и невесело, рассмеялись.

— А по столице, по-твоему, не пальнут?

— Так там, говорят, убежища…

— Чего ж ты вообще рванул когти? Да еще с бабой, с пацанами… Сидели бы себе в этом… в убежище.

— Больно умный выискался. А сам?..

У Виталика были широко раскрытые, не то перепуганные, не то восторженные глаза; Анна молча потащила его прочь. Слухам доверять нельзя. Слухи — только показатель действенности пропагандистской машины, запущенной на всю катушку неизвестно в чьих интересах. Она, конечно, не могла не догадываться, в ЧЬИХ. Но это — вовсе не самое главное.

Близнецы уже не спали. Настя рассказывала им сказку; Олег и даже Надя с независимым видом притворялись, что им, взрослым, ничуть не интересно. В руках у сына опасно перемигивался несколькими одновременно включенными режимами монитор Анниного полифункционала.

Отобрала его машинально, почти без раздражения. Режим люкс-визиона. Мегасериал… виртуал-шоу… мегасериал… анимасериал…

Андрей?!!

Он должен объяснить, что же происходит на самом деле. Если не всей стране, то хотя бы ей одной, понимающей его вплоть до каждого взгляда, до жеста, до паузы между словами. Если она будет ЗНАТЬ, то уж точно сумеет принять правильное решение. Единственно правильное. Спасительное.

…ни на одном канале.

Подбежал запыхавшийся Валерка:

— Мам, там ничего особенного: контрольно-пропускной пункт, проверка документов и все такое. Только почему-то очень долго, очередь километров на семь. Если в час пропускают по три машины — а я поспрашивал у людей, вряд ли выходит больше, — то, по моим расчетам…

— Садись.

Анна отложила полифункционал, запустила двигатель, активизировала пульт управления. Подала команду: панцирь «черепахи», сложившись гармошкой, плавно ушел в пазы по обеим сторонам корпуса. В открытый салон-кабриолет задул холодный ветер; мальчишки изумленно вскинули головы. Настя на заднем сиденье умолкла посреди сказочной кульминации.

— Дай сюда Колю, — ровно попросила Анна. — И пристегни близнецов. Все пристегнитесь!

Положила под язык полигранулу. Жаль, что не седьмой-восьмой месяц: тогда уж точно сработало бы наверняка. Пристроила на сгибе локтя головку спящего сына. От скорости и встречного ветра он обязательно проснется…

— На-а-асть, — жалобно протянула Надя, — а что было дальше?..

Главное — не снижать скорости. Кренясь на ухабах обочины, виляя среди деревьев крутыми виражами, подпрыгивая на камнях, задевая бортом легкие велокары, не обращая внимания на возмущенные крики вслед…

Самое большее — крики. Никто не попробует остановить «черепаху», под завязку полную испуганных детей, где за рулевым пультом — женщина с плачущим младенцем на руках. Никому не придет в голову рвануть следом, превращая стройную колонну машин в хаотичное паническое месиво: мало ли, подумает каждый, может быть, их как раз и пропускают; наверное, это такой бонус для многодетных семей, ну тех, вы знаете…

Раньше Анна Гроссман никогда не пользовалась тем, что она девушка, женщина, слабый — прекрасный — пол… Ничего в ней не было прекрасного, да и слабого тоже. Ни в юности, ни потом, когда приходилось всеми методами добиваться своего в большой политике. Всеми — но не этим. Она и представить себе не могла… тогда. В совершенно другой, прошлой жизни.

У них уже было трое детей, когда Виктор предложил ей зарегистрировать их семью по социально-демографической программе. Раз уж у тебя все равно инстинкт, раз не можешь, как все нормальные люди… да и здоровая ведь баба, спокойно пройдешь тесты. К тому времени программа с бонусной системой действовала в государстве несколько лет, и Аннин муж неплохо провентилировал этот вопрос.

И все же это было целиком и полностью ЕЕ решение. Ее собственный безупречно правильный выбор. Иначе и не могло произойти.

Но она так и не привыкла, что быть многодетной матерью… выгодно.

…Последние десятки метров перед КПП. Хотелось бы знать, действительно ли там пропускают хоть кого-то, хотя бы по две-три машины в час. Но снижать скорость нельзя. Даже теперь.

Там ведь тоже живые люди. К тому же рядовые, в крайнем случае младшие офицеры, Они должны усомниться: распространяется ли отданный им приказ на данную категорию семей. А пока будут сомневаться, решать, обязаны ли они остановить ЭТУ «черепаху», — она пронесется мимо на полной скорости; и, бросив неразборчивые слова, мелькнет женщина за пультом управления… и Коленькин плач, и расширенные детские глаза…

Те, что на КПП, сработали профессиональнее, чем она надеялась. Успели выставить силовой заслон, который «черепаха» протаранила на полной скорости — с болью, с криками детей, со слезами; Анне едва удалось, нагнувшись, локтями и всем корпусом прикрыть Коленьку. Военные орали, потрясали оружием. Обернулась, выкрикнула что-то о специальном приказе, разрешении сверху, даже, кажется, о Президенте… Только не останавливаться!.. Левой рукой, сама не замечая, что делает, отстучала на пульте команду поднять кузов «черепахи» и включить бронеопцию.

Не могла поручиться, что они не станут стрелять.

Анна гнала и гнала, никак не позволяя себе остановиться или хотя бы замедлить ход. А это было необходимо: она же видела, как Валера украдкой, закрываясь от матери локтем, запрокидывает голову и прикладывает к носу платок. Как у Олежки под глазом медленно набухает кровоподтек. Дети, сидевшие сзади, слава Богу, кажется, не пострадали… только притихли, будто завороженные мышки, — даже Надя, даже близнецы…

Закрылась собственными детьми, словно щитом. Пусть для их же спасения — но закрылась, закрылась!!!.. На глаза наворачивались слезы, и клавиши рулевого пульта расплывались в сплошное пятно…

К тому же прорыв силового заслона — удивительно, как у «черепахи» вообще хватило мощности, — враз сожрал добрую половину энергии, накопленной в солнечных батареях. Анна то и дело посматривала на небо: сизые тучи без единого просвета.

…Солнце выглянуло внезапно, враз прошив плотные облака режущим глаза снопом лучей. Вряд ли надолго: так или иначе, надо было срочно останавливаться и ставить батареи на подзарядку. Кроме того, вспомнила Анна обыденную и потому странно неуместную сейчас вещь, детей пора кормить: они выехали из дому, не дожидаясь обеда, сразу после Витиного звонка…

В стороне от дороге виднелись крыши коттеджного поселения: там, конечно, имеется и вся инфраструктура с «Двумя калориями» включительно. Трогать собранные с собой запасы вакуум-консервированных продуктов пока рано.

В ресторанчике, дети повеселели. Старшие наперебой делали заказы — Анна объявила, что сегодня они могут выбирать все, что угодно, — маленькие с увлечением искали в детских обеденных комплектах запрятанные там игрушки. Коленька зачмокал гармонизированной смесью; одной рукой придерживая бутылочку, Анна раскрыла под столиком полифункционал.

Привычно пробежалась по каналам: никаких новостей и тем более никакого Андрея. Впрочем, не исключено, что полчаса или две минуты назад он выступал перед всей страной, по всем каналам одновременно… должен же он когда-нибудь это сделать. Она перешла в режим веб-медиа. Конечно, они достойны доверия в сто раз меньше, чем даже люкс-визион; однако чтобы фильтровать информацию, надо ее иметь, хоть какую-то…

Он бросился в глаза в первую же секунду — баннер с его лицом. С молодыми, слегка прищуренными глазами; с улыбкой, будто сноп солнечных лучей сквозь тучи. Старое стерео-фото. Давным-давно у Андрея Багалия нет такого лица…

И краткая подпись: «Президент— заложник на Острове».

Она лихорадочно переходила со страницы на страницу, вычитывая подробности. Разумеется, противоречивые и скорее всего в абсолютном большинстве недостоверные. Отбыл в летнюю резиденцию вчера… отбыл сегодня… на той неделе… Вероломный удар… засада… предательство обслуживающего персонала… десант с воздуха… Президент обратился по внутреннему селектору… от имени Президента обратился предводитель террористов… якобы обратился… связь с Островом отсутствует… Исламские фундаменталисты… западные экстремисты… объединенные силы иностранного мира… Ответные действия властей… ответные меры… ответный удар.

— Путешествуете, госпожа? С ребятишками? То-то я смотрю на стоянке: и чья же это «черепаха» на целых десять мест? Все ваши, да?

Анна вздрогнула и вскинула голову.

За столиком напротив устроился старичок в клетчатом плаще, подчеркнуто старомодный и благообразный. Старичок тянул через трубочку бивитаминный напиток и хотел с кем-то поболтать — без всякой задней мысли. Конечно же, он ничего не знал.

— И как вы с ними справляетесь? Хотя старшие, наверное, уже помогают… молодцы, ребятки.

— Отсюда есть какая-нибудь дорога на восток? — Анна не узнала собственного голоса. — Я имею в виду, кроме трассы.

Старичок удивился:

— Есть, конечно, налево и через мост, но по трассе быстрее. А вообще-то да, мне рассказывали, там сейчас будто бы выставили посты… Вы случайно не знаете, что происходит в стране? А то ведь такое болтают, что как послушаешь…

— Не слушайте, дедушка, — сказала она. — Слухи всегда страшнее того, что есть на самом деле. Что бы там ни было.

— А вы умная женщина, — неожиданно улыбнулся старик. Встал из-за стола: — Ну, будьте здоровы, ребята. Кажется, дождик пошел…

Анна машинально кивнула и обернулась к окну: действительно, по стеклу расселись крупные капли, постепенно густея и сливаясь в ручейки. Естественно, солнце скрылось. Будем надеяться, батареи успели хоть чуть-чуть…

Она еще додумывала эту мысль, еще смотрела в окно, когда стены потряс глухой удар. В следующее мгновение одной стены уже не было: в огромной оплавленной дыре извивалась арматура, а в дверном проеме бушевал огонь.

Дети повскакивали с мест; Надя зацепилась за угол стола и упала на четвереньки. Синхронно, одинаковыми голосами завопили Маша и Сережа. Проснулся и заплакал Коленька…

Справа, там, где раньше был угол здания, Анна заметила проход, свободный от огня. Пока свободный.

— Настя, Валера, близнецов на руки!.. Все за мной, по очереди! На улицу!!!

Прижимая к себе Коленьку и схватив за руку Надю, она выскочила наружу; остановилась, пропуская и лихорадочно пересчитывая детей. Затем огляделась по сторонам. Прямо перед ними свечкой пылал раскуроченный коттедж. Не обращая внимания на проливной ливень, лимонно-желтое пламя стремительно переносилось по ветру на соседние крыши…

Невдалеке за стеной дождя маячила на стоянке их «черепаха». Слава богу, ее вроде бы не тронуло ни пламенем, ни взрывной волной. Анна бросилась туда, увлекая за собой детей: только б успеть, только б уехать отсюда раньше нового удара!.. Чуть не споткнулась обо что-то бесформенное, клетчатое, забрызганное грязью…

Не останавливаться!!!

— Его убило, да? — срывающимся голосом крикнул, кажется, Виталька.

— Бежим! К «черепахе»!!!

…Задраила все заслонки, установила двойную броню: хотя это лишь перерасход энергии, который ничего не даст ни против плазмострелов, ни даже против обычных иностранных бомб… но все равно. Снялась с места и, превозмогая желание врубить максимальную скорость, осторожно заманеврировала между домами. Как ей сказали?.. налево и по мосту… хоть бы он еще существовал, этот мост…

Поколебалась и передала Коленьку Насте. Все-таки на заднем сиденье безопаснее.

С чего она это взяла? Да и с чего она взяла, что в Восточном округе, у матери Виктора, безопаснее, чем дома?! Разве там нет неподалеку границы?!!.. Вообще, черт возьми, разве есть хоть какое-то безопасное место в этой маленькой, со всех сторон окруженной врагами стране?!!!..

Машинально бросила взгляд ниже рулевого пульта, где раньше держала полифункционал. Он остался под столом в ресторанчике с оплавившейся стенкой… если там вообще что-то осталось. А впрочем, хватит новостей. Хватит искать помощи или хотя бы поддержки у того единственного человека, который меньше всего способен их оказать. Особенно теперь.

Она и так слишком долго ждала. Можно сказать, всю жизнь.

А дождь становился все сильнее. И ливневые струи, дробясь, испарялись на лобовом стекле.

АЛИНА

Со всех сторон слышался ее собственный голос. На мониторах мигало ее собственное лицо — улыбающееся, вежливое, холодное. Вирт-автоответчики приходилось контролировать: в такой день, как сегодня, техника не может не глючить. Кроме того, на некоторое количество звонков следовало отвечать лично. И еще черт-те во сколько мест звонить самой — без посредничества компьютерных версий-двойников и даже секретаря.

Приват-визиофон. Мобил-селектор. Внутренняя «ракушка» на рабочем столе. Визиофакс. Мобил-клипса в левом ухе. Канал топ-секрет. Открытый визиофон. Примитивный кнопочный аппарат международных линий… парная мобил-клипса…

— Абсолютно ни на чем не основанные слухи.

— Андрей Валерьевич перезвонит вам через полчаса.

— Ситуация под контролем.

— Ведутся переговоры.

— Да, выполняйте.

— Никаких действий без резолюции Президента.

— Данные уточняются.

— Вы узнали что-нибудь новое?! То есть как это?!! Тогда какого черта?!.

За последние несколько суток Алина проспала двадцать пять минут, и то спонтанно, прямо в офисном кресле, забыв принять очередную дозу стимулятора. Дозы давно уже зашкалили не то что за допустимый, но и за критический уровень; впрочем, этим занималась секретарша. А сама она чувствовала себя гигантским спрутом, гидрой о множестве голов, каждая из которых ежесекундно принимала по тысяче решений. Распоряжения. Опровержения. Запросы информации. Засекреченные крики о помощи…

На мониторе приват-почты каждое мгновение появлялось по нескольку десятков сообщений; сначала она пыталась отслеживать самые важные из них, но в конце концов переключилась только на гриф-мессиджи. Они тоже сыпались горстями: категоричные, противоречивые, порой до абсурда. Но некая непостижимая логика все же присутствовала; и Алина выполняла. Автоматически. По крайней мере здесь она могла позволить себе не анализировать, не сопоставлять, не думать.

И все же это ОНА управляла страной. Впрочем, уже не первый месяц. И уже сбилась со счета, которые сутки подряд, страной в состоянии войны.

Против всех.

— Запросы Острова продолжать. Интервал продлить до десяти минут.

На всякий случай обновила функцию дозвона на его мобил-чип: хотя уже очевидно, что от персональных средств связи Андрея отрезали надежно. Но, пока оставалась хоть миллионная доля вероятности…

Это было хуже всего. Осознавать, до какой степени она зависима от него. Насколько решающим может стать в создавшейся ситуации всего лишь звук его голоса — не говоря уже о пресловутой улыбке.

До чего же она его ненавидела.

С каким веселым цинизмом, с какими шкодливыми чертиками в глазах он сообщил ей тогда, что не собирается возвращаться! Алина до сих пор не была уверена, что Андрей не соврал ей насчет якобы полученного гриф-мессиджа. Он мог. Именно так: весело и цинично, будто нашкодивший школьник, уверенный в своей безнаказанности.

А ведь к тому времени никто из осведомленных людей уже не сомневался, что будет война.

По большому счету, Алина Багалий не могла позволить себе отлучиться из столицы ни на минуту — а пришлось снова лететь к нему на Остров, убеждать, доказывать, чуть ли не умолять! — заглядывая в бесстыжие длинные глаза. В конце концов пришли к компромиссному варианту: прямо во дворце оборудовали люкс-визиостудию, откуда глава державы — лопнуть бы от смеха, если б не… — мог выходить в эфир, обращаться к народонаселению, а также проводить селекторные совещания и вирт-брифинги, для чего дизайн студии подогнали под интерьер его рабочего кабинета. Впрочем, только полный идиот стал бы надеяться, что кто-то в высших политических кругах клюнет на эту липу…

И ей, Алине, приходилось день и ночь поддерживать легенду о дееспособном Президенте. И не «для народа» — народ покамест не владел ситуацией, а потому был инертен и безопасен, — а для тех, кто хотя бы в общих чертах представлял себе, что происходит. Накануне войны этой стране не хватало только междоусобной грызни за власть.

А ему было плевать на страну. Господин Президент, видите ли, предпочитал прохлаждаться в шезлонгах под пальмами и тискать горничных. Даже в студию его приходилось затягивать чуть ли не силой, надрывая голос и нервы, постоянно рискуя, что кто-либо перехватит сигнал мобил-чипа. Впрочем, скорее всего, кому надо, давно уже перехватили — и посмеивались в усы над ее тщетными усилиями сделать хоть что-нибудь. Спасти малую часть того, что возводилось много десятков лет ее собственными руками. И, между прочим, его руками тоже.

Андрей. Почему?!!

Он посмеивался, разговаривая с ней по мобил-селектору из «рабочего кабинета». И совсем уж внаглую издевался — словно снисходительно утешал пугливого ребенка, — когда речь заходила о войне. До последнего.

Честное слово, она бы даже обрадовалась, расхохоталась бы от злорадства, узнав о том, что его захватили в заложники, да еще на его обожаемом Острове. Если бы на «момент икс» обстоятельства сложились на йоту иначе.

Как только стало очевидно, что происходящее — не «всего лишь нагнетание истерии определенными силами», как выражался председатель Внешнего силового ведомства; что мировое сообщество действительно рискнуло, объединившись, перейти от расплывчатых угроз к делу, сценарий дальнейших действий определился более-менее однозначно. Прежде всего Алина замкнула на президентскую сеть вещания практически все медиа-пространство; неподконтрольные сетевики не в счет, они сами подрубали доверие к себе вопиющим непрофессионализмом. Запретом на телепорт-транспорт ограничила хаотичные перемещения по стране и пресекла возможную стихийную эмиграцию; негласно перекрыла границы между округами. Главное — не допустить преждевременной паники среди населения, пока не будет нанесен контрудар.

Насчет последнего мнения в верхах разделились: пришлось срочно и основательно почистить «верхи», нынешняя ситуация — не время для разногласий. Удар должен быть коротким, жестким и настолько впечатляющим, чтобы разом прихлопнуть международную интервенцию, придушить мировую войну в самом зародыше. Слава богу, отечественные инновации последних лет в военной сфере, как и в прочих, несопоставимо выше и совершеннее всего того, до чего со скрипом додумался остальной мир…

Даже после серьезной чистки силовых структур предварительное совещание по данному вопросу вызвало ползучие разговорчики о гуманизме, неизбежных жертвах среди мирного населения, моральном праве и т.д., и т.п. Все-таки оставалось слишком много тех, от кого зависело принятие окончательного решения. С этим надо было что-то делать. Срочно. До наступления внутреннего коллапса, хаоса, полнейшего ада. Она, Алина, это знала. И ОНА не могла допустить ошибки.

Проще говоря, следовало немедленно оборвать игры в плюрализм и демократию. Установить диктатуру. Мировые войны не выигрывают без диктатора.

Вот только идея о диктаторском троне для госпожи Алины Багалий, супруги Президента, смешила даже ее саму. И можно себе представить, каким оглушительно-издевательским будет смех мировой общественности, да и отечественной тоже, а главное — ближайших соратников, ее собственных глаз, рук и плазмостволов, без которых не обойтись. Смех же — это конец, точка, абсолютное поражение; даже в том случае, если утопить его в крови. Никакие властные амбиции не могли вынудить ее на подобный заведомо неверный ход.

На роль диктатора требовался харизматический лидер. И — черт возьми, точь-в-точь как на последних квазивыборах! — не было ни малейших сомнений КТО.

Собственно, ему достаточно было просто вернуться в столицу. Хотя бы теперь. Остальное она бы сделала сама. Она давно привыкла.

А он оказался не способен даже на такую малость. Слабак, мозгляк, импотент, расплывшееся под солнцем желе, жалкое беспозвоночное!.. этот, как его…

…процент погрешности.

И вдруг разом наступила тишина.

Алине показалось, что она оглохла: настолько неправдоподобным был мгновенный переход от лавины шумов, которые подсознание автоматически делило на множество отдельных звуковых дорожек, — к полному, совершенному безмолвию. И, наверное, частично ослепла: в кабинете синхронно отключились все мониторы, все световые сигналы на пультах и средствах связи.

Первая, не самая умная мысль — отрезано питание: чепуха, большинство приборов абсолютно автономны, взять те же мобил-клипсы. Гигантская «глушилка», куполом накрывшая Президентскую Башню? — такие технологии имеются даже за границей, но тогда продолжали бы работать внутренние селекторы. И потом, именно на подобный случай Башня оборудована массой альтернативных источников питания, взаимозамещающих носителей и передатчиков информации…

— Алина Игоревна, что случилось?

Удивительно тонкий, беспомощный голос; Алина с ненавистью обернулась навстречу секретарше. В руках у той нелепо вздрагивал поднос с чашечкой кофе, высоким стаканом воды и миниатюрной горкой полигранул-стимуляторов.

Сквозь щели бронежалюзи пробился робкий дневной свет. И уличные шумы — какие уж есть за окном двести пятого уровня Президентской Башни: свист ветра и щебет одинокой сумасшедшей птицы…

Кто-то основательно потрудился, чтобы отрезать от внешнего мира именно ее, Алину Багалий. Внезапно, одномоментно — чтобы деморализовать, перетянуть хлыстом по психике. Легким нажатием клавиши выключить ее из игры, как это уже сделали с ним… с господином Президентом… Думаете, так просто?!

Мобил-клипсы притихли на мочках ушей, не подавая ни единого вибросигнала. И от этого казалось, что уши заложило, словно на большой глубине.

— Наверное, какая-то авария… Выпейте кофе, Алина Игоревна.

Жестом отослала секретаршу, затем сгребла в горсть полигранулы, проглотила, запила глотком воды и отодвинула поднос; запах кофе вызывал тошноту. Надо что-то делать. Срочно принять единственно правильное решение, сделать выбор — обусловленный, между прочим, пресловутым абсолютным тропизмом. Она всю жизнь верила, что способна на это. С того самого вечера, когда они с Андреем…

Самое время для романтических воспоминаний.

Поймала себя на безотчетном взгляде вниз, туда, где в нише трансформенного стола удобно, под рукой, располагался бесполезный теперь… Что?!.

Полифункционал работал. В режиме приват-почты. И ярко-малиновой полосой светился — почему-то не сверху, а прямо посередине монитора — свежий, непрочтенный пока гриф-мессидж.

Облегчение. Огромное. Словно с плеч сброшенным рюкзаком сорвалась вся тяжесть Президентской Башни…

Как стыдно.

— Алина Игоре…

— Ты еще здесь? До сих пор?!! Убирайся. Да, я имею в виду вообще вон отсюда, немедленно!!.. — И уже вслед перепуганной убегающей секретарше: — Ты уволена!!!

Что-то похожее было в давней детской книге… О короле, который примерно таким вот образом пытался применять власть на крохотной планете, вмещавшей только его самого. Власть — в кабинете с молчащими визиофонами и одним-единственным светящимся монитором. Смешно. И так было всегда. Она сама ее придумала, собственную власть.

«Через восемь минут Президентская Башня будет взорвана. Уходите».

По своему обыкновению, ОНИ выражались лаконично.

В коридоре было пусто. До того, что стены гулко вернули с обеих сторон стук ее каблуков.

Алина метнулась было направо: до правого торца чуть ближе, да и лифт-капсул там на две больше, чем в противоположном торце. Черт, какие могут быть сейчас лифт-капсулы, а если отключится питание?!. Но — двести пятый уровень. По аварийной лестнице — решение повернуть туда, налево, пришло автоматически, Алина не помнила момента разворота, просто бежала, неслась сломя голову, — все равно не спуститься за восемь… уже семь с чем-то минут.

Одна из лифт-капсул левого торца распахнула створки ей навстречу. Рискнуть?..

Рискнула. Двести четвертый уровень… двухсотый… сто девяностый… сто восьмидесятый…

В огромном вариозеркале вжалась в угол между выходом и пультом маленькая, худая, одинокая фигурка. Костюм — словно скомкан и впопыхах наброшен на какую-то жердь. На голове — растрепанные перья старой птицы… Жалкая. Загнанная в тупик.

Попыталась выпрямиться, расправить плечи; не вышло. Отвернулась.

Сто десятый… сто пятый… сто второй…

На девяносто седьмом уровне она не выдержала. Если ИМ — или кому-то другому — придет в голову отрубить лифт-капсулу точно так же, как разом блокировали все средства связи в ее кабинете, это будет самое страшное из всего, что может с ней случиться. Пустота три на три метра. Сумасшедшие глаза в вариозеркале. Возможно, содранные в кровь кулаки и нечеловеческий крик… И еще часы; они, конечно, не откажут.

Прошло всего пятнадцать секунд. Целых пятнадцать… шестнадцать…

Алина выскочила на торцовую площадку: впереди — пустой коридор, точно такой же, как на двести пятом, будто она и не сдвинулась с места. Остался ли во всей Башне хоть кто-нибудь, кроме нее? Если нет — значит была объявлена эвакуация, примерно сразу же после того, как ее, Алину, отрезали от внешнего мира. Но в таком случае каким образом стало известно о готовящемся взрыве? ОНИ направили гриф-мессиджи кому-то еще — возможно, даже раньше, чем ей? Стоп, дело даже не в этом. Получается, ОНИ в курсе планов интервентов?!.

Она летела вниз по ступенькам, неизвестно зачем пытаясь считать пролеты. Все время сбивалась со счета и теряла доли секунды, вскидывая глаза к голографическим указателям номеров уровней. Голограммы были выдохшиеся, тусклые; кому бы за последние несколько лет пришло в голову пользоваться этой лестницей?..

…Собственно, враги могли и сообщить о своем намерении взорвать Президентскую Башню. Если рассматривать это как жест осознания собственной силы и безнаказанности. И показного благородства: мол, мы даем вам возможность сократить число неизбежных жертв… Неужели уже дошло до такого?!!

Наши военные технологии позволяют одной пробежкой пальцев по клавиатуре прицельно уничтожить все их бундестаги и белые дома. И любому иностранному президенту, королю, премьер-министру, шейху, диктатору это ясно, как божий день. Им не до впечатляющих жестов. Их единственный шанс — внезапная и одновременная атака со всех направлений. Только так и не иначе.

Споткнулась, подвернула щиколотку, съехала с нескольких ступенек, едва удержавшись на ногах. Хрустнул каблук; пришлось остановиться на долю мгновения, чтобы снять и отбросить в сторону туфли.

Сколько там осталось?.. Впрочем, подсчет секунд еще бессмысленнее, чем уровней.

…А ведь в гриф-мессидже не указывалось, КТО собирается взорвать Башню. Точно так же, как до сих пор неизвестно, КТО держит заложником на Острове Андрея. Знают только ОНИ. Потому что ОНИ — Алина давно перестала сомневаться в этом — знают ВСЁ.

И что из этого следует?..

Она едва успела выставить вперед руки. В ладони с размаху въехало холодное, шершавое от ржавчины железо. Решетка. Древняя, нелепая, установленная черт-те когда, наверное, даже раньше окончательного возведения Башни…

Наглухо перекрывающая лестничный пролет.

Алина рванула решетку на себя; толкнула вперед; снова дернула. Попыталась просунуть голову между прутьями… Затем развернулась и побежала вверх по лестнице. На торцовую площадку. Может быть, еще…

Лифт-капсулы слепо смотрели панелями вызова без единого огонька. Алину передернуло: а если бы?!. Взглянула на голограмму: сорок пятый уровень. Немногим легче, нежели двести пятый.

И снова — пустынный коридор, подтверждающий предположение о всеобщей эвакуации, на которую опоздала она одна, Алина Багалий. Впрочем, это именно предположение, и не больше. С тех пор, как была построена Президентская Башня, властный аппарат сократился в несколько раз, а до сдачи площадей в аренду под коммерческие офисы пока не дошло. В Башне полным-полно «мертвых» уровней: если б еще помнить, какие именно… Без особой надежды Алина заколотила кулаками в закрытые двери. Глухо, пусто. Никого.

Она уже была готова взглянуть на часы. В самый последний раз.

Пожарная лестница! Спасительная мысль упала на голову, словно ньютоновское яблоко. Довольно нелепая; как, собственно, и сама эта конструкция, при всей своей очевидной бессмысленности — одна узенькая лесенка на десятки тысяч человек! — доведенная спасателями аж до пятидесятого уровня. В углу правого торца. Добежать. Успеть!..

Она, Алина, всю свою жизнь успевала всегда и всюду. Вот только сегодня явно не тот случай. Добежать — может быть. Но с какой скоростью сорокавосьмилетняя женщина способна спускаться по шатким металлическим тростинкам на головокружительной высоте? Смешно. Не более рационально, чем прислониться затылком к пролету между дверьми и, согнув колени, медленно сползти вниз по стене…

Мобил-клипса мягко щекотнула ухо, и Алина вздрогнула, будто на плечо неожиданно с размаху опустилась чья-то рука. Но не встала. В этом уже не было смысла.

— Слушаю.

— Алька?! Ты еще там?!! Уровень, сегмент, кабинет— быстро!!! И подойди к окну.

Посмотрела на циферблат: еще минуты три, даже странно. Впрочем, не более, чем…

Подумала, что должна бы удивиться гораздо сильнее.

— Сорок пятый. Я буду возле пожарной лестницы, Гэндальф.

Между дверными створками напротив поблескивало вари-озеркало — темное, пыльное, Поднимаясь на ноги, Алина мельком взглянула в него и провела пальцами по волосам.

— Пригнись! — крикнул он. — А еще лучше — ляг. Зачем ты вообще встала?

Мимо флай-платформы что-то просвистело, слепя и роняя искры. Алина послушалась, пригнулась, закрыла голову руками. Стреляют. Снизу. Но каким образом?.. Неужели интервенты уже в городе?

— Это наши пацаны балуются, — пояснил Гэндальф, приникший к рулевому пульту. — По флай-платформам прикольно стрелять, особенно из фейерпушек. Если попадешь — горит суперово! Но фиг попадут. — Он резко сманеврировал, и Алина едва успела вцепиться в поручень.

Взрыва Президентской Башни она не видела: Сашка заставил буквально распластаться по платформе и сам рухнул сверху, пригибая ладонью Алинину голову. Была вспышка, встряска, безумная вибрация… и еще жар — будто чей-то обжигающий выдох; кажется, ей слегка опалило волосы. А потом— только дымящиеся развалины позади… Алина не стала слишком долго смотреть назад.

Они и сейчас пролетали над развалинами. Чуть левее целый квартал горел лимонным пламенем, вырывающимся языками из-под крыш. Горизонт — клочковатая смесь из малинового зарева и клубов дыма…

Как могло дойти до такого? Когда?!.

Она же держала ситуацию под контролем… до последнего.

— Ты не в курсе, в котором часу они атаковали? — попыталась перекричать свист ветра и грохот отдаленных разрывов.

— Что? — Гэндальф, кажется, не расслышал. — Да какое гам, к черту… Держись!

Флай-платформа встала почти на ребро; Сашка снизился и проскочил между крышами близко стоящих высоток. Похоже, он чуть ли не профессиональный гонщик. За последний десяток лет — нет, больше — она совершенно выпустила его из виду. Как, впрочем, и всех, кто не оправдал своей карьерой принадлежность к проекту «Миссури»…

А он разыскал ее — за три минуты до взрыва. И спас. Мистика какая-то: откуда ему было знать, что супругу Президента (наверное, правильнее сказать — бывшего, низложенного Президента) Алину Багалий отрезали от средств связи и заперли в обреченной Башне?

Впрочем, скорее всего ему тоже прислали гриф-мессидж. Самое простое объяснение. А значит — самое достоверное.

— Узнаешь? — крикнул Гэндальф.

Теперь он летел на самой малой высоте, огибая осенние кроны деревьев, похожие на вспышки пожара. Впереди сквозь желтые ветви виднелось здание причудливой архитектуры: последнее угадывалось даже по разрозненным фрагментам. Флай-платформа опять вильнула — и прямо перед глазами возникла полуразрушенная бомбой или снарядом круглая конструкция посередине строения, больше всего напоминающая надбитую елочную игрушку великанских размеров.

— «Шар», — прошептала Алина.

— «Шар», — прочитав движение ее губ, с усмешкой подтвердил Гэндальф.

Она давно не интересовалась собственной альма-матер. В свое время, когда Андрей баллотировался на второй срок, они решили не вспоминать о его образовании; избиратели это оценили. Пожалуй, именно после того переизбрания само слово «Миссури», равно как и «МИИСУРО», стало окончательно табуированным. А вуз существовал до сих пор. Только назывался как-то по-другому и ничем — кроме, пожалуй, архитектуры — не выделялся среди прочих заведений. Средненький институт, каких много…

В зияющей дыре разбитого «Шара» по-прежнему виднелись аккуратные столики.

Флай-платформа все больше снижалась. Пролетев на вираже мимо выпуклой стенки с рвано-зубчатым краем, они обогнули корпус бывшего МИИСУРО. Сашка пробежался пальцами по клавиатуре пульта, задавая режим посадки.

— Куда мы летим? — запоздало поинтересовалась Алина.

— На встречу выпускников, — ответил Гэндальф. И поймав ее изумленный взгляд, как бы пояснил: — Мы ведь благополучно продинамили наши законные «двадцать лет спустя». А напрасно.

Она ничего не поняла. Впрочем, она уже слишком давно ничего не понимала.

Они совершили посадку позади корпуса, прямо перед входом в низенькое подсобное помещение. Хотя нет, не посадку — флай-платформа зависла примерно в полуметре от земли. Сашка соскочил, подал руку Алине. Заметил, что она босиком; скривился, но, видимо, решил, что это мелочи жизни.

А она только сейчас осознала, насколько он не изменился. Мальчишка. Тот самый паренек, с которым они когда-то — невообразимо давно — пересекались по утрам на общежитской кухне. Несмотря на морщины и поредевшие седые виски.

— Пройдешь до конца коридорчика и спускайся по лестнице, — инструктировал он. — Там долго, но ты не останавливайся, пока не увидишь свет. Наши уже собрались.

— А ты?

Он занес ногу над флай-платформой:

— Мне надо привезти еще кое-кого. Скажешь народу, что скоро буду, и тогда начнем.

— ЧТО начнем?

Сашка нажал на клавишу, приостановив уже набранную команду взлета. Усмехнулся:

— Понимаешь, Алька, лучше поздно, чем никогда. Во всем, что сейчас происходит, виноваты мы, выпускники МИИСУРО… то есть участники проекта «Миссури». И разгрести все это опять-таки удастся только нам. И то — ЕСЛИ, как говорили спартанцы.

Спартанцы! Алине вдруг стало смешно. Тоже мне спаситель мира…

— Если бы я тогда на тестах не подсказала тебе дату, — напомнила она, — ты бы вообще не поступил.

Лестница оказалась не просто длинной — нескончаемой. И никаких отметок уровней. И тьма, похохатывающая над тонюсенькой ниткой лазерного фонарика. И грибной запах застарелой сырости.

Алина довольно долго сдерживала в себе приступ клаустрофобии — но в конце концов он все же прорвался наружу, панический, неуправляемый. Это потому что лестница. А с нее на сегодня хватит лестниц, площадок, ступеней. Хватит!!!

Не повернула назад только потому, что подниматься уже не было никаких сил.

Ступеньки леденили ноги сквозь паутину фиброчулков. И слава богу. Если б еще стучали каблуки, она бы этого точно не вынесла. Но, как и обещал Гэндальф, внизу наконец-то забрезжил свет. Возьми себя в руки. Спустись еще на несколько пролетов… ничего сверхъестественного, правда?

Тут не было одного большого помещения: длинный коридор, по обеим сторонам — двери, некоторые запертые, другие распахнутые. Неровное, клочковатое освещение. И люди: вразнобой, поодиночке и небольшими компаниями разбредшиеся по коридору и кабинетам. В сущности, абсолютно чужие друг другу…

Она не искала кого-то конкретного. Скользила взглядом по лицам, кивая и здороваясь, кого-то узнавая, кого-то нет. Вон Ленка с их блока, рядом ее соседка Юлька Сухая, в замужестве Румянцева; Юлька выглядит куда лучше. Вовик с первого набора… в молодости казался на голову выше, чем теперь. Та тетка вроде бы председатель крупной медиа-компании, но на пары почти не ходила, так что черт знает, как ее зовут. Герка Солнцев: с женой, что ли? — она-то тут при чем?.. Жека из четыреста пятой: мощный мужичок, хоть и потасканный. Наташка Лановая, вся из себя. Двое каких-то типов, кажется, курсом старше… О, надо же — Анька Гроссман, то есть как ее там по мужу, при потомстве — человек восемь, не меньше!.. весело. Еще одна смутно знакомая группка…

По Алине тоже пробегались узнавающие и неузнавающие взгляды. Никто особенно не стремился повиснуть у нее на шее. Кивали издали, махали рукой, иногда улыбались.

— Привет.

— Привет!

— Привет…

Довольно много народу. Как здорово, что все мы здесь… была когда-то такая песня.

Зачем?

АЛЕКСАНДР

— Там ребенок, — в который раз напомнил он. — И женщина.

Телепорткатер, чужой и, кажется, не совсем исправный, плохо слушался рулевого пульта, то и дело выпадая из челнокового режима и, естественно, становясь при этом видимым. Даже странно, что его до сих пор не засекли. Неужели Серёга не мог раздобыть нормальную машину?

«Муха», шпионская микролюкс-камера, уже минут двадцать безуспешно шныряла по Острову. На мониторе полифункционала сменяли друг друга панорамы лагуны, фрагменты пальмовых стволов и архитектурные излишества президентского дворца. Временами напарывалась на группы так называемых террористов: хотя вообще-то как их называть по-другому? Последняя троица в безликом камуфляже явилась вальяжно развалившейся на берегу, в окружении банок из-под полиградусного пива и с одинаково никаким выражением морд лица. «Муха» честно заглянула каждому в глаза, запечатлевая рисунок сетчатки, — но у кого сейчас хватит времени и сумасшествия лазать по базам данных, чтобы идентифицировать этих дебилов?

— Может, все-таки начнем? — просительно вклинился на волну голос Сергея.

— Рано! — огрызнулся Александр.

Ну как можно быть таким дремуче молодым дураком? Готов ринуться спасать заложника еще до того, как точно установлено местонахождение последнего. Дурак молодой, лучше и не скажешь. Не стоило вообще брать его на операцию — не то что назначать вторым лицом после себя самого.

А кого еще? Большая часть ветеранов «Перелета» заранее поставили крест на его идее. Солидарно со вполне законопослушными обывателями, они патологически не переваривают словосочетания «проект „Миссури“». Тоже дураки, только старые. Просто удивительно, сколько в стране развелось дураков.

На всякий случай включил мобил-селектор и снова повторил так, чтобы слышали все:

— Никаких резких движений. Там женщина и ребенок.

Машинально потрогал рукоять портативного плазмострела. Ну не любил он оружия, особенно всех этих новоделов, «экспериментальных разработок», над которыми немало погорбатились ученые могучей страны с изначально миролюбивой внешней политикой! Причем уж точно под руководством какого-нибудь (как следует засекреченного) его бывшего однокашника.

Во всяком случае, он, Александр, способен вплоть до самого крайнего случая не пускать эту штуку в действие. Но, черт возьми, не готов поручиться за остальных, сделавших стойку каждый на своем посту — над Островом или уже непосредственно там — в ожидании команды на штурм. Штурм — это героически. Достойно настоящего перелетчика. Дураки.

Телепорткатер снова завис над морем, открытый всем взглядам, словно туалетная кабинка в степи. Александр тихо выругался и стукнул кулаком в непонятливый пульт.

И в этот момент «муха» нашла наконец тех, кого искала.

Одна из немногих комнат президентского дворца, окна которой не выходили на солнечную сторону моря. Плюс опущенные бронежалюзи: в помещении стоял полумрак, и камера автоматически перешла в полуинфракрасный режим. Искаженные, фантасмагорические цвета… нечеловеческие выражения лиц…

Андрей сидел в трансформенном кресле с неудобно прямой спинкой, повторяющей контуры неестественно прямой спины. Жесткий, ко всему готовый; по крайней мере он хотел казаться таким, и у него получалось. Это профессиональное: что вы хотите, за пятнадцать лет можно и зайца научить играть на флейте, усмехнулся Александр. Главное — чтобы не сломался в самый ответственный момент.

Женщина и девочка забились в глубь широкого дивана. Крепко обнявшись — навсегда, что бы ни случилось. Из-за плеча малышки выныривала длинная материнская коса, в режиме трансляции «мухи» отливавшая синим и зеленым. Лицо Звениславы напоминало ритуальную маску: черные алмазы глаз на медно-красной коже. Неподвижные: она смотрела на НЕГО. Только на него.

«Муха» пошарила по комнате и прилегающим помещениям в поисках террористов и охранных устройств. Негусто: два камуфляжника у дверей и примитивный силовой заслон, элементарно снимающийся антигравитатором. Будем надеяться, что это и вправду все.

Александр свернул изображение и активизировал на мониторе стереоплан дворца. Нашел нужную комнату, отметил курсором, отослал Серёге и всем участникам группы захвата вместе с откорректированными ролевыми функциями. Продублировал приказ ничего не предпринимать без команды; там ребенок и женщина. Репетициум эст матер… короче, без понтов: повторенье — мать ученья.

Вот тогда-то он и почувствовал, насколько взмокла его рука, прямо-таки скользящая по рукояти плазмострела. Неотвратимо приближался момент, когда ее придется отдать, эту самую команду. Тянуть дальше не имеет смысла. Уже. Сейчас.

Прокрутил в ускоренном режиме всю полезную информацию, выжатую из данных внешнего наблюдения. Кажется, ничего не упустил. Пора.

Ну?!!..

— Александр, — ударил в барабанную перепонку странно изменившийся Сережкин голос. — Загрузи «Веб-голос». Прямо сейчас.

Дурак. Как будто на это есть время.

— Что там еще? Скажи сам!

— Всё. Мы опоздали. ОНИ уже нанесли удар, Война, кажется, закончилась…

Александр лихорадочно бил по клавишам полифункционала, Сервер «Веб-голоса» никак не хотел загружаться: ребятам всегда приходится работать в условиях тотальной глушилки — все-таки практически единственный профессиональный и правдивый ресурс в Сети, и те, кому надо, прекрасно это понимают. А тем более сейчас, если действительно такое…

Серега оставался на волне — будто ждал, что старший товарищ вот-вот во всем разберется и успокоит: мол, расслабься, это деза, ложная тревога… Удобно иметь под рукой старшего товарища.

— Я говорил: надо было раньше… — робко вякнул он.

Он говорил!!! Александр уже готов был выорать, выматерить все, что он думал по этому поводу, причем желательно по селектору, чтобы всем было слышно! — однако в этот момент сервер начал-таки грузиться. И первым делом возник яркий баннер в полмонитора, стилизованный под поздравительную открытку:

«С завоеванием мира!» — в рамочке из ядерных и плазменных взрывов, похожих на праздничные букеты.

Ребятам с «Веб-голоса» никогда не изменяло чувство юмора.

Александр читал столбцы сообщений, казавшихся странно знакомыми, словно он сам когда-то давно подготовил этот текст и отложил за более насущными делами. «В ответ на… вопиющие преступления международной коалиции… жесткие меры, продиктованные… такова официальная версия Экстренного комитета обороны… вынужденно созванного в связи с пребыванием Президента страны Андрея Багалия под… не выдерживает элементарнейшей критики…»

Он же знал — знал!!! — что будет именно так. Примерно теми же словами…

«Только факты… уничтожено абсолютное большинство военных баз по всему миру… многочисленные показательные точечные удары по знаковым объектам… тезис о минимальных жертвах среди мирного населения не подтвердился… на данный момент о безоговорочной капитуляции объявили… как сообщают наши зарубежные коллеги, масштабы паники достигли… в течение последних десяти минут…»

— Если б на десять минут раньше… — в унисон наложился на текст голос Сергея.

Злости на него уже не было. Только кромешная усталость и дрожь в обессиленных пальцах, переставших сжимать плазмострел.

— Ты же знаешь, — без всякого выражения сказал Александр. — Я должен был спасти Альку… Алину Багалий. И вообще…

— Не понимаю. — Серега тоже говорил неестественно ровно. — Почему ОНИ решили устранить госпожу Багалий? Она ведь тоже, мне кажется, собиралась как раз…

— Соображаешь, — усмехнулся Александр. — Но, видишь ли, она имеет непосредственное отношение к проекту «Миссури». Как и ее супруг. И это непременно всплыло бы наружу — да хотя бы с нашей помощью. Так что неприятную часть операции, с бомбами и трупами, возложили на такой себе Экстренный комитет обороны — совершеннейшую абстракцию, которая растает, как дым. А теперь, когда дело сделано, можно и вернуть к власти невинно пострадавшего Президента… ОНИ так и поступят, вот увидишь. Затем Андрей Валерьевич, благороднейший человек, направит лучших, наиболее успешных — улавливаешь? — специалистов страны в разные точки мира с гуманитарной миссией возрождать экономику и устанавливать всеобщее счастье. А еще, помяни мое слово, массированно разошлют по африкам-америкам ребят из космической экспедиции… а что, космос же вечный, он подождет…

Ему пришло в голову, что такой длинный монолог в эфире, пусть и на приват-волне, вполне может слушать уже не только Серега. Ну и пусть. Даже любопытно, как ОНИ поступят, узнав, что простой перелетчик Александр Линичук без труда прогнозирует их далекоидущие планы. Может быть, соизволят прислать гриф-мессидж.

— Так теперь, получается, ОНИ сами… того… освободят Президента? — осведомился наивный Сережка. Вряд ли хоть смутно представлявший себе, кто такие ОНИ, — просто слово нравилось. Вернее, интонация, с которой оно произносилось. Смешно.

ИМ, наверное, тоже.

И тогда Александр, переключившись на мобил-селектор, очень раздельно — дабы до каждой подслушивающей крысы дошло — произнес:

— Не успеют. Объявляю готовность номер ноль. По команде начинаем операцию.

Это был действительно оптимальный момент — самый безопасный, практически обреченный на удачу. Те, в камуфляже, наверняка еще не получили четких инструкций; теоретически они даже могли принять людей Александра за своих. А «свои» появятся на Острове еще не скоро: все-таки завоевание мира — нешуточный повод, его следует отметить на всю катушку, прежде чем переходить к дальнейшим, куда более мелким, да и сто раз просчитанным наперед шагам.

Во всяком случае, до стрельбы не дойдет. Не должно.

Александр носился в челночном режиме над самым побережьем, стараясь почти не удаляться от президентского дворца; амплитуда получалась слишком короткая, и проклятый телепорткатер тормозил вдвое чаще, чем раньше. Монитор полифункционала рябил двумя десятками дробных клеток-экранчиков. По-хорошему, чтобы контролировать операцию, следовало бы всю машину облепить изнутри мониторами, но что поделаешь, если в наличии только один.

В угловых и крайних клетках ребята из внешней цепи аккуратно прикрывали силовыми куполами размякшие под солнцем группки камуфляжников; большинство из последних, похоже, вообще ничего не заметили. Ближе к центру монитора стягивалась вокруг объекта внутренняя цепь — в нее он отобрал чуть более опытных и хладнокровных, но все равно желторотых пацанов. Сережка боком продвигался вдоль стены; надо же, глянул в вариозеркало, явно любуясь собой, мужественным, с поднятыми вверх двумя стволами: антигравитатора и плазмострела. Черт, не перепутал бы…

На центральном экранчике Звенислава все так же прижимала к себе дочку. За все время, кажется, и не пошевелились — обе. А вот Багалий внезапно подорвался, заходил туда-сюда по комнате; охранники встряхнулись. Совпадение? Он, Александр, очень не любил подобных совпадений… особенно в первые секунды после начала операции.

Мобил-селектор перемигивался разноцветными огоньками разных звуковых дорожек. Александр негромко отдавал приказы, корректируя действия того или иного члена группы. Пока все шло слаженно, как в хорошо собранном механизме.

— Третий, левее.

— Пятый, не сходи с позиции.

— Второй, прикрываешь с тыла Сергея. Без самодеятельности!

— Седьмой, займись теми ребятами на берегу. Хорошо.

— Третий…

— Второй…

— Быстрее!..

— Серега, пошел!

…И время убыстрилось, а сам Александр оказался вне и времени, и пространства, и операции как таковой: теперь только непредвиденнейший форс-мажор мог оправдать его вмешательство. Оставалось лишь водить курсором по монитору, приближая то одно, то другое окошко.

Люди в камуфляже: попробуй различи. Наши — те, что короткими перебежками по берегу.

Ствол пальмы, треснувший под силовым заслоном

Длинная, медленная панорама вдоль стены дворца… и молниеносно — за угол.

Вирт-план внутренности дворца: зеленые шарики продвигаются по лабиринту.

Серега сосредоточенно перебирает разные режимы антигравитатора. Есть!

Андрей — опять в кресле, опять неестественно прямая спина.

Звенислава — что-то изменилось в лице. Услышала?

Конвойные у входа вскидывают плазмострелы навстречу…

Обалделые физиономии в косых полосах цвета хаки.

Виртуальный режим: двойное ожерелье стягивающейся цепи. Без единого изъяна.

Снова комната: Звенислава резко разворачивает дочку к гобелену на стене; бросает стремительный взгляд через плечо.

Багалий — вскочил, бросился к ним…

Серега с двумя вскинутыми стволами и суперменским оскалом квадратной челюсти.

Охранники — мордами в стену. Теперь — обалделые, ничего не понимающие затылки.

Врываются двое ребят, увлекают пленников за собой, Девочка плачет, цепляется за мамину шею, не хочет идти на руки к кому-то другому…

С движения — коридоры дворца. Уже близко к выходу… пора.

Александр с удовольствием отключил глючный челночный режим и прицельно телепортнул катер в точку «икс» на побережье. Оставалось только забрать их на борт, и операцию можно считать законченной. Меньше двух минут чистого времени. Без крови и почти без шума. Хорошо. Черт возьми, до чего же хорошо…

Вот они показались на берегу: впереди Сережка, замыкают двое ребят из его непосредственной группы. Освобожденные пленники — посередине, прикрытые мобильным силовым куполом; это правильно. Мало ли что могут предпринять вдогонку обозленные, безнадежно опоздавшие, обведенные вокруг пальца… ОНИ.

Звениславина дочка уже не плакала, прижимаясь щекой к лицу Багалия, который нес ее на руках, похожий на какую-то древнюю военно-патриотическую статую. Сама Звенислава бежала рядом, непостижимым образом оказываясь то с одной, то с другой стороны, касаясь то щиколотки дочери, то локтя Андрея. Запрокидывала голову и улыбалась — им обоим.

Семья, счастливая семья… Особенно в клеточке по центру монитора, края которой оставляли за кадром сопровождающих в камуфляже.

Александр усмехнулся, Подключился на Серегину приват-волну:

— Молодец. Благодарность «Перелета». Теперь подменишь меня в катере и доставишь их куда договаривались. И пусть ждут. У меня еще здесь дела. Потом вернешься за мной.

Разблокировал входной люк и спрыгнул на песок.

Никаких дел у него, собственно, не было. Не допрашивать же камуфляжных «шестерок» на предмет, кто и зачем их сюда послал. Александр ограничился тем, что запер всю эту публику в одной из хозяйственных построек возле дворца, для верности поставив пару заслонов. Ничего, когда-нибудь о них вспомнят и прилетят-освободят.

На скорую руку оправдался перед собой тем, что после настолько ответственной операции необходимо расслабиться — перед не менее ответственным собранием, ради которого в общем-то… Расслабиться и привести в порядок мысли. Все-таки ему предстоит убедить в своей правоте публику, не желавшую прислушаться к его доводам ни тридцать, ни пятнадцать лет тому назад. От того, насколько он, Александр, будет убедителен сегодня, зависит… зависит ВСЁ. А лишние десять минут уже не играют роли.

А то, что ему просто не хотелось лететь вместе с ними… ну так почему бы и нет? Он и на это имеет право.

И все же он злился на себя и ничего не мог с этим поделать. Багалий… да кто он такой, этот Багалий?! Пожизненная марионетка в чужих руках, Последние несколько минут — в руках персонально Александра Линичука, организатора и руководителя операции по его освобождению. Разве нельзя посмотреть на произошедшее именно в таком ракурсе?

Но будем честными: останься ты за рулевым пультом, когда он занял место в телепорткатере, — и ты превратился бы в обыкновенного пилота, личного водителя шефа: разрешите вас доставить туда-то? И вовсе не потому, что он Президент. Потому что — Андрей Багалий. Вечно первый, главный, самый лучший. Черт!!!

Андрей успел узнать его: «Гэндальф?!» — и даже улыбнуться — за полсекунды до того, как сквозь портал в силовом куполе просочился в телепорткатер. А Звенислава не успела — да что там! — и не попыталась; она смотрела только на НЕГО. Она, черт возьми, до сих пор… а ведь сколько времени прошло.

Девчонка непопсовой красоты, с черной косой и непопсовым же именем, на подоконнике общаговской кухни: девчонка Андрея. Чего оказалось вполне достаточно, чтобы его, Гэндальфово, восхищение ею навсегда осталось чисто эстетическим чувством. А если б и нет — это ничего бы не изменило. Не пришло же ему в голову оказать хоть символическое сопротивление, когда и Алька… теперь-то оно смешно. Давно проехали; хоть она и помнит до сих пор почему-то о той подсказке на экзамене…

У него, Александра, между прочим, где-то есть взрослая дочь, В отличие от Баталия он построил свою жизнь так, как считал нужным. Вот только не сумел справиться с дурацкой привычкой смотреть на некоторых снизу вверх.

На тех, кто уж точно не процент погрешности.

Сегодня ни в коем случае нельзя этого допустить. Сегодня он обязан — кровь из носу — найти единственные нужные слова. Ведь в том, что произошло, есть доля вины каждого из них… каждого из НАС. И они — люди, связанные между собой только запрятанной как можно дальше пластиковой карточкой диплома МИИСУРО, — понимают это: иначе его идея потерпела бы крах в самом зародыше. Иначе какие рычаги заставили бы успешнейших людей страны все бросить и собраться вместе в подземном коридоре, где когда-то, по словам некоего Александра Линичука, располагалась секретная лаборатория проекта «Миссури»?.. Не ностальгические же чувства бывших однокашников!

Сейчас — время для чего угодно, только не для ностальгии.

…Впрочем, оно уже упущено, время для чего бы то ни было. Закончилась сказочка о невинном и перспективном проекте «Миссури», гаранте светлого Будущего отдельно взятой страны. Реальность — ядерные и плазменные взрывы по всему земному шару. Реальность — господство одного очень миролюбивого государства надо всем прочим миром. Реальность нельзя игнорировать. Но, возможно, все вместе они — именно они, изначально способные в любой ситуации найти выход, верное решение, — еще могут что-то изменить.

Как в той невообразимо старой песне из Геркиного репертуара:

Возьмемся за руки, друзья,

Возьмемся за руки, друзья,

Чтоб не пропасть поодиночке…

Ну вот, снова ностальгируем. Где, черт побери, Серега с телепорткатером?!.

Подкова Острова стремительно свернулась в белую запятую на синем фоне и пропала; так давным-давно, еще до рождения Александра, заканчивались «в диафрагму» черно-белые кинофильмы. Серега, наверное, таких и не видел.

Парень явно ждал «разбора полетов». Вернее, чуть более расширенной похвалы, чем перепала ему сразу по окончании операции. Первого серьезного дела на счету юного перелетчика. Черт, не до него.

— Доставил? — все-таки снизошел до лишнего в общем-то вопроса.

— Доставил! — с готовностью воспрял Серега. — Только знаешь, там народ уже нервничает. Первые, кого мы собрали, они ведь уже часа два кантуются…

— Подождут.

Попытался мысленно прогнать основные моменты предстоящей речи; то есть, тьфу, какая там речь… короче, того, что он им скажет. Серьезные ученые всегда так делают, готовясь к научным конференциям, а старательные студенты — к экзаменам; но он-то никогда не был ни серьезным, ни старательным, Он всегда выезжал на экспромтах, на интуиции и браваде, и все это никогда его не подводило. Но сегодня — не имеет права. Слишком высокая, блин, миссия, Спасатель — спаситель? — мира… усмешка застряла на губах.

— А еще какие-то козлы письмо прислали, — вспомнил Сергей. — Требовали сдать телепорткатер, обещали аннигилировать… ну, как всегда.

— Кто именно? Покажи.

Пацан, кажется, был горд. Не совсем, правда, понятно, чем.

— А ты фиг прочитаешь. Там такая примочка, битый час в глаза смотрит. Я уже подумал, вирус…

Вот теперь Александр улыбнулся. Широкой блаженной ухмылкой идиота, отразившейся в боковом вариозеркале; ну и физиономия,

— Дремучий ты, Серега…

Смешно и абсурдно, но он действительно был счастлив. Заметили, да?.. Таки удалось стать ВАМ костью поперек горла?!. И к тому же опустились до банальнейших угроз, которые вряд ли собираетесь выполнять, — иначе Сережки уже не было бы в живых… тьфу-тьфу. Ни на что ВЫ не способны, Но зашевелились — значит боитесь. Уважаете!..

Могли бы, кстати, обратиться и ко мне лично, А то ведь этот младенец по невинности своей мог ничего и не передать. Вот был бы облом.

Просветил:

— Это гриф-мессидж.

* * *

Они уже кружили над городом — в обычном режиме, настраиваясь на координаты точечной телепортации, — когда грянул первый беззвучный залп.

Серега, кажется, и не сообразил сразу, ЧТО произошло, — однако сработал профессионально, с молниеносной реакцией телепортера-спортсмена. В точке пространства, которую только что занимала их машина, в ослепительной вспышке исчезла случайная птица,

ОНИ вовсе не играли в пустые угрозы.

Снова вспышка у самого борта.

Сергей бросал телепорткатер туда-сюда, лихорадочно менял режимы, заставляя машину бешено метаться в воздухе, — и был прав: только так и можно обмануть аннигиляционную установку, вырваться на какое-то время из-под направленного луча. Но у пилота не оставалось даже доли секунды, чтобы повернуться к нему, командиру, задать хоть один вопрос, получить хоть малейшие инструкции, И Александр кожей чувствовал, что парня надолго не хватит: не выдержит, сломается, стормозит — и всё. Но и у него самого не было ни четверти мгновения, чтобы перехватить рулевой пульт…

Они проваливались в черные пространственные коридоры и пробкой выскакивали в стратосферу, выходили из пике на сумасшедших виражах и телепортали за сотни километров; Александр уже не имел ни малейшего представления, где находится. Впрочем, для аннигиляционного луча расстояние ничего не значит: все решает скорость изменения угла, под которым он направлен. Хорошо — если человеком. Этаким охотником в пылу азарта; но, кажется, у НИХ таких не держат. Девяносто восемь из ста, что все параметры катера давно загнали в киберсистему, и луч меняет направление автоматически. Вопрос на засыпку: кто быстрее устанет — навороченная компьютерная установка или желторотый пацан за пультом управления?!.

Но ведь ОНИ могли сделать это гораздо раньше, И без предупреждения — ладно, пускай с таковым, из чистой любви к красивым жестам. Пускай уже после окончания молниеносной войны против всех и завоевания мира: допустим, раньше не было времени отвлекаться по мелочам. Но — почему не до того, как он, Александр, организовал и провел операцию по освобождению Андрея Багалия?..

А может быть, ОНИ — знали?! Может, ИХ вполне устраивало, что Александр Линичук, выпускник МИИСУРО, поступит именно так и никак иначе? Потому что это был единственно верный выбор. А на неправильный он, участник проекта «Миссури», изначально не способен…

Он привык думать о себе как о свободном человеке. Как о проценте погрешности.

С чего он это взял?!!..

Однако сейчас он явно делает не то, чего от него ждут. Не то, что ИМ нужно; в противном случае его не стремились бы уничтожить. Жестко, всерьез, на поражение. ОНИ не допустят, чтобы он долетел.

А значит, он ОБЯЗАН…

Они снова нырнули в смежное пространство, потом вошли в крутой вираж, потом метнулись туда-сюда челноком, потом резко взмыли вертикально вверх… Запредельный звон в ушах и стремительно сгущающаяся черная сетка перед глазами. Черт возьми, сорок восемь лет не самого здорового образа жизни… но он не может, не имеет права!.. расширенные глаза Сереги в пол-лица… держись… только держись…

…Первое, что он увидел, — собственные скрюченные пальцы на клавишах рулевого пульта. Сергей лежал без сознания, откинувшись на спинку кресла; слава богу, пульс прощупывался отчетливо. И вряд ли когда-нибудь удастся вспомнить, спас ли он, Александр, их обоих, перехватив управление, или, наоборот, фатально помешал Сереге, свалившись мертвым грузом между пилотом и пультом…

Во всяком случае, они были живы, Висели в воздухе в промежуточном режиме, причем, судя по вирт-карте, где-то неподалеку от столицы. И, кажется, уже не находились под прицелом аннигиляционного луча.

Александр потянулся за аптечкой, высыпал на ладонь несколько полигранул. Эта для Сережки, чтобы привести в чувство, — молодец все-таки парень, не подвел… А себе не помешает штук пять самых убойных стимуляторов. Сегодня еще многое предстоит успеть. И сколько, интересно, времени ушло на ту дурацкую болтанку?..

Проверить не успел. Шею щекотнул сигнал мобил-чипа; так, уже любопытно.

— Привет, Гэндальф. — Да, более чем любопытно, тут он не ошибся. — Я слышал, ты решил созвать встречу наших выпускников? Это похвально. Только почему без меня?

РУСЛАН

Секретарша принесла кофе, сигару и распечатки последних новостей внутренней пресс-службы. Перед уходом слегка скорректировала режим кондиционера; действительно, в кабинете становилось душно. Глухие бронежалюзи на окнах тихонько зашептались под воздушной струей.

Руслан закурил, поднес к губам чашку и взял в руки тонкие шелестящие листки. Он никогда не читал с монитора и не экономил на бумажной роскоши. Привычка — еще с тех пор, до операции, когда приходилось носить очки и беречь глаза.

В сообщениях его пресс-службы не было ни эмоций, ни канцелярского многословия: только факты, цифры и географические названия. Достаточно широкая география. Достаточно многозначные числа. И факты — именно те, которых он ожидал. Кивнул в подтверждение своих мыслей, отложил распечатки на край стола, снова затянулся сигарой и допил кофе.

Пресс-служба утверждала, что в радиусе полукилометра вокруг офиса пожары уже потушены, а пострадавшие доставлены в больницы. Однако и бронежалюзи, и звуконепроницаемые стекла пока оставались нелишними: Руслан не любил нечистого воздуха и посторонних шумов. Все внутренние рецепторы в кабинете он тоже отключил, поскольку намеревался переждать промежуточный период спокойно, никому не позволяя дергать себя по пустякам. А желающие бы нашлись, в этом не было сомнений.

На белом полисофте коврового покрытия медленно распрямлялись следы от каблуков-кинжалов секретарши. Уволить, если еще хоть раз придет на работу на таких каблуках.

Набрал ее код, но делать внушение передумал:

— Соедините меня с хосписом.

Он лично распорядился, чтобы округ, на территории которого располагался хоспис, не был зацеплен даже косвенными проявлениями конфликта. Принял все меры: от многослойных застав с силовыми заслонами повышенной непроходимости — и до стопроцентного снабжения не только самого хосписа, но и всех близлежащих пунктов. Но человеческая природа, как известно, изначально не допускает обеспечения абсолютного порядка. Даже комбинаторированная; что ж говорить о…

— Хоспис на линии, Руслан Константинович.

Вспыхнул монитор визиофона. У главврача было серое, помятое лицо; конечно, о каком порядке может идти речь? Наверняка не спал, наверняка пострадавшие близкие или отсутствие информации об оных: разве приходится ожидать, что такой человек будет нормально исполнять свои непосредственные обязанности?! Руслан мысленно выругался, стараясь не шевелить губами.

— Здравствуйте, Руслан Константинович. — Голос доктора звучал устало и глухо. — Состояние Константина Олеговича стабильно. Я бы даже сказал, налицо некоторая позитивная динамика. Сегодня вы можете без риска пообщаться с ним. Я переключаю, да?

— Да, переключите.

В те две с половиной секунды, пока монитор мигал коммутаторной заставкой, Руслан машинально провел рукой по безупречно уложенным волосам. И до скрежета в зубах возненавидел себя за это.

— Добрый день, отец.

Тот смотрел на него в упор прозрачными, как дистиллированная вода, глазами. Изогнул невидимые губы в полуулыбке: не потому что узнал, это была его обычная реакция на звук обращенного к нему голоса. От угла рта потянулась нитка слюны; из-за края монитора вынырнула рука медсестры с гигросалфеткой.

— Как ты себя сегодня чувствуешь? — Самое мерзостное было осознавать, что этот спектакль он, Руслан, разыгрывает прежде всего для обладательницы медицинской руки и прочих особей в белых комбинезонах, сгрудившихся за кадром. — У нас все хорошо. Анастасия передает тебе привет. И, знаешь, отец…

Он должен был сказать ему. Пускай пустопорожней человеческой оболочке с бесцветными глазами — но должен был. Ему, прежнему. ОТЦУ.

Хотя какое, к черту… сколько можно?!

Ровно, с улыбкой:

— Я почти завершил наше дело. Конечно, все вышло не совсем так, как мы… как ты задумывал, Но — получилось. Ты был тогда прав.

Моргнули веки с редкими ресницами; и снова взгляд в упор. Без всякого выражения.

Отключившись, он почувствовал одно лишь непобедимое раздражение. Раздражал главврач, явно не обеспечивавший должного порядка в хосписе; медперсонал, который игнорировал конфиденциальность визиофонных свиданий якобы в интересах больного, а на самом деле — из патологической жажды заглянуть в замочную скважину жизни сильных мира сего. Сволочи!

Но особенно раздражало бессмысленное растение, вот уже четвертый год презиравшее как все инновации современной медицины, так и бренность земного существования. Отец!.. Тьфу ты, черт, это уже смешно, И более всего — раздражал себя он сам, до сих пор превращаясь под взглядом этого растения в сопливого беспомощного мальчишку.

К счастью, подвернулась возможность разом сбросить всю лавину раздражения: в кабинет опять постучалась секретарша. Новая пачка распечаток — теперь узко по линии проекта «Миссури».

Минуты через три, глотая слезы и прижимая к груди туфли на кинжальных каблуках, босая барышня пробкой выскочила на пока еще свое рабочее место. Руслан прикрыл глаза; понемногу возвращалось спокойствие. Просмотреть эти бумаги действительно необходимо — особенно сегодня. Сегодня не самый обычный день.

«Миссуровские» распечатки присутствовали в его жизни уже почти три десятка лет. Когда-то отец традиционно сваливал на него эту рутину: раз в неделю или две, в зависимости от ситуации в стране, систематизировать досье на каждого из участников проекта. В переломные моменты он, конечно, занимался участниками проекта сам; но переломные моменты — вещь редкая по определению.

Хочешь не хочешь, Руслану приходилось знать о них всё. Кто, чего и какими средствами достиг на данный момент; кто уже на самом верху, кто подбирается к верху, кто силен нереализованным потенциалом, а кто, судя по всему, попадает в процент погрешности. Отслеживал, сортировал, сверялся с каталогом нейронных карт. Время от времени доводилось встречаться с кем-то вживую, иногда — выходить на связь.

При этом он испытывал странное чувство. Люди, жизнь которых лежит перед тобой как на ладони. Ты даже можешь принять в ней участие, изменить ее в мелочах или по-крупному; конечно, исключительно в интересах проекта «Миссури». Казалось бы… но он не находил в себе ни малейшего ощущения превосходства. Тщательно скрывал это. И — не мог понять.

Жаль, нереально проверить, — но Руслан был убежден, что, не знай он наизусть длинного списка выпускников МИИСУРО, все равно мог бы определить в толпе комбинаторированную личность. Они… другие. Совершенно другие.

Подопытные кролики, усмехался отец. Марионетки. На их плечах придем к власти МЫ. К подлинной власти: сначала в отдельно взятой стране, затем — над миром. Но за всю жизнь — ту, что была до теперешнего растительного существования, — так и не успел толком объяснить, в чем конкретно она будет заключаться, эта власть. В чем — лично для его сына, Руслана Цыбы?!

Мама хотела, чтобы он получил образование за границей, в Кембридже или Оксфорде: тогда, смешно вспомнить, это считалось престижным. Сам восемнадцатилетний Руслан, отличник и медалист, никаких предпочтений на этот счет не имел. А учиться иначе, нежели с блеском, он просто не умел. И попал на курс третьего набора МИИСУРО почти на общих основаниях, более чем успешно сдав все экзамены — однако ненавязчиво пройдя мимо тестовой проверки на подверженность комбинаторике.

Позже он понял, что отец засунул его в этот вуз с единственной целью: замаскировать собственный интерес к данному учебному заведению. Проект «Миссури» набирал обороты. После третьего набора накопление материала было приостановлено, что, помнится, вызвало тихую панику в среде инвесторов и прочих причастных к проекту. Однако он вовсе не был свернут, видимость чего Константин Цыба виртуозно создал, чтобы отсечь лишние хвосты, — а просто вошел в следующую стадию. Долгосрочную, работавшую на перспективу.

Вокруг Руслана обретались пацаны и девчонки, которым и в самом деле суждено было изменить Будущее. Для ТЕБЯ, дурачок, — внушал отец. На них, комбинаторированных, следовало смотреть сверху вниз. Руслан так и делал. Тогда.

Через пятнадцать лет проект «Миссури» вступил в третью стадию, динамичную и продуктивную настолько, что кое-кто из координаторов заговорил о неподконтрольности процесса. Были приняты меры по изъятию из общественного сознания информации, напрямую связывавшей этот процесс с престижнейшим некогда учебным заведением; все прошло успешно. Однако сохранять имидж повелителя подопытных крыс стало гораздо сложнее. Они, его бывшие однокашники, в подавляющем большинстве действительно пребывали наверху. У них была сила. У них была власть. У него — разве что иллюзия силы и власти. Более-менее жизнеспособная, пока ее поддерживал отец. Отец!..

Бессмысленное существо, когда-то мнившее себя сверхчеловеком, властелином мира. Да стоит сегодня один раз взглянуть на него, чтобы понять цену этой идеи-фикс. Смешно. А его, Руслана, отец попросту ловил на приманку воображаемого величия, используя между тем для достижения мелких, промежуточных целей и рутинных подсобных работ. К тому же вряд ли кому-нибудь нужных.

Так было всегда. И так — до сих пор. Даже — особенно! — сейчас, когда стала наконец реальностью заключительная стадия проекта «Миссури».

Пачка шелестящих бумаг на столе. Ты перебираешь пальцами Будущее. Уже почти НАСТОЯЩЕЕ.

Ну и что?

За годы работы проекта «Миссури» система бесконтактного слежения за его участниками была отработана досконально. Сортировка информации на фоновую, второстепенную и концептуальную проходила в несколько этапов, и непосредственно Руслану доставляли безукоризненный концентрат без единой примеси. Ему не приходилось, получая отчет о двух неделях жизни объекта, барахтаться в подробностях чьей-то повседневности; однако не было случая, чтобы мимо него прошло что-либо действительно важное. Он привык на все сто процентов доверять этим распечаткам.

Последнюю неделю в связи с экстраординарными событиями информация поступала ежедневно. Как и следовало ожидать, мало кому из объектов удавалось прожить за сутки больше двух-трех лаконичных строк.

Руслан читал. Возможно, не так внимательно, как должен был: сегодня он позволил себе расклеиться, расползтись мутными мыслями и рефлексиями. Взял себя в руки, подтянулся, напрягся — только осознав, что уже в пятый или шестой раз читает одну и ту же строку в конце каждого сообщения.

«Направился в подсобное помещение МИИСУРО на встречу выпускников».

«…встречу выпускников…»

«…встречу…»

В принципе он мог дочитать отчеты до конца и, сопоставив их, сделать выводы самостоятельно; однако возникло ощущение, что это чересчур расточительная трата времени. Смахнув бумаги со стола, придвинул полифункционал и послал на систему запрос об этой самой встрече, постоянно упоминаемой в отчетах.

Меньше чем через две минуты он уже все знал.

Усмехнулся.

Александр Линичук. Бывший журналист, ныне один из лидеров подпольной организации «Перелет»; впрочем, об этом ему было известно давным-давно. Как и о лихорадочных, но эпизодических попытках Линичука призвать кого-то из бывших однокашников под свои сомнительные знамена. Однако теперь, похоже…

Руслан неплохо помнил этого Линичука: все-таки были в одной группе, иначе-то вряд ли бы. Чокнутый неформал из глухой провинции. Временами высказывал на семинарах любопытные мысли, но чаще прогуливал пары и светился разве что на сессиях, собирая по верхам чужих конспектов кусочки знаний. Носил железное кольцо и довольно нелепую фэнтезийную кличку…

Ему показалось забавным уточнить какую. И только потом набрать код мобил-чипа:

— Привет, Гэндальф…

…Было что-то еще в непосредственной связи с данным объектом; что-то, о чем он, Руслан, должен был непременно помнить — но, надо же, забыл. Впрочем, запросить персональное досье можно всегда, это не проблема, А сейчас телепорт-катер Линичука уже почти минуту ждал на посадочной площадке возле офиса. Пора спускаться. Руслан Цыба привык быть точным. Даже отправляясь на сборище комбинаторированных кроликов.

* * *

Все три выпуска в полном составе, конечно, не собрались. Однако народу было достаточно, чтобы очень уж нелепо толпиться в коридоре и проемах открытых дверей. Лучшего места для многолюдного собрания Линичук, разумеется, найти не мог.

Руслан никогда здесь не был. Отец, видимо, считал, что сыну оно ни к чему. Собственно, о существовании лаборатории он, Руслан Цыба, узнал вовсе не от отца, а из того же источника, что и эти, столпившиеся здесь… ну, не будем преувеличивать, всего лишь некоторые из них… Да и то — не из первых рук.

Съежилась, поймав его взгляд, президентская супруга Алина Багалий. И Руслан был готов поклясться, что вспомнила она в этот момент о том же самом.

Сам господин Президент упрямо прятал глаза на груди своей бывшей певички. Смех, да и только.

Разглядывать прочих Руслан не стал. Все вместе они весьма органично воспринимались единой массой: более-менее пестрое комбинаторированное стадо. Во всяком случае, так было гораздо проще.

А Линичук тем временем уже о чем-то говорил. Вещал!.. Начало Руслан пропустил.

— …даже не десятки и не сотни тысяч. Миллионы! Миллионы жертв. Это проверенная информация. И, согласитесь, на ее фоне как-то странно говорить о гуманизме и высоком предназначении того, что нас с вами объединяет. Проекта «Миссури». Здесь все свои, поэтому повторяю открытым текстом: ПРОЕКТА «МИССУРИ»!..

Кто-то в толпе пожал плечами:

— Это война.

Правильно, одобрил Руслан. На войне как на войне. Хорошо, что они это понимают.

Линичук молниеносно обернулся на голос, будто направленный аннигиляционный луч:

— У любой войны есть своя логика, Вовчик. Какой логикой могли руководствоваться так называемые интервенты? Они знали, что такое наша страна. Какой у нас потенциал, особенно военный. Завоюйте нас, пожалуйста! Так? Взорвите у нас все, что можете, а потом заявляйтесь с гуманитарной помощью?!

— Во всяком случае, Гендель, от помощи они не отказываются… Что? Да, солнышко, скоро буду. — Наталья Лановая эротично поправила мобил-чип на мочке уха. — Звонил пресс-секретарь: у меня уже сейчас несколько сотен предложений из-за границы. Разумеется, на самых льготных — для них — условиях. Первое время буду работать себе в убыток, а что? Там тоже люди живут. И тоже хотят вкусно поесть.

Стадо зашумело, заговорило в один, слегка окрашенный разными модуляциями голос:

— Действительно…

— Я никогда не одобрял «блестящей изоляции».

— Почему мы должны сидеть на своих достижениях, как собака на сене?

— Дело даже не в рынках сбыта…

— Экономическое чудо в отдельно взятой стране — нонсенс…

— Наша компания тоже не первый год планирует расширяться на Запад…

— Давно назрело…

— И ты не видишь тут логики, Сашка?!

Тот выждал, пока все умолкли: чувствовался наработанный годами опыт публичных выступлений, отметил Руслан. Только вот на какой публике — перед отважными перелетчиками? Или наивными иностранцами, которым он тоже, видимо, не раз пытался втереть крохи имевшейся у него информации о проекте «Миссури»?

— Почему же: логика налицо, Если проект так здорово сработал на уровне страны, грех не расшириться во всех направлениях, как ты предлагаешь. Грех не завоевать мир и не осчастливить его! А сколькими жизнями все это оплачено — не важно, правда?!

Он имел какой-никакой успех: все разом притихли. И на фоне этой противоестественной, опять-таки стадной тишины Александр Линичук попробовал закрепить достигнутый эффект:

— Мы были обязаны помешать проекту «Миссури» еще тогда, когда он потребовал первой жертвы. Одной-единственной человеческой жизни. Влада Санина.

Точно!.. Руслан чуть не подпрыгнул на месте, чуть было не стукнул себя по лбу глупым классическим жестом: вспомнил! Линичук в свое время был интересен не только тем, что бог знает каким чудом забрел в секретную лабораторию. Он был еще и близким другом этого самого компьютерщика, Влада Санина. Парня, который…

Поморщился. Да, ненормально как-то оно тогда получилось… Но кто бы мог подумать, что его убьют? И отец…

Вот только не надо об отце.

Алина Багалий тоже вздрогнула будто в ожидании удара. Потом овладела собой, усмехнулась и шагнула вперед:

— Вот уж не ожидала, что ты будешь до сих пор спекулировать… ЭТИМ.

Остальные снова зашумели, зароптали. Стадо.

— Согласен, — кивнул Линичук. — На смерти Влада многие спекулировали. Особенно тогда… ну, ты помнишь, перед теми выборами. Противно, конечно. Но ведь именно в тот момент у нас был второй шанс все изменить! Не дать проекту «Миссури» выйти на новый виток. Если б только… Андрей!

Руслан не без интереса повернул голову в ту же самую сторону, что и все присутствующие; неприятно кольнуло осознание случайной причастности к этой толпе. Тот, на ком сконцентрировалось всеобщее внимание, на глазах скукожился, словно стараясь занимать как можно меньшее пространство. Президент, ухмыльнулся Руслан. Бывшая звезда Звенислава ободряюще положила руку на локоть Андрея, в то время как законная супруга держалась подчеркнуто отдельно и независимо. Смешные страсти смешных кроликов…

Ему было гораздо менее смешно, чем хотелось бы.

— И что я, по-вашему, должен был сделать? — с мальчишеским вызовом бросил Багалий. — Отказаться от поста? Ну так выбрали бы Аню, только и всего.

Что ж, он весьма удачно перевел стрелки. Виртуозно, можно сказать. Все взгляды переметнулись к женщине с младенцем на руках, окруженной разновозрастным выводком, одновременно монументальной и трогательной, со стремительно проступающим на щеках румянцем. Комизм ситуации нарастал, однако стадо деликатно сдержало улыбки.

— Ты прав. — Линичук, похоже, готов был согласиться с чем угодно. — Мы могли бы что-то сделать тогда только вместе. Равно как и сейчас.

И как можно более весомо повторил ключевое слово:

— ВМЕСТЕ.

То-то и оно, что в данной аудитории это слово не имело ни малейшего смысла. Комбинаторированная личность убеждена в собственной уникальности, объяснял когда-то отец, зациклена на индивидуализме настолько, что ей претит самая мысль об объединении с кем-либо. Стадо категорически отказывается признавать себя таковым. И это понятно: еще ни одному стаду в истории человечества не удалось достичь настоящего успеха. А ведь каждый из них обречен на успех. По отдельности.

Руслан прятал ироническую усмешку за аккуратно сложенной на лице нейтральной гримасой. Ты избрал изначально проигрышную тактику, Гэндальф. Ничего у тебя не выйдет.

Даже где-то жаль.

— У нас мало времени, — бросила Алина. — Что конкретно ты предлагаешь?

Линичук глубоко вдохнул:

— Мы могли бы для начала провести разовую акцию: на какое-то время полностью самоустраниться из общественной и экономической жизни страны. Не говоря уже об экспансии за границу. Попросту бойкотировать проект «Миссури» — и посмотреть, что будет. Для начала на время. А потом…

— Суп с котом. Самый умный выискался, да? — В роли гласа народа с успехом выступила Наталья. — Чтоб у меня погорели все контракты?.. Ради твоих «будем посмотреть»?!

— Правда, Сашка, — подал голос Георгий. — Я тоже не могу. Это земля. Если не собрать вовремя урожай, не реализовать оптом, не…

И снова — море нестройных голосов на ту же тему. Что забавно, ни на миг не осознающих своего единодушия.

— А что касается господина Президента, — ядовито проговорила Алина, — его и так уже устранили. По-видимому, для проекта «Миссури» это пройденный этап. Или, может, назло врагам поднять флаг на развалинах Башни?

— Не знаю. Не исключено — даже скорее всего, — что завтра Андрея снова призовут во власть. Но всегда можно отказаться! Это же… просто. Взять да и проверить, как ОНИ смогут — без НАС.

Какие неправильные формулировки, Гэндальф… Насколько неверный подбор аргументов и дефиниций!.. И как следствие — ни единого союзника. Руслан подумал, что не очень удивится, если в следующую секунду Линичук попробует привлечь на свою сторону ЕГО.

— Кстати. Среди нас есть человек, который, может быть, уже это знает.

— Но почему? — обескураженно, как обманутый ребенок, спросил Александр.

— Почему я так сказал?

— Почему они тебе поверили?!

Руслан пожал плечами.

Они оставались тут, внизу, вдвоем. Сидели за одной из незапертых дверей — действительно, не торчать же в коридоре. Здесь горела тусклая лампа дневного света, вдоль стены стояли пустые покосившиеся стеллажи, а над столом пыльной коробкой нависал монитор допотопного громоздкого компьютера.

Все, что осталось от бывшего грандиозного проекта «Миссури». Прожекта «Миссури», можно сказать. Благополучно скончавшегося черт-те сколько лет тому назад.

Взрослые серьезные люди в принципе не должны бы рассуждать о подобных вещах. Это попросту смешно и бессмысленно. Какое такое «Миссури»? Какой смысл реанимировать ни на чем не основанную студенческую легенду? Битый час выслушивать путаные откровения и призывы вечного юнца, вся беда которого в том, что он так и не сумел найти себя в настоящем, достойном деле?..

Примерно это Руслан и высказал — вкратце, утомленным тоном делового человека, и без того даром потратившего прорву времени. И, не целясь, попал точно в мишень, расщепив на лучины еле державшуюся в ней предыдущую стрелу. Самое забавное, что он был искренен. Ну, почти.

И они разошлись. Все они ужасно торопились, у каждого были неотложные, животрепещущие дела — а что вы хотите, если в мире происходит ТАКОЕ? Когда сложились обстоятельства, при которых любой человек обязан сделать свой, единственный, правильный выбор, — слишком многое поставлено на карту. И не будем о какой-то там комбинаторике, абсолютном тропизме… и тем более о проценте погрешности.

— Я сказал то, что они хотели услышать. Ты — чего они слышать в упор не хотели. Но, знаешь, ни то, ни другое уже не имеет ни малейшего значения. Можешь тоже мне поверить,

Александр уронил лицо в ладони. Потерянный, враз постаревший. Странно: наедине с ним Руслан не испытывал ни своего тщательно культивированного превосходства, ни стихийного чувства неполноценности. Что в комплексе составляло едва ли не симпатию.

— Если бы Влад остался жив, — . глухо проговорил тот. — Если бы… Все могло быть по-другому. ОН бы смог. Еще тогда, на первом курсе… ему ведь почти удалось их убедить.

Руслан кивнул:

— Я знаю.

— Да? — Александр вскинул голову и криво усмехнулся. — Хотя я так и думал.

Вздохнул, подпер пальцами подбородок и продолжил — то ли в пространство, то ли для себя самого:

— Или пятнадцать лет назад… когда ещё можно было остановить… ВАС.

Ну-ну; Руслан ненавязчиво подался вперед и спросил подчеркнуто легковесно, как бы между делом — так обсуждают что-то виртуальное, из люкс-визиона, не имеющее касательства к реальной жизни:

— Санин действительно считал, что способен определить процент погрешности?

— Он мог. Он был гений… А что? Тебя это интересует?

Воспаленные глаза Александра слишком часто смаргивали, чтобы разглядеть в лице собеседника нечто, предназначенное остаться скрытым. Руслан снова небрежно пожал плечами. Мало ли что его интересует. И почему.

Процент погрешности. Осознание принадлежности к нему — только это одно способно выбить из седла самоуверенных кроликов, нестройной толпой ушедших только что отсюда— завоевывать мир. И ведь завоюют. Перекроят по собственному желанию; независимо от того, будет ли некий Руслан Цыба раз в две недели — или даже ежедневно — просматривать распечатки досье на каждого из них.

Отец так и не добился от своих людей разработки этой программы. Но так или иначе он думал, что держит процесс под контролем… Отец уже четыре года не думает ни о чем. Наивный Александр Линичук по прозвищу Гэндальф — пожалуй, последний, кто верит в абсолютное могущество тех, кого называет многозначительным местоимением ОНИ. Да еще и отождествляет ИХ с ним, Русланом. Смешно.

Сами вы — ОНИ. Единственное, что не все.

— Один вопрос, — вдруг сказал Александр. — Так, не по существу… Почему ты раздумал меня убивать? Зачем тебе было являться сюда — собственной персоной?

— Что?

Руслан приподнял брови. Что ему определенно нравилось в Линичуке — так это способность удивить в тот самый момент, когда, казалось бы, удивляться уже нечему раз и навсегда.

— Ты хочешь сказать, это был не…

…Раздался звонкий треск, и оба синхронно вздрогнули. Руслан беззвучно хмыкнул: изумление достигло критической точки и перехлестнуло через край.

— Ни фига себе, — пробормотал Александр.

Это уж точно. С натужным скрипом и приглушенным верещанием, медленно, но верно загружался мертвый компьютер на столе, за которым они сидели. Щелкнул допотопный монитор, тускло засветившись сквозь толстенный слой пыли. Нетерпеливый Гэндальф размашисто протер его ладонью; никогда он, помнится, не был чистюлей.

Однако то, что невесть каким чудом высветилось на мониторе, Александра не касалось. Ссылка в углу сообщила, что на данный компьютер сброшен по сети сигнал приват-почты Руслана Цыбы. До полной загрузки, клялась машина, оставалось тридцать шесть секунд. Впрочем, Руслан в это не верил.

И в самом деле прошло минуты две, прежде чем на выпуклом мерцающем экране высветилась таблица с малиновой строкой по верхнему краю. Черт, можно себе представить, как долго эта махина будет грузить программу идентификации…

— Что это? — потрясенно спросил Александр.

Руслан устало вздохнул:

— Не видишь? Обыкновенный гриф-мессидж.

Был закат.

Они остановились отдышаться после бесконечной лестницы: Александр вообще едва держался на ногах, сам же Руслан, всю жизнь старавшийся следить за своим здоровьем, лишь слегка запыхался. Заходящее солнце облагораживало винными бликами надбитую елочную игрушку «Шара». Подсвечивало скудные клубы дыма на заднем плане. Даже красиво.

— Это ИХ мир, Сашка, — выровняв дыхание, заговорил Руслан. — И тут уже ничего не поделаешь. Попробуй отнестись философски: в конце концов, ОНИ действительно на многое способны. ОНИ в два счета все это отстроят, да так, что нам с тобой останется только восхищаться. А война, жертвы… что, скажешь, до проекта «Миссури» в мире не было войн и жертв? Вот увидишь, он и вправду изменится к лучшему, причем в фантастические сроки. Оно того стоило, Гэндальф. Мой отец был бы доволен.

Прикусил язык, с которого против воли таки сорвалось упоминание об отце; что ж, наверное, иначе было нельзя. Судя по лицу Александра, тому некого было обвинять или благодарить. Только себя.

— У нас был шанс, — в который раз упрямо пробормотал он. — Помешать. Изменить. Чтобы все по-другому…

И почти неслышно:

— Думаю, и не один.

Часть третья

Пролог

Шел снег.

Они смеялись и бежали, взявшись за руки; что-то дерзкое, энергичное, поднимаясь изнутри, не позволяло просто идти пешком, как все люди. Затормозили под желтым фонарем и начали целоваться. Она запрокинула голову: снег сыпался сверху густым подсвеченным конусом, похожий на конфетти.

— Поедем ко мне? — спросил Андрей.

Не предложил, а именно спросил. Он уже нуждался в ее одобрении, согласии. Уже перепоручал окончательное решение — ей.

И это было здорово!

— Лучше ко мне, — сказала она. — Ближе. И у меня тортик есть.

— Ну, если тортик… С масляным кремом?

— С масляным. И с орешками.

Он потянул ее за руку, и они снова побежали — к троллейбусной остановке. Как будто могли остановиться и ждать черт-те сколько какого-то там троллейбуса; на пустынной ночной дороге попутных машин и то не наблюдалось. Но попробовали: ровно еще на один длинный поцелуй у бигборда с рекламой сигарет. Девушка с бигборда одиноко подставляла снегу обнаженный бюст четвертого размера.

Непокрытую голову Андрея уже запушил снег. Снежинки на бровях. И даже на ресницах.

Она улыбнулась ему — хотя что такое одна улыбка посреди сплошного смеха? Дурачась, показала язык несчастной сигаретной барышне. И сказала — приказала, повелела! — во всяком случае, никак не спросила:

— Пойдем пешком.

И он, конечно, тут же сорвался с места, не сомневаясь, не думая. Он был — ЕЕ. Она с самого первого дня решила, что он будет ее, и она этого добилась.

Она много чего успела добиться. Никто из однокашников и не догадывается, из какой невообразимой глуши она приехала, С длинной, обтрепанной по краям спортивной сумкой, не зная в столице ни единого человека. И как с шести утра торчала в сквере перед институтом верхом на этой сумке, дожидаясь, пока откроется приемная комиссия.

А сейчас у нее — работа, у одной из немногих на курсе. Хорошая работа. Полставки — так почти не пропускаешь пар, — но этой половины вполне хватает, чтобы ездить на машинах, а не в метро, всюду успевать и считать «Макдоналдс» местом быстрого перекуса, а не рестораном. И квартира. Конечно, съемная, однокомнатная, — но достаточно своя, чтобы жить так, как ей нравится, и приводить того, кого она хочет.

Разумеется, это только начало. Прошло всего полгода.

Тополиная аллея стрелой уходила в подсвеченный фонарями снежный вихрь. Звездный путь к настоящей жизни. К Будущему.

Она всегда знала, что добьется ВСЕГО. Она привыкла рассчитывать только на себя. Но лишь сегодня поняла, НАСКОЛЬКО может на себя рассчитывать.

И это было так здорово, что хотелось не бежать — лететь вперед, наперегонки со снегом!

Что бы они там ни говорили. Со своими идиотскими гуманностью и свободолюбием, ноги которых растут из банального пофмгизма. Высокие материи — для тех, кому ничего не нужно от жизни. Или — другой вариант — если тебе все уже преподнесено на блюдечке. Если ты столичная штучка.

Запрокинула голову, ловя в темноте взгляд Андрея. Смеющиеся длинные глаза. Улыбка— будто близкий огонек сквозь метель.

Андрей не такой. Он понимает. Ему тоже много чего дано изначально, без малейших усилий с его стороны, — но он-то хочет большего. Гораздо большего!..

Он тоже ВСЕГО добьется.

И вместе они изменят мир.

— Вообще-то ребята правы, — крикнул он облачком пара, в котором таяли снежинки. — Надо во всем этом разобраться. Предать гласности…

— Зачем? — откликнулась она легковесно, почти беспечно. — Чтобы проект прикрыли, а нас с тобой сдали в какую-нибудь лабораторию для исследований? Да?

Андрей засмеялся. Она тоже засмеялась и наподдала носком сапога по сугробу, метя в него, и без того заснеженного, как тополя и фонари вдоль дороги.

Переглянулись — и снова притормозили под конусом желтого света и снега.

— Привет. Гуляете?

Она и не заметила, как он подошел, — а потому прокатилась по нему оценивающим взглядом, будто по незнакомому. Высокий, одного роста с Андреем. Длинное верблюжье пальто, наверное, совершенно неприличной стоимости, перчатки и кепка светлой замши, стильные очки в капельках растаявших снежинок. Сдвинул их на лоб, сморгнул; при всем своем лоске он всегда напоминал ей подслеповатого кролика.

Впрочем, теперь, когда она узнала о нем ТАКОЕ, он стад где-то даже интересен.

Если, конечно, это правда.

— Возвращаемся из общаги, — пояснил Андрей. — Организовали с ребятами вечеринку.

— И хорошо посидели?

Он говорил ровно, вежливо, почти что светски: воспитанный юноша. Однако в невинной фразе прозвучало что-то двойное, скрытое, почти пугающее. Хотя, возможно, она сама это выдумала.

— Расскажете, что там было?

И прибавил уже без вопроса в голосе:

— Нам ведь по пути.

РЕКЛАМНАЯ ПАУЗА

Международный Институт

Интеллектуальных Стратегий Управления и Развития Общества

Объявляется четвертый набор студентов на универсальные

специальности Будущего в сферах политики, международных

отношений, экономики, информации, науки, культуры и пр.

Впервые!

В учебный процесс внедрены новейшие достижения в области

технологий нейромоделирования и комбинаторики, что даст

нашим выпускникам уникальную возможность в абсолютной

степени реализовать заложенный в них потенциал.

Вступительные экзамены:

Математика

Экономическая география

История

Иностранный язык (по выбору)

Сочинение

Индивидуальное собеседование (тестирование на предмет

подверженности комбинированной нейронной стимуляции центров способности к абсолютному тропизму)

МИИСУРО — институт, доступный каждому, кто обладает

мобильной психикой!

Наши выпускники — люди, от которых зависит Будущее!

Именно они изменят мир!

Р.S. Применение нейронной комбинаторики является

добровольным и конфиденциальным, осуществляется по заявлению студента и с письменного согласия его родителей. Если у Вас возникли вопросы по данному поводу, обращайтесь к Главному куратору проекта Константину Олеговичу ЦЫБЕ.

ЕВГЕНИЙ, первый курс

Я ей соврал, что она у меня вторая.

Сказал бы «десятая», не поверила бы. Хотя, по-моему, она не поверила и так. И вообще зря я начал ей врать.

На столе виднелась в темноте початая коробка конфет и неоткупоренная бутылка кагора. Сам я не пью, у меня режим, — а она, оказалось, тоже не пьет. Да и конфеты с ликером не особенно пошли, хотя и не сказала ничего, съела кое-как одну или две… в общем, зря покупал. Хотя в чем проблема? Гэндальф с Геркой все слопают, выпьют и не заметят. Как и того, что наша четыреста пятая впервые за полгода похожа на комнату, а не на свинарник. Три часа горбатился… а как иначе можно было ее сюда привести?!.

И не хотела оставаться. Твердила, что дома ее ждут, волнуются и так далее, но потом все-таки сбегала на проходную, позвонила. И вернулась. А у меня — этот идиотский кагор с конфетами. Да еще и наплел зачем-то, будто она у меня вторая…

Слава…

Что-то зашуршало и мягко свалилось прямо мне в лицо: чуть не заорал от неожиданности, честное слово. А это был всего лишь динамовский шарфик, он держится на стене полосками скотча, и один конец отклеился, уже не в первый раз… А Слава спрашивала, что это за шарфик у меня над кроватью. И про нашу сборную спрашивала, кто из них кто; может, ей и вправду интересно. А может, просто не могла придумать, о чем еще со мной говорить.

Попробовал закинуть конец шарфика за спинку кровати: не получилось, слишком короткий. Подергал, не отлепится ли другой конец: нет, крепко. Тогда затолкал в щель между матрасом и стеной. И все это левой рукой, да так, чтобы почти не шевелиться. Чтоб не скрипнуть пружинами. Чтоб, не дай бог, не придавить ее волосы… они, волосы, были везде. По всей кровати, в том числе у меня на лице, чуть ли не во рту. И еще, кажется, свисали с другой стороны до земли…

Она сказала, что я у нее тоже второй. Я и так знал. Все это знали.

Все знали. И все замолкали — ушки на макушке! — каждый раз, когда мы со Славой проходили через общаговский вестибюль, где телевизор. На блоке тоже: четыреста десятая вообще всегда в полном составе высыпала на кухню и там шушукалась, я сам слышал. А маньячка Лановая как-то прижала меня к подоконнику и давай выпытывать: а ничего, Женечка, что она на три года тебя старше?.. А правда, что у нее батя — крутая шишка?.. А Багалий еще не бил тебе морду?

Насчет последнего я долго смеялся. Андрей, конечно, крепкий парень, но чтобы морду — МНЕ?!.

А со Славой у нас тогда еще ничего не было. И ходила она, как и раньше, к Герке, песни петь. А я — просто провожал. И даже не мечтал. Не смел.

От неподвижного лежания у меня все затекло; только бы повернуться на бок! — думать о чем-то другом я уже не мог. А должен бы, наверное, о ней… о нас… и не думать даже, а кайфовать, наслаждаться. Ведь какая там, к черту, вторая… Ты стал мужчиной, Жека. Сегодня. Сейчас. То есть уже час… или полтора?.. назад.

А еще говорят, что это мы, мужики, сразу же засыпаем.

Все-таки повернул голову, а там и все остальное: терпеть дальше не было никаких сил. Кажется, прижал прядь ее волос. Замер, прислушиваясь: не проснулась?! Потом осторожно приподнялся на локте и посмотрел.

И только тут понял, что она вообще не спала.

Лежала на спине, глядя в потолок черными глазищами, и неслышно, без единого звука, плакала.

После разминки Вась-Вась сказал, что с той недели по-любому тренируемся в поле, даже если снег еще не сойдет. Потому как меньше чем через месяц сборы, и кой для кого они будут решающими. И попросил остаться — меня и Серого. И уже нам двоим толкнул маленькую, но впечатляющую речь.

Короче: если мы сумеем себя показать, то он будет рекомендовать кандидатуру в сборную на чемпионат Европы среди юниоров. В основной состав!.. Тут наш тренер сделал паузу и добавил: разумеется, кого-то одного. Лучшего. И смотрел почему-то на Серого. Хотя потом, после тренировки, я слышал, как Серый жаловался ребятам, что, типа, Вась уже заранее выбрал Жеку, только к нему и обращался.

По дороге в общагу я заскочил на почтамт позвонить домой. Обычно предки сами звонят мне на проходную по субботам в восемь вечера, но там же тусуется куча народу, а сообщать эту новость всей общаге я пока что не собирался. С другой стороны, если вообще не говорить, мама потом смертельно обидится.

А так, я думал, она обрадуется. Черта с два! Хотя я, собственно, еще не успел сказать о главном, только заикнулся про сборы в конце месяца, как меня тут же прервали. Мол, ни о каких сборах и речи быть не может. Типа из-за этих самых сборов я и так чуть не завалил зимнюю сессию (это она о четверках по языку и зарубежке). Что, кажется, настал момент, когда взрослый человек должен выбрать, что ему нужнее, футбол или высшее образование, да еще в таком вузе, как МИИСУРО! Тут я, конечно, обозлился и ляпнул, что футбол мне нужнее всех на свете голимых корочек. Мама расплакалась и передала трубку бате. А я, как идиот, остался на связи — ну что стоило отключиться и потом сказать, что деньги кончились?

Еще и попытался что-то ему втолковать. Мне ведь уже семнадцать, это, может быть, последний шанс засветиться среди юниоров, а иначе рискую на всю жизнь застрять в невыездном резерве. А сессия в «Миссури» — халява, все знают, что главное — без проблем пройти комбинаторику. И тут отец мне выдал!..

Оказывается, он уже написал заявление насчет меня. Относительно рекомбинаторики на летней сессии. Моего собственного мнения никто и спрашивать не будет, потому что я несовершеннолетний («взрослый человек», да?), на эту тему батя успел проконсультироваться с самим Константином Олеговичем. Так что нечего мне рассчитывать на халяву. И вообще на что-то, кроме…

Тут аванс и вправду кончился. А доплачивать и продолжать разговор я, понятно, не стал.

Идти в общагу расхотелось. Если сокамерники на месте, по-любому не дадут жизни своими дурацкими песнями и еще более дурацким трепом. Тренерской новостью с ними не поделишься, на такие вещи им глубоко плевать: то ли дело изменять мир и строить Будущее! А также мучиться глобальным вопросом: подавать или не подавать заявление на рекомбинаторику? Им всем уже по восемнадцать. И Гэндальфу, и Герке, и Владу.

Со Славой я встречался только в семь. И то она не была уверена, что сможет прийти.

Снежно-грязная каша расползалась под ногами, мерзковатый ветер забирался под куртку, а я еще сдуру после тренировки намочил в душе голову, и волосы не успели просохнуть. Шататься два часа по улицам— гарантированная простуда, а это было бы совсем не в тему. Решил съездить в библиотеку, законспектировать что-нибудь из списка Вениаминыча на второй семестр. Как-никак аргумент для предков. И потом, может быть, Слава тоже там… кстати, куда ее вести в такую погоду?

А в троллейбусе ко мне привязались контролеры. Трое здоровых бритоголовых парней: один спрашивает билетик, а двое отсекают пути к отступлению. Надо было сразу послать их куда подальше: с кем, с кем, а со мной бы точно в драку не полезли! — но я, как примерный студент, честно вынул кошелек и предъявил проездной.

И эти гады, ухмыляясь, напомнили, какое сегодня число.

Первое марта. Первый день весны.

Купил букетик подснежников.

Махонький букетик — а бабка запросила два пятьдесят. Плюс ко штрафу в троллейбусе — я оставался вообще на бобах. Но бабка согласилась скинуть полтинник и сказала, что моя девушка от радости «вусмерть зацелует». Короче, по-любому стипендия скоро.

На Мосту была жуткая холодина, как, наверное, больше нигде в городе, — а я пришел минут на двадцать раньше, чем договорились. Лучше бы, блин, в библиотеке отсиделся… Славы там, конечно, не оказалось, да и вообще никого из наших: кто ж ходит в библиотеку так задолго до сессии? К тому же Вениаминыч опять задал такое, что надо было заказывать через черт-те какой спецкаталог, и то никаких гарантий.

В десятке метров от меня топтался ещё один парень, и тоже с цветами. Почему-то все «Миссури» назначает свидания на этом самом Мосту: лично я не понимаю, в чем кайф. Сквозняк, ледяная намерзь, облезлые перила, а далеко внизу — железнодорожные рельсы, грязный снег и всякий мусор. Но Славе почему-то нравится. Наверное, романтика…

Прошло с четверть часа; я уже стучал зубами и совсем было собрался прямо здесь приступить к разминке. Под Мостом прогрохотал очередной поезд. От нечего делать я сосчитал вагоны, потом поднял глаза— и встретился взглядом с тем, вторым парнем. Тот как раз, меряя шагами Мост, подошел поближе. Это был Влад.

— Привет! — сказал он так жизнерадостно, словно ожидал со своим букетом именно меня. От этой мысли я в голос прыснул, едва сдержавшись от хохота, и только затем поздоровался.

Влад за последние пару месяцев забронзовел по самое не могу. Черное пальто с большими плечами, в котором он вовсе не выглядел задохликом, белый шарф, пижонские очки-хамелеоны и стильный «дипломат», а носил ведь драную спортивную сумку, почти как моя. Что ж, чувак нашел хорошую работу по своим компьютерам. Я, когда буду играть за приличный клуб, еще не так упакуюсь — почему бы и нет?..

И букет у него был — черные розы на длиннющих стеблях. Не меньше десятка. Я вздохнул и покосился на довольно мятые подснежники в ладони.

— Никогда их не покупай, — горячо посоветовал Влад. — Они в Красной Книге — а эти барыги выдергивают в лесу прямо с луковицами.

— Уже выдернули, не поможешь, — огрызнулся я. — Где там твоя Лановая?.. Давно ждешь?

Он посмотрел на что-то швейцарское, с двумя циферблатами:

— Один час сорок минут. Думаешь, не придет?

— А ты как думаешь?

Тут уж я не выдержал и негромко расхохотался. Даже удивительно, как эта дура и сексуальная маньячка вертит неглупым, в сущности, парнем. Не знаю, каким образом он ухитрился завести себе прикид: по-моему, вся его неслабая зарплата тратится на нее, Наташку. А в награду — один час сорок минут. На продуваемом всеми ветрами Мосту.

— Кстати, сколько там на твоих золотых?

Было десять минут восьмого, и я понял, что мне тоже не имеет смысла здесь торчать. Слава в отличие от некоторых никогда не опаздывает. И предупреждала, что сегодня у нее может не получиться.

Почему-то это сравнение — на все сто в мою пользу — не принесло ни малейшей радости. Наоборот, стало до ужаса хреново. Все одно к одному: и тренер, явно заранее выбравший Серого, и предки, которые ничего не понимают в жизни, и контролеры в троллейбусе, и бабка с ее букетиком…

А Влад был — ни в одном глазу. Все так же смотрел мне в лицо и улыбался, как будто не его грудастая стерва из нашей общаги заставила напрасно ждать битых два часа.

— Ты в общежитие? — жизнерадостно спросил он, непонятно как догадавшись, что я тоже сваливаю. — Поехали вместе.

— К моим? — Голос у меня заметно дрогнул. Одно к одному: теперь эти трое уж точно будут трепаться и петь до самого… Хотя Влад, надо отдать ему должное, в некотором отношении чуть лучше моих сокамерников. Он не поет.

Неопределенно повел бровями:

— Ну да, если застану… А так — цветы Наташе завезу.

И следовало снова рассмеяться прямо ему в физиономию: должен же хоть кто-то дать парню понять, что из него делают дурака! Но почему-то совсем не было смешно.

Внизу опять грохотал поезд. Я посмотрел на подснежники: до завтра по-любому завянут. Да и Слава, наверное, тоже знает, что они в Красной Книге…

Хотел попасть на крышу вагона. Но поезд кончился, и белый комочек, едва различимый в сумерках, кружась, спланировал на грязные шпалы.

Бабе Соне Влад назвал нашу четыреста пятую, но, оказавшись на блоке, сразу ломанулся к Лановой. У девчонок было заперто, и он очень художественно — я специально притормозил посмотреть — разместил свои розы в петле дверной ручки. Еще и визитку всунул! А потом, разумеется, поперся к нам. И хлопнуть дверью перед его физиономией я не успел.

Пацаны последнее время что-то не взрывались при виде Санина радостными криками. Хотя, конечно, пригласили заходить и подключаться к ужину (кильки в томате и банка солнцевского домашнего соленья; Влад, естественно, только носом покрутил). А минут через десять уже предлагали ему послушать новую Теркину песню. Кто бы сомневался.

Короче, я плюнул и пошел на кухню варить себе суп. Если питаться из общего котла с сокамерниками, то есть одними консервами и макаронами, никакого здоровья не хватит, а у меня режим. Захватил с собой взятую в библиотеке книгу из списка по зарубежке: какой-то Лагерквист, да еще Пер. Почитаем. Когда начнутся сборы, будет не до книжек.

Мимо дверного проема процокали на каблучках Лановая с подружкой; я вжался в угол, чтоб не заметили. Послушал восторги по поводу санинских роз в дверях. Влад бы, наверное, протащился — но фиг он там что-то услышит за воплями и бряцаньем гитары.

Когда я вернулся с кастрюлькой в комнату, они, слава богу, уже не пели, а трепались, что гораздо легче. Я молча подсел к столу, налил себе супу и пристроил возле тарелки Лагерквиста. Думал, дадут нормально почитать. Ага, два раза.

— Жека, когда Звенислава к нам зайдет? — спросил Гэндальф. — А то Герка песню написал — супер! Ее бы на два голоса…

— Не знаю, — буркнул я довольно глупо. Умный ответ придумал чуть позже: «Когда зайдет, то вас, надеюсь, тут и близко не будет». И хотел было озвучить, но пацаны уже говорили о другом.

— Я вчера взял в поликлинике запрос на нейронку, — сообщил Герка. — Обещали через неделю выдать на руки.

— Без проблем? — удивился Сашка.

— Ну да. Пишешь расписку, обязуешься вовремя вернуть… Влад?

Образовалась пауза. Я успел припомнить, как всего каких-то пару месяцев назад они произносили с придыханием: «нейронная карта»! Раздували из этого черт-те что. И неслабо обломались, когда сразу после каникул у нас на доске вывесили объявление про вводную лекцию Главного куратора проекта «Миссури» К.О. Цыбы о технологиях нейромоделирования и комбинаторики. И никаких вам тайн мадридского двора.

Впрочем, лично мне оно всегда было по барабану. Видал я ихнюю — да и свою тоже — нейронку: абракадабра на сидироме. И пусть мне кто-нибудь докажет, что подобная фигня имеет отношение к футболу. И вообще к чему-то важному в жизни.

Было так тихо, что я чуть было не вернулся к книжке. И только потом сообразил, что в этой тишине имелось что-то неправильное. Поднял голову: точно, немая сцена. Герка и Гэндальф прям-таки подались вперед с двух сторон, ожидая от Влада ответа. А тот смотрел то на одного, то на другого растерянными глазами и явно не желал понимать, чего им от него нужно.

А я — понял.

Кое-что придумал и решил прийти ему на выручку:

— Кстати, Влад, твоя Наташка уже у себя.

— Да?! — Он подорвался, как на пожар. — Спасибо, Жека. Ребята, я пойду…

Гэндальф злобно усмехнулся и демонстративно проигнорировал протянутую санинскую руку. А Герка, тоже изменившись в лице, все-таки пожал ее, заглянул Владу прямо в глаза и сделал последнюю попытку:

— Ну так мы договорились?

Честное слово, на Санина было жалко смотреть.

— Нет, — быстро выговорил он. — Ты же знаешь, я этим больше не занимаюсь.

Вскинул, прощаясь, раскрытую ладонь и поспешно вышел, подхватив «дипломат» и перекинув через локоть черное пальто и белый шарф.

— Пижон, — негромко выцедил Сашка. — Хуже Цыбы.

Всю большую перемену я прождал в «Шаре», за столиком слева от входа, — но она так и не пришла. Скорее всего ее сегодня вообще не было в институте. Оно конечно, встретить у нас в «Миссури» посреди семестра кого-то с третьего курса — само по себе редкая удача. Но Слава, она же по жизни отличница, примерная студентка… может, все-таки заболела?

У меня был номер ее телефона. Но звонить — со стопроцентной гарантией, что нарвешься на ее родителей, — как-то… короче, до сих пор я не пробовал. Рискнуть?

Риск — благородное дело. У нас со Славой ничего бы не получилось, если б я постоянно не рисковал. С того самого вечера, когда взял да и обнял ее прямо на глазах у Багалия. А затем (очень не скоро; ну и дурак, между прочим) рискнул повторить уже без свидетелей. Когда она пришла якобы к Герке и сама верила, что к Герке, да так бы и продолжала думать, если б он оказался на месте… КО МНЕ. И поняла это сразу, как только я рискнул.

В нужное время в нужном месте. Совпавшими с точностью до миллиметра и доли секунды, как в голевом положении для решающего удара.

…Я как раз двинулся к выходу из «Шара», нащупывая в кармане телефонную карточку, — как вдруг затормозил прямо в дверном проеме. И какие-то дуры-девчонки, торопясь на пару, с разбегу врезались мне в спину; одна матюгнулась, другая глупо захихикала. А потом обошли меня с двух сторон, потому что я и не подумал посторониться.

Подумал о другом. Черт!!!

Почему-то раньше это не приходило в голову. Даже вчера, когда я небескорыстно, прямо сказать, выручил Влада, то подразумевал главным образом футбол. Вдруг все действительно хоть в какой-то степени зависит от голимой нейронки? Конечно, если абсолютный тропизм и прочие прибамбасы касаются только карьеры по специальности, то пошли они все. Комбинаторика, рекомбинаторика — мне по барабану…

А тут до меня внезапно дошло.

Слава. Я ведь ЗНАЛ, когда и где рискнуть. И еще знал, что она, такая красивая, взрослая, умная и гордая, дочка богатых родителей, девушка Андрея Багалия, по идее, никак не могла стать моей. Что те козлы, которые шептались за нашей спиной на тему «что она в нем нашла?», где-то были правы. И все равно обломались. Потому что я…

«Ком-би-на-торированная личность», — растолковывал на своей вводной лекции Цыба-старший. И дальше — насколько это круто. Первые две минуты я даже пытался конспектировать, а потом плюнул.

Кажется, он говорил еще, что насчет согласия родителей — это для абитуры. Студент, взрослый дееспособный человек, сам принимает решение, и юридически под это никак не подкопаться. А к летней сессии никто на нашем курсе не останется несовершеннолетним. Кроме меня.

Конечно, у нас с батей состоится серьезный разговор. Нет, он ведь сам когда-то играл за городскую юношескую сборную, считался перспективным и только из-за травмы был вынужден уйти!.. А теперь нате: «футбол— не профессия». Это мама его переубедила, пилит каждый день почем зря. Отец должен понять… наверное.

Насчет футбола. Про Славу — не поймет никто.

Все это не имеет значения только в одном случае. Если я — процент погрешности.

Я наконец-то вышел из ступора и зашагал вниз по лестнице. На пару все равно опоздал, так что лучше прямо сейчас съездить в студенческую поликлинику, наплести чего-нибудь и взять запрос на нейронную карту. А потом подкатиться к Владу.

В конце концов, это же только для меня самого. В смысле, я ведь не собираюсь, как Герка с Гэндальфом, во всю глотку спасать человечество от проекта «Миссури». Дальше меня оно не пойдет. А мне кровь из носу надо знать, НАСКОЛЬКО может измениться моя жизнь, если я перестану быть этим… комбинаторированной личностью.

А если Санин и мне откажет, то я… я…

Я уведу у него Наташку Лановую! Запросто. Тем более что она сама давно ко мне пристает. Но кто я раньше был? — мальчишка. А теперь… Так что пусть имеет в виду.

Усмехнулся; увидел на стене таксофон и притормозил. Сейчас, когда план действий обдуман и просчитан наперед, мне море было по колено.

— Здравствуйте. Позовите, пожалуйста, Славу.

— Привет.

— Привет, Женя.

Мы поцеловались — долго, по-настоящему; здорово, если б не мерзкий вкус помады, что-то типа вазелина. Хотел незаметно сплюнуть, но не вышло: Слава тут же засекла мое намерение и объяснила, что помада у нее защитная, от ветра. «Вот и нечего целоваться на ветру!» — как прикалывалась вся наша раздевалка, когда лет в четырнадцать у меня на губах высыпала простуда…

Засмеялся. Слава тоже улыбнулась — правда, наверняка чему-то другому. Из-под ее короткого пальто выглядывал кончик косы: точь-в-точь хвостик. Я не удержался, дернул. Она спохватилась и высвободила косу наружу. От этого движения потеряла равновесие, поскользнулась: к вечеру грязное месиво на тротуаре смерзлось в конкретный ледяной панцирь, а у нее на сапогах тонюсенькие каблучки. Вскрикнула и намертво вцепилась в мой локоть. Испугалась.

Как будто я дал бы ей упасть.

Были сумерки; теперь темнеет не так рано. Некоторые витрины и рекламы уже светились, другие экономили электричество, и улица казалась какой-то рваной. С неба начало сеяться что-то вроде смеси микроскопического дождя со снегом, и я завертел головой, подыскивая поблизости кафешку. Потом вспомнил, что у меня нет денег.

Ну и ладно. Погуляем немного, а как замерзнем, сразу в общагу. В «Миссури» я выловил Юльку Сухую и попросил передать моим сокамерникам (сами-то они на пары не ходят), чтобы сегодня вечером тусовались где-нибудь в другом месте, причем желательно до утра. Они хоть и оба с приветом, а в таком деле не подведут, это святое.

Покрепче обнял Славу за плечи: на ощупь она была — мокрое пальто. Скорее бы потеплело. Хотя, когда потеплеет, я, наверное, буду уже не здесь…

И тут мне до ужаса захотелось рассказать ей про сборную на чемпионат Европы, пусть оно еще пятьдесят на пятьдесят, не считая проблемы с предками. Все равно. ЕЙ — можно.

— Слав, знаешь, у меня тут офигительная новость. Шанс всю жизнь изменить…

Она притормозила так резко, что я сам чуть не загремел на обледенелый асфальт. Развернулась и, вскинув голову, взглянула мне прямо в глаза — так, что я тут же осекся. Они всегда меня сбивали с толку, ее громадные глазищи…

И сказал смазанно, обыкновенно:

— В общем, тренер думает рекомендовать меня в сборную. На чемпионат Европы. Среди юниоров. Или Серого, он еще не решил.

После короткой паузы она улыбнулась:

— Но это же здорово! Действительно шанс. Ты молодец, Женя…

Обрадовалась. Почти по-настоящему; да нет, даже не «почти». Если б еще у нее на лице не было написано вот такенными буквами: она почему-то надеялась услышать от меня что-то совсем другое. И, черт возьми, мне в жизни не догнать, что именно.

Было уже совсем темно и холодно. У меня затекла рука, обнимавшая ледяной и мокрый кашемир. Мы шли молча, и я никак не мог собраться и намекнуть, что пора бы двигать в общагу. И вообще сочинить хоть какую-нибудь тему для разговора. Ведь ежику понятно, что ей ни капельки не интересно про футбол…

И вдруг Слава сказала, тоже очень спокойно и буднично:

— А я написала заявление на рекомбинаторику.

Конечно, ей же целых двадцать лет. Первое, о чем я подумал. И только потом вник: а ведь это неслабо! Даже наш Гэндальф, идейный борец с проектом «Миссури», насчет заявления что-то не спешит. Да и вообще, насколько мне известно, никто у нас на курсе пока… впрочем, кто ж признается: это дело, как втолковывал батя Цыбы, кон-фи-денциально. К тому же время терпит аж до июня. А с другой стороны…

— Не знаю, — протянул я. — По-моему, комбинаторика — не такая уж плохая вещь. Я даже сегодня думал… может быть, если б не она, ничего у нас с тобой бы не получилось…

Понятия не имею, с чего вдруг мне стрельнуло говорить ей об этом. Еще более сокровенном, да и неуместном, чем моя путевка на чемпионат Европы. Прикусил язык. Черт, еще немного — и понесло бы разводиться насчет Влада, процента погрешности и Наташки Лановой. Ну не идиот я после этого?

Идиот. Какой же идиот!!.

И сначала ничего не случилось. Мы все так же шли мимо освещенных и темных витрин, и моя рука мерзла на плече ее пальто, и уже совсем близко замаячила зеленая буква метро. Воспользовавшись этим, да еще тем, что последние минут пять мы не то чтобы разговаривали, а так, перебалтывались ни о чем, я поймал момент и предложил:

— Слушай, Слав, давай уже ко мне. Я пацанов предупредил…

Она остановилась. Отступила на шаг назад, сбросила — без всякого сопротивления — мою окоченевшую руку. И я должен был понять, сообразить в тот же момент, не отпустить, удержать!.. да хотя бы успеть ответить…

Проговорила быстро и бессвязно:

— Женя, я… Не думай, что из-за этого, я с самого начала хотела сказать… в общем… ВСЁ. У нас — всё, Женя… извини.

И бросилась бежать — на целую секунду раньше, чем до меня дошло Чем рванулся следом, чем заорал что-то во всю глотку… наверное, ее имя, что же еще?..

…Асфальт уехал из-под ног, я резко прогнулся в пояснице, взмахнул руками, — а потом были только кружащиеся дождинки и разноцветные рекламы над головой, тупое изумление и дикая боль в щиколотке. И досада: черт, даже не на поле… какая туфта… Серый приколется по полной программе…

О том, успеет ли зажить до сборов — до чемпионата?! — я начал беспокоиться позже. И еще позже догнал, что мне теперь вообще не обязательно думать про какие-то сборы и какой-то чемпионат.

А тогда — стиснул зубы, приподнялся на локте и вглядывался в рваную глубину улицы. Где в пятнах витринного света, все дальше и дальше, мелькала, мотаясь из стороны в сторону, длинная черная коса поверх светлого пальто.

Прохожие удивленно пялились на меня и топали мимо; в конце концов одна тетенька догадалась притормозить и спросить, что у меня с ногой.

Слава ничего не видела. Она ни разу не обернулась.

НАТАЛЬЯ, 33 года

Пока джип стоял на светофоре, в ней происходила отчаянная внутренняя борьба. С одной стороны, с недавних пор существовало железное правило: в «Макдоналдс» — раз в неделю, не чаще! А Наталья уже перекусывала там позавчера и в понедельник, не считая заходов в другие точки фаст-фуда, которые под правило не подпадали. С другой — желтая буква «М» прямо по курсу символизировала не ресторан, а всего лишь окошко «Мак-драйв», что совсем не одно и то же: во всяком случае, больше единственного ма-а-аленького заказа никак не сделаешь. К тому же сегодня все равно идти с Ленкой в тренажерный зал — пару упражнений сверх комплекса, вот лишние калории и сбросятся.

Зажегся зеленый свет. Наталья тронулась с места, проехала десяток метров и притормозила возле окошка. Симпатичный мальчик за кассой при виде шикарнейшего джипа (а также роскошнейшего бюста за опущенным стеклом) совсем смутился. Запинаясь, повторил заказ, а затем предложил клиентке попробовать еще и новинки сезона: сандвич с ароматным базиликом, картофель по-японски, десерт с тропическими фруктами и горячий пирожок с ними же. Мальчик так краснел, что Наталья не смогла отказать. Хотя с юных лет не выносила «макдоналдсовских» пирожков.

Есть за рулем она не выносила тоже, а потому завернула к ближайшему скверику, припарковалась в тени и заглянула в пакет. Интересно, чего они такого подмешивают, что все время хочется еще и еще? Ни в один ресторан, даже самый что ни на есть дорогой, ее никогда так не тянуло. Хотя уж кто-кто, а она могла себе позволить.

Хрустя японской картошкой, Наталья вытащила мобилу и набрала Ленкин номер:

— Привет.

— О, Наташка, супер, что позвонила! У нас сегодня историческое собрание! Учредительное. Наконец-то регистрируемся как общественная организация. Знаешь, как назвали? «Жены за Будущее»! Будущее с большой буквы, — уточнила она. — В шестнадцать тридцать, не опаздывай.

— Ну, не знаю, — протянула Наталья. — Если получится…

Облизала кетчуп и усмехнулась, довольная эффектом: Ленка явно заволновалась.

— Подожди, Наташ… ты уж постарайся, как мы без тебя? Еще спросят: а чьи у вас жены в членстве?

— И чьи? — Она получала истинное наслаждение.

— Ну как же… — Тут Ленка наконец раскусила ее игру и сказала обиженно: — Разумеется, таких крутых мужей, как у тебя, больше ни у кого. Я с самого начала говорила девочкам, что Наташа — наш главный козырь. Так что уж напрягись.

— Да ладно, ладно, — хотя полностью обнадеживать ее все-таки не хотелось, — вот встретимся в зале, обсудим.

— Ой.

Несколько мгновений в трубке была тишина, а потом Ленка сообщила с вызовом:

— В зал я никак не успеваю. До собрания всего ничего, а надо еще кучу дел переделать, массу народу обзвонить. Еще и треплюсь тут с тобой…

Снова помолчала и добавила совсем желчно:

— Не у всех же одна проблема по жизни — как бы время убить.

— Ну и дура, — миролюбиво сказала Наталья, пряча в сумочку умолкшую трубку. И со смешанными чувствами взглянула на пирожок в промасленной картонной коробочке.

Гадость, наверное. Но не выбрасывать же.

Идти в тренажерный зал расхотелось. А что там делать, если накачанных мальчиков и то не с кем пообсуждать? Инструкторша, стерва, как все бабы, обязательно нагрузит по самое. Да еще в такую жару.

На упаковке из-под пирожка гады американцы честно указали трехзначное число килокалорий. Ленке хорошо, она по жизни щуплая… Наталья нервно скомкала коробочку и задумалась, как бы пресечь нарастающую депрессию.

Поразмышляла минут десять и плюнула. Чего сушить мозги, все равно не изобретешь ничего лучшего, чем шоппинг. Как и советуют все женские журналы.

Она снялась с места, почти не зацепив соседний «мерседес», вырулила на проспект и медленно, не обращая внимания на сигналы разных торопящихся придурков, поползла вдоль тротуара. Подходящий бутик попался довольно скоро, и особенно приятным было то, что она ни разу здесь не была. Даже странно: магазин выглядел и вправду прилично, а Наталье казалось, что все точки высокого ранга в городе уже подвергались ее набегам. Наверное, недавно открылся.

Она специально завернула за угол и оставила там джип. Нечего заранее светиться и портить все удовольствие.

Сразу за дверями бутика к ней подкатилась приветливая барышня в униформе; с такой фигуркой можно хоть каждый день заседать в «Макдоналдсе». Наталья мстительно усмехнулась.

— Добрый день! В нашем магазине вы найдете новейшие коллекции ведущих модельеров мира. Опытные консультанты помогут вам…

Наталья выслушала ее пылкую речь до конца; барышня наверняка, равно как и весь персонал нового бутика, пребывала на испытательном сроке. Еще лучше.

Покивала и сообразила о-о-очень виноватую улыбочку:

— Спасибо. Только, знаете, у меня совсем нет денег…

Выражение барышниной физиономии доставило ей настоящий кайф. Девчонка явно решала, подсказать ли этой сумасшедшей, где двери, или просто больше не обращать на нее внимания. И похоже — сработало! — остановилась на первом.

— Знаете, женщина, — ее голосок звучал уже далеко не так приветливо, — наш магазин не…

Ага. Плакало твое место в «вашем магазине».

— …У меня неограниченный кредит в банке корпорации моего мужа «Санин-Компьютерлэнд», — как ни в чем не бывало закончила Наталья. — Жаль, что у вас платят только наличными. Извините.

Кажется, барышня, догнавшая всю глубину своей оплошности, что-то умоляюще кричала ей вслед. Пару секунд Наталья даже колебалась, не вернуться ли: все-таки предстояло убить (надо же!.. Ленка, стерва, все-таки права) еще три с половиной часа до собрания. Ладно, что-нибудь придумаем, не в первый раз.

Настроение у нее поднялось. День явно не пропал зря.

— А Татьяны и не будет. Точно-точно!

— Ну?! Родила?

— Ага. Пацана. Три восемьсот.

— Ничего себе! А говорила, еще месяц ходить…

— Я вас умоляю! Это она, наверное, для Димки говорила.

— Ой, девочки, не надо. Сейчас такая акселерация! И вообще Танька не…

— А ты не знаешь, уже комбинаторировали?

— Без понятия. Говорят, летом не стоит, вредно для животика.

— А я слышала, если не сделать в первые три дня, потом может и не сработать.

— Фигня! Мы Верочку в годик комбинаторировали, и все нормально…

— А ты откуда знаешь?

— Оттуда! Сама-то ты во сколько прошла? Уже, наверное, возраст поджимал, правда?

— Да тише вы!

Оргмомент в президиуме, кажется, закончился: все наконец расселись по местам, и Ленка взяла в руки микрофон. Выдержала паузу, дожидаясь, пока шепотки и шушуканья в зале сойдут на нет. Кашлянула для пробы; разнесся гудящий звон. Сколько Наталья помнила, Ленке никогда не удавалось с первого раза справиться с микрофоном. Техник Ваня, единственный мужчина, присутствовавший на всех без исключения собраниях, поплелся чинить неисправность.

Правда, сегодня имелся и еще один: президиум возглавлял довольно представительный седой джентльмен. Не в Натальином вкусе, она предпочитала помоложе; однако что делать? — выбора не было. Занялась своим любимым развлечением: мысленно сняла с него пиджак, затем рубашку: а что, очень даже. Томно улыбнулась и стрельнула глазами. Мужчина ничего не заметил — она устроилась далековато, в предпоследнем ряду. Впрочем, собрание еще не началось. Да и зал, как обычно, не был полон даже на треть.

— А Зинка где?

— Ты что, не знаешь? Ее же муж бросил!

— Да что ты говоришь?!

— Точно-точно. И Ленка попросила ее не приходить: мы все-таки «Жены за Будущее».

— Что, вообще?

— Да нет, только сегодня. Пока депутат здесь. И журналисты.

Депутатом, поняла Наталья, был седой мужчина. А журналисты — все до единого! — оказались бабами. Причем в основном некомбинаторного возраста.

Ваня и микрофон наконец нашли общий язык. Ленка снова изобразила паузу, кашлянула и традиционно начала вступительную речь:

— Дорогие дамы! — Она покосилась на депутата. — …И господа! Сегодня у нас великий день. Движение прогрессивных женщин, в ряды которого большинство из вас вступили уже давно по зову сердца и разума, обретает юридический статус. По понятной причине мы не делали этого раньше — но теперь, когда отшумели страсти на властном Олимпе, никто не назовет нашу организацию однодневкой, созданной под выборы! И вот у нас есть имя, которое не смогут игнорировать те, кто до сих пор не воспринимает женщину как полноправного члена общества во всех его сферах: «Жены за Будущее»!

Бурные аплодисменты. Наталья честно внесла свои несколько хлопков. Ленка была в ударе. Седовласый депутат глядел только на нее; ну-ну, мы еще посмотрим.

— В наших рядах, — все более воодушевленно продолжала она, — женщины, идущие по жизни рука об руку с выдающимися мужчинами нашей эпохи! И кто знает, может быть, именно самоотверженная поддержка жен помогла их мужьям достичь высот! (Аплодисменты.) Регламент не позволяет мне перечислить всех, кто поистине этого достоен. Достаточно сказать, что среди нас…

Ленка назвала штук пять-шесть имен — естественно, начиная с мужских; жены поднимались и раскланивались, журналистки лихорадочно строчили в блокнотах, депутат вежливо улыбался, хотя знакомых фамилий явно не услышал. Но главный козырь, конечно, приберегался на закуску. Наталья открыла на коленях косметичку, мельком глянула в зеркало, поправила волосы и расстегнула третью сверху пуговку на груди.

— …человека, с именем которого связана вся компьютерная индустрия страны: президента корпорации «Санин-Компьютерлэнд» Владислава Санина Наталья!

Она встала, ослепительно улыбнулась и поймала депутатский взгляд сначала глазами, а затем и местом чуть выше расстегнутой пуговки. Наповал!

Он даже не сразу услышал, как Ленка предоставляет ему слово. Звали его Анатолием Сергеичем, а его партия, названия которой Наталья и не попробовала запомнить, как выяснилось, брала «Жен за Будущее» под патронат. Некоторое время ее соседки шепотом интересовались друг у друга, что это значит, потому начала речи Наталья не расслышала.

— …так очаровательны и, главное, молоды. И это не только комплимент, которого я как истинный ценитель женской красоты не мог вам не сделать. Хотя вы все, увы, чужие жены! (Смех и аплодисменты.) Ваша молодость — еще и залог принадлежности к комбинаторированному поколению, в руках которого Будущее. В том числе и в ваших хрупких женских руках. Муж и жена, как говорится, одна… ячейка общества (смех), и ваши мужья не пропадут, даже если они такие безнадежные старики, как я (смех и протестующие выкрики). Словом, я верю в будущее женщин! Особенно в нашей стране, одной из немногих в мире, где именно женщине удалось путем честных и прозрачных выборов занять наивысший государственный пост…

Наталья поморщилась: дальше слушать не стоило. Сколько можно трындеть об одном и том же? Лично ей было почти по барабану, кто там сидит в президентском кресле. А всем остальным — ну, допустим, Ленка не в счет, она по жизни с приветом, — вообще по барабану, потому что они не учились с этой козой в одном институте.

Ее соседки уже вовсю обсуждали депутатские приколы, галстук и семейное положение. Сошлись на том, что он душка; Наталья согласилась, одновременно посылая в президиум томный взгляд. Все равно у них, бедняжек, не было никаких шансов.

На фуршете депутатом завладела Ленка — ну и пусть, они явно не говорили ни о чем поинтереснее этого самого патроната. Наталья в свое удовольствие поболтала с подружками, заедая каждую сплетню парой-тройкой бутербродов и пирожных. Да ладно, они ж микроскопические!

Фуршет был слабоватый: закуски и сладости сразу выставлены вперемежку на столе, икры и той нету. Ленка просила Наталью развести Влада на спонсорство (ах какая реклама, какая реклама!), и она обещала — но с тех пор вообще ни разу не видела его настолько долго, чтоб нормально поговорить, так что сорри, не выгорело. Кстати; она вытащила мобилу и набрала домашний телефон: разумеется, дома никого не было. Муж, называется!

Наталья подняла бокал и улыбнулась через стол Анатолию Сергеичу. Тот, конечно, мигом отвлекся от Ленки с ее деловыми переговорами. И всем своим видом дал понять, что сбежал бы, если б только мог. Солнышко.

…К вечеру жара спала, и прохладный воздух приятно освежал лицо, шею и бюст. Наталья курила, вальяжно опершись об еще не остывший от дневного солнца корпус джипа. У депутата не было никакой возможности пройти мимо.

Он и не прошел. Притормозил так резко, что наверняка сбил носки своих лаковых туфель.

— Благодарю за с пользой проведенный вечер, Наталья…

— Можно просто Наташа.

— С пользой и не без приятности. Когда такие женщины, как вы, принимают активное участие в жизни страны…

На страну Наталье было глубоко плевать. Она отбросила недокуренную сигарету и точным пинком направила разговор в нужное русло:

— Вы на машине, Анатолий Сергеич?

— Можно просто… Постойте, а я ведь отпустил водителя. Придется добираться общественным транспортом! Да-да, Наташа, я довольно часто езжу в метро, вместе с народом, так сказать…

— Не сегодня. — Она обворожительно улыбнулась и распахнула дверцу. — Садитесь, я вас подвезу.

Проходившая мимо стайка «Жен за Будущее» дружно свернула шеи, глядя во все глаза, как Анатолий Сергеич, низко нагибаясь, вползает в явно непривычную для него высокую дверцу джипа. Наталья устроилась за рулем и, трогаясь с места, помахала подружкам из-за опущенного дымчатого стекла.

— Замечательная у вас машина, Наташа. Муж подарил?

Неопределенно кивнула:

— Да… Куда нам ехать? Указывайте направление, Анатолий Сергеич.

— Наташенька, что за официоз? Толик, для вас Толик! — Она прыснула чересчур громко, и он прибавил со вздохом: — Конечно, я кажусь вам древним стариком… Ваш муж, он ведь еще очень молод?

— Мы вместе учились.

— А уже такая карьера, такой успех, такие, простите, деньги!.. Понятно, что мы, старики, не можем соперничать с комбинаторированным поколением. Изначально… гм… неравные условия… Здесь налево и дальше до перекрестка. Насколько я знаю, ваш супруг, господин Санин, стоял у истоков программного обеспечения проекта «Миссури»?

— Кажется. — Ее все больше раздражал этот разговор. Неужели нет других тем, кроме ее супруга? Наталья с удовольствием перехватила бы инициативу в свои руки, но ведь приходилось еще и следить за дорогой! Она никогда не умела заниматься двумя вещами одновременно.

— На порядок более дешевые схемы комбинаторики, доступные каждому, — тоже ноу-хау его корпорации? Честное слово, Наташенька, я восхищаюсь вашим мужем, хоть он и годится мне… гм… ну, почти в сыновья. Во-он за той высоткой будет заезд. Несомненно, вы сделали правильный выбор, став женой такого человека. Впрочем, что я говорю, иначе ведь и не могло произойти. Простите меня, старика, привыкшего то и дело ошибаться…

— Сегодня вы не ошиблись, Толик. — Она собиралась вложить в эту фразу как можно больше призывной двусмысленности. Но перед самым поворотом какой-то козел на жалком «опеле» внаглую пошел на обгон, и депутату достались совсем не те интонации.

— Вы обиделись, — констатировал он. И был прав.

Наталья нырнула в узенькую улочку заезда и следующие десять минут кружилась между домами, выслушивая от Анатолия Сергеича только ценные указания насчет маршрута. Депутат жил в спальном районе города, в каменных джунглях не самого высокого пошиба. Интересно, какая у него квартира? Видимо, трех-четырехкомнатная, если, конечно, не закупил весь этаж, что маловероятно. Типичный средний класс. Восхищается он!.. Естественно. И какая Ленке польза с его патроната?

Указывая направление, Анатолий Сергеич ненавязчиво положил руку ей на плечо. Ну, это уже на что-то похоже: а то все «муж», «супруг» — убиться с тумбочки! Правда, теперь Наталья сомневалась, стоит ли здесь оставаться. У него, наверное, и джакузи дома нет.

— Здесь. Второй подъезд справа, а парковка чуть в стороне. Вы же зайдете ко мне выпить чаю, Наташа?

Во время ключевой фразы у него запищала мобила. Отвечать депутат не стал, только воровато, мельком взглянул на определитель номера; лощеная физиономия заметно перекосилась. Вздохнул и добавил с преувеличенным энтузиазмом:

— Непременно заходите! Жена, кажется, уже дома…

Наталья потушила фары, и он, хотелось бы надеяться, не разглядел выражения ее лица.

Все они козлы.

Она уже в двадцатый раз набирала телефоны Влада. Дома его не было, на работе, как утверждал охранник, тоже (причем уже часа два), а мобильный находился в «недоступной зоне», то бишь благоверный его отключил — по своей обычной рассеянности или по какой другой причине. И все бы неплохо, если б Наталья сама осталась с депутатом Толиком или подцепила кого-нибудь еще. Но она-то ехала домой!!!..

Домой, как последняя идиотка. К тому же в разгар лета, когда нужно быть вообще не здесь, а где-нибудь на тропических островах. А что, это мысль! Разумеется, за последние недели она посещала Наталью неоднократно, однако что-то все время мешало вот так просто взять и уехать: может быть, лень, а может, и этот, как его, абсолютный тропизм. Никогда ведь не угадаешь, что именно.

Она выехала на загородную трассу. Встречных машин почти не было, и ничто не мешало отдаться грандиозным планам. Вот прямо сейчас связаться с агентством и заказать какой-нибудь сногсшибательный курорт, и чтобы самолет вылетал сегодня же ночью. Вещей не брать: лучше прямо на месте совершить хороший всеохватывающий шоппинг. Владичек заплатит, никуда не денется. За все заплатит!.. И заодно будет знать, как не ночевать дома и заставлять скучать любимую жену. Вот только надо точно выяснить: принимают ли там, в тропических странах, чеки «Санин-Компьютерлэнд-банка»?..

Ближе к их дому дорога стала совсем пустынной. В свете фар мелькнуло что-то мелкое — то ли кошка, то ли заяц, — и Наталья резко ударила по тормозам. Не хватало еще… она передернула плечами и сбавила скорость. Нет, по вечерам надо брать с собой водителя. А то за розовыми мечтами и человека можно сбить.

На курорте она, конечно, и десяти минут не пробудет одинокой замужней женщиной. Море, пальмы, откровенное бикини! Мужики будут падать вокруг нее гроздьями. И там уж точно есть из кого выбрать: это вам не Ленкина бабья тусовка с битвой за каждые штаны. Наталья успела нафантазировать смуглого испанистого мальчика со жгучими глазами и потрясающими мужскими достоинствами, когда все это случилось.

Темная фигура перед самым лобовым стеклом — откуда?!! — скрежет тормозов, удар, сотрясение огромной машины; Наталья подпрыгнула, ткнулась лбом в зеркало заднего вида — она никогда не пристегивалась и всегда низко опускала его, зеркало… И пронзительно, душераздирающе завизжала и визжала долго, целую вечность, пока не пересохло горло и визг не оборвался приступом кашля. Перевела дыхание и приготовилась снова заорать…

Лобовое стекло было веером забрызгано чем-то бурым, С той стороны.

Выйти посмотреть она боялась.

Равно как и тронуть джип с места. Буквально в нескольких метрах впереди виднелся из-за деревьев их дом — трехэтажный особняк без единого огонька в окне. Ехать или бежать туда Наталья боялась тоже. Да и какой смысл?..

Она выключила фары. Потом включила снова. Приоткрыла дверцу, выглянула, не увидела ровным счетом ничего — и, резко захлопнув, откинулась на спинку сиденья. В эту секунду, непонятно каким образом, в машине заработало радио, и Наталья, взвившись, опять завопила — на этот раз почему-то совершенно беззвучно.

Дорога, кажется, была по-прежнему пуста.

Что теперь делать?! Если тот, в темноте, насмерть — то все, кранты. Шикарный отдых на тропическом побережье накрылся медным тазиком. А взамен — тюремные нары, в лучшем случае подписка о невыезде, если Влад расщедрится на залог и возьмет ее на поруки. Хотя куда он денется.

Мысль о Владе добавила ей и уверенности, и злости. Нет, какого хрена? Когда он объяснял ей популярно — без понтов, из-за которых она мало что понимала на лекциях в институте, — об этой самой нейронной комбинаторике, то выходило, что теперь все будет супер. Что ей, Наталье, при всем желании не удастся сделать что-нибудь не так, ошибиться в выборе. Что единственно правильный выход из любого положения найдется сам собой — потому что она так устроена; в отличие, скажем, от депутата Толика. Впрочем, последнего Влад, разумеется, не говорил… но мог бы и сказать, с него станется. Козел!..

Конечно, до сих пор все у нее так и было. Беспроблемно и гладко, как сливочный крем.

Но сейчас она понятия не имела, как поступить. Совсем. Ей даже не из чего было выбирать.

Впереди показались растущие огни встречных фар; Наталья втянула голову в плечи, искренне пытаясь стать невидимой — вместе с джипом и покойником на дороге. Когда фары приблизились настолько, что за ними начал угадываться силуэт легкового автомобиля, она крепко зажмурила глаза.

Проморгавшись, поняла, что машина уже проехала. По-видимому, не заметив жертвы ДТП и не обратив внимания на джип посреди трассы. Но легче от этого не стало.

И тут зазвонила мобила.

От страстной латиноамериканской музычки Наталью передернуло — и вогнало в еще больший ступор. С огромным трудом, словно двигая взглядом шкаф, она покосилась на определитель номера.

Влад. Ну наконец-то!.. Включил мобилу, гад.

— Да.

Выговорила, едва разлепляя губы. Однако вот-вот в ней был готов прорваться, словно сквозь плотину, неудержимый поток брани и обвинений. Муж тоже мне! Он, он один во всем виноват!! Где он шлялся?! Почему не встретил, не прислал водителя, позволил ехать ночью одной?!! Почему он по жизни такой козел?!!

— Здравствуй, Наталья Пэтровна. Саскучилас, да?

Мужской голос в трубке был совершенно незнакомый. Хрипловатый и насмешливый, какой-то балаганный. Акцент — и тот звучал не по-настоящему, с таким рассказывают грузинские анекдоты.

— Вы кто такой?!

— Успокойса, да? Твой муж тут, у нас. Ничэго ему нэ сдэлаем, если будэш умницей, Наталья Пэтровна. Нэ иши его. Поняла, да?

Вокруг была темнота. Одна темнота — и ничего больше.

Наталья опустила руку и с ненавистью уставилась на мобилу, примолкшую в ожидании ответа. И вдруг осознала, что больше не испытывает ни малейшего страха. Страх лопнул, будто надутый сверх предела воздушный шарик.

— Козел, — буднично сказала она.

И не знала точно, кого имеет в виду. Возможно, по-прежнему Влада.

АННА, второй курс

Окна моей комнаты выходят на солнечную сторону, о чем мама никак не устанет твердить соседкам: пускай знают, как она заботится о ребенке! Так что сейчас от жары хотелось лезть на стенку или раздеться догола. Но ни то, ни другое было совершенно невозможно. Стенка под моей солидной тяжестью обвалится — дом у нас еще довоенный, — а в голом виде я представляю собой чересчур жуткое зрелище. И Лилечка вот-вот заявится.

Даже не верится, что только июнь. И всего лишь без четверти одиннадцать.

До Лилечкиного явления я еще успевала пройти один-два билета. Или чуть больше, если это юное создание, как всегда, опоздает. Остался последний экзамен, причем самый трудный — «Стратегии управления и координирования» у профессора Румянцева. В других группах Вениаминыч стабильно отправлял примерно треть студентов на переэкзаменовку, убедительно дав понять, что халявы, как в прошлом году на зачете, не будет. Но дело даже не в том. Стратегии — не какая-нибудь родная литература. Это предмет, который действительно стоит выучить. В жизни пригодится.

Моей маме, разумеется, оно было до одного места. Не успела я раскрыть конспект, как она ворвалась в комнату вместе со всеми запахами нашей бывшей коммуналки, лет пять назад символически перепланированной на три отдельные квартиры. Плюс к жаре — стало совсем невыносимо.

— Анюта! Ты еще не готова?!

Я вздохнула:

— К чему, мам?.. И закрой, пожалуйста, дверь. Что там у Сидоровых сгорело?

— У Сидоровых? А ведь таки да, у Сидоровых! И шо они себе думают? Они думают, шо живут в коммунальной квартире, а не в приличном доме, куда, кстати, ученики ходят! Шо они подумают?!

Когда мама говорит, надо молчать и не будить в ней зверя, я уже девятнадцать лет как это знаю. Но не удержалась, подколола:

— Кто, Сидоровы?

— Ученики!!! — Тут она, понятно, вспомнила, зачем пришла. — Аня, посмотри на себя! Посмотри на комнату! Это же кошмар! Сейчас придет Лилечка, шо она подумает?!

Наверное, надо объяснить: Лилечка и «ученики» — одно и то же лицо. Никаких других учеников у меня нет и, надеюсь, не предвидится. Правда, мама надеется на противоположное, усматривая именно в репетиторстве мой насущный хлеб и обеспечение своей мирной старости. И нет смысла пытаться ей доказать, что я, возможно, способна на нечто большее.

— Немедленно застегнись! И подготовь стол!! И поубирай этот хлам с кровати!!! А то ведь Лилечка…

Насчет хлама я не стерпела и возмутилась. Имелись в виду конспекты статей по стратегиям, книги, учебники и рассыпанные веером листочки с билетами. Я не удав, чтобы при любых обстоятельствах сохранять спокойствие, а как раз наоборот: дочка своей мамы. И у меня тоже местами прорезается фамильный гроссмановский голос:

— Что Лилечка?! Лилечке сдавать только в августе, а у меня, между прочим, послезавтра экзамен! Я, по-твоему, не должна готовиться? Загреметь на переэкзаменовку?!.

На какое-то время сработало: мама захлопала глазами и даже начала меня успокаивать. Хотя, разумеется, мои экзамены ей были глубоко по барабану; то ли дело Лилечка, материальный оплот нашей семьи, гарант светлого будущего и респектабельного настоящего (в глазах соседей). Опаздывала она уже на двадцать минут, и я точно знала, что это не предел.

Так что прятать свои конспекты не стала, тем более что на кровати я занимаюсь сама, а Лилечку натаскиваю цивилизованно, за столом. Но застегнулась — зачем пугать юное создание столь малоэстетичным зрелищем?

И, как всегда, убрала со стола фотографию. Групповую, ничем не примечательную: веселая студенческая компания на вечеринке в общежитии. Фотографию, на которой неизвестно каким чудом мы с Андреем оказались рядом.

Почти вместе.

— Доброе утро, Анна Исаевна.

Меня раздражало в ней все, вплоть до каждого слова. «Утро» у нее в двенадцать с копейками. «Доброе» — в такую адскую жару. Не говоря уже об «Анне Исаевне»; тут, разумеется, мама постаралась. На первом занятии, когда я еще считала Лилечку за человека, то попыталась ей объяснить, что такое моя мама, и перейти на «ты». Однако юное создание уперлось рогом и зовет меня исключительно по имени-отчеству, протягивая его нежным голоском с придыханием, который, наверное, считает сексуальным.

— Здравствуйте, Лиля. Садитесь и показывайте домашнее задание.

Надо видеть, как она опускается на табурет, взметнув подол коротенького платьица и скрестив стройненькие ножки. Про себя я называю ее «нимфетка вульгарис», то есть обыкновенная. Не понимаю, как мужчины ухитряются что-то находить в таких вот лилечках, но факт остается фактом — что-то находят. Именно в них, а не в умных и целеустремленных коровах вроде меня.

Естественно, никакого задания Лилечка не приготовила, надеясь компенсировать это наивным взмахом своих длиннющих ресниц. Но со мной такие фокусы не проходят. Невозмутимо — иногда у меня довольно неплохо получается быть удавом — я раскрыла учебник на странице с заданиями и положила перед ней:

— Делайте сейчас. Будет непонятно, спрашивайте. А тему, которую мы должны были пройти сегодня, перенесем на дополнительное занятие. — Я сделала паузу. — За дополнительную плату, разумеется.

— Хорошо, — улыбнулась Лилечка.

Ей было по барабану. За уроки все равно платят ее родители. И, наверное, не делают при этом такого лица, как моя мама, когда я прошу у нее денег на новые кроссовки, потому что у старых уже не осталось подошв.

Лилечка замечталась над учебником, а я присела на кровать и вернулась к собственным конспектам и билетам. Первое время я честно изображала из себя педагога — взрослого, матерого и безгранично далекого от школярских проблем. Но сейчас мне наплевать. Как и Вениаминычу плевать, подрабатываю ли я репетиторством.

И тут, конечно, к нам ворвалась мама.

— Анюта! Шо ты делаешь?! Или ты думаешь, шо тебе платят за… Лилечка! — Это уже совершенно другим голосом. — Вы не стесняйтесь! Вы имеете право требовать с Анны Исаевны, шоб она учила вас как следует! Вы непременно должны поступить, Лилечка, шоб ваши мама и папа не кидали деньги на ветер. Вам чаю или кофе?

— Если можно, сока. — Юное создание потупило глазки. — Из холодильника.

— Конечно-конечно! Один момент…

Я точно знала, что никакого сока в доме нет. И что мама прямо сейчас понесется за ним в магазин, причем выберет самый дорогой, а потом поставит пакет в морозилку и запретит мне к нему прикасаться до следующего явления Лилечки. Впрочем, один плюс во всем этом присутствовал: мама исчезла.

— Продолжайте, Лиля, — сказала я. — Если вы поторопитесь, мы, может быть, еще успеем начать новую тему.

— Ой. А я как раз сегодня хотела отпроситься у вас пораньше, Анна Исаевна…

Удав во мне умер; возродилась Анна Гроссман, дочь Лии Гроссман, причем достойная дочь. Но повела себя цивилизованно: не заорала во всю гроссмановскую глотку, напоминая об опоздании на один час пятнадцать минут, невыполненном домашнем задании и ярко накрашенных губках, с какими ходят куда угодно, но не в приличный дом к репетитору. А просто поднялась с кровати, подошла к столу, нависла над нимфеточкой всей своей тяжестью и, сузив глаза, негромко выговорила:

— Фиг ты поступишь.

Лилечка пожала плечами:

— Ну и что? Это папина идея насчет МИИСУРО. В крайнем случае пойду на контракт, и то исключительно ради комбинаторики. Хотя, знаете, Анна Исаевна, поступать вообще не обязательно. Мне девчонки рассказывали, открылась одна контора, где комбинаторируют просто так, без всякой учебы. За хорошие деньги, разумеется. — Она показала ослепительно жемчужные зубки. — Дать вам адрес?.. Не для вас, конечно, для ваших учеников.

Если в последней фразе и содержалась издевка, то я не уловила ее. Нежный голосок воспринимался как нечто нейтрально-журчащее, абсолютно лишенное смысла, и меня попустило. В конце концов, пусть ее выметается, и поскорее. Папа-мама платят поурочно, и в моих же интересах, чтоб уроков было как можно больше. И опять-таки мне самой надо готовиться. И так массу времени потеряла.

Лилечка приняла мое молчание за знак согласия и продолжала о чем-то журчать. Дурочка, зачем тебе комбинаторика? Ведь главная цель твоей жизни — поудачнее выскочить замуж, а потом завести… нет, что вы, какого ребенка? — любовника, и желательно не одного. Впрочем, в такой тонкой сфере тем более важно уметь делать безукоризненно правильный выбор. А решать квадратные уравнения совершенно не обязательно.

— …Так вы меня отпускаете, Анна Исаевна?

Как будто я держу ее здесь прикованной цепью к ножке стола.

— Ну пожалуйста! — Она понизила голосок почти до шепота. — У меня свидание…

Я скорчила милостивую рожу.

— Ладно, идите, Лиля. К следующему занятию подготовьте…

Ни разу в жизни мне не приходилось уходить откуда-нибудь — в том числе из собственного дома, — таинственно бросив напоследок: «У меня свидание». Ни разу в жизни это не было правдой. И отговоркой тоже — а какой идиот бы мне поверил?

А Лилечка, между прочим, моложе меня на целых два года.

Нимфетка вульгарис. Вульгарис!..

— Спасибо, Гроссман. Я вижу, вы готовились. Давайте зачетку.

Четверо смелых, вместе со мной отправившихся в первых рядах сдавать стратегии, хором издали приглушенный не то вздох, не то стон. Вениаминыч допрашивал меня сорок минут. И только после этого убедился, что я таки готовилась. Пока я засовывала зачетку в сумку, возникла некоторая пауза: никто не хотел умирать. То бишь добровольно идти к преподавателю следующей жертвой.

В коридоре на меня набросилась вся группа. В воздухе витала паника. На втором курсе мало кто ходил в библиотеку конспектировать литературу из румянцевского списка, да и на лекциях никогда не было больше трети студентов: мы помнили халявный прошлогодний зачет, а третьекурсники клялись, что и на экзамене Вениаминыч ведет себя аналогично. Но теперь-то все уже знали, что вышел крупный облом.

— Анька, ну как там?

— Что тебе?

— Почему так долго?

— Какой билет?

— Он что, по всем темам гоняет?

— А…

— Да, Александр Вениаминович настроен серьезно, — бросила я на ходу, всем своим видом показывая, что не собираюсь оставаться и консультировать группу до конца экзамена. И уже через плечо добавила снисходительно: — Мне — пять.

После экзаменов я обычно отправляюсь в «Шар». Впрочем, все так делают. Единственная разница: если большинство идет туда веселыми компаниями выпить кофе и отпраздновать победу, то мне необходимо реально восполнить расход калорий, независимо от того, подошло ли уже обеденное время. У меня такая физиология; кто тут виноват?

Естественно, «Шар» был почти пуст. Тетя за стойкой налила мне тарелку борща и выдала бифштекс, уже не комментируя (все-таки не первый раз за месяц и даже не второй) моего несвоевременного аппетита. Я прошла в конец «Шара» и устроилась за дальним столиком лицом к вогнутой стенке. Солнце постреливало лучами из-за деревьев, зажигая на стекле горячие блики, но кондиционер пока побеждал, и здесь было почти прохладно.

Я зачерпнула ложку борща. Ну что ж, Анна Гроссман, тобой можно гордиться. Пятерки Вениаминыч в этом году строго отсчитывал по пальцам одной руки. Нынешняя сессия вообще выдалась как никогда суровой; зимой нас и вполовину так не напрягали, не говоря уже о благословенной памяти первом курсе. Причем теперешних первокурсников, насколько я знаю, тоже не пожалели, равно как и наших старших товарищей.

И не рассказывайте мне, что это фатальная случайность.

Кто-то, может быть, и верит. Но для любого человека с мало-мальски аналитическим складом ума тут прослеживается четкая закономерность. Да что там прослеживается — буквально колет глаза! Во всяком случае, мне.

Именно в этом семестре был легализован проект «Миссури». Нормально?.. Два с половиной года людей комбинаторировали без их ведома и согласия, а затем сделали наивные, как у Лилечки, глаза, рассказали с трибуны о новейших революционных технологиях, а под шумок предложили всем недовольным провести рекомбинаторику. Сугубо конфиденциально. Где-то в июне, на летней сессии. Точное время и место сообщают каждому подавшему заявление отдельно. Трогательная, а главное, своевременная забота о правах человека.

Лично я не понимаю одного: какого черта Цыбе-старшему и компании вообще понадобилось выбираться из тени? Причем так поспешно и довольно грубо. Такое чувство, что кто-то вывел эту шарашку на чистую воду, и пришлось срочно делать превентивный ход. Мол, мы и сами давно хотели признаться, заявить о себе в полный голос, да все как-то…

Вот только не верится, что раскрыты ВСЕ карты. И резкое закручивание гаек на сессии (а что будет на вступительных экзаменах?.. Бедная Лилечка!) производит впечатление некой маскировки. Чего? Ну, хотя бы той же рекомбинаторики, которую не мешало бы ненавязчиво спустить на тормозах. Не слишком убедительно? Не знаю, может, я найду версию и получше, если подтянутся новые факты.

Я не намерена никого разоблачать. Проект «Миссури» интересует меня постольку, поскольку напрямую касается меня. Моего будущего. Или даже Будущего, если хотите.

Анна Гроссман привыкла всегда и ко всему прилагать собственные усилия: таким, как я, не объясняются в любви принцы и не выпадают миллионные выигрыши в лотерею. Я — рабочая лошадь; или рабочая корова, пусть. И в МИИСУРО я поступала, делая ставку на хорошее образование, а не на какую-то комбинаторику. Но, раз уж меня втянули в эту сомнительную авантюру, не мешало бы узнать, что она дает — чем грозит? — мне лично.

Действительно ли комбинаторика — то, что о ней говорят? Гарантированная квитанция на успех? Но успех — прерогатива немногих, а комбинаторику уже сейчас может себе позволить (правда, пока за хорошие деньги) любая лилечка. Конечно, не хотелось бы вежливо пропускать лилечек вперед уже на старте. Но, с другой стороны, элементарная логика подсказывает, что через несколько лет именно некомбинаторированные личности будут составлять в моем поколении абсолютное меньшинство. Аутсайдеров? Или наоборот — элиты, сохранившей способность пользоваться собственными мозгами?

Мое заявление на рекомбинаторику давно написано, и я постоянно таскаю его в кармане, в перегнутом надвое файлике. Еще есть время. Но оно уже поджимает.

«Шар» потихоньку начал заполняться людьми. Народ в полный голос делился впечатлениями о зверствах на сессии того или иного препода, и все это вместе сливалось в неровный, нездорово-возбужденный гул. Похоже, мало кому верилось, что они таки отстрелялись. И что впереди летние каникулы.

Я доела бифштекс с картошкой и салатом, почувствовала себя более-менее человеком. Собрала на поднос грязную посуду и, оставив сумку на стуле, пошла брать сок с булочками. Булочек — минимум четыре штуки, по требованию организма. Никогда не садилась ни на какие диеты и не собираюсь: раз уж угораздило родиться коровой, самое честное и разумное с этим смириться.

Я как раз стояла у стойки, когда увидела их в дверях.

Андрей. Через весь «Шар» было видно, как он улыбается. Будто солнечные блики на выпуклой поверхности стекла.

А она держалась за его руку и — мелкая, стриженая, в джинсах — казалась издали его младшим братишкой. Нелепица, полнейший абсурд. Когда Андрей встречался со Звениславой, это было по крайней мере понятно.

Я помахала им и показала на свой столик, где пустовало три места — даже больше, чем надо. Кажется, Андрей кивнул. Сказал что-то Алине, и она двинулась в указанном направлении, в то время как сам Андрей пошел к стойке. Уже образовалась небольшая очередь, меня подталкивали в спину, да и вообще было бы глупо его дожидаться.

Вернулась на место; за столиком по-прежнему одиноко торчала, привалившись к спинке стула, моя сумка. Алина села за соседний стол, ко мне спиной. Вот стерва. Впрочем, когда подошел Андрей с двумя стаканами сока и устроился рядом, даже не поздоровавшись со мной, я самоотверженно решила, что ошиблась. Они просто меня не заметили.

Я видела его в профиль. Четкая линия от лба до подбородка, черточка светлых ресниц над длинным глазом, половина улыбки. Вот повернулся в три четверти — и все равно не увидел меня, потому что смотрел на нее. Совсем близко: я не могла не слышать их разговор, поначалу почти бессмысленный, будто телефильм, включенный на середине.

— …Так говорить, что да?

— Не знаю еще, как буду успевать.

— Да ну тебя, Алька, ты всегда везде успеваешь.

— Может, я просто не захочу.

— Как определишься, дай знать. Чтоб народ успел собраться…

Похоже, они обсуждали очередную вечеринку в общежитии. Андрей потрясающе умеет их организовывать, и многие столичные ребята тоже туда ходят — кроме, конечно, законченных мажоров из числа золотой молодежи. Когда-то и я старалась не пропустить ни одной; пока не услышала случайно в болтовне однокурсниц: «А Гроссман, представляешь, весь вечер смотрела на Багалия влюбленными глазами…»

Алина пила сок. И смотрела, насколько я могла судить со спины, в стакан.

— Ты не передумал? — внезапно спросила она. Уже о чем-то другом.

И тут в лице Андрея что-то погасло. Сжалось, как будто придавили пальцем пружину. Которая обязательно кого-нибудь ударит, если отпустить. Но скорее всего не того, кого нужно.

— А какой смысл? — жестко бросил он.

Меня эта жесткость не обманула: слишком ненадежно скрывалась за ней беспомощность неизвестно кем прижатой пружины. Алину, думаю, тоже.

— Я бы на твоем месте не стала, — сказала она. — К тому же ты сам во всем виноват.

Андрей усмехнулся:

— Виноват? А мне казалось, ты согласна, что мы были правы.

— Тогда — возможно. В смысле, я так считала. — Она со стуком поставила на стол пустой стакан. — Дура была.

— Ну, кто ж знал… И потом, может быть, это ничего бы не изменило.

— Ерунда. Цыба сразу доложился бы своему отцу, и тот успел бы принять меры. До того, как информация пошла дальше.

— Какие меры?

И тут Алина впервые, кажется, взглянула на него в упор: я видела ее почти в профиль. Вот где была настоящая жесткость. Пружина, которая выстрелит только тогда, когда сама сочтет нужным.

— Тебе какая разница?

Лицо Андрея стало совсем растерянным. Он махнул рукой, явно предлагая капитуляцию.

— Слушай, Алька, мы сто раз об этом говорили… Но теперь ведь ничего уже не поделаешь. И вообще, что тебе не нравится? Проект не прикрыт, как ты боялась, единственное, что нам предоставили-таки свободу выбора…

— Ты уверен?

Она издала короткий злой смешок. И, отвернувшись, принялась разглядывать облака и деревья, искаженные поверхностью «Шара».

— Аля…

— Ну-ну. Пользуйся свободой.

Андрей тоже допил сок. Вот сейчас они встанут и уйдут. Уйдут, взявшись за руки и продолжая этот непонятный разговор из чужой, то есть своей жизни, к которой я не имею никакого отношения. Я вообще не имею отношения к Андрею. И больше не увижу его — целое лето.

Четкий профиль. Светлые ресницы. И губы — уже без улыбки.

— Я не понимаю, Аля… Неужели ты жалеешь, что мы… не совершили подлость?

Она не вздрогнула, не пошевелилась, даже будто не напряглась. Все так же смотрела в стену «Шара», как если бы ничего не услышала. Несколько длинных секунд. И только потом, не оборачиваясь, выговорила негромко, без вопроса:

— Значит, подлость.

Встала. Нагнулась, подхватила свой «дипломат», стоявший возле ножки стола. И, ни слова не говоря, пошла к выходу. Одна.

Андрей, конечно, рванулся было за ней, даже привстал — но, почему-то передумав, использовал это движение для того, чтобы сдвинуть вместе пустые стаканы. И снова сел, отстукивая на них ногтями рваный сложный ритм. А потом повернулся ко мне лицом.

Посмотрел безразлично, скользяще, как на фонарный столб, заклеенный ненужными ему объявлениями. Конечно, теперь он никак не мог не заметить меня.

Он просто меня НЕ УЗНАЛ.

Дул ветерок, и на улице было почти не жарко. Особенно в тени.

Я шла домой и думала о том, что все в порядке. Что сессия сдана на «отлично». Что впереди практика, которую умные люди считают не каторгой, а шансом устроиться на работу, в крайнем случае приобрести какой-никакой профессиональный опыт. А потом — целый месяц каникул, и не важно, что провести их придется скорее всего в пыльном городе. В августе у нас всегда жутко пылит — но это же мелочь.

Главное — что наконец-то сброшен с плеч ненужный груз. Отсечены бессмысленные надежды, идиотские мечты и гамлетовские колебания. Принято решение, которое не имеет права себя не оправдать.

Все совершенно о'кей. Не будь я такой коровой, можно было бы пританцовывать по пути.

Навстречу мне шла, занимая весь тротуар, большая семья: мама, папа, коляска с младенцем и двое ребятишек постарше. Родители — совсем молодые. Отец семейства был чуть-чуть похож на Андрея. Ну и что.

У МЕНЯ все будет замечательно. Так, как задумано. Можно достичь любой, самой высокой цели, если только сразу отсечь все изначально нереальное, дразнящее, отвлекающее от основного вектора приложения усилий.

Посторонилась, пропуская семью. Просто отсечь. Одним махом.

И не плакать. Слезы на ресницах идут разве что нимфеткам вульгарис. А у меня и ресниц-то как таковых практически нет. Я могу только реветь во всю глотку, словно обиженная корова. Но толку?..

Деревья бросали на асфальт пятнистую тень, сверху шумела листва и щебетали птички. В идиллическую картинку неплохо вписывалась стройненькая барышня в коротком летящем сарафанчике. Развевающиеся локоны, порхающая походка и цокот каблучков. Я довольно быстро поравнялась с ней и, обгоняя, сообразила, что это Лилечка.

— Ой, Анна Исаевна, здравствуйте! А я как раз к вам. То есть я помню, конечно, что у нас занятия в шесть, но в шесть я никак не смогу, и…

— А пошла ты.

— Что?

Лилечка захлопала ресницами и замерла на месте. Было большое искушение так и бросить ее позади, оскорбленную и ничего не понимающую. Но тогда, пожалуй, с нее бы сталось заявиться ко мне домой, требуя объяснений. В моих же интересах было популярно растолковать ей все прямо сейчас, и я тоже притормозила.

— Видите ли, я не намерена больше заниматься с вами, Лиля. Ваша подготовка не дает никакой возможности добиться позитивного результата, а брать деньги за негативный не в моих правилах. Всего хорошего. Поищите себе другого репетитора.

Пару секунд юное создание переваривало полученную информацию, потом вскинуло глазки и ответило с лучезарной улыбкой:

— Хорошо.

Что ж, я была за нее рада.

…Поднимаясь по лестнице — а в нашем доме очень длинные пролеты и, разумеется, нет лифта, — я порядком вспотела. Так что первым делом полезла в холодильник и вытащила непочатый пакет апельсинового сока. Холодный, сбрызнутый, как в рекламе, капельками воды. Красота!..

— Анюта!!! — возмутилась мама, застукав меня на месте преступления. — Шо ты делаешь?! Это для Лилечки!

— Лилечка больше не придет, — сообщила я, наполняя стакан. — Мам, а мне по стратегиям — пять. Мне одной во всей группе.

— Как это не придет?!!..

Следующие несколько минут я мелкими глотками прихлебывала сок (третий стакан — первый и второй опрокинула залпом) под мамин неистовый монолог о моем безвозвратно утраченном будущем, а также о том, «шо теперь подумают соседи». Мне было хорошо. Нет, правда. Для еще большего кайфа я стащила через голову блузку — страшненькое зрелище, я знаю, но маме не привыкать. В кармане зашуршал перегнутый надвое целлофановый файлик.

— Мама, а может, я не буду репетитором? — как бы невзначай спросила я, когда гроссмановский гневный поток начал мелеть. — Может, кем-нибудь другим? Президентом страны, например?

Мама враз умолкла, будто захлебнулась в мутных остатках потока. Но мысль явно показалась ей интересной. Пару секунд она обдумывала свежую идею, а затем покачала головой и печально изрекла:

— Шо ты говоришь, Анюта… С нашей-то фамилией?

АЛЕКСАНДР, 33 года

На планерку он, естественно, опоздал. Никто в редакции не мог припомнить случая, чтобы Линичук не опоздал на планерку, так что Главный уже перестал считать своим долгом применение к нему решительных дисциплинарных мер. За что и боролись.

Правда, пришлось, несмотря на сезон повальных отпусков, тащить себе стул из приемной. Но Валечка, милая девушка восьмидесяти килограммов, тоже была безупречно вышколена и держала для Александра персональное посадочное место, на которое не могли претендовать посетители.

— Вчера Оля звонила, — шепнула она. — Я сказала, ты в командировке.

— Умничка.

Он чмокнул ее в лобик, подхватил стул и ломанулся в редакционную дверь.

— Гэндальф! — шепотом погромче донеслось вслед. — Я ещё сказала, что ты сегодня возвращаешься.

Александр обернулся через плечо: на круглых Валечкиных щеках, из-за которых выглядывали очки, была написана святая невинность. И, надо признать, так оно и было. В том смысле, что милая девушка, разумеется, права. Пора бы наконец для разнообразия переночевать дома.

Впрочем, до ночи было — как до Аргентины пешком.

— …Политики! — вопрошал Главный, когда Александр переступил порог, символически пригибаясь и прячась за стулом. — Что у нас на первую полосу?

Образовалась пауза, во время которой он удобно устроился в углу, помахал оттуда коллегам и состроил всё объясняющую гримасу. Культурист Филя ответил жестом, означавшим предложение продолжить сегодня вечером в том же духе. Александр возвел глаза к небу и отрицательно покачал головой.

— А политики в отпуску, — пискнула от компьютера международница Маня. — Как и все члены парламента.

Филя открыл рот, чтобы озвучить уже написанную у него на лбу крупными буквами хохму насчет «членов», которые должны всегда быть в рабочем состоянии; но Главный опередил его, зычно крикнув в сторону приемной:

— Валя, там анонсы пришли?

— Нет еще, — донесся голосок милой девушки. — Как только, так сразу, шеф.

— Значит, так. — Грозные очи Главного медленно обвели помещение, в честь лета на треть более свободное, чем обычно. — Опять полный завал. Какие будут предложения по первой? Экономика — у вас мертвый сезон, понимаю. Культура?

Филипп, который назывался культуристом вовсе не из-за телосложения, а по своей газетной специализации, нервно вскинулся:

— Так ведь у нас тоже мертвый сезон. Вот вернется Глебовна с фестиваля, тогда…

— Криминал?

Все с надеждой посмотрели на Александра; он выпрямился, неторопливо расправил плечи. В отличие от подавляющего большинства присутствующих у него было предложение. Стопроцентное, убойное, словно козырный туз, до поры до времени припрятанный в рукаве.

— Сегодня ровно месяц, как пропал Владислав Санин. Я отслеживаю тему и веду расследование по своим каналам. Как раз накопилось материала на первую подачу. Думаю…

— Не пойдет, — перебил Главный.

То есть?!!..

По редакции пронесся тихий ропот, что в общем и целом не могло не радовать: не ты один ошарашен и начал сомневаться, понимаешь ли что-то в этой жизни. Все изумленно переглядывались. Филя сделал страшные глаза, неуловимым движением бровей указав на Главного. Маня, пользуясь тем, что ее компьютер стоял у шефа за спиной, покрутила пальцем у виска. Но, разумеется, ни одна зараза не высказалась вслух. Что ж, придется самому. Александр прокашлялся; после вчерашнего голос слушался через раз.

И тут б помещение с грацией бомбовоза впорхнула Валечка:

— Анонсы, шеф. «Информ», «Интерфакса» пока нет.

— Давай!

Главный нырнул в распечатку, водя, словно дошкольник, пальцем по строкам. Что-то доказывать уже не имело смысла.

Шеф поднял голову:

— На этот раз пронесло. Скажите спасибо, что Баба не в отпуску. — Он затормозил палец посреди бумажки и прочитал: — «12.30. Президент страны А.И.Орлинская посетит интернат для особо одаренных детей. Планируется общение с прессой. Необходима аккредитация». Кто у нас, кроме политиков, аккредитован на Бабу?

— Линичук, — бойко подсказал предатель Филя.

После планерки Главный сразу уехал, половина народу тоже разбежалась, а остальные, как всегда, тупо толклись в редакции и базарили. Филя пытался согнать международницу Маню с компьютера, чтобы показать ребятам потрясающий интернет-прикол, который вряд ли будет ходить на «дровах» в приемной у Валечки. Маня совсем было повелась, но тут углядела баннер с горячей новостью о наводнении в Китае и рявкнула на Филиппа так, что тот мигом обломался и побрел под лестницу курить. Александр пошел тоже.

Возле кадушки с желтой пальмой, над которой заботливая Валечкина рука прилепила компьютерную распечатку: «Не посыпайте меня пеплом! Пожалейте!», толпились человек пять-шесть. Фотокора Гришки среди них не было: отсыпается, гад. Придется звякнуть разбудить.

С предстоящим «нужником» о президентском мероприятии Александр уже смирился. Все-таки Баба планирует общение не только с детишками, но и с прессой. А у него как раз назрел к госпоже Президенту конкретный вопрос: почему власть в ее лице до сих пор не проявляет ни малейшего интереса к делу Санина? Все-таки пропал не последний человек в стране. Причем — вполне допустимо ненавязчиво намекнуть — не совсем посторонний ей, А.И.Орлинской, лично.

— Я, конечно, далек от ваших мрачных дел, — изрек, затягиваясь, тощий культурист. — Но слушай, Гэндальф, какого хрена запороли твою тему?

Александр пожал плечами:

— Почему запороли? У меня первая подача уже готова, поставлю на своей полосе. Ну, без выноса, и фиг с ним. Все равно прочтут.

— И много успел нарыть?

— Да уж побольше, чем родные внутренние органы. Они ведь некоторых вещей в упор не хотят видеть! Например, что он пропал еще в пятницу, а искать начали только во вторник, потому что Влад вроде бы говорил на работе, будто хочет свозить жену куда-то на уик-энд. Но почему Наталья сразу не заявила, а?.. Мне она сказала. А ментам — нет, потому что они ее и не спрашивали. Это первое. Потом цирки с тем трупом в Дубравах… кстати, сегодня должны быть результаты экспертизы, и я не удивлюсь, если положительные, хотя коню понятно…

— Что понятно? — встрял в разговор Пашка из отдела экономики. Первая редакторская «шестерка».

Александр сделал загадочное лицо.

— Подробности в номере. Не пропустите!

Выпустил фирменное «гэндальфовское» колечко дыма и стряхнул пепел на несчастную хиреющую пальму. Причем — какая жестокость! — прямо на глазах у Валечки, которая зачем-то спустилась из приемной, хоть и была некурящей.

— Гэндальф! — От укора в ее голосе в пору было пустить слезу. — Тебя к телефону. Оля.

— Валюшенька, меня нет! — взмолился он. — Нет, правда, через десять минут еду на мероприятие. Ну пожалуйста, пупсик…

Возможно, женская солидарность и отступила бы перед мужским обаянием. Если бы не пальма.

— Через десять минут? Я так и передам, — безжалостно отчеканила милая девушка.

Развернулась и могучей поступью потопала в приемную. Александр поплелся следом, затушив окурок о пальмовый ствол. Культурист Филя напоследок состроил очень выразительную сочувственную морду. Филя был свободным человеком. Он уже года полтора как развелся с женой.

— Доброе утро. Как съездил?

Приветливый голос в трубке сбил Александра с толку, и он чуть было не попалился. В последнюю секунду вспомнил-таки свое алиби:

— Привет, Оль. Нормально, только устал, как собака…

— Понимаю. — Тут он почувствовал подвох и не ошибся. — Знаешь, Саша, я звонила Гришиной жене. Представляешь, он тоже — как собака. Приволочился в два часа ночи и до сих пор дрыхнет. Но перед этим, она говорит, тебя вспоминал.

— Само собой. — Александр решил держаться до последнего. — Мы же вместе ездили. Гришаня у нас единственный фотокор, кого б я еще взял?

— Заберешь Дашку из садика.

Оля всегда была мастером на крутые перекиды темы.

— …И по дороге купишь хлеб, масло, стиральный порошок. Запиши. Сегодня у МЕНЯ командировка на день рождения Зиминой. Приду пьяная, поздно, возможно, под утро. А ты остаешься на хозяйстве, и чтобы к моему возвращению…

— Ты прелесть, Олька, — улыбнулся он. — Слушай, напомни Гришкин телефон, пора уже выдергивать его на Бабу…

— Куда-куда?!.

…Александр прыгал через две ступеньки, поскольку лишь в последний момент допер, что единственный редакционный водитель куда-то повез шефа, а потому до интерната для одаренных детей (бывшая загородная дача некоего графа, теперь в черте города, но в о-о-очень отдаленном районе) придется добираться на перекладных, да еще и где-то пересечься с фотокором. Поэтому экономист Пашка, шагнувший ему навстречу из-за пальмы, был ну совсем не в тему.

— Чего тебе? Только быстро, я уже опаздываю.

Под лестницей уже никто не курил. Было тихо и гулко.

— Гэндальф, — негромко выговорил Пашка. — Главный очень просил тебя попридержать пока материал по Санину.

— С какой это стати? — Он все-таки притормозил.

— Главный просил. Очень.

Александр подошел поближе и, преодолевая желание взять «шестерку» за грудки, раздельно выговорил в упор:

— Нет, Паша, материал будет. Влад был моим другом. Так и передай Главному.

Получилось малость патетично; у экономиста дрогнули губы, и он стал похож на человека. Улыбнулся во всю ширь и сказал примирительно:

— Да ладно, он же только просил. Слушай, если ты дружил с Саниным, почему не стрельнул у него с десяток компов? А то две машины на всю редакцию, это ж смех… Хотя теперь-то что говорить.

Александр шагнул на ступеньку. Обернулся через плечо:

— Если я говорю «был», то не потому, что верю в его смерть. Труп в Дубравах — подстава, липа. Что бы там ни показала экспертиза.

И закончил уже пролетом ниже:

— Просто Влад Санин очень давно перестал быть моим другом.

— До чего же в кайф работать с Бабой! — сказал Гришаня.

Недавно он справил себе цифровой фотоаппарат и теперь щелкал без перерыва, запечатлевая, как Президент страны изящно нагибается, чтобы чмокнуть в щечку какую-нибудь особо одаренную девочку с бантиками или подарить коробку конструктора способному мальчику-очкарику. Она действительно неплохо смотрелась в окружении юной поросли — прям-таки супермногодетная мать-героиня с бесконечно любящей, мягкой и улыбчивой гримаской на лице. При этом, надо признать, безумно стильная и элегантная.

Странно, припомнил Александр, в институте ей, разумеется, не отказывали ни в уме, ни в пробивной силе, но почему-то не считали красивой, даже обаятельной. И все, конечно, выпали в осадок, когда сам Андрей Багалий, очаровашка, всеобщий любимец… ну и где он сейчас, этот ваш Багалий?..

Официальная часть мероприятия подошла к концу, детишек построили концлагерной колонной и погнали в столовую. Александр мысленно дал себе слово ни за что не позволить Оле засунуть Дашку в это заведение. Хотя если Олька упрется… он ведь и комбинаторировать дочь категорически не хотел, а толку?

Проверил, не глючит ли диктофон. Старая машинка работала нормально, только вот обещанное общение с прессой, похоже, откладывалось, поскольку Баба в окружении свиты и расфуфыренных работников интерната направилась в противоположную от журналистов сторону — вслед за детишками, видимо, дегустировать здешний общепит. Рослый телевизионщик позади Александра тихо матюкнулся.

Вернулся довольный Гришаня. Рухнул рядом на лавочку и тут же принялся просматривать отснятые кадры на миниатюрном цифровом мониторчике. Их было нескончаемое количество: Гришка фанател от Бабы, над этой его страстью прикалывалась вся редакция.

— Вчера выводил фоты Палыча, — заговорил он, не поднимая головы. — Тоже фактурный мужик, но как подумаешь… нет, ты глянь, Гэндальф, какой ракурс!.. Как представишь себе: выбрали б его, и пришлось бы каждый божий день снимать эту морду кирпичом. Я за Бабу голосовал. За нашу Ба-а-абу, — любовно протянул он и снова сунул фотоаппарат Александру под нос. — Вот эту на полосу и не проси, отдам на выставку.

— А Палыч как вышел, ничего?

— Все путем, третий сорт не брак. Уже в папке у верстальщиков.

Александр довольно покивал. Свежая, послевыборная фотография Владимира Николаенко была большой удачей. Экс-кандидат в Президенты, давно всеми похороненный политический труп некомбинаторного возраста, до вчерашнего дня вообще наотрез отказывался встречаться с журналистом. Пока сам не убедился — не без помощи родных органов, — что якобы санинское тело вовсе не случайно обнаружили именно в Дубравах, на территории, непосредственно прилегающей к его даче.

Это интервью должно было послужить запалом к бомбе. Никто, кроме Палыча, которому уже, в сущности, нечего терять, не посмел бы вслух обвинить в исчезновении Владислава Санина всемогущий проект «Миссури».

Интересно будет сопоставить с тем, что скажет по данному поводу Баба. А что-то сказать ей таки придется.

— У меня через сорок минут эфир, — с ненавистью процедил за спиной телевизионщик. — Где она там, эта…

Александр молниеносно, раньше Гришани, развернулся к матерщиннику лицом и негромко, почти без угрозы, предупредил:

— Не оскорбляйте женщину.

— …наше Будущее. Во все времена люди надеялись, что их дети достигнут большего, чем удалось им самим. Но только теперь подобные мечты стали реальностью. Сегодня я познакомилась с маленькими, но уже проснувшимися талантами, даже, не побоюсь быть высокопарной, гениями, уникальные способности которых обнаружили себя исключительно благодаря ранней комбинаторике, разработанной в рамках проекта «Миссури».

— Не пиши, — шепнул громила-телевизионщик своему оператору.

— …Я на собственном опыте знаю, как трудно овладевала общественным сознанием идея о необходимости всеобщего комбинаторирования. По сей день НК-центры работают в режиме полной конфиденциальности и на добровольных основаниях. Однако не за горами время, когда нейронная комбинаторика будет производиться непосредственно в роддомах и станет такой же всеобщей и обычной процедурой, как профилактическая прививка. Прививка против нелепых случайностей, неправильно выбранных путей и сломанных судеб. И тогда во всем мире заговорят о поистине великой комбинаторированной нации, как сегодня в нашей стране уже говорят о комбинаторированном поколении. Я верю, что наши дети изменят мир!

«Комбинаторированная нация» — сильно сказано, усмехнулся Александр. Черт, до чего же убойно можно было бы поприкалываться на эту тему, если б материал предназначался оппозиционной газете…

Баба стояла на верхней ступеньке интернатского крылечка, а вокруг плотным кольцом громоздились телекамеры. Запасливые телевизионщики и радийщики тянули к ней микрофоны-«удочки», менее запасливые горбились на полусогнутых под камерами, держа микрофоны в протянутых руках, по два-три сразу: выручали коллег, оттертых в задние ряды. Большинство газетчиков толпились у Бабы за спиной, но ему, Александру, не повезло… или как сказать.

В общем, он устроился на корточках на том же крыльце, ступенькой ниже. Как раз у ее ног, вроде верной собачки или шута. И готов был поклясться, что Баба заметила его, узнала и чуть-чуть усмехнулась.

— А теперь госпожа Орлинская ответит на ваши вопросы, — прогудел из-за Бабиного плеча ее пресс-секретарь. — Господа журналисты, у вас десять минут. Просьба формулировать четко и сжато.

Посыпались вопросы. Разумеется, ни один из них не касался ни одаренных детишек, ни «великой комбинаторированной нации», ни Будущего с большой буквы, ни давно навязшего у всех в зубах проекта «Миссури».

— Какова ваша позиция по конфликту на Ближнем Востоке?

— Прокомментируйте ситуацию с поставками нефти по трубопроводу…

— …слухи о назревающем в парламенте…

— …относительно вакансии на…

— …по бюджету…

Александр честно записал на диктофон девять с чем-то минут журналистского галдежа и президентских откровений. Слегка рискуя, дождался предупреждения пресс-секретаря насчет последнего вопроса, после чего обычно образовывалась короткая, но ощутимая пауза. Во время которой можно было встретиться с ней глазами — снизу вверх.

Привет. Прошу тебя, не увиливай. Не по старой дружбе — никакой дружбы между нами не было, не говоря уже о чем-то еще… Просто по старой памяти:

— Алина Игоревна…

Оказалось, от интерната и почти до самой редакции ходит прямая маршрутка, из конца в конец. Гришаня родился в этом городе, безумно любил его и стопроцентно ориентировался и в исторических подворотнях, и среди спальных новостроек. А вот Александр за пятнадцать лет так и не сумел стать столичной штучкой. И добирался бы сейчас, как идиот, кружным путем, на трамвае и метро.

Они устроились на задних сиденьях, и Гришка тут же снова погрузился в созерцание сегодняшних снимков. Александр смотрел в окно и додумывал свою статью, которую следовало довести до ума за пару часов, оставшихся до сдачи номера. Плюс еще «нужник» на первую полосу… но это он накатает за две минуты, в жанре расширенной текстовки под Гришаниным шедевром.

На его вопрос госпожа Орлинская ответила исчерпывающе: независимая экспертиза подтвердила, что «дубравское тело» принадлежит главе корпорации «Санин-Компьютерлэнд» Владиславу Санину. Она, Президент, восприняла это как личную трагедию. Уже подписан указ о создании комиссии по расследованию убийства, и хочется верить, что как исполнители, так и заказчики понесут заслуженное наказание. Алина не стала распространяться о своих общих с Владом студенческих годах; все присутствующие должны были вспомнить и так. Поверить в ее «личную трагедию».

Александр бы тоже поверил — если б до сих пор власть хоть как-то отреагировала на исчезновение Санина. Но ведь они почти месяц в упор ничего не замечали — до обнаружения этого самого тела. А теперь вот — указ, комиссия. И результаты экспертизы, которые будут обнародованы лишь сегодня во второй половине дня, Алине Игоревне, оказывается, уже известны. Трогательно, но как-то нелогично.

Он раскрыл на колене подпрыгивающий блокнот и неразборчивой скорописью зафиксировал основные ударные моменты, которые надо вбить в уже готовый костяк статьи. Как бы минут на двадцать согнать Маню с компьютера?

Сильно тряхнуло, и карандаш прочертил через весь блокнот длинную некрасивую линию. После чего писать стало очень удобно, потому что маршрутка остановилась. Александр выглянул в окно и чертыхнулся: впереди по шоссе, заворачивая за угол, стояла хорошая обеденная пробка.

— Гриш, нам еще далеко?

Фотокор не слышал, по-прежнему пялясь в аппарат. Пришлось накрыть окошко ладонью, чтоб он взвился и захлопал малость закумаренными глазами.

— Пробка, Гришаня. Здесь метро близко? Или уже пешком дойдем?

Гришка проморгался и вытянул шею к окну, проводя рекогносцировку. После чего с сомнением покачал головой:

— Метро в этом районе построят лет через двадцать. Пешком чапать часа три, как раз под сдачу. Можно бы, конечно, пересесть на сто четвертую… но фиг ее знает, кажется, она уже не ходит. В общем, Гэндальф, сиди и не рыпайся. Скоро поедем.

Ему хорошо было говорить. Он-то свое уже отщелкал, осталось только выбрать, с каким из снимков любимой Бабы не жалко расстаться ради первой газетной полосы.

Тем временем пассажиры начали все громче высказывать свои претензии неизвестно к кому и делиться неизвестно с кем своими неотложными проблемами. Александру до жути захотелось закурить. А также заткнуть рот визгливой бабульке через проход и зашвырнуть куда-нибудь подальше Гришкину цифровую цацку.

Вместо этого он перевернул чистую страницу блокнота и без единой помарки накатал короткий, но душевный отчет о пребывании госпожи Президента в интернате для особо одаренных детей. Одним грузом меньше. Затем выудил наушники и начал мотать диктофонную запись в поисках своего вопроса и ее ответа: президентская цитата должна быть точной. Без интерпретаций и комментариев: ты работаешь в мелкой и бедной, но верноподданной газете. Но те, кому надо, поймут

«…о поистине великой комбина…» Черт, далековато отмотал.

Хотя…

Вернул сегодняшнюю запись к началу и добросовестно прослушал еще раз пустопорожнюю на первый взгляд речь о роддомах и прививках. О проекте «Миссури». Который за последние годы настолько прочно ввинтился в повседневную жизнь, что он, Александр, как и все, давно перестал его замечать.

Но который мог иметь отношение к делу Владислава Санина. По мнению искусно подставленного кем-то Владимира Николаенко. И по мнению самого Александра тоже.

Пятнадцать лет назад первокурсник Влад по молодости и дерзости начал копать под секретный эксперимент, поставленный над студентами его института, в том числе и над ним самим. И узнал не так уж мало! — черт возьми, вспомнить только тот зимний вечер в общаге… а ведь Влад собирался еще и взломать сервер проекта, что наверняка и сделал. Узнал достаточно, чтобы ОНИ зашевелились.

Даже в то время это казалось нереальным. Восемнадцатилетний пацан напугал ИХ настолько, что была произведена кардинальная реорганизация проекта, по сути, его легализация, выведение из тени? Неужели не проще было бы… в общем, уже тогда?..

Скорее всего ОНИ спохватились слишком поздно: информация пошла дальше, причем по нужным адресам, — юный Влад был уже очень грамотным компьютерщиком. Он успел себя обезопасить, и ОНИ вынуждены были срочно искать запасные ходы. А также — договариваться с ним, с этим не по годам умным и опасным пацаном.

И договорились. Предложили именно ему разрабатывать программное обеспечение под проект «Миссури»: очень хорошая работа за очень хорошие деньги. Проинструктировали, о чем говорить, а о чем молчать; наверняка же и после санинских разоблачений осталось что-то — многое? — по умолчанию. ОНИ его попросту купили, Разве трудно купить первокурсника, парня восемнадцати лет, честолюбивого и к тому же, помнится, безнадежно влюбленного?

Все это было давно. И не имело бы значения, если б не события последнего месяца.

И если бы не…

Александр усмехнулся. В какой тихий ужас пришел он сам, на одном нахальном везении проникнув в секретную лабораторию, запрятанную в бездонном подвале на задворках МИИСУРО! Хирургическая белизна, все эти компьютеры, сканеры, каталоги нейронных карт… Обычный реквизит любого, самого заштатного НК-центра. Куда год назад он — совершенно добровольно и конфиденциально! — отвел собственную дочь.

Но «великая комбинаторированная нация»?

Что-то новенькое для старого доброго проекта «Миссури».

Когда маршрутка доползла до конечной (и не под самой редакцией, а за три квартала, убить мало Гришку-Сусанина!), до сдачи номера оставалось всего ничего. Александр несся вприпрыжку, не заботясь, поспевает ли за ним фотокор. Доработать статью уже не удастся, придется ставить как есть, дополнив только президентским комментарием. Ничего, главное — застолбить тему. Остальной материал отложим до следующих подач.

И обязательно как можно скорее вызвонить Наташку: она должна оспорить результаты экспертизы, нельзя же проглатывать подобную липу. Кровь с носу, должна. Даже если ей, как ему показалось при встрече, по большому счету наплевать.

…Под лестницей возле пальмы было небольшое столпотворение: странно, обычно издерганный народ сползался сюда курить уже после сдачи. Сразу несколько человек — Маня, Филипп и студент-стажер из спортивного отдела— рыпнулись навстречу Александру, однако он и не подумал остановиться. Что бы тут ни стряслось, материал по Санину пойдет в номер. А если Главный таки захочет его снять — будет скандал и публичное, на всю редакцию, признание в трусости, а не спуск на тормозах по причине опоздания.

В приемной, склонившись над клавиатурой, тихо плакала Валечка. При звуке шагов Александра подняла голову: щеки в красных пятнах и мутные, залапанные очки,

Он глянул на часы и позволил себе минуту задержки.

— Что случилось, пупс?

В этот момент распахнулась дверь, и в проем боком протиснулся крупный дядя в обнимку с монитором редакционного компьютера; сверху трепетала птичка на липучке, талисман международницы Мани. Надо бы отлепить, машинально отметил Александр… а что, неужели мы наконец разжились новой машиной?

— Нас закрывают, — беспомощно выговорила Валечка. — Сейчас вынесут оргтехнику и будут опеча…

Слезы хлынули из нее с новой силой: милая девушка всегда была чересчур впечатлительной. Впрочем, сейчас у нее, кажется, есть причина… Удивления он, как ни странно, не чувствовал. Черт, надо бы спуститься к пальме и прояснить подробности.

У него на шее все еще болтались наушники; Александр снял их и, подойдя со спины, надел на плачущую Валечку. Подсоединил и положил ей на колени карманный СО-плейер:

— Держи. Я всегда слушаю, когда по-настоящему хреново… Звенислава. Не знаешь?.. Так будешь знать: очень хорошая музыка. Не плачь, пупсик. Жизнь-то продолжается.

Придвинул к себе телефон и начал набирать номер Наташки Лановой.

Тьфу ты, черт, никак не привыкнуть, — Саниной.

АЛИНА, первый курс

Лето началось фигово. Пожалуй, хуже не бывает.

Первым экзаменом в нашей группе поставили «Теорию и практику коммуникаций» — у всеми любимой доцента Мироновой. В начале семестра я честно высидела полпары и признала, что настолько бездарно растрачивать время попросту преступно. К тому же Леська со второго курса объяснила, как это делается: покупаешь у Миронихи ее книжку и учишь наизусть — ничего сверх написанного там доцент все равно не спросит, поскольку выложилась в этом труде целиком, до выжатой шкурки.

Книжка была небольшая, страниц на сто пятьдесят. Покупать я ее, понятно, не стала, взяла у Андрея. А напрасно.

И тем более напрасно обрисовала эту коллизию вслух на работе.

Впрочем, все к тому шло. Ловить спиной косые взгляды мне приходилось уже давно. И напарываться на внезапную тишину, появляясь в курилке, тоже. Но такой роскошной — в стиле Версаля времен Людовиков — интриги я никак не ожидала. Даже, блин, где-то льстит самолюбию.

Для начала наша незаменимая Инга, серый кардинал при шефе (в чине секретарши), сочувственно покивав моему рассказу о бестселлере Миронихи, неожиданно спросила: как это я, такая умная, не знаю своих прав? Имелось в виду неотъемлемое право каждого работающего студента на внеочередной отпуск на время сессии. Допустим; но мне всегда казалось, что на нашу коммерческую контору с зарплатами в конвертах подобные телячьи нежности не распространяются. «Что ты! — Это уже Оксана Федотовна, главбухша. — Когда мой Петя (мальчик в штате, но без определенных обязанностей) еще учился, он никогда не приносил экзамены в жертву…» и т.д., и т.п.

Инга по доброте душевной выяснила, не слишком ли занят шеф, и провела меня в высочайший кабинет за подтверждением вышеизложенного. Шеф подтвердил, не поднимая головы; мне еще тогда показалось, что он таки занят, и достаточно слишком. Но все сомнения перечеркнула мадам Одинцова, моя непосредственная начальница. Вот ее слова без купюр: «Алечка, деточка, иди сдавай, и чтобы до двадцать пятого — или когда там у тебя? — ноги твоей тут… Ингуша, боже мой, какой шарфик! Где ты взяла такую прелесть?!»

Я появилась на работе значительно раньше, через три дня. Но приказ о моем увольнении за прогулы уже был подписан. Оксана Федотовна сочувствовала. Одинцова оправдывалась: мол, я же ничего не решаю, это все шеф… Шеф, понятное дело, ничего не помнил. Честно переспросил у кардинала: Инга, естественно, тоже не помнила и смотрела на меня, как версальская дама на неизвестное науке насекомое. Вуаля!..

Андрей сказал: да. В компании его отца за последние несколько месяцев по разным причинам уволили всех подрабатывавших там студентов МИИСУРО. Кроме, разумеется, самого Андрея.

— Твой батя боится, что какой-нибудь шустрый «миссуровский» мальчик лет через пять займет его кресло?

— Не говори глупостей, Алька. Просто… ты же знаешь, как люди, которые всю жизнь честно вкалывали и ме-е-едленно ползли вверх по лестнице, относятся к… комбинаторированным. В коллективе нарастают нездоровые настроения, и отец боится…

— Значит, все-таки боится.

…На экзамене у доцента Мироновой я честно оттарабанила наизусть три параграфа из ее бессмертного труда: у меня хорошая оперативная память, в том смысле, что, теряя актуальность, ненужная информация исчезает из нее бесследно. Преподавательница слушала с никаким выражением лица, а потом задала один-единственный вопрос:

— Почему вы не ходили на пары, Орлинская?

Второкурсница Леська предупреждала, что насчет работы Миронихе ни в какую не катит. Да мне и самой не хотелось вспоминать про эту… (вставьте эпитет, по возможности печатный) работу.

— По разным причинам… Но вы очень хорошо изложили материал в вашей книге.

— Я вижу, что вы читали.

Ее физиономия будто бы смягчилась, но после мимолетного взгляда в ведомости снова затвердела, как надгробный памятник.

— Все равно необходимо посещать лекции. Четыре.

Помнится, я возмутилась, причем вслух, принялась что-то доказывать, требовать проверить мое знание материала десятком дополнительных вопросов… Потом, конечно, было стыдно. Но — четыре!!! МНЕ!!!..

Леська объяснила. Мирониха проставляет в ведомостях крестики напротив фамилий: кто купил у нее книжку. Именно купил, а не по собственной дурости выучил наизусть.

А сегодня я поссорилась с Андреем. И, кажется, на этот раз навсегда.

Я прошла на кухню, поставила на плиту джезву и заняла позицию на изготовку. Вы когда-нибудь пробовали варить кофе на электрической плите? Моя давно красовалась стильными коричневыми потеками, за что хозяйка уже обещала стянуть с меня дополнительную плату. На чуть теплом сизо-черном диске кофе закипает только после того, как лопнет любое терпение. Во всяком случае, я очень редко наблюдала этот процесс собственными глазами.

Но сегодня мне было абсолютно некуда спешить. Как там дальше в том жестоком романсе? Правильно, любить тоже некого. Да не очень-то и хотелось.

Сессия, слава богу, позади. Теперь можно вплотную заняться действительно важным делом — поисками новой работы. Тем более что обстоятельства благоприятствуют: всем нам выдали бланки направлений на летнюю практику, и, согласно законодательству, ни один работодатель не имеет права указать студенту-практиканту на дверь. Единственное, что законопослушны у нас, как известно, только государственные конторы. Каковые меня не интересуют по определению.

Кстати о тех, кто меня интересует; не мешало бы набросать примерный список и сегодня же начать обзвон. Я задумчиво покосилась на джезву и, не заметив ничего подозрительного, решила по-быстрому смотаться в комнату за «Желтыми страницами».

В комнате был обычный сессийный бардак: книги, конспекты и всякие разрозненные бумажки грудами валялись на столе, на обоих стульях, на раскладном диване и местами на полу. Поперек диванной спинки нагло разлеглась Андреева куртка-ветровка; тьфу ты, черт, придется как-то пересекаться с ним, чтоб отдать. Надо же быть идиотом: брать с собой куртку в такую жару, надеясь, видимо, на резкое утреннее похолодание… ну и по фиг.

Неформатные «Желтые страницы» торчали из-под низу высокой стопки книг в углу; давно пора бы разжиться еще одной книжной полкой, обрастаю ведь понемногу. Не заботясь о целости пизанской башни, я рванула «Страницы» за потрепанный корешок — и, заслышав шипение и бульканье, ринулась на кухню.

Я всегда и везде успеваю. Но только не к закипанию кофе на этой долбаной электроплите. С первой же зарплаты на новом месте куплю нормальную кофеварку.

Остатков на дне джезвы хватило почти на полчашки, она у меня маленькая. Забравшись с ногами на табурет, я принялась за кофе, оставив живописную звезду на плите, как всегда, на потом. Потом, правда, придется отскребать чуть ли не зубами, но мне по фиг. Надо думать, как жить дальше. Причем думать конструктивно: делая в «Желтых страницах» отметки напротив подходящих по профилю контор и выписывая телефоны с адресами на отдельный листок.

«Добрый день. Меня зовут Алина Орлинская, я окончила первый курс МИИСУРО по специализации „Менеджмент, маркетинг и реклама“. Узнайте, пожалуйста, у вашего шефа, когда я могу с ним встретиться по поводу прохождения у вас летней практики». Вежливо, но без намека на вопросительную интонацию. Секретарши, как правило, не любят вопросов, но хорошо понимают команды.

Как все просто, когда есть повод. Вспомнить только, как оно было осенью — без постоянной прописки, высшего образования, опыта работы и даже свободного времени. Но добилась же!.. И за несколько месяцев превратилась из «девочки-куда-пошлют» в ценного штатного сотрудника. Достаточно, блин, ценного, чтобы уволить не просто так, а разыграв целую драму версальского двора.

«Да, я уже работала в этой сфере. Почему уволилась? Не видела для себя дальнейших перспектив профессионального роста. Я ведь еще учусь, и для меня главное не заработок, а возможность постоянно совершенствовать квалификацию».

И поведутся, куда они денутся. На редкую возможность заполучить бесплатную (поначалу), но далеко не бесполезную — особенно в период отпусков — трудовую единицу. Ну и плюс солидная бумажка с кучей печатей: направление на практику не откуда-нибудь, а из самого МИИСУРО.

Как-то очень некстати припомнилась компания, возглавляемая отцом Андрея, откуда более-менее аккуратно вычистили всех наших с ним однокашников. Что ж, значит, Багалий-старший — никакой не бизнесмен, а просто закоснелый директор завода старого-престарого образца. И к тому же трус: я ведь явно попала в точку, когда схохмила насчет его директорского кресла. Трус и дурак. И это, очевидно, передается по наследству.

…Трус. Трус и дурак.

А зато как долго, наверное, и как тщательно он продумывал свою «мотивацию»… тьфу ты. Как у него все выходит красиво, стройно, будто решение алгебраической задачки. Начиная с того зимнего вечера в общаге, когда Санин и Линичук развивали свои бредовые (пусть и частично оправдавшиеся — все равно бредовые) идейки, а мы с ним потом так героически, благородно — не иначе партизаны на допросе! — не стали выкладывать всего этого Руслану Цыбе. Уже и не помню, почему я не стала, наверное, потому что органически его не перевариваю. А он, Андрей, оказывается, «не совершил подлость». Гром аплодисментов, переходящих в овации. Скупая слеза умиления.

Только на самом деле все это совершенно ни при чем. Ни наше якобы благородство, ни его последствия, ни торжественный треп о свободной личности и подопытных кроликах. Просто батя сказал ему: надо. Иначе и тебя, Андрюша, придется уволить. И плакало твое теплое, насиженное моей задницей кресло.

А большего ему, пожалуй, и не нужно,

Я допила кофе, поперхнулась гущей, которой в чашке всегда вдвое больше, чем обычно, если он убегает. Поколупала ногтем еще не совсем засохшую коричневую звезду, потрогала соседние потеки, наслоившиеся на плите за всю сессию, и, вздохнув, полезла за чистящим порошком.

И тут в дверь позвонили.

Я ни секунды не сомневалась, что это он. Пришел за курткой. И за своими книжками, которых в моей захламленной комнате, если хорошо покопаться, можно наудить с десяток, не меньше. Логично с его стороны: не дарить же.

Хотя… с него станется и заявиться как ни в чем не бывало, будто бы не заметив, что все у нас кончилось. Но в эту ловушку я не попадусь. Ни за что. Я смогу.

В коридоре мимолетно взглянула в зеркало: нормальная равнодушная морда. Сойдет.

Клацнула замком и распахнула дверь.

— Алиночка, — защебетала с порога квартирная хозяйка, — сразу хочу извиниться перед вами, понимаю, это так неожиданно. Поверьте, я с удовольствием позволила бы вам остаться до конца месяца, но мой сын только что предупредил, что через три дня возвращается вместе с семьей, а вы же в курсе, это их квартира… Он у меня такой непредсказуемый! За вами же, насколько я знаю, сохранилось место в общежитии?

Я молчала, намертво приклеив к лицу заготовленное для Андрея равнодушное выражение. Впрочем, по большому счету мне, как ни странно, действительно было по фиг.

Второкурсницу Леську тоже не так давно попросили с квартиры. Причем не утруждая себя выдумыванием вежливых объяснений.

— У тебя там кирпичи, что ли? — пыхтя, поинтересовался Линичук.

— Книжки. Обросла.

— Заноси в лифт, — тоже слегка задыхаясь, пробормотал Герка. — Я створки придержу.

Держать лифт ему пришлось минуты две, не меньше, пока Гэндальф протискивался внутрь, прижимая к сердцу и животу картонную коробку с моими книгами; все остальные пожитки уложились в два объемистых целлофановых пакета и видавшую виды длинную спортивную сумку. Герка убрал руки, и створки схлопнулись с оглушительным звуком, похожим на взрыв. Я вообще удивляюсь, почему этот подъемный гроб в нашей общаге до сих пор действует. И до сих пор никого не убил.

На блоке торчали в дверном проеме кухни четыреста десятая в полном составе и пара девчонок с других этажей. «Возвращение блудной дочери». «Изгнание из капиталистического рая». В общем, хлеба и зрелищ!..

— Что, дорого квартиру снимать? — участливо поинтересовалась Хулита.

Информация о моем увольнении с работы уже пошла в массы.

— Сейчас цены — убиться с тумбочки, — подтвердила Наташка Лановая. — Так переехала бы к Андрею. Он что, против?

— Мужики вообще сволочи, — вступила феминистка Ленка. — Мог бы хоть помочь перебраться, что ли…

Моего участия в разговоре, по-видимому, не требовалось; девочки отлично справлялись сами. Я достала давно не пользованный, чуть тронутый ржавчиной ключ и со второго раза провернула его в замке. Слава богу, моя горячо любимая соседка уже умотала на практику в свой уездный город: после нескольких месяцев автономной жизни было бы трудновато привыкать к ее храпу и мальчикам. Барышни с блока тоже вот-вот разъедутся, кроме разве что Наташки, у которой, по слухам, полным ходом идет кампания по охомутанию выгодного столичного жениха.

Впрочем, я и сама не собираюсь надолго здесь застревать.

— Кидай вещи — и к нам, — предложил Сашка. — Мне мать на днях передачу прислала, еще не все съели.

— Тут недавно написалось кой-чего, послушаешь, — подчеркнуто небрежно бросил Герка.

Раньше я с ними особенно не тусовалась — не было лишнего времени, да и общих интересов у меня с профессиональными прожигателями жизни, мягко говоря, маловато. Но вчера вдруг оказалось, что мне больше абсолютно некого попросить помочь с вещами. Действительно, не Андрея же.

Еще и пришлось тащить с собой его куртку. И кучу книг.

По сравнению с тем, что творилось в четыреста пятой, бардак на моей бывшей квартире мог бы сойти за музейный порядок. Я присела на единственную более-менее не захламленную кровать; стенка над ней тихонько шелестела сиротливыми обрывками обоев и скотча.

— У Жеки был жуткий депресняк, — пояснил Гэндальф. — Накрылась его футбольная карьера. И…

Пассаж вроде «любимая девушка бросила» подвис у него на губах. Правильно: нечего сплетничать. И вовсе не потому, что меня хоть чуть-чуть колышет личная жизнь этой бывшей… словом, Андрей тут вообще ни при чем. К тому же я и так все знаю. У нас в «Миссури» все всё знают, и с этим, блин, ничего не поделать…

Тем временем пацаны сгребли на край стола ворох конспектов, книжек, газет, огрызков яблок, семечковой шелухи, немытых стаканов, etc. Кое-что просыпалось с краю на пол, но ни Герка, ни Гэндальф не пошевелились поднять. На освободившемся островке появились какие-то банки домашних закруток, остатки слоеного пирога, початая шоколадка, помидоры и кусок сала. Разумеется, выяснилось, что нет хлеба. Солнцев вздохнул и направился к двери. Надо понимать, сегодня была его очередь идти побираться в четыреста десятую.

Сашка Линичук примостился напротив меня, повернув спинкой вперед совершенно убитый стул. Смотрел. Явно считал себя обязанным развлекать меня беседой, но никак не мог начать. Я ему не помогала.

— Бери пирог, — наконец выдавил он. — Мать пекла. У нее неплохо получается…

— Да ладно, давай Герку подождем.

— Тоже мысль.

Он слегка раскачивался на стуле, похожий на понурого всадника; стул поскрипывал, как седло, и грозил долго не выдержать. На Сашкиной руке, сжимавшей спинку, поблескивало железное кольцо. Странный он, этот Гэндальф. Вроде бы умный парень, но что-то в нем есть неправильное, изначально не дающее ему жить, как все нормальные люди. Зимой взял да и забрел в ту лабораторию… тогда еще засекреченную. И ведь всегда, по жизни его будет заносить куда не следует, на запретные, но, если разобраться, никому не нужные территории. И хуже от этого будет только ему самому.

Интересно, а он тоже… ну, подавал заявление?..

Спросила я его, конечно, о другом:

— Ты уже устроился на практику?

— Ага. — Он явно не придавал этому ни малейшего значения. — В одну газету. При городской администрации… В общем, характеристику подпишут. А ты?

Я пожала плечами:

— А меня, видишь ли, не берут. Нет вакансий. Уже на четырех фирмах категорически нет вакансий. Будем искать дальше, а что делать?

— Я думал, для практикантов вакансии не нужны. И вообще они не имеют права…

— Не нужны. Не имеют. Сегодня утром, например, у меня состоялся такой разговорчик…

Я не собиралась с ним откровенничать, тем более «в лицах», но с удивлением констатировала, что меня уже понесло:

— «Девушка, у нас нет вакансий. — Но я не претендую на место в штате, я должна пройти летнюю практику. — Это вы сейчас так говорите. А потом захотите и место, и зарплату, знаю я вас. Но имейте в виду, вакансий у нас нет и не будет. Во всяком случае, для студентов этого вашего… ну, для студентов». Короче, поблагодарила за потраченное время, развернулась и ушла. Потому что, блин, он был прав: я таки захочу и место, и зарплату. Но это еще что! Вчера в одной конторе вообще…

Линичук слушал очень внимательно, даже перестал качаться на стуле. И, когда я осеклась, вскинул голову:

— Что вообще?

У него были широко раскрытые, по-собачьи преданные глаза. Мне стало смешно. А почему бы и не рассказать?..

— Неприкрытые сексуальные домогательства — так это называется? В общем, чуть не изнасиловали на столе, пришлось срочно делать ноги. Чего, думаю, и добивались. Какой идиот, скажи, станет на полном серьезе МЕНЯ сексуально домогаться?

И тут Гэндальф покраснел. Прямо на глазах вспыхнули малиновым уши, щеки пошли темными пятнами. Резко качнулся; ножка стула с хрустом сломалась под горе-всадником, и он едва удержался на ногах, расставленных над перекосившимся сиденьем. Он что, до сих пор девственник? Или…

Я усмехнулась. Почти весело.

— Ничего смешного, — бросил Гэндальф.

Пересел на кровать. И заговорил совсем не о том, чего я ожидала:

— Вовку с шестого этажа знаешь?.. Ну, длинного? Его избили позавчера. Какие-то левые пацаны, ни за что. Вернее, только за то, что он студент «Миссури». До народа потихоньку начинает доходить, что мы не такие, как все. И народ уже делает выводы.

— Это ненадолго, — отрезала я. — Все прогрессивные вещи люди сначала принимают в штыки. А потом как миленькие пойдут комбинаторироваться сами. Это ведь уже делают не только у нас.

— У нас — бесплатно, — возразил он. — Что самое обидное. Жаба, понимаешь ли, давит. Национальное животное.

На автомате потянулся к столу и отломил себе пирога, безнадежно раскрошив все оставшееся: ну вот, мне уже не попробовать, как умеет печь его мама. Да и нелогично оно — начинать со сладкого… где там Герка с хлебом?

— Алька… — вышло невнятно, и Сашка сделал паузу, давясь слоеным тестом. — Ты, это… будь осторожна. Плюнь пока на работу. Поезжай домой: тебе там что, нигде не подпишут эту чертову характеристику? В маленьких городах легче; я и сам, наверное, скоро сорвусь к себе в Мареевку. И не ходи по улицам… одна.

Он снова смотрел на меня совершенно собачьими глазами; со щек медленно сходила краска. Было видно, как мучительно ему хочется задать вопрос: правда ли то, о чем уже — а ведь не прошло и трех дней! — на всех углах болтают про нас с Андреем?..

Не спросил.

* * *

— Здравствуйте, Евгения Константиновна. Это Алина. Будьте добры, Андрея.

В принципе его вполне могло не оказаться дома. Тогда я попросила бы передать, что звонила, — и все. И пусть сам приходит в общагу за своим, блин, имуществом; пусть сам хоть с десятого раза отлавливает момент, когда я буду на месте.

А если он подумает, что я звонила для чего-то еще, — его проблемы.

— Да, Алиночка. Подождите.

У них огромная, словно дворец, квартира; ждать, как всегда, пришлось долго. Гулкие, инопланетные звуки положенной на тумбочку телефонной трубки: какие-то стуки, шорохи, далекие голоса будто на чужом, внеземном языке… По-видимому, он не торопился. Что ж, так даже лучше.

«С утра до девяти или вечером после одиннадцати. С утра лучше. Тебя устраивает?.. Или, может, оставить на проходной?»

— Алло. Аля?

«Привет. Если думаешь забирать свое барахлишко, подходи в общежитие — с утра до…»

— Алька?..

«Ты у меня кое-что забыл. Или думаешь, я сама буду за тобой бегать?..»

— Мам, это точно она? Алька!.. Ничего не слышно, перезвони! Перезвони, слышишь?!!..

Зацепила пальцем рычаг. Короткие гудки. Ну и дура.

Ничего, он подумает, что сбой на линии.

Так бывает.

Было чуть больше четырех часов. В принципе при хорошем раскладе я еще успевала подскочить на пару собеседований. Или хотя бы договориться на завтра.

Вот только на фига совершать лишние, изначально бессмысленные движения?

Сегодня я обошла шесть (!) контор, расположенных в разных частях города; на одни машины угрохала кучу денег. Текст про вакансии, вернее, их хроническое отсутствие, варьировался в зависимости от степени интеллигентности шефов; впрочем, двое из них оказались чересчур заняты, чтобы меня принять. В одном месте налили чашечку кофе. В одном — обозвали неприличным словом. И еще в одном, указывая на дверь, честно сознались: «Была б ты хоть из какого другого вуза…»

Сейчас я брела по раскаленной пыльной улочке в самом непотребном районе столицы, до ужаса похожем на центральный квартал моего родного города. Может, послушать Гэндальфа и вправду рвануть когти на историческую родину? Там сейчас тоже жара. И пыль… пыли, конечно, в несколько раз больше.

Зверски хотелось есть: один гамбургер на ходу и кофе от щедрот секретарши как-то не тянули на полноценный рацион для здорового организма. Приличных забегаловок в этом районе, естественно, не наблюдалось. Так что самое разумное было ехать в общагу, где от моего вчерашнего шоппинга оставались гречка, спагетти и полбанки шпрот… хотя последние наверняка уже попахивают — в такую погоду без холодильника.

Я переместилась поближе к дороге, высматривая себе машину. Улица выглядела мертвой; поэтому, когда из-за угла вырулили древние «жигули», едва не терявшие на ходу запчасти, я ринулась на проезжую часть, словно идейная вдохновительница акции протеста. Водила с готовностью притормозил — тоже, видимо, воспринял возможность пограчевать как щедрый подарок судьбы.

Глушить мотор он побоялся; я вскочила в раскаленную жестянку почти на ходу. Сразу опустила до упора стекло — стало полегче.

— Куда едем, подружка?

— Центральный район. Октябрьская, 14-д.

«Жигули», погромыхивая, потащились по улице. Такими темпами, прикинула я, раньше пяти не доберемся; ну и по фиг. Мне некуда больше спешить. Теперь уж точно.

— Октябрьская, четырнадцать-дэ… — раздумчиво повторил водила. — Это что ж такое?

— Общежитие МИИСУРО.

Образовалась неприятная пауза — но это я заметила уже позже, задним числом. Я вообще никогда не обращаю особого внимания на водителей и тем более не веду с ними душевных разговоров. Я — клиент. Я плачу.

— Пятьдесят.

— Что?!.

Из конца в конец столицы можно доехать за двадцатник. Из любого конца в центр — за десятку. Я в курсе. Я пользуюсь этим видом транспорта каждый день. Так что сорри…

— Вы хотели сказать, пятнадцать. Хорошо, пусть будет.

— Полтинник, сука!

И тут я впервые разглядела его как следует. Квадратную морду с фиолетово-багровым рисунком сосудов на небритых щеках, несимметричной челюстью и шрамом поперек брови. Здоровенные ручищи на руле: четыре татуированных перстня на пальцах левой и два — на правой. Ну и на фига я садилась в машину к такому уголовному типу? И какого черта не договорилась о цене заранее? Дура. Форменная идиотка.

Я была совершенно спокойна. Отстраненио, патологически.

— Дорого. Остановите машину.

— Ага. Щас.

Дорога была по-прежнему пустынна. Единственное, что теперь справа вместо тротуара на нее наступал самый настоящий лес, дремучий, будто на картине Шишкина, — плевать, что в городской черте. У нашей столицы имидж зеленого города.

— Трахну, закопаю — хрен найдут! — в такт моим соображениям загоготал водила. — Дорого ей!.. Гони полтинник, шлюха… ком-би-нированная!

И, развернувшись, рванул на себя мою сумочку. Зачем-то обеими руками.

Дальнейшее вспоминалось смутно и в третьем лице, словно увиденный краем глаза на видике в баре поганенький боевик. Супергерла без боя расстается с имуществом, плохого громилу по инерции отбрасывает назад, находчивая барышня толкает руль, «жигуленок» крутится на месте, водила матерится, а лихая студенточка выкатывается из машины, подрывается с асфальта и делает ноги прямиком в лес.

Забирается, тарзаниха, на первую попавшуюся сосну и оттуда не без интереса наблюдает за шумной — кусты в треск, щепки летят фейерверком! — но недолгой погоней. Пережидает с четверть часа на ветке, болтая ногами и прислушиваясь к звукам с дороги. Слезает. Находит на дороге свою слегка потрошенную сумочку: без денег, но с паспортом и студенческим билетом. Орлинская Алина Игоревна, МИИСУРО, первый курс. В сущности, уже второй… но продлят в начале семестра.

Все это мне снилось целую ночь. В несколько, блин, сеансов.

Из карманного зеркальца смотрела мятая физиономия с царапиной на щеке и дикими гляделками, обведенными кругами не смытой с вечера туши. Здравствуй, ужас, как ты вырос. С добрым утром.

В горле пересохло, будто после пьянки. Не слушались ноги, отмахавшие энное количество километров по трассе, на локтях и заднице саднили кровоподтеки от приземления на асфальт. Летний деловой костюмчик, сброшенный поперек спинки стула, не обещал когда-нибудь вернуться к своему первоначальному светло-серому цвету. То, что осталось от босоножек на каблучках, я вчера зафутболила под кровать и не видела смысла выуживать обратно…

…Через полчаса я спустилась в вестибюль. Критически оглядела себя в большом зеркале, поправила бретельку платья под стильным укороченным жакетом с длинными рукавами. Пожалуй, многовато косметики для лета… впрочем, сегодня, кажется, довольно прохладно. И сегодня я вовсе не намерена полдня подряд мотаться по городу. Есть одна идейка — простенькая, но наверняка безотказная.

— Доброе утро, баба Соня. Автомат что-то не работает… я позвоню от вас?.. Здравствуйте. Меня зовут Алина Орлинская, я студентка, направлена к вам на практику. Узнайте, пожалуйста, у шефа… Да, если можно, соедините. Здравствуйте. МИИСУРО. Да. Перешла на второй. Нет. Сделала рекомбинаторику. Конечно. Я тоже так считаю.

Проходившие мимо девчонки синхронно свернули шеи в мою сторону.

Не дождетесь.

ЗВЕНИСЛАВА, 35 лет

Ей показалось, что она видела его — на встречном эскалаторе.

Как оно обычно бывает: не взгляд, а мимолетное подсознательное впечатление от взгляда, а потом оборачиваешься вдогонку, успеваешь заметить затылок, в городе сотни тысяч таких вот светлых затылков, а затем и он пропадает в медленном человеческом водопаде. В результате права на уверенность у тебя нет. «Кажется, я видела сегодня в метро… а может быть, показалось». Безнадежная тавтология…

Да и что ему было там делать?

А Звенислава ехала в студию. Эту студию, как и все остальные, нашла мама; она утверждала, что именно здесь можно совсем недорого сделать качественную запись чуть ли не на уровне мировых стандартов. Лицензии у этих ребят, разумеется, не было, поскольку промышляли они в основном пиратством и налогов не платили, — но маме недавно рассказали о каких-то тайных механизмах по превращению самопального диска в лицензионный. За отдельную плату, конечно, однако в сумме все равно выходит дешевле. Так говорила мама; сама Звенислава до сих пор ничего в этом не понимала.

Сверилась с адресом в блокноте: да, здесь. Дверь была тяжелая, образца позапрошлого века, и пришлось налечь на нее плечом, чтобы она подалась с благородным скрипом, словно делая одолжение. Зато ступеньки вели не в подозрительный подвал, как в прошлый раз, а куда-то наверх; что ж, уже легче. Там, наверху, раздался дверной хлопок и шаги; она запрокинула голову и увидела молоденького парня, перегнувшегося через перила пролетом выше:

— На запись? Это сюда, поднимайтесь!

Студия оказалась очень маленькая — просторная комната старинного дома поделена звуконепроницаемыми перегородками как минимум на три отдельных помещения, — но благопристойно-чистенькая и почти солидная, если не считать стеллажей вдоль стен, сплошь забитых явно пиратским продуктом. Аппаратура здесь была на первый взгляд тоже ничего: Звенислава давно героическими усилиями приучила себя разбираться в аудиотехнике.

Из закутка-аппендикса при входе доносился голос футбольного комментатора. Заглянув туда вслед за парнишкой, она обнаружила еще двух сотрудников перед крохотным телевизором. Болельщики пили кофе, но, слава богу, не курили (от табачного дыма, каким бывали насквозь пропитаны многие студии, у нее мгновенно садился голос) и, кажется, даже были трезвые. Что ж, похоже, маме действительно повезло.

— Алик, Сеня, завязывайте! Тут заказчица пришла записываться.

— Да подожди ты, пять минут до конца, — лениво отгавкнулся то ли Алик, то ли Сеня, худющий юноша с жидким хвостом до середины спины. — Здравствуйте, девушка.

— Здравствуйте. Я не спешу, — кротко сказала Звенислава.

…Поправила наушники. Хорошие, легкие, позволявшие о себе забыть. Хвостатый юноша за прозрачной перегородкой раскидал по пульту длинные коленчатые пальцы, каждый из которых жил будто сам по себе. Немым движением всех звукооператоров попросил ее сказать что-нибудь; Звенислава начала считать, пальцы молниеносно пробежались по дорожкам, и он кивнул; она едва успела дойти до шести.

Будничный голос в наушниках:

— Готовы? Пишем!

Зазвучали первые аккорды фонограммы-минус: запись так себе, но эти же самые ребята, мастера на все руки, обещали маме потом почистить и вытянуть звук. Парнишка за спиной у хвостатого поднял руку для отмашки; как будто в этом была необходимость.

И Звенислава вступила — низко и негромко, почти вполголоса:

Королева овдовела,

Платье черное надела

И покрыла крепом золото волос…

Пальцы звукооператора лениво ползали по пульту. Там же, за перегородкой, двое других парней беззвучно спорили, вертя так и эдак яркую коробку сидирома. В наушниках звучал ее собственный голос — уже отдельный, самостоятельный, чужой. И она могла вполне беспристрастно оценить то, что слышала.

Не то. Она и раньше, на репетициях, чувствовала: что-то не так с этим альбомом, восстановленным по старой магнитофонной кассете с любительской записью. Которая ходила когда-то по рукам, затиралась в скрип на чьих-то двухкассетниках, потом переписывалась с копий, и еще, еще… грандиозный самиздатовский успех на уровне одного общежития. Звенислава всегда это понимала, она отталкивалась от другого: от самих песен, точных, кинематографически выразительных, а главное — прожитых ею самой до последней ноты. С ними у нее ДОЛЖНО было получиться.

Почему же — не так? НЕ ТО?!.

Она слушала себя, мучительно анализировала, не понимала. И продолжала петь на одном отстраненном профессионализме, постепенно повышая голос, подпуская драматических интонаций:

Он был слишком, слишком юным,

Гордым, властным, неразумным,

Неуемным в молодечестве своем.

Он любил гитары струны,

Дымный чад попоек шумных

И лишь чуточку, немножечко — ее…

Звукооператор вскинул хвостатую голову, двое спорящих синхронно обернулись. Фонограмма продолжала звучать; Звенислава отчетливо услышала, как на четверть тона сфальшивила бас-гитара. Какой уж тут уровень мировых стандартов… Хотя дело, конечно, вовсе не в этом.

— Я не в голосе, — громко сказала она. — Перенесем на завтра.

— Эти песни — восемнадцатилетние, мама. А мне уже тридцать пять.

Мама наложила питательную маску и, похожая на гипсовый барельеф, откинула голову на спинку дивана. Звенислава опустила пальцы в скользкую жирную смесь; было слегка противно. Без маминого контроля она то и дело забывала о священном вечернем ритуале, вернее, позволяла себе забыть. По большому счету — кому это нужно?..

— Не болтай глупостей. Но в целом ты, разумеется, права. И я была права, когда тебя предупреждала. Я же с самого начала говорила, разве нет?

— Говорила. Я помню.

Некоторое время они молчали. Вязкая маска, подсыхая, твердела на лице.

— Сегодня я звонила Твоему Отцу, — внушительно сказала мать, и по рельефному гипсу ее лица зазмеились трещинки.

Родители развелись одиннадцать лет назад, и с тех пор Звенислава ни разу не слышала, чтобы мать называла его как-то иначе. Только так — раздельно, веско, будто двумя ударами молота загоняя в землю тяжеленную сваю: Твой Отец. Он давно женился, у него были дети. Уже не трагедия, а просто далекое прошлое. Но мама — с ее характером, пробивным, как таран, но хрупким, словно этот самый косметический барельеф, — под пистолетом не стала бы звонить отцу, если б не…

— Он согласен профинансировать новый альбом и концертный тур в его поддержку. Твой Отец, конечно, редкая сволочь, но время от времени даже он не жлобится. Пообещал завтра перевести нам что-то около миллиона…

— Но? — коротко, стараясь не шевелить губами, спросила Звенислава.

Мама выпрямилась. Теперь ее лицо было похоже на очень-очень древнюю античную статую — свежераскопанную, до реставрации.

— При чем здесь «но»? Ты сама понимаешь, что пора менять репертуар. Эта студенческая самодеятельность никуда не годится, под нее Твой Отец, разумеется, не даст ни копейки. От него принесли одну кассету, послушай. По-моему, очень даже: свежо, ритмично… Не знаю, какие там дела у Твоего Отца с этой композиторшей…

— Мне тридцать пять лет, мама. Мне уже поздно переходить на попсу.

И замолчала, бесстрастная, словно собственная посмертная маска: со стороны это, наверное, выглядит именно так. А мама говорила и говорила, уже не заботясь об обещанной косметической фирмой вечной молодости, кусками и крошками осыпавшейся ей на колени. Что с таким стартовым капиталом (имелись в виду времена беспощадной борьбы за единственную дочь, когда Ее Отец был готов вкладывать средства и связи в раскрутку Звениславы без всяких «но») любая бездарность могла бы стать суперзвездой. Да если б она хоть немного думала о публике, а не зацикливалась на своих завихрениях, метаниях то в одну, то в другую сторону, на мутной блажи, выдаваемой за «творческую самореализацию»!.. Если бы хоть иногда слушала умных людей, кой-чего понимающих в шоу-бизнесе, раз уж сама никак не способна сделать не то что правильный — да хоть какой-то выбор…

— Вот именно, Слава, тебе уже тридцать пять. Последний год комбинаторного возраста. И ты сама знаешь, что я права.

— Ты права, мама. Но мы, кажется, договаривались НИКОГДА это не обсуждать.

На слове «никогда» ее маска тоже треснула, поползла в стороны невидимыми лучами, стягивая кожу. Звенислава потянулась к тумбочке, нашаривая тоник. Согласно инструкции, эффект гарантирован, если держать маску на лице сорок минут. Никогда в жизни ей не достигнуть гарантированного эффекта.

Никогда нынешнее топтание на месте не прорастет в новое качество. Концерты в тесных и часто полупустых залах университетов и районных филармоний, прокуренные студии в подвалах, полулегальные диски без указания тиража — она давно бы все это бросила, если б не мама. И если бы не квелая надежда на внезапное утреннее пробуждение — знаменитой. Настолько, что ее звонкое имя донесется и до…

Звоночек!..

Надежды с большим скрипом доживают до тридцати пяти.

— Чуть не забыла, — добавила мама совсем другим голосом. — Тебе звонил Андрюша Багалий.

— Видел тебя в метро, на эскалаторе, — сказал Андрей.

Звенислава усмехнулась; надо же, не показалось.

— Ты ездишь на метро?

— Бывает. Ехал на важную встречу и попал в пробку. — Он улыбнулся в ответ: вспыхнувшая в темном зале цепочка огоньков рампы. — Если б не опаздывал, попробовал бы догнать. А потом подумал: вдруг ты не сменила телефон?

— Да, мы с мамой живем все там же.

Она давным-давно не была в таком дорогом ресторане. Последний раз — с одним депутатом, поклонником ее Творчества с большой буквы, на которого мама возлагала большие надежды, развеявшиеся после весьма недвусмысленного намека на сессийные каникулы и уютный охотничий домик. Прочие поклонники предлагали рестораны рангом ниже, а значит, на потенциальных меценатов не тянули.

Андрей тоже выглядел респектабельно и дорого, потрясающе вписываясь в интерьер: казалось, жемчужная обивка кресел специально подобрана под светло-серый тон его костюма. Сверкающе выбрит, стрижка явно из салона красоты. Ногти на хрустале ножки бокала были отшлифованы и чуть-чуть поблескивали бесцветным лаком. Звенислава в своем концертном платье, расшитом люрексом, с самодельной прической и макияжем чувствовала себя мишурной подделкой под драгоценность.

— Как твои дела?

Он отпил глоток белого вина и прищурил длинные глаза. Звенислава судорожно проглотила кусочек пармезана. Ей казалось, что все на нее смотрят. Впрочем, других посетителей здесь не было; но все равно — официанты, метрдотель, хостесса. Смотрят и определяют профессиональным взглядом как дешевенькую подружку делового человека, позволившего себе расслабиться на один вечер.

— Ничего. Записываю новый альбом. Потом поеду в концертный тур… и клип, может быть, снимем, если найдем спонсора.

Поперхнулась, лихорадочно запила вином подступивший кашель. Не собиралась она этого говорить! Ни за что не собиралась; и резко прервала вчера мамины стратегические рассуждения о старой студенческой дружбе и крупной компании с многомиллионными оборотами… «Перестань считать чужие деньги. ЧУЖИЕ, понимаешь?!.»

Поторопилась с вопросом:

— А ты?

Андрей усмехнулся:

— Замдиректора. Уже десятый год… и, похоже, это надолго. Мой старик так просто от дел не отойдет. А ведь большинство людей его возраста ломаются, не выдерживают конкуренции с комбинаторированным поколением.

— Да. — Она кивнула в поддержание светской беседы. — Мой отец недавно вышел на пенсию. Теперь вот не знает, чем себя занять. Покровительствует каким-то композиторшам-попсовичкам, даже пытается регулировать мой репертуар. Тоже, наверное, не от хорошей жизни… ну, передо мной-то ему нечего комплексовать.

И снова сболтнула совсем не то; прикусила язык. Сколько можно размахивать, как флагом, той торопливой, скомканной процедурой пятнадцатилетней давности— в компенсацию и оправдание всех этих бессмысленных лет? Электроды к вискам, абракадабра на компьютере, щелчок — «Рекомбинаторика завершена! Следующий». Кстати, кто был тот следующий, да и был ли вообще, она так и не узнала: из соображений конфиденциальности из лаборатории выпускали через другую дверь.

В галстуке Андрея мерцала булавка со скромной жемчужиной серо-лиловатого оттенка. Стоит, наверное, не дешевле производства средненького клипа… Резко оторвала взгляд — будто колючую шишку репейника от платья.

— У тебя очень хороший репертуар.

Звенислава изумленно подняла голову, напоролась на его глаза. Играем в светские комплименты? Андрей по определению не мог ничего знать о ее репертуаре.

— Очень хороший, но… как бы это сказать? — Прищелкнул пальцами, подыскивая слово; не нашел, махнул рукой. — В общем, не для концертов, не для клипов, даже не для записи. Чересчур личное, внутреннее. Настолько, что даже несколько чужих, случайных слушателей — уже профанация… Ты меня понимаешь?

— Нет! — Ее удивление перерастало в досаду: слова, общие, пустые слова!.. — Где тут логика? Я ведь чего только не пела: классику, романсы, рок-баллады, даже кое-что свое… Ты просто не знаешь.

— Знаю.

Он снова улыбался. Отсветы свечей на ослепительно белой скатерти тончайшего шелка.

— У меня есть все твои диски. Все четыре. Даже тот, который пустили под бульдозер за компанию с той пиратской студией… один оптовик успел закупить партию, а тебе, наверное, и не сказали. В общем, бывают в жизни ситуации, когда я слушаю Звениславу. Один. Пробовал по-другому, с друзьями, с женщинами, — не то. Нельзя.

Подошел официант, поменял сервировку, окинул подружку богатого человека профессионально равнодушным взглядом. Звенислава молчала. Про бульдозер — это уже не общее место. Значит, действительно разыскивал диски. Именно разыскивал, вылавливал; иначе не скажешь, если учесть их настоящие тиражи. Вряд ли сам — откуда у замдиректора крупной компании столько свободного времени? — наверное, поручил сбор коллекции специальному человеку. И слушал потом… со своими женщинами.

Зачем ему это было нужно? Самоутверждение? Весомый аргумент в пользу правильности принятого когда-то решения, единственно верного пути, избранного раз и навсегда? Дорогая и респектабельная жемчужина на фоне неизвестно куда рвущейся мишуры…

А раз он не выпускал ее из виду, то знал, конечно, что у нее не изменился телефон. Всегда знал. И мог позвонить — в любую минуту.

Пятнадцать лет.

— Так ты записываешь новый альбом? И что это будет?

Отрывисто, почти враждебно:

— Ничего не будет. Ты доволен?

Андрей смотрел со спокойным, доброжелательным удивлением. И в самом деле ее реакция по меньшей мере неуместна. Не гармонирует ни с интерьером, ни с собеседником. Раз уж ты ввязалась в это действо со случайной встречей и романтическим вечером, уважай партнера и декорации. Продолжай вести светскую беседу на правах старого друга. Или, если хотите, во всех смыслах старой и хорошо забытой любви…

— Я хотела сказать, у меня с ним не очень клеится. Очередной эксперимент с репертуаром: помнишь песни Геры Солнцева?.. Я была у него. Нашли древнюю-предревнюю кассету… Теперь-то он давно ничего не пишет.

На мгновение возникла и тут же расправилась морщинка между бровями: вспомнил. Почти сразу.

— Герка… да, что-то в нем было. Как он сейчас?

— Нормально. Занимается сельским хозяйством, дом строит… У него уже трое мальчишек, представляешь? Маленький, Никитка, такой забавный…

И беседа наконец легла в удобную колею: словно вставили в паз покосившийся ящик стола. Принялись вспоминать бывших однокашников, делиться новостями чьих-то жизней двух-трехдесятилетней свежести, одобрять чьи-то успехи, подсчитывать чьих-то жен, мужей, детей… Госпожу Президента обошли деликатным молчанием; впрочем, состоявшихся публичных личностей, вышедших из стен «Миссури», хватало и без нее.

Вспоминал главным образом Андрей. Звенислава слушала, кивала. У всех все хорошо; разумеется. Сложилось, вышло, реализовалось. Хотелось бы знать, так ли резво двигались бы все они к своим целям, если б не видели эти цели отчетливо, будто любезно установленные кем-то маяки, если б не притягивались к ним магнитом абсолютного тропизма?.. Победный марш комбинаторированного поколения, которому не нужно мучиться выбором.

Чуть было не сказала это вслух; прикусила губу до соленой капельки. Вот только не надо завидовать. Ближайший НК-центр — через дорогу от их дома. О чем ее мама с ускорением отчаяния напоминает теперь по нескольку раз в день: раньше эти надрывные разговоры случались значительно реже…

— …Что?

Она совсем перестала его слушать.

— Я говорю, новая экспертиза тоже подтвердила идентичность образцов. Жаль, конечно… Он был толковый парень. На ровном месте, с нуля создать такую корпорацию…

С некоторым опозданием Звенислава сообразила, что Андрей рассказывает о Владе Санине. Да, жаль. Да, трагедия. Впрочем, тогда, в студенческие годы, она почти его не знала, а сейчас очень редко смотрела новости и читала газеты. И слишком устала, чтобы изображать, что ее трогает за живое эта криминальная история.

Устала. Боже мой, до чего же она…

— Да, конечно. Андрей… — Отпила глоток остывающего кофе и отодвинула чашку. — У меня завтра утром запись. Я должна выспаться.

— Конечно, Звенислава. Сейчас выпишу чек, и… Счет, пожалуйста.

Он отвез ее домой, распахнул дверцу у подъезда, вежливо отклонил предложение подняться. Оставил визитную карточку. Выразил надежду как можно скорее увидеться снова. Звенислава вымученно улыбнулась и приняла ответную улыбку — словно свет автомобильных фар в ночи. Впрочем, когда она справилась с кодовым замком, никакого автомобиля у крыльца уже не было.

…Засыпая, она поняла, почему этот вечер оставил такое темное, как застойный пруд, ощущение тоски и безнадежности. Нелогичное, неадекватное чувство.

Он так ни разу и не назвал ее Звоночком.

Наутро был дождь. И она решила никуда не идти.

Мама приняла это не так бурно, как можно было ожидать; позвонила на студию и довольно жестко поставила точку в разговоре, когда на том конце провода заикнулись об оплате простоя аппаратуры. Кажется, она все-таки надеялась, что вчерашнее романтическое свидание принесет материальные плоды. Звенислава не стала — пока — ее разочаровывать.

За окном стоял белесый туман, невидимые дождинки время от времени собирались на карнизе в настоящие капли и срывались с металлическим стуком. Звенислава пила кофе. Как хорошо в такую погоду не бродить там, снаружи, а сидеть у окна с дымящейся чашкой, и как жаль, что даже настолько безыскусное удовольствие неминуемо закончится с последним глотком.

Конечно, можно налить еще чашечку. Потом еще… но не до бесконечности же продлевать таким образом иллюзию радости жизни. Да и кофе в больших количествах, как известно, вреден.

Она поставила чашку на визитку Андрея. Рабочий телефон, трубку, естественно, берет секретарша. Мобильного нет — наверное, обычно дописывает от руки нужным людям… ну да, именно нужным. А впрочем, она все равно не стала бы звонить. И он тоже не позвонит — еще пятнадцать лет, до следующей случайной встречи в метро.

И все-таки зачем понадобился этот вечер — ему? Поболтать об искусстве, посплетничать на предмет общих знакомых… да неужели ему больше не с кем?! Она, Звенислава, как-то жила до сих пор без дорогих ужинов в его обществе. И жила бы дальше — ей в голову не пришло бы перебегать на встречный эскалатор или окликать Андрея через все метро, даже если б она была на сто процентов уверена, что это он. Этой встречи — свидания? — вполне могло бы не быть. И лучше бы ее не было…

Потому что теперь больно. Почти так же, как тогда. В ту зиму.

На выборах Звенислава голосовала за Алину Орлинскую. С двойственным и, в сущности, глупым чувством мести неизвестно кому. Будущая госпожа Президент когда-то сбросила Андрея со своей жизни, словно ненужный балласт, с такой же легкостью, как и подцепила; и, конечно же, это был с ее стороны правильный выбор. А всеобщий любимец Багалий женился вскоре после окончания института, по слухам, очень выгодно. Да кто бы сомневался?..

Она забыла вчера спросить, есть ли у него дети.

Звоночек. Смешно.

После третьей чашки кофе она все же заставила себя выйти из ступора. Прошла в кабинет, села за компьютер проверить почту. Именно по электронке в любой момент — разумеется, чисто теоретически, — мог прийти тот самый внезапный успех. Звенислава давно потеряла счет престижным конкурсам и шоу-студиям, куда по настоянию мамы рассылала файлы со своими альбомами и единственным клипом. Ей никто и никогда не отвечал; она дублировала послания через месяц, через полгода, через год… Неоднократно клялась раз и навсегда прекратить эти бессмысленные послания, похожие на сигналы космических обсерваторий в поисках инопланетян; но мама, как и все компьютерно безграмотные люди, видела в Интернете что-то почти мистическое и то умоляла, то требовала продолжать попытки. А вдруг?!.

А вдруг? Звенислава и сама в это верила. Те несколько секунд, пока загружался «ящик». Надежда, разочарование, усмешка — и так каждый день, что-то вроде психологического ритуала. Но не сегодня. Сегодня было бы слишком.

Она рывком встала и направилась на кухню. Еще один кофе. Иногда можно.

…Когда вернулась, в комнате была мама. Заглядывала в монитор, держась на почтительном расстоянии, чуть сбоку, чтоб не попасть под «излучение». Звенислава невольно улыбнулась.

— Тебе письмо! — Мама явно гордилась тем, что сумела это обнаружить.

— Да? — Она села в кресло. — Сейчас посмотрю.

Письмо пришло, кажется, из какой-то организации; название ни о чем ей не говорило. Скорее всего рекламная рассылка или даже вирус, но озвучивать эти предположения при маме не стоило. Мама подошла немного поближе, обняла ее за плечи. Что ж, попробуем открыть… Где-то внутри все-таки всплеснулась идиотская надежда, и Звенислава со злостью прикусила губу.

Файл-аттач под названием «test», огромного размера и в незнакомом формате. В самом письме сообщалось только о том, что этот файл надо открыть. Н-да. Последний раз, когда она по наивности выполнила подобное указание, вызванный на дом компьютерщик из фирмы сказал, что дешевле будет купить новую машину.

— Это, наверное, вирус, мама.

— Вирус?! — Та история произвела на маму сильное впечатление. — Уничтожь немедленно!!!

Звенислава кивнула. На всякий случай еще раз скользнула взглядом по единственной строчке: «Please open the attach. Best regards, Vlad».

И клацнула «мышью».

По встречному эскалатору замедленным водопадом скользили незнакомые лица. Как всегда.

Звенислава отвела взгляд. Надо собраться. В конце концов, на этой студии действительно хорошая аппаратура и, видимо, профессиональные ребята, которые к тому же не курят на работе. В новый альбом вложены немалые деньги и усилия; да и Ее Отец, по словам мамы, возможно, все же возьмется финансировать тур. И вообще все начатые дела нужно заканчивать. Даже изначально безнадежные… впрочем, откуда ей знать об этом? Абсолютный тропизм — привилегия комбинаторированного поколения.

До чего же им, должно быть, неинтересно жить. Как там в Теркиной «Балладе выбора»?..

Кто-нибудь добрый опять нацарапает стрелку

На исчерканном камне

У трезубца дорог…

Они, комбинаторированные, конечно, не поймут. Но, может быть, хоть осознают, что чего-то недопоняли. И только ради этого непременно нужно спеть те песни.

Стеклянные двери на выходе из метро крутились на сквозняке, словно лопасти ветряной мельницы. Звенислава притормозила и скользнула в открывшийся на мгновение проем, узкая и легкая, как осенняя соломинка. В подземном переходе торговали цветами; надо будет на обратном пути купить букетик астр или бархатцев. Хорошо, когда в доме цветы…

…Она не сразу увидела его. Она вообще прошла бы мимо.

— Я звонил, — сказал Андрей. — Твоя мама сказала, что ты десять минут как поехала на студию. Я подумал: наверное, та же самая станция…

Улыбнулся. Без всяких там искорок и вспышек, бликов или прожекторных лучей.

Просто очень-очень смущенная человеческая улыбка.

РУСЛАН, второй курс

Возле ножки стола собралась неплохая коллекция пустых емкостей: шампанское с серебряной оберткой, похожей на рваный презерватив, три бутылки из-под «Сангрии» (девчонки уговорили), сувенирный «Токай» — на вид не хуже той богемской вазы, что кокнул Вадик еще в начале вечера; строгих форм «Наполеон», какая-то болгарская наливка с мокрой веткой внутри и четыре граненые поллитры, выстроившиеся одна за другой, как солдаты. Пятый, видимо, убитый, лежал на боку.

Кстати, можно вынести их во двор, расставить в ряд и устроить тир. Главный приз — Маринкин поцелуй. А что, неплохая идея. Я поискал глазами Маринку: судя по тому, с какой страстью она повисла на Омельчуке, которого на трезвую голову в упор не переваривает, вряд ли завтра ей удастся вспомнить, кому достался главный приз.

Впрочем, на столе еще оставалось немало стеклотары разной степени опустошения. И как раз сейчас Тимку Кревного пробило на тост:

— Пр-р-рошу внимания, дамы и господа! — На ногах он держался не очень, но рюмку наполнил со сноровкой бывалого аптекаря. — У кого чего есть, поднимите, у кого чего нет — налейте! Ибо сегодня один из наших, не побоюсь этого слова, товарищей… — Тут Тимка захихикал и вернулся к тосту минуты через две, причем уже с грузинским акцентом: — Так выпьем же за этот дом, и чтоб жэнщины всэгда любили его хозяина. За тэбя, Цыба, дарагой!

С ним выпил один Вадик. Впрочем, Вадик пил все время, независимо от наличия-отсутствия тоста. Остальные же давно расползлись по интересам. Черненко, Санин и Багалий терзали компьютер, гоняя на разных скоростях чью-то новую игрушку, Маринка тискалась с Омельчуком, Тонька — с Ростиком, Милевская и Ногина — друг с дружкой. Артур похрапывал поперек дивана. А Веры нигде не было видно, и я, хоть убей, не мог припомнить, куда и в какой момент она исчезла. И мне это очень не нравилось.

Вообще было очевидно, что день рождения уже себя исчерпал. Если б дело происходило на городской квартире, отец еще с полчаса назад начал бы аккуратно выставлять народ за дверь. Но, черт возьми, я отвоевал себе право на дачу до самого утра! И имел неосторожность объявить это во всеуслышание.

Хотя, пожалуй, стоило шепнуть Вере на ушко. Ей одной.

— Угадай, кто? — Мне со спины закрыли глаза поверх очков. — Угадай, Цыбу-у-уля…

Я вздохнул:

— Лизка?

— Угадал!

И она с визгом бросилась мне на колени, перекинув при этом на юбку мой недопитый бокал. Мокрое пятно получилось на самом интересном месте, от чего эта дура почему-то пришла в еще больший восторг. Я опять огляделся в поисках Веры; сквозь залапанные стекла все было как в тумане. Снял протереть. Лизка автоматически очутилась в кольце моих рук и склонила голову мне на плечо, дыша в шею перегаром вперемешку с дезодорантом и неразборчивым нежным шепотом.

Без очков, я давно заметил, мир смотрится гораздо благопристойнее. Свинарник на столе вполне можно принять за натюрморт кисти голландцев, Омельчука с Маринкой — за романтических влюбленных, перепившийся Артур напоминал павшего воина, а трое перед монитором — вообще группу научных сотрудников во время мозгового штурма. Хотя я сильно сомневался насчет теперешнего состояния их мозгов.

— До этого места дохожу — и все, кранты, — плаксиво пожаловался Черненко. — Пупырчатый меня мочит. Всегда.

— Попробуй с огнеметом, — посоветовал Багалий.

— Я все, блин, перепробовал.

— От-тойдите, — по-хозяйски распорядился Санин. — Ты ж сохранился.. ик.. после огненного озера?.. о'кей. Ну, я так и думал. Не тянет. Слабоватая машина! У тебя, Черный, тоже ведь третий «пентиум»?.. а тут бы как минимум… ик… четверка…

Честное слово, если б не Лизка на коленях, я пошел бы разбираться. Этот недомерок весь вечер выводил меня из себя, даже пока его не развезло до безобразия. Вообще-то я не собирался его приглашать: наша компания сложилась еще на первом курсе, и не помню, чтоб мы принимали в нее всяких выскочек. Да полгода назад он в институт ходил в куртке из кожи молодого дерматина!.. А теперь куда там. Понятно, вкалывает на отца, получает приличные бабки — но при чем тут я, мой компьютер и МОЙ день рождения?! Но отец дал добро на пользование дачей только после того, как я согласился позвать Санина. И на фига это ему, спрашивается? Я хочу сказать — отцу?

— …туземцы. Надели мне на шею веночек из белых цветов до пупа, прям как в кино. Правда, запашок, я тебе скажу! Кому-то, может, и нравится… А ты где отдыхал на каникулах? А, Цыбуля?!

Лизкин голосок становился все громче, противнее и требовательнее. Плюс ко всему она довольно чувствительно укусила меня за ухо, а затем идиотски захихикала. Я брыкнулся, пытаясь сбросить ее с колен; фиг вам, дуреха держалась цепко, а весу в ней не меньше семидесяти кило.

— А я катался на лыжах в Альпах! — неожиданно басом высказался Омельчук. — Это кайф. А жариться на солнце ненавижу!!!

Маринка взвизгнула и страстно впилась ему в губы.

— Понты, — сообщила Милевская, продолжая ласкать Ногину. — Он просто плавать не умеет.

— Я?!!!..

Омельчук встал, стряхнув с себя Маринку с такой легкостью, что я искренне позавидовал. Попутно задел бутылку красного; она покатилась по столу, роняя кровавые кляксы, и с грохотом свалилась на пол. Все (кроме спящего Артура и Ростика с Тонькой, пару часов как намертво замкнутых друг на друге) резко повернули головы. Образовалась тишина, в которой очень отчетливо щелкнул выключенный компьютер.

Андрей Багалий шагнул вперед и ненавязчиво занял позицию за спиной Омельчука — в гневе, как известно, злобного и отвратного, особенно по пьянке. Кревный попытался поднять тост, но никто и не подумал его слушать. Милевская и Ногина издевательски похохатывали. Вадик допил из горла «Хеннесси» и задумчиво взвесил в руке бутылку. А на мне, как назло, каторжной гирей висела Лизка, т.е. я пребывал в полном ауте. Ну вот, только мордобоя тут не хватало.

Обстановку разрядила Маринка:

— Цыба, а у тебя ведь озеро на территории! Пошли купаться.

Трудно было придумать что-то более дурацкое — в первом часу ночи. Но сработало. Я ощутил это в тот же момент: Лизка подорвалась с восторженным воплем и сразу же, чтоб не успел опомниться, вцепилась мне в запястье и чуть не сдернула со стула. За спиной Омельчука переглянулись Багалий и Санин; в восторг от идеи они не пришли, но в общем и целом одобрили. Черненко присоединился. Вадик поставил коньячную емкость на стол. Ногина что-то шепнула на ухо Милевской, и обе, поднимаясь, зашлись в беззвучном хохоте.

— А у меня купа-а-альника нет, — многосмысленно сообщила мне в ухо Лизка.

— Переживу, — сказал я. — Ну что, идем? Только, чур, держимся все вместе, а то дальше частные владения Базаева, у него там по ночам гуляют четыре питбуля.

— Чхать, — провозгласил Омельчук.

И мы нестройной толпой поперлись к выходу. Как ни странно, даже Артур проснулся и присоединился к коллективу, причем на ногах он держался вполне уверенно. Только Тонька с Ростиком так и остались на диване по ту сторону стола, сползая все ниже; когда я обернулся, на видимой части Тоньки имелся один ярко-красный бюстгальтер.

А Веры не было. Нигде.

— Девочки, вода теплая — не могу! — вопила в темноте Лизка, и с того берега ей отвечали базаевские питбули. — Ну иди, Цыбулечка, ну чего ты упираешься?!

Вероятно, она думала, что тащит в воду меня, но, к счастью, это было не так. Не знаю, кому там повезло попасться в ее цепкие пальчики. С шумом и визгом плескались барышни, с середины озера что-то орал несомненно водоплавающий Омельчук. Хоть бы не перетопились, что ли. Отец не поймет. А впрочем, по фиг.

Я встал с травы и отправился искать Веру. В том, что она сбежала из-за стола, ничего удивительного не было: Вера в принципе не такая, как все, поэтому со всеми ей очень быстро становится скучно. Вера очень романтичная, и выйти побродить в темноте у озера вполне в ее стиле. У нас тут частные владения, охрана, забор под сигнализацией, так что ничего с ней не случится, разве что забредет на базаевскую территорию, но Вера не такая идиотка. Наверняка сидит в беседке и смотрит на луну.

Посмотрим вместе.

От этой перспективы я очень повеселел и чуть ли не начал напевать в голос, когда, подходя к беседке, разглядел внутри темную фигуру. И оказался бы последним лохом. Потому что, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, это был Андрей Багалий.

— Чего не плаваешь? — Я надеялся, что по голосу он не отследит моих истинных чувств.

— Смеешься? — Багалий и впрямь смотрел на луну, скрестив руки на парапете. — Мне столько не выпить.

Я прислонился к деревянному столбу, прикидывая, куда еще она могла пойти. А может, все-таки была здесь, а Багалий ее спугнул? Как бы поаккуратнее расспросить?..

— Теплый в этом году сентябрь, — заговорил Андрей. — Прямо как летом. Надо будет организовать общаговских на шашлыки.

Что меня в нем удивляло, так это способность — и желание — тусоваться со всеми подряд. Андрюха с самого начала органично вписался в нашу компанию: так и радовался бы, блин!.. Нет, ему зачем-то надо было еще и корешиться со всякими социальными отбросами, принятыми в МИИСУРО только благодаря комбинаторной психике, т.е. на статистическую массу для эксперимента. Непонятка. Лично я давно для себя решил, что я не сто долларов, чтобы всем нравиться. А Багалий, похоже, стремился именно к этому.

— На фига?

— А любопытно. Хочу разобраться, что представляет собой новый набор, первокурсники. — Он описал в воздухе рукой неопределенную восьмерку. — Они ведь совсем не то, что были мы… и даже вы год назад. Они пошли на это сознательно. А ведь гарантий, если разобраться, никаких. И отношение в обществе… гм… так себе.

Я пожал плечами:

— Расслабься. Отец говорил, там две трети отказных.

— Как это?

— Элементарно. Пишут заявление… чаще, конечно, предки пишут. Типа что отказываются от комбинаторики.

— Боятся… — задумчиво проговорил Андрей.

— Имеют право. А диплом «Миссури» и без того крут. И потом, как они рассуждают: все шито-крыто-конфиденциально, а потом, в процессе, можно будет и сменить ориентацию. Когда проект даст первые результаты, когда общество дорастет и т.д., и т.п. В любом случае нам-то что? Со следующего года все равно свертываем и переходим на контрактную систему. А сейчас нам бы только восполнить недостачу за счет…

И я прикусил язык — не сказать, чтоб вовремя, но все-таки. Нельзя мне пить. Кто-то от водки начинает бушевать, как Омельчук, кто-то вырубается, как Артур, в ком-то, не будем показывать пальцем, бесятся гормоны, а я с виду будто ничего, но зато в упор перестаю отличать темы для светских бесед от секретной (ладно, пусть очень конфиденциальной) информации. Еще, блин, и кайф ловлю: типа нет в «Миссури» никого осведомленнее и круче Цыбы. НАМ!.. вот идиотизм. Да отец меня убьет. И будет, черт возьми, прав.

Багалий слушал как-то чересчур внимательно. Он был заметно разочарован, когда я осекся. Но ненадолго.

— …за счет процента пошре… прогре… по-грешности.

Неизвестно откуда взявшийся Санин ввалился в беседку, бесформенным кулем рухнул на лавочку и по-собачьи встряхнулся. Текло с него в три ручья: успел искупаться, притом в одежде. А еще говорят, что от этого трезвеют.

— Процент погрешности? — заинтересовался Андрей. — А что, там большой процент?

Санин с готовностью позволил взять себя на понт:

— А ты думал?! Старый Цыбельман ва-а-аще офигел, когда мы нейронки перешерстили. Это ж сколько народу зря комбинари… комбатори… тьфу ты, черт. В общем, ты понял. Только оно… того… между нами. — Он воровато огляделся по сторонам.

И увидел меня:

— Ой.

Следующие минуты две он бессвязно, но очень пламенно клялся в вечной любви и уважении к своему шефу, т.е. моему отцу. Какового назвал «старым Цыбельманом» (он повторил это словосочетание раза три-четыре, и не без удовольствия) исключительно по ошибке, а сам ничего подобного, разумеется, и в мыслях не имел. Короче, все сводилось к горячей мольбе не заложить его, бедного программиста, перед благодетелем-работодателем. Я поморщился:

— Пить надо меньше.

— А кем ты там вообще, Влад? — подал голос Багалий. — Я имею в виду, чем занимаешься?

Санин захихикал. И снова начал отвечать раньше, чем я, тормоз, успел его остановить:

— По-всякому. Недавно сообразил прогу для лохов… типа кто хочет за бабки ком-би… ну ты понял. Слушай, Цыба, а сколько твой батя с этих… как их… центров стрижет? — Он зашелся в совершенно идиотском хохоте.

— Не твое дело. Заткнись.

Вышло не очень уверенно. По правде говоря, я уже сомневался, хочу ли его заткнуть. Этот наклюкавшийся задохлик, похоже, был способен навыдавать куда больше секретов отцовской фирмы, чем я сам при всем желании. Черт возьми, если б не Багалий…

— А рекомбинаторика? Влад?! Или ту программу тоже…

— Андрюха. — Я шагнул вперед, разделив их, как судья в боксерском поединке. — Кончай трепаться. Ты Веру случайно не видел?

— Не видел. Влад, скажи…

— Верку? — раздумчиво переспросил Санин. — Так она же смылась давно. Домой. Еще светло было…

И я выругался прямо в его пьяную морду. Длинно и непечатно.

— Все сюда. Живо!

Я был настроен решительно. В конце концов, какого хрена? Почему я должен терпеть у себя эту непотребную ораву, отвечать за них, следить, чтоб никто не утонул и не попался соседским псам, а утром смотреть на опухшие с перепоя морды да еще и наливать на опохмелку?!. Все, день рождения кончился. Уже почти два часа как. С меня хватит!..

Они медленно сползались к фонарю над крыльцом, в своем большинстве мокрые и синегубые, местами протрезвевшие, местами наоборот и с поголовно офигевшими физиономиями.

— Короче. Пора по домам. Сейчас погрузимся в машину, и в город. Собирайте плавки, помады и прочие запчасти. Ну, вперед!

Немая сцена получилась еще та. В дверной проем высунулись на интригующую тишину Ростик и Тонька. Вот кто провел время не без пользы — уважаю, но хорошенького понемножку. Трезвый и злой Омельчук громко матюгнулся. Лизка, похожая на малость пощипанного павлина, несмело шагнула вперед:

— Ты шутишь, Цыбуля, да?

— Какая еще машина? — поддержала ее Маринка. — Мы же по-любому все не поместимся.

— Большая, — успокоил я. — Поместимся.

«Шутишь»! Давно я не был так серьезен. И напрасно, между прочим, не был. Вот уж не думал, что выставлять из дому гостей настолько кайфово. Теперь понимаю, почему отец никогда не отказывает себе в этом удовольствии. Кстати, если они надеются на ночную развозку по домам, то напрасно: высажу всю толпу в центре, на Площади, и пускай ловят такси.

Отправился выводить из гаража отцовский дачный «лендровер». В мой собственный «мерс» (Маринка хоть и пьяная в дым, а права) вся толпа уж точно никак не влезет. Ключ зажигания почему-то никак не вставлялся в скважину, хотя растопыренные пальцы на вытянутой руке вроде бы не дрожали, потом я долго вспоминал, как на этой машине работают передачи, поэтому под крыльцо подрулил где-то через четверть часа, не раньше. И, как оказалось, правильно сделал. Пауза всем пошла на пользу.

— Ого! Вот это тачка! — восхищенно выдал Артур.

— Блеск, — подтвердил Вадик.

— Твоя? — поинтересовался Омельчук.

Они уже и не думали возмущаться. Действительно, что прикольнее: ночная поездка на крутом внедорожнике — или сонное расползание по углам чужой дачи? По общему мнению, вечер определенно выходил на новый виток.

— Предки к началу года презентовали, — небрежно бросил я. — Ну? Налетай!

— Чур я у тебя на коленях!!! — завопила Лизка.

К кому она обращалась, не знаю. Я, во всяком случае, за рулем.

…Поместились все. Правда, «лендровер» стал до боли похож на банку со шпротами, кое-как напиханными в два ряда. Шпроты возились, хихикали, взвизгивали и отпускали непристойные шуточки. Я локтем отпихнул тело, нависшее над коробкой передач (судя по щуплости, санинское, но не уверен), и тронул машину с места. Нас конкретно тряхнуло, и все хором издали дружный восторженный вопль.

Автомобиль почему-то передвигался короткими рывками вроде прыжков кенгуру, а в лобовое стекло то и дело тыкались какие-то ветки и еще непонятно что. Наверное, из-за того, что наша территория чересчур густо засажена всякими кустами-деревьями, да и вообще тесновата для такой большой машины. Ничего, вот выедем на трассу… Впрочем, народу было безумно весело и так.

— Гони, Цыба!!! — заорал кто-то с заднего сиденья.

И я погнал.

Что-то со звоном стукнуло о бампер и отлетело в сторону — скорее всего калитка: было влом останавливаться ее открывать. Кажется, разбилась одна из фар, но у «лендровера» их все равно больше, чем нужно. Наконец-то удалось развить нормальную скорость: машина понеслась вперед легко и плавно, как самолет по взлетной полосе. Сквозь боковое стекло врывался густой ветер, стегал по щеке и набивал ватой ухо. Испуганно взвякивали сигналы встречных драндулетов, шарахались в сторону чьи-то фары. Я давил на акселератор, выжимая еще и еще. В лицо с бешеной скоростью летела ночь.

Кайф!!!

Я помнил, что где-то впереди должен быть поворот. Просто мне казалось, что еще очень не скоро. Ну, не заметил знака в темноте. А чего он не светился?!.

— Знак не светился, — выговорил я сквозь зубы. — Можешь спокойно подавать на них в суд.

Отец сидел спиной к окну, и его голова на фоне белых жалюзи смотрелась просто темным овалом, без деталей. Да и тот слегка двоился. Меня сильно тошнило, и меньше всего хотелось именно сейчас что-то обсуждать и оправдываться.

— Светился, светился, — уничижительно бросил отец. — Кстати насчет суда: я уже перевел полтора миллиона в банк Леонида Аркадьевича. Чтобы он забрал заявление.

— Кого?

— Милевского!!! — гаркнул он, и моя голова в который раз раскололась на части. — Потому что его ненаглядная Зоенька в тяжелом состоянии. Впрочем, наверняка не настолько тяжелом, как он говорит. Иначе не согласился бы.

— А-а…

Мне хотелось спросить, как Вера. Потом вспомнил, что ее с нами в машине не было. И ничего не спросил. Образовалась пауза; голову слегка попустило.

— Скажи спасибо, Руслан, что все живы. И что автомобиль застрахован. Иначе бы…

— Кому?

Отец поперхнулся:

— Что «кому»?

— Кому сказать спасибо?

Не знаю, какого черта меня потянуло на сомнительные приколы. Похоже, только потому, что отец на дух не переносит всякого шутовства. А что, неужели нельзя было отложить разбирательство до тех времен, когда я хоть чуть-чуть приду в себя?.. И доктор наверняка ему советовал то же самое. Я выпростал из-под одеяла руку и попытался поймать пальцем кончик носа; ткнул в щеку где-то возле глаза. Что и требовалось доказать. Ну, так кого мы благодарим за чудесное спасение?

— А вот это отдельный разговор.

Темный овал с ушами колыхнулся, отдалился от жалюзи; отец шагнул вперед и уселся на край моей кровати. Сразу стало тесно и очень неудобно.

— Я все понимаю, — медленно проговорил он. — Ну, день рождения. Ну, перепились. Набились, как сельди, в чужую машину… Золотая молодежь, тьфу!.. Но почему ты не посадил за руль кого-нибудь комбинаторированного? Да у тебя вообще есть хоть намек на мозги?!

Я поднял руку к виску:

— Похоже, что есть: сотрясение.

— Перестань паясничать!

Он вскочил, устроив мне дополнительную встряску всего тела, и принялся мерить шагами палату: из конца в конец получалось как минимум шагов десять, а потом я сбился со счета. Врач говорил, что меня можно хоть сейчас выписать домой, но отец настоял на госпитализации, хотя даже не знаю, сколько стоят сутки пребывания в этой суперпуперклинике. Наверное, это входило в его хитроумный план по заминанию дела.

— Могло бы быть хуже, — трагически изрек он из дальнего угла. — Гораздо хуже. Если бы Влади к Санин не переключил вовремя передачи.

— Чего?!

Я по-настоящему возмутился и даже привстал. Напрасно. В голове словно петарду подорвали. Переждал, пока боль уляжется, и тонкой струйкой пустил на волю свое «не-могу-молчать»:

— Да твой Санин наклюкался, как… словом, его хуже всех развезло. На ногах не стоял, купался в одежде, ляпал языком направо и налево насчет проекта… тебя вспоминал незлым тихим… ну, это, допустим, не важно. А теперь врет. Чтобы перед тобой выслужиться.

Отец уже снова стоял возле кровати. Подался вперед:

— Я заказывал экспертизу, Руслан. Сам Владик ничего мне не говорил. Кстати, он руку сломал, если тебя интересует.

— Подожди, — я сжал пальцами виски, — ты хочешь сказать… Если бы за рулем был Санин, даже в дупель пьяный, мы бы не выпали в кювет? Это же абсурд, папа.

— Как сказать, Руслан. Я потом покажу тебе экспертное заключение, увидишь сам.

Он отошел к окну, а я в который раз постарался припомнить, как все было. И опять во всей полноте восстановился только всеобщий дикий визг, от которого и сейчас заложило уши. Кажется, я пытался затормозить… вырулить… а вот насчет коробки передач в памяти имелся полный провал.

— Разумеется, никто не может утверждать на все сто процентов, — заговорил отец. — Но факт остается фактом: Владислав успешно прошел истинную комбинаторику и уже неоднократно демонстрировал нам ее блестящие результаты. Что в сумме с его врожденными способностями, интеллектом дает… впрочем, если тебе неприятно, не буду о нем. Хотя, скажу откровенно, я очень доволен, что мы заполучили такого сотрудника. У Владика большое будущее.

— Рад за него.

— Не иронизируй, — поморщился отец.

— А я вполне серьезно.

Не знаю, что на меня нашло. Сглотнул, превозмогая тошноту, оторвал голову от подушки, приподнялся на локте. Отыскал отцовские глаза — слабые искорки в десятке метров от кровати.

— Я не понимаю, папа. Я вроде бы тоже не обделен интеллектом и всякими там способностями; весь в тебя, как говорится. Так почему же мне, черт возьми, не положено большое будущее?! Почему — машина в кювет?!.

— Руслан! — Он, кажется, по-настоящему удивился. — Не говори глупостей. Мы же с тобой это неоднократно обсуждали. САМОЕ большое будущее, разумеется, у тебя. А такие, как Санин, просто должны вовремя оказываться за рулем. ТВОЕГО автомобиля.

— То есть я всю жизнь буду зависеть от саниных. Успешно прошедших… кстати, что такое «истинная комбинаторика»?

— Ты снова выворачиваешь все наизнанку. Не зависеть, а использовать так, как сам считаешь нужным. Лучше бы нам вернуться к этому разговору позже, когда ты поправишься…

Уверенности в отцовском голосе поубавилось; я тихо злорадствовал сквозь головную боль.

— Просишь форы?

— Кое-что я могу тебе сказать уже сейчас, — раздраженно бросил он. — Вернее, в сотый раз повторить. Проект «Миссури» — эксперимент. Пока успешный, но делать далекоидущие выводы рановато. А я никогда в жизни не стану экспериментировать на собственном сыне.

И не нужно, мысленно согласился я с этой и вправду заезженной до дыр пластинкой. Потому что твой сын, слава богу, совершеннолетний. Уже ровно год и один день.

Вслух ничего не сказал. Откинулся на подушку и расслабленно опустил веки.

Пусть думает, что мне нечем крыть.

ЮЛИЯ, 34 года

Саня позвонил, как и обещал, ровно в девять. Валик еще не спал, и Юлия разговаривала по телефону, держа его на руках и прижав трубку плечом. Сын покрикивал и чувствительно брыкался, тяжеленный, как целая стопка томов Брокгауза и Ефрона: последнее время она вообще с трудом его поднимала. Сквозь детские крики и помехи на линии удалось понять, что конференция прошла очень неплохо, свою программу-минимум Саня выполнил с блеском, а до выполнения программы-максимум осталось завязать пару-тройку нужных контактов, для чего и существует начавшийся недавно банкет. Намек был понят: Юлия посоветовала мужу побыстрее возвращаться в банкетный зал, спросив напоследок, в котором часу вылетает завтрашний самолет. Ответа не расслышала; впрочем, Саня все равно, как всегда, прямо с аэродрома поедет в институт.

Послушала под дверью детской: Катя вроде бы заснула. Но Валик смотрел вперед круглыми глазенками, в которых не было ни щепотки сна. Юлия положила его в кроватку, придвинула ее поближе к компьютеру и, покачивая одной рукой, открыла файл статьи. За сегодняшний вечер надо бы дописать. В конце концов, у нее, профессора Румянцевой, тоже меньше чем через месяц международная конференция.

Набирать текст одной левой было неудобно. Особенно вставлять символы, зашифрованные в комбинациях из трех-четырех клавиш. Но она привыкла.

…Электронные часы высветили десять, потом пол-одиннадцатого. Сильно клонило в сон, но оставалось еще буквально пару страниц, и она решила выпить кофе. Валик давно посапывал миниатюрной пуговкой, тонувшей среди необъятных щек. Он уже едва помещался в младенческой кроватке; пора проявить твердость и наконец переселить его в детскую комнату, к сестре. По дороге на кухню Юлия заглянула посмотреть на Катю — ее одеяло, конечно, уже соскользнуло на пол с верхнего этажа двухъярусной кровати.

Было тихо. Спокойная, но грустная тишина, слегка отдающая пустотой, — потому что ассоциировалась с отсутствием Сани. Он никогда не выключал телевизор, пока не укладывался спать, и никогда не ложился раньше Юлии. Звук, разумеется, не мог разноситься по всей их академической квартире, но каким-то образом создавал в ней еле уловимый фон, эффект ощущения нормального течения жизни.

В тишине слишком отчетливо зашипела кофеварка. Чересчур громко хлопнула дверца пенала. А потом Юлия услышала стук в дверь.

Даже не стук. Негромкое виноватое поскребывание, так могла бы проситься домой кошка или собака. Ни собаки, ни кошки у них не было; да и вообще некому было вот так царапаться к ним в квартиру. Юлия замерла с чашкой в руке, то ли прислушиваясь, то ли пытаясь затаиться, слиться с тишиной. Если уж на то пошло, из спальни или кабинета она не расслышала бы этого звука. Тем более если бы Саня был дома.

Если б он был дома.

Подумала об освещенных окнах: кухня смотрит во двор, зато кабинет — на улицу перед домом, со стороны подъезда. Правда, в кабинете горит только настольная лампа возле компьютера… Юлия нервно усмехнулась. Ну не глупость ли воображать себе, как кто-то внизу пересчитывает окна, а затем поднимается и скребется в дверь?.. К тому же при входе в подъезд дежурит консьержка.

Стук повторился. На этот раз чуть более уверенный, но оборвавшийся внезапно, будто человек (?) за дверью либо передумал, либо удалился, и не по своей воле. Во всяком случае, у Юлии возникло именно такое впечатление — она бы затруднилась объяснить почему.

Отпила глоток кофе. Поморщилась: забыла положить сахар.

Уже по дороге в прихожую возникло странное ощущение дежа-вю, повторения едва ли не в деталях чего-то уже происходившего с ней. Юлия выглянула в «глазок», и это чувство дало резкий всплеск, словно кривая на сейсмографе, хотя она и не узнала этого человека ни в первый момент, ни после, глядя на него поверх двойной цепочки.

Все еще не узнавала и молча поражалась себе самой, не находя разумного пояснения тому, что открыла дверь — ему. Едва стоящему на ногах, грязному, заросшему и, кажется, даже в крови.

Он будто бы хотел улыбнуться: судорожно дернулась одна половина рта:

— Здравствуй, Хулита.

Потом было уже поздно. Она его впустила.

— Как ты прошел мимо консьержки?

— Она уже спит. А с кодом просто, циферки на замке вытерты. Так всегда бывает.

— Ты что, домушник?

— Нет. Журналист.

Они стояли в прихожей, полутемной, если не считать света из кухни. Юлия постепенно проникалась осознанием непоправимости своего якобы доброго поступка. То, что человек с внешностью уголовника в бегах оказался ее бывшим однокурсником, не особенно меняло дело. Боже мой, какая же она идиотка. Саня на конференции. В доме двое маленьких детей… как она могла?!!..

Проклятое дежа-вю… Она прекрасно видела, что Линичук тоже помнит тот случай. И, наверное, сознательно сыграл на этом, заставив ее повторить собственные действия почти пятнадцатилетней давности. Только очень уж похоже, что на сей раз все гораздо менее безобидно, чем в тот вечер, когда отважный первокурсник набрел на страшную тайну проекта «Миссури»…

До абсурдного некстати — хоть и по ассоциации — подумала о статье. Достаточно ли четко прописан тезис о главенствующей роли комбинаторированного поколения в рассматриваемых процессах? Будет нехорошо, если завернут на доработку. А ведь могут: мало ли «доброжелателей» у профессора, который уже полтора года не вылезает из декретного отпуска, причем не пропуская ни симпозиумов и конференций достаточно высокого уровня, ни интервью на телевидении и в прессе, а также издав за это время две монографии?..

— …Что?

Сашка криво усмехнулся:

— Мне бы кофе.

Юлия шагнула вперед, оттеснив его к самой двери; хотя теперь-то что толку.

— Что тебе от меня нужно?

— Я же сказал — кофе. И не говори, что у тебя нет.

Он описал рукой в воздухе восьмерку:

— Запах.

Она сдержала нервный смешок. Кто бы говорил о запахе!.. Было такое впечатление, что Линичук бомжевал по меньшей мере неделю. Попыталась рассуждать трезво: он уже в квартире, выставить его прямо сейчас на лестницу нереально. Так что пусть чашка кофе, но больше ни единой уступки. Никаких расспросов, более того — пресечь все попытки поведать о своих злоключениях. А попутно дать железно понять, что ему лучше… Нет, не так: в любом случае придется немедленно уйти.

— Проходи на кухню, только, пожалуйста, вытри ноги. И тише. Дети спят.

— Дети? — Непонятная заминка в голосе. — А, да. Я слышал.

При ярком свете Юлия ужаснулась. Одежда незваного гостя была не просто грязной — она выглядела так, будто он не меньше километра полз по-пластунски, увязая в октябрьской хляби и временами отдыхая на спине в лужах. Просьба вытереть ноги мало что дала — от подошв неопознанной обуви поминутно отваливались огромные куски черно-рыжей земли, — но предложить разуться было бы непростительной уступкой позиций. Подняла взгляд на мятое лицо с воспаленными глазами, многодневной щетиной и — в самом деле, ей не показалось, — устрашающей ссадиной у виска, бурой от запекшейся крови с присохшими волосами.

Когда она вышла из ступора, Сашка уже мыл руки над кухонной раковиной. Жидкая грязь не желала проходить в сток и образовала в мойке небольшую лужицу, в которой по-уличному кружились соринки.

— Продезинфицируешь, — успокоил он.

— У тебя рана. — Юлия сунула руку в подвесной шкафчик в поисках аптечки. — Сейчас обработаю.

— Ага. Только сначала кофе.

Присел на табуретку, растопырив мокрые пальцы с ободранными костяшками и трауром под ногтями. Юлия заново запустила кофеварку и через минуту подала ему чашку, опять забыв положить сахар. Спохватилась уже после того, как Сашка впился губами в фарфоровый ободок с видом давно и вынужденно трезвого алкоголика. Обжегся, выдохнул и все-таки опрокинул залпом. Юлия налила еще, на этот раз подсластила и придвинула ближе к краю стола поднос с печеньем.

Пока он пил, теперь уже по-человечески, она раскрыла аптечку и набрала в миску теплой воды. Рядом с жуткой грязью, пропитывавшей гостя, мисочка выглядела маленькой и беспомощной; но побуждение предложить ему прогуляться в ванную Юлия задавила в зародыше. Намочила ватный тампон и приложила к ране: Линичук поморщился и зашипел, продолжая, впрочем, хрустеть печеньем.

Вымыв островок среди сплошной корки из грязи, крови и волос, она ужаснулась еще раз. То, что казалось ей ссадиной, на самом деле было глубокой рваной раной, между расходящимися краями которой просвечивала кость. Почти на виске: еще немного — и насмерть. И где его могло так угораздить?!.

В последний момент прикусила язык. Сказала другое:

— Тут нужно зашивать. Я вызову «скорую», а ты, пожалуйста, спустись вниз к подъезду. Только пойми меня правильно…

Махнул рукой:

— Какая там «скорая», Хулита… Залей каким-нибудь спиртом и залепи пластырем. Заживет… если будет на ком заживать.

Повисла тяжелая пауза: страх, раздражение, досада, гнев, любопытство — все не те чувства, которые она позволила бы себе проявить. В тишине перемалывалось печенье в ходящих ходуном голодных зубах. Белая повязка на голове Линичука выглядела таким же нонсенсом, как и он сам — посреди чистенькой и аккуратной кухни. Абсурдная ситуация. И крепло тягостное предчувствие, что она к тому же еще и безвыходная.

Юлия отступила на шаг. Надо быть решительной и жесткой. Открытым текстом:

— Ты допил? Теперь уходи.

Вскинул глаза:

— Ты чего, Хулита?

— Я тебе не Хулита. У меня есть имя и отчество.

И вдруг он улыбнулся. На этот раз в полную ширь, беспечной улыбкой человека, которого какие-то неведомые обстоятельства делают неуязвимым. Что смотрелось особенно дико в сочетании с глазами затравленного зверя.

— Отчества не помню, извини. А я до сих пор Гэндальф. — Он потянулся за печеньем и, нащупав пустой поднос, скривился и сглотнул. — Слушай, у тебя найдется еще что-нибудь пожевать? Я не слишком наглею?

Вздохнула:

— Разумеется, слишком… Гэндальф.

И распахнула холодильник.

* * *

— Да, я слышала. Очень жаль. Он ведь одно время чуть ли не каждый день приходил к нам в общежитие. Серьезный такой, умный мальчик. Просто удивительно, как таких ухитряются женить на себе всякие… — Юлия спохватилась и прикусила язык. — Ладно, это уже не важно.

— Еще как важно! — Линичук со злостью отхватил зубами полбутерброда и продолжил с набитым ртом: — Наташка, сволочь, признала результаты последней экспертизы. Видите ли, она открывает свое дело, и ей не нужны лишние проблемы. И теперь уже ничего не докажешь: она его кремировала. Неизвестно кого.

— То есть?

Они по-прежнему сидели на кухне, но сейчас тут пахло не бомжатней, а шампунем и лосьоном для бритья. Старый тренировочный костюм Сани висел на его тезке складками, придавая тому сходство с мальчишкой-беспризорником, подчеркнутое повязкой на голове и зверским аппетитом, возобновившимся после ванны с новой силой.

Было уже далеко за полночь. Юлия боялась лишний раз взглянуть на часы, потому что каждый взгляд все больше убеждал ее в том, что Линичук будет здесь ночевать. Она пока еще не капитулировала перед этим очевидным фактом.

— Я занимался его делом с самого, начала, — говорил он невнятно, не в состоянии сделать малейший перерыв в еде. — Вел самостоятельное расследование. Успел выдать несколько материалов: сначала у себя в газете, потом, после того, как нас прикрыли, в разных оппозиционных листках и интернет-изданиях… ты такое, конечно, не читаешь. Так вот, Влад жив. То есть был жив три недели назад… Сейчас — не знаю.

Выпил залпом стакан минеральной воды, икнул. Потянулся за следующим бутербродом. И вдруг спросил полную несусветицу:

— Ты ведь тоже получила от него письмо?

Юлия оторопела:

— Какое письмо?

— Е-мейл. С программой-тестом нейронной карты. Ну, здоровенный такой аттачмент… Он так и назывался: «test».

— Не знаю. Может быть, Саня…

Она явно поспешила с ответом — потому что в следующее же мгновение вспомнила. Да, действительно, недели три назад. Письмо из неизвестной организации Юлию не удивило: Румянцевым, случалось, по научным каналам приходили послания из самых разных точек мира. Но тут какой-то подозрительный самоинсталлирующийся тест… в общем, она позвала мужа, а сама отвлеклась на более насущные дела. И больше не слышала о том е-мейле: Саня ничего не говорил, а ей и в голову не пришло спросить.

— Все наши его получили; в смысле, студенты трех первых выпусков «Миссури». Все! Я черт-те сколько народу опросил, так что, считай, это статистически достоверно. Многие сразу поубивали — приняли за вирус, другие скачали, но не стали проходить, а те, кто прошел, все равно ни черта не поняли в результатах. Кстати, вирус там скорее всего тоже был — «троянец»: ну, знаешь, который считывает с компа информацию и передает куда следует. И те, кому надо, поймут.

— И кому надо?

— Пока не знаю. Но вряд ли это какие-то силы абсолютно извне: те бы зашевелились по конкретно взятому поводу — например, перед выборами. Думаю, тут скорее внутренний раскол, междоусобные разборки среди кураторов проекта… Так это у нас называлось?.. Я ведь вообще-то к Вениаминычу пришел… Тьфу, хотел сказать, к твоему мужу. Преподаватели должны были хоть что-то знать!..

Упоминание Сани Юлии очень не понравилось. Вернее, не понравилась тут же выстроившаяся в голове логическая цепочка: «его нет — а когда будет? — завтра — я подожду». Вариант «если позволите, я зайду еще» совершенно не соотносился с беспризорным мальчишкой, протянувшим через весь стол за кетчупом исцарапанную руку, торчащую из подвернутого рукава.

Юлия придвинула кетчуп. И попыталась увести разговор в сторону:

— А при чем тут Влад?

— Я же говорю: это он рассылал. Он!.. Я уверен на двести процентов. Понятно, что не по собственному желанию, под контролем, причем, думаю, жестким… Короче, передать какие-то сведения о себе он не мог. Но ему удалось подписаться. Знаешь, есть такая настройка, когда в каждое письмо перед отправлением автоматически вставляется «искренне ваш такой-то». Никто не обращает на нее внимания. Если б его маневр и обнаружили, тоже не стали бы делать трагедии, тем более что там фиксировалось только имя. Но Влад надеялся, что хоть кто-нибудь… из нас… Я пока не стал писать об этом, чтобы ему не повредить. Но не знаю… Что я могу еще сделать, кроме как написать?!

— Интересно. — Разумеется, она не поверила ни единому слову. — Надо будет взглянуть, что там за тест.

— Значит, и ты получила! — обрадовался Линичук. — Не старайся: на твоей машине его больше нет. Самоуничтожился через сутки, на всякий случай. Потому что компьютерщик такого уровня, как Влад… ну или почти такого же… словом, мог бы и в самом деле разобраться, ЧТО это за программа.

— И что?

Образовалась пауза: Сашка молча дожевал бутерброд, запил минералкой. Выговорил раздельно и четко:

— Тест на определение процента погрешности. При истинной комбинаторике.

— …проект «Миссури». Комбинаторированное поколение. Комбинаторированная нация, черт бы ее побрал! Ядро государственной идеологии и неотъемлемая часть жизни каждого. Кажется, что так было всегда, правда, Хулита? Мы с тобой уже и не вспоминаем, что начиналось все именно с нас. А ведь нами же, судя по всему, все и закончилось. На первом этапе.

Посуди сама: проект настолько сомнительного свойства не мог планироваться иначе, чем совершенно секретным. Никто же не мог предположить, что мы, студенты, подопытные кролики, не оставим от этой секретности камня на камне. Сначала я с моей вылазкой в лабораторию… ну, это, допустим, было ИМ глубоко по фиг… а потом Влад.

Влада ОНИ купили. Это отдельный разговор… может, когда-нибудь и поговорим — отдельно. Знаешь, я ведь тогда так ему и не простил… ну да ладно.

Влад очень больно наступил ИМ на хвост. Настолько, что пришлось экстренно менять всю концепцию проекта — или запускать аварийный вариант, не знаю. Заявить о нейронной комбинаторике во всеуслышание, сделать ее сначала добровольной, потом дико престижной, потом общедоступной… Ты же социолог, Хулита, ты в курсе, что при желании и ресурсах можно внедрить в общественное сознание любую идею. А будучи внедрена достаточно глубоко, она становится будничной. Никто и не заметит, как проект «Миссури» выйдет на следующую стадию. Я имею в виду НАСТОЯЩИЙ проект «Миссури».

Ты когда-нибудь натыкалась на такой термин: «истинная комбинаторика»? Ну, может, в каких-нибудь не особенно солидных и компетентных источниках — ты же работаешь с массой литературы по этому профилю! Нет?.. Ну ни фига себе.

Я еще тогда, в институте, удивлялся: с чего уважаемому Константину Олеговичу приспичило осчастливливать всю страну? Особенно удивился, когда это начало стоить копейки. А уже теперь, работая по делу Санина, провел небольшое социологическое исследование. Как-нибудь посмотришь взглядом специалиста… Очень просто: записал в столбик фамилии самых влиятельных людей в стране в возрасте до тридцати пяти лет, начиная, понятно, с госпожи Президента. И подсчитал, сколько среди них выпускников нашей с тобой альма-матер. Причем строго первых трех лет.

Много, Хулита. Подозрительно много…

А мест на верхушке — мало. Всегда, в любом обществе; ну да кому знать, как не тебе. Проект «Миссури» и был рассчитан на то, чтобы наверх попали избранные. Конкретно взятые люди, получившие такую возможность благодаря нейронной комбинаторике. Истинной.

Понятия не имею, что ОНИ подсунули остальным. Факт тот, что увеличивать конкуренцию за счет всех желающих не было ни малейшего смысла. Первым делом отсекли тех, кто хоть на год старше выпускников первого набора: вот тебе и миф о комбинаторированном поколении. Потом довольно долго держали барьер с помощью цен в НК-центрах и ограниченного набора в МИИСУРО; впрочем, уже на пятый год поступление на контракт в нашем вузе стоило немного меньше. Да и общественность, как ты помнишь, далеко не сразу кинулась комбинаторироваться: раскачивалась, привыкала к этой мысли. Вот тогда, выдержав хорошую паузу, ОНИ типа взяли да открыли шлюз. Разумеется, чихать ОНИ хотели на общественность. Лишь бы не путалась под ногами.

Победа Орлинской на выборах — это вообще песня. Я отслеживал все от начала и до конца, даже брал у Альки пару-тройку предвыборных интервью. Ни словом не обмолвилась о том, что училась в МИИСУРО! Пресс-секретарь вычеркивал бестрепетной рукой все, что касалось ее элитного образования. Имидж «девушки из народа». Обыкновенной представительницы комбинаторированного поколения, которому принадлежит Будущее. И что самое интересное, за нее ведь голосовали не только всякие там студенты, но и бабушки с дедушками, самый активный наш электорат!.. Не допустила ни одной ошибки. Абсолютный, блин, тропизм.

ОНИ добились своего. Проект развивается по нужному сценарию, и плевать, что якобы у всех на глазах. Не сегодня-завтра Алина Игоревна установит по компьютеру с липовой программой в каждом роддоме. Надеюсь, хоть без вреда для детишек. Но что без малейшей пользы, это уж точно.

Я бы даже сказал, что наши разоблачения сыграли ИМ на руку. ТАКОЙ проект «Миссури» обеспечивает не только нужных людей наверху, но и очень удобную идеологию для того государства, которым эти люди будут управлять. Под миф о великой комбинаторированной нации можно сотворить из страны абсолютно все что угодно. Что ИМ угодно.

И все-таки под проект уже тогда была заложена бомба замедленного действия. Бомба по имени Влад Санин. Поэтому его и похитили — те, кто хочет спровоцировать взрыв. Или наоборот — взрыва не допустить, но плотно положить палец на эту самую красную кнопку; черт его разберет. Влад знал кое-что такое, чего ОНИ тогда так и не решились афишировать. Он отследил самое слабое место проекта «Миссури».

Процент погрешности.

Если программа Влада станет всеобщим достоянием, от мифа о комбинаторированном поколении и тем более нации останется пшик. Они все попадут в процент погрешности, все!.. Кроме, конечно, прошедших истинную комбинаторику, да и то далеко не в полном составе. Сегодняшнее общество такого шока уже не переживет. Во всяком случае, я просчитать последствия не берусь. Это уже скорее к тебе, Хулита… и к Александру Вениаминовичу.

А с другой стороны, наверное, перспективно знать, кто из истинно комбинаторированных… из НАС!.. не попал в этот процент. Иначе зачем та рассылка?.. Правда, толку с нее вышло маловато, я уже говорил. Может, это даже была идея самого Влада: он хотел подать НАМ хоть какой-то сигнал, а своих похитителей убедил, что успех обеспечен, причем с минимальными усилиями и без малейшего риска. Впрочем, это уже мои фантазии.

Но, черт возьми, Хулита, за фантазии на человека не устраивают охоту!..

— Что ты сказал?!.

Юлия сама не заметила, как рассказ Линичука, поначалу показавшийся ей откровенно бредовым, постепенно увлек, заставил заработать воображение. Разумеется, все это вряд ли имеет отношение к действительности; однако могла бы выйти неплохая тема для исследования спонтанных тревожных настроений в социуме, подтачивающих комбинаторированное общество. Ну и какой ученый совет утвердит подобную тему?.. Она усмехнулась. Разве что где-нибудь за рубежом. Там такая постановка вопроса будет иметь успех, но на второй день после успеха останется только покинуть страну и просить политического убежища.

Успела мелькнуть мысль: а ведь именно это и доказывает, что Сашка не так уж не прав.

Вот тут-то он и брякнул — про охоту. И все остальное мгновенно вылетело у Юлии из головы. В это она поверила. Сразу.

Странно, что сама не догадалась гораздо раньше.

Обхватила голову руками: господи, что же теперь делать?!. Накатило слепое предчувствие беды — нависшей не над абстрактными страной или человечеством и не над конкретно взятым, но, в сущности, безразличным ей Линичуком… Над ее, Юлии, домом. Над семьей. Над детьми.

— …отслеживал дело, я тебе уже говорил. — Подробности доносились будто сквозь слой ваты, они ее не интересовали. — Сначала регулярно давал коротенькие заметки: просто чтобы человека не забывали искать. А потом, уже после дубравского тела… в общем, стал копать под проект «Миссури». Вот тогда и началось…

Как он мог прийти к ней?! Зная, что у нее двое детей. Что Саня… ну, допустим, о его отсутствии Сашка не знал. Но все равно! Неужели не мог податься зализывать раны к кому-нибудь другому?!. С кем он хотя бы поддерживал отношения эти десять лет…

— …якобы за долги по коммунальным платежам и несоблюдение пожарной безопасности. Если б тогда кто-то сказал, что это из-за моих публикаций по Санину, народ бы долго смеялся. Все думали, Баба прекратила финансирование, вот и все, а кому мы нужны после выборов? Баба — это Алька Орлинская, мы в редакции так ее называли. Хотелось бы верить, что сама она ни при чем…

Юлия нервно усмехнулась: надеяться, что ты перешел дорогу лично Президенту, — как-то чересчур. Но какая разница кому?! Хотя если все это еще и с ведома и одобрения властей… боже мой, какой ужас. Стало ли уже известно, ГДЕ он скрывается?!.

— …письма, угрозы по телефону — это мелочи, я давно привык, все-таки работал по криминалу. Но потом… все эти банды в темных переулках, машины без тормозов из-за угла… В меня даже стреляли, представляешь?.. Вряд ли на поражение, но, знаешь, впечатляет. Дверь подожгли… Оля боялась выйти на улицу, перестала Дашку в садик отводить… у меня же дочка, Хулита, четыре года.

— У меня тоже дети.

Получилось бесцветно, смазанно, почти неслышно. Линичук и не услышал, не без удовольствия продолжая свой в общем-то ненужный рассказ:

— …из дому ушел. Уже неделю как. В конце концов, ИМ же нужен я, я один. Ночую где придется, кантуюсь по оппозиционным редакциям… пару дней назад пристроил на одном сайте очередной убойный материалец. Подписываюсь теперь «Гэндальф». Следующий готовлю — для него как раз и надо поговорить с Вениаминычем. И пусть ОНИ не думают, что если дали Гэндальфу как следует по голове, то он больше не…

— У меня дети, Саша.

Он вскинул глаза и наконец-то прервал монолог. Неуверенно, то ли извиняясь, то ли умоляя:

— Да, мне говорили, что ты… того, ну, успешно совмещаешь. Забыл, прости; а то бы не пришел. Но я же не собираюсь… Я только хотел пообщаться с твоим мужем. Так получилось. — Робкий жест в сторону окна. — Поздно уже, метро давно не ходит…

— У меня ДЕТИ.

Телефонный звонок.

Юлия вздрогнула, вскочила, метнула в Линичука взгляд, реально отбросивший того к спинке стула подобно взрывной волне. Это никак не мог быть Саня, давно, наверное, уснувший после банкета. И вообще никто во всей стране и во всем мире не мог звонить на домашний телефон профессора Румянцевой в четвертом часу утра…

Разве только ошиблись номером?

Телефон стоял на столике в прихожей, подальше от детской комнаты; параллельный аппарат в кабинете Юлия всегда отключала по вечерам. И все-таки ей показалось, что звонок — второй, третий, четвертый! — сотрясает всю квартиру, будит спящих детей, пугает их точно так же, как до холода у корней волос напугал ее саму…

— Алло!

В трубке молчали. Гулкой, шуршащей тишиной, в которой кто-то был.

— Алло!.. Говорите!! Алло!!!

У нее забрали трубку, и Юлия чуть не закричала. Это был Сашка; разумеется, кому же еще. Легонько отстранил ее и очень спокойно сказал в молчащий телефон:

— Подождите, ребята. Без глупостей. Я сейчас выхожу.

Юлия смотрела, как он натягивает поверх Саниного костюма свою грязную куртку, старательно, будто первоклассник, шнурует кроссовки. Без единого слова открыла перед ним дверь. И закрыла — на все, в том числе давным-давно не пользованные замки и цепочки. В лязганье металлических язычков потонули шаги вниз по лестнице… Или он вызвал лифт?

— Мама!

Юлия резко обернулась. Катя стояла посреди прихожей, растрепанная, похожая в своей длинной ночнушке на маленькое привидение. Часто-часто хлопала сонными ресницами:

— А где тот дядя? Он уже ушел?

Когда, уложив дочку, Юлия подошла к окну кабинета, на улице никого не было. Лимонно-желтым эллипсом лежал на асфальте свет от лампочки над подъездом. Пусто, как и должно быть в половине четвертого ночи… утра?

Конечно, ему удалось уйти. Иначе не было бы так тихо, проснулась бы консьержка, соседи… В конце концов, могли действительно ошибиться номером, а Линичук сейчас преспокойно дрыхнет где-нибудь на вокзале. Да кому он нужен настолько, чтоб охотиться на него еще и по ночам?.. Если все это вообще правда, а не плоды изобретательной, даже можно сказать, творческой мании преследования.

Она прождала у окна еще с четверть часа.

А потом послушала под дверью детской, набросила плащ, отомкнула замки, вышла на лестничную площадку. Закрыла квартиру снаружи — всеми ключами со связки.

И спустилась вниз.

АНДРЕЙ, пятый курс

Между плитами на подходе к научной библиотеке нагло торчал одуванчик. Плоский, почти без стебля. Наверное, первый в этом году. А я чуть было на него не наступил.

На выходные собрать народ— и рвануть куда-нибудь на природу. Давно пора. В этом году казалось, что вообще не будет весны: снег лежал чуть ли не до конца апреля! Как следствие все поголовно страдали авитаминозом и депрессией. Как в офисе нашей компании (редкая барышня-референт или менеджер еще не плакалась мне в жилетку по поводу фатально не сложившейся жизни), так и в МИИСУРО — там я теперь появляюсь только для встреч с руководителем дипломной работы, и лицезрение толпы кислых физиономий в «Шаре» не располагает заходить чаще. Но завтра как раз наш день. И надо, черт возьми, продемонстрировать Вениаминычу бурный процесс накопления материала; тем более что у меня есть к преподавателю личный разговор.

Со стороны сквера весело бил по щеке теплый ветер. Небоскребная громадина библиотеки нависала мрачным укором первому по-настоящему весеннему дню, который, конечно, было преступлением хоронить в этих стенах. Но что поделаешь; я вдохнул про запас побольше вкусного воздуха и шагнул в параллелепипед густой тени перед входом. Сразу стало холодно, и я надел пиджак, давно висевший на локте. Надо бы, наверное, и галстук достать из кармана.

Внутри, разумеется, не было и намека на весну. Я спортивным шагом прошелся по коридору между вечнозелеными гигантами в кадках а-ля древнегреческие сосуды; навстречу плелись унылые личности с голубоватым библиотечным загаром на трагических лицах. Встретил и кое-кого из наших «миссуровских» дипломников, несколько раз улыбнулся, здороваясь на ходу, — две-три девчонки выдавили ответные улыбки, квелые, как герань в шкафу.

Подспудная надежда на то, что все мои вчерашние бланки плавно перекочевали в коробочку отказов, не оправдалась. Хмурая библиотекарша принесла приличную стопку книг; я поблагодарил и улыбнулся. Она посмотрела на меня с тупым удивлением и на всякий случай сверила мою физиономию с фотографией на читательском билете.

В читальном зале весна имелась — в виде прямоугольных пятен света, захватывавших по два стола напротив окон. Здравый смысл, заключив временную коалицию с чувством долга, подсказывал, что садиться нужно подальше от окна. И ни в коем случае не за один стол с кем-нибудь из наших.

— Андрей!

Только в библиотеке люди могут так громко кричать шепотом. Я обернулся, мысленно давая себе слово не поддаваться на провокации. Если ударно потрудиться и пораньше уйти, можно еще поймать за хвост кусочек сегодняшнего дня.

Из-за столика у самой стены, чуть привстав, призывно махала обеими руками Анька Гроссман с четвертого курса. Удивительно похожая на потерпевшего кораблекрушение матроса, который из последних сил цепляется за обломок мачты и вдруг завидел вдали другой корабль. Как известно, корабли в таких случаях не имеют права пройти мимо. Увы.

— Привет!

— Привет. — Я опустился на соседнее сиденье. Разбросал веером книжки, ненавязчиво проложив между собой и Анькой демаркационную линию, раскрыл конспект. Актерский этюд на тему «я-пришел-сюдд-заниматься». Гроссман не дура, она поймет.

— Диплом пишешь? — чуть более тихим шепотом спросила она, и я подверг предыдущий тезис сомнению.

— Диплом.

— А я — бакалаврскую.

Тут следовало бы изобразить красноречивый взгляд человека, пришедшего-сюда-заниматься, а не… С глубоким, поднявшимся от самого донышка души вздохом я обернулся.

В ее глазах радостными бликами прыгала весна.

— Тебе на метро? — Мой ответ она продумала заранее, а потому не стала его дожидаться. — Мне тоже. До центра, а потом на красную ветку. По пути, правда?

— Да я вообще-то хотел пройтись. Погода хорошая.

— Вдоль набережной?

— Ну, в общем, да.

— Тоже по пути. Я не тороплюсь. Если ты не против, конечно.

Я был не против. Никогда не бываю против компании, особенно в такой день, как сегодня. И тем более не собирался портить его Аньке: она закончила свои дела в библиотеке еще полчаса назад, однако честно оставалась на месте, листая по десятому разу отработанную книжку. Наверняка досидела бы и до закрытия, но мои сила воли с чувством долга заткнулись гораздо раньше. Ладно; нельзя же сказать, что я совсем ничего не сделал.

Мы пересекли сквер и вышли к реке. Светило солнце, по сине-стальной воде плясала ослепительная рябь, и казалось странным, что пляжи на том берегу пустые. Хотя уже стало прохладнее: снимать пиджак не хотелось, да и холодный ветер в лицо слегка портил удовольствие. Я прибавил шагу; чего не отнимешь у Гроссман, так это ее походки, под которую не надо приноравливаться. Такая барышня сама кого хочешь обгонит в два счета.

— Будет гроза, — сообщила Анька.

— Думаешь?

— А ты посмотри на небо. Вон там.

Я повернул голову: действительно, над островерхими крышами старого города небо нависало свинцом, контрастно подсвеченное солнцем с ясно-голубой половины у нас над головами. Ну, это еще не факт. Спокойно может пройти стороной. Посмотрел в даль, туда, где за мостом река разливалась двумя рукавами вокруг длинного острова. Люблю открытые пространства. Когда много воздуха.

— Тебя совсем не видно в институте, — заговорила Анька. — Чем занимаешься?

— Да вот пытаюсь заседать по библиотекам. — Я улыбнулся. — С переменным успехом, как видишь. Защита на носу, а я, по большому счету, еще и не брался. А так — работаю. Ничего интересного. Рутина.

— В компании твоего отца?

Все всё про меня знают. Раньше это раздражало, а теперь привык. И к тому, что и на работе, и в институте я прохожу как Багалий-младший, папенькин сынок, мажор, — тоже.

— Пока да. Накапливаю опыт работы. Все-таки крупное предприятие, и если есть возможность изучить изнутри все его механизмы, было бы глупо отказываться. В качестве первой ступеньки карьеры вполне нормально, а там получу диплом и подумаю, куда податься дальше. — Тут я спохватился: оправдываюсь, не иначе. — А ты?

Гроссман слушала очень внимательно. Как будто я выкладывал ей в высшей степени полезную информацию. Встрепенулась:

— Я? Я в «Молодежном мониторинге». Это студенческая общественная организация под осенние выборы. Сейчас готовим базу, а в июле начнем работать. Будем отслеживать предвыборные стратегии партий, методы пиара, освещение в прессе, социологические исследования. Сами, наверное, проведем опрос общественного мнения по нескольким параметрам… В общем, у меня масса идей.

— И кто это финансирует?

Анька поморщилась:

— Партия власти, конечно. Но это не важно! Важно, как ты говоришь, изучить все эти механизмы. Практически изнутри. Тогда на президентских я уже смогу работать в чьем-нибудь штабе. — Она смутилась, явно выдавая сокровенное: — Или, может быть, даже возглавить.

Я подумал, что некоторые — а конкретно Алина Орлинская — возглавляют предвыборный штаб какой-то там партии зеленых или голубых уже сейчас. Но промолчал. Тем более что Гроссман наверняка об этом знает.

Она шла пружинисто и широко, постепенно набирая скорость — естественно, в кроссовках и джинсах! — тогда как я с утра был в офисе, а мой отец запрещает сотрудникам одеваться хоть немного демократичнее посольского протокола. Так что теперь туфли жали, галстук болтался из стороны в сторону, а пиджак я снова расстегнул: ветер стих, и начало ощутимо парить.

Запахло грозой. Анька опять взглянула на небо, а я поискал глазами что-то похожее на укрытие. На нашей набережной в этом плане рассчитывать не на что, а до желтого маяка буквы «М» впереди, символизировавшей «Макдоналдс», оставалось не меньше километра. А кто его знает, может, и успеем.

— А я не хочу лезть в политику, — с некоторым опозданием поддержал я разговор. — Политика — это…

— Грязное дело? — ехидно подсказала Гроссман.

— Да ну тебя, я не о том. Просто в политике очень большой элемент случайности. Того, что не просчитывается заранее. И поэтому слишком многое зависит не от опыта работы в каких-то там штабах, а… — Я замялся. Пожалуй, не стоило с ней это обсуждать.

— От абсолютного тропизма. Да?

И тут полило. Без предупредительных капель, сплошной стеной.

Я схватил Гроссман за руку и сорвался с места — поставить мировой рекорд по бегу на длинную дистанцию, не иначе. Затормозил, снял пиджак — вроде бы еще не промок насквозь — и набросил на голову Аньке. Она не стала возражать, сгребла в кулак лацканы под подбородком, и мы рванули дальше. И я не сразу сообразил, что это она теперь куда-то меня тянет, увлекая за собой.

Ливень хлестал так, что я почти ничего не видел. Мы сбежали вниз по коротенькой лесенке, ведущей на нижний ярус набережной, к самой воде. Пару шагов по инерции, а потом меня дернули назад, к стене. Въехал ладонью в шершавый бетон. И понял, что над головой стало сухо.

— Здорово, скажи? Обожаю грозу!

Смаргивая с ресниц дождинки, я осмотрелся. Мы с Анькой поместились в неглубокой нише под аркой, возле впаянных в бетон чугунных колец от якорных цепей. Буквально в полуметре обрушивалась на плиты набережной стена дождя, за которой река просвечивала смутно, ее можно было принять и за луг, и за дорогу. Нет, ну надо же! Мне бы ни за что не догадаться здесь спрятаться. Да, наверное, абсолютный тропизм. Он самый.

Мы стояли вплотную: если бы Гроссман отступила хоть на шаг в сторону, ей пришлось бы пригнуться — как и мне самому. Обернулась ко мне лицом, смеясь и хлопая круглыми глазами почти без ресниц; так непривычно, когда девушка смотрит на тебя в упор по горизонтали. В моем пиджаке, съехавшем с макушки на плечи, она была похожа на мокрого страуса.

Вдруг перестала смеяться. Опустила глаза:

— Андрей…

Я улыбнулся.

Я всегда улыбаюсь, когда чувствую, что должен что-то сказать или сделать, но не знаю, что именно. Улыбка — это удобно. Она заменяет все.

— Смотри, дождик вроде бы редеет, — сказала Анька. — Давай короткими перебежками в «Макдоналдс». Не знаю, как ты, а я жутко проголодалась.

— Я понимаю, Багалий, что вам ничего не стоит написать диплом за две последние ночи перед защитой. И что вы скорее всего собираетесь так и сделать. Но. Не. Советую.

Я, конечно, улыбнулся:

— Александр Вениаминович, да я уже почти половину списка литературы проработал. И вступление у меня почти готово.

— «Почти». Вот именно.

На кафедре толклась куча народу: какие-то лаборантки, секретарши, методисты и тому подобное. В преддверии первого выпуска МИИСУРО все будто взбесились. Такое впечатление, что штатных сотрудников тут больше, чем студентов; и где они раньше скрывались?.. Так или иначе, серьезно (и в то же время будто между делом) переговорить с Вениаминычем сегодня опять не удастся. И это плохо. Время поджимает.

— Если у вас нет вопросов, можете идти. Предмета для конкретного разговора. Я. Не. Вижу. Надеюсь, что к следующему разу. Появится. Было бы жаль. Портить. Вам. Диплом. — Мой руководитель честно, но без особого энтузиазма отрабатывал имидж «зверя». — Вы же круглый отличник, Багалий?

— Вроде бы. — Я улыбнулся еще шире.

— Желаю успеха.

Тут у меня засигналила мобила; извинившись, я выудил ее из кармана, однако выходить из битком набитого помещения кафедры не стал. Оставалась надежда, что я был у Вениаминыча последним пунктом сегодняшней программы и когда он соберется уходить, можно будет сделать вид, что нам по пути.

— Алло?

— Ты не забыл? — не здороваясь, спросил мой отец. — В шесть. В пять ты должен быть дома: принять душ, побриться, переодеться к ужину.

— Да, папа. Я помню.

— Я звоню, потому что могу задержаться. Поможешь матери встретить гостей. — Он помолчал и добавил внушительно: — Будет Виолетта.

— Я помню, — повторил в уже молчащую трубку.

Отец — руководитель старой формации. С подчиненными он не церемонится. А я пребываю именно в этом статусе целых… да, в общем, с самого рождения. Пора бы привыкнуть.

Поискал глазами преподавателя: тот сидел за столом у окна, листал какие-то бумаги и, похоже, никуда не торопился. Жаль. К следующему разу нужно действительно ударно поработать, чтобы у Вениаминыча появился предмет для конкретного разговора. И тогда, если здесь опять будет тусоваться шумная толпа, предложить перенести этот разговор, например, в «Шар».

Так мы и сделаем.

Я направился к выходу и столкнулся в дверях ещё с одной институтской особой неопределенных занятий. Щуплая барышня едва не сшибла меня с ног, не предоставив шанса проявить себя джентльменом, влетела на кафедру и выпалила загадочную фразу:

— Уже дают!!!

И тут произошло невероятное: за считанные мгновения все многочисленные лаборанты и методисточки исчезли, будто слой летучего вещества при соприкосновении с воздухом. На кафедре стало удивительно просторно, как ни разу за все мои пять студенческих лет. Я обвел глазами заметно увеличившееся помещение — и встретился взглядом с Вениаминычем, который тоже не без веселого любопытства наблюдал этот химико-физический опыт.

— А нам с вами не дадут, Багалий, — сказал мой руководитель. — Даже обидно.

Он сбросил личину «зверя» и был настроен, пожалуй, чересчур несерьезно. Зато мы с ним наконец-то остались наедине. Момент истины; он самый.

— Александр Вениаминович. — Я шагнул вперед. — У меня к вам есть один вопрос, не совсем по диплому. Можно?

— Конечно, я вас слушаю.

Я улыбнулся. Попытался, во всяком случае.

— Понимаете, на третьем курсе я совершил одну… похоже, что глупость. И хотел бы посоветоваться с вами, есть ли у меня возможность исправить ее… до выпуска. — Я сглотнул остатки улыбки. — Я о рекомбинаторике.

Сеялся микроскопический серый дождь, и сумерки начали сгущаться часа на два раньше положенного. От весны осталось разве что относительное тепло, да и то безнадежно тонуло в сырости. В такую погоду хорошая собака не вытаскивает хозяина гулять. Впрочем, у меня никогда не было собаки.

Не знаю, действительно ли Вениаминыч купился на мою не такую уж изобретательную хитрость. Скорее всего просто принял предложенные правила игры: наивный юноша ничего не знает и переживает за свою судьбу, за Будущее!.. А связанный кучей запретов и грифов секретности, но по природе добросердечный преподаватель позволяет себе ма-а-аленький намек… который студент к тому же не обязательно правильно поймет. В силу упомянутой наивности.

Вениаминыч — хороший мужик. Я знал, что ОН — скажет.

Завернул за угол: неоновые рекламы в дожде и тумане обзавелись рассеянными нимбами. Не помню, когда последний раз шатался по центру совсем один. Можно пойти в кино — гарантированное убийство двух с половиной часов. Хотя нет, лучше в какой-нибудь бар или ночной клуб, и желательно, чтобы меня там не знали. Круче всего бы, конечно, в бордель — но черт его знает, где они в нашем добропорядочном городе, эти бордели…

Я пытался доискаться до правды почти два года. С той самой вечеринки в компании «миссуровских» мажоров. Когда абсолютно чужой, ну никак не вписывавшийся в тусовку Влад Санин успешно заливал растерянность литрами водки, пока его не понесло могучим потоком разбалтывать секреты фирмы…

Секреты проекта «Миссури».

На трезвую голову он, конечно, молчал. Как я ни пытался его расколоть, какие бы аргументы ни приводил и сколько бы ни наливал. Влад с НИМИ. Ему хорошо за это платят.

Еще Цыба. Руслан со времени своего знаменательного дня рождения приучился прям-таки болезненно держать язык за стиснутыми зубами. Другое дело, что за его молчанием явно ничего нет. Пустота. Папа не считает нужным посвящать сыночка во все тонкости предприятия. Что ж; я бы на его, Цыбы-старшего, месте тоже не стал.

Зато сам Константин Олегович всегда открыт для дискуссий. Сейчас, в преддверии первого выпуска МИИСУРО, какую газету ни открой, какой канал телевидения ни включи — непременно нарвешься на лощеную морду Главного куратора проекта. Два года назад было то же самое, только в еще больших масштабах. Впервые! Новейшие технологии нейромоделирования и комбинаторики! Господин Цыба ответит на все ваши вопросы. Контактный телефон такой-то. Приемные часы по вторникам с десяти до двенадцати. Нашим выпускникам принадлежит Будущее. Именно они изменят мир!..

А что вы думали? Я записался к нему на прием. Я спросил — напрямую. Как мальчишка.

Он и сделал меня, как мальчишку. До сих пор кидает в краску, когда вспоминаю. Двумя-тремя словами все равно что отодрал за уши, чтоб не задавал больше таких вопросов. Потом, уже за дверью, я оценил. Мой отец и то так не умеет, черт возьми!

Но я ДОЛЖЕН был знать. И пытался найти хоть какую-то лазейку — все эти два года.

Вот и нашел. УЗНАЛ. С чем себя и поздравляю.

Подала голос мобила. Я взглянул на определитель номера: отец. Разумеется, уже половина шестого, а я — как уже, наверное, доложила ему матушка — до сих пор не принял душ и не побрился к ужину. Отключил телефон и сунул трубку в карман. Абонент временно недоступен, папа.

«Так что можешь не волноваться», — сказал Александр Вениаминович. Конечно, он все понял. И знал, что я понял тоже.

Интересно, ту программу тоже разрабатывал Влад Санин? А впрочем, что там разрабатывать… «Рекомбинаторика завершена. Следующий». Достаточно было просто записать на звуковую дорожку дистиллированный компьютерный голос… И кто теперь посмеет вякнуть о нарушении в рамках проекта «Миссури» прав человека?

Единственный ПОСТУПОК в моей жизни.

Как мальчишку.

Сумерки сгустились в преждевременную ночь. Гости как раз рассаживаются за стол, а мама с обаятельнейшей (это у нас семейное) улыбкой объясняет, что Валера и Андрюша вот-вот подойдут: «У них сегодня выдался тяжелый день, в последний момент образовалась непредвиденная деловая встреча — ах этот бизнес, он уводит мужчин из дому хуже, чем другая женщина…» Все смеются и понимающе кивают. Не верят ни единому слову, но признают, что хозяйка, как всегда, на высоте. «Виолочка, берите салат…»

Я поежился: за воротник тут же скользнула, прочертив мокрый след между лопатками, ледяная капля. Дома сейчас тепло.

Но меня там нет!

Над площадью мутным веером охватывали полнеба бегущие лучи от проектора на крыше ночного клуба. «Париж», одна из самых дорогих точек в городе; даже мальчики-мажоры из Цыбиной тусовки делают вид, что зависать здесь им не в кайф, не говоря уже о «миссуровской» публике попроще. Идеальная стартовая точка для одинокого разврата. Кстати, ходят слухи, что в «Париже» имеются и подпольные «номера»… а что, проверим. Заодно протестируем возможности двухнедельной зарплаты простого менеджера из компании Баг алия-старшего в складчину со стипендией простого студента МИИСУРО. Не хватит?.. Тогда доложим карманные деньги единственного сына моей мамы: гулять так гулять.

Раз уж я обречен всегда и всюду делать правильный выбор. Но верный путь — не всегда лучший, правда?..

Для заведения такого профиля время было еще детское. На эстраде лениво топталась за синтезатором попсовая певичка, едва различимая в клубах дыма, подсвеченного разноцветными прожекторами. Посетителей почти не наблюдалось. Воздух после улицы показался невыносимо спертым, но через пару минут я привык.

Направился к стойке бара. Первым делом я сегодня напьюсь, желательно до скотского состояния. Дальше — по обстоятельствам. Абсолютный тропизм не подведет.

На высоком табурете у стойки восседала барышня в мини-юбке и с модным бокалом коктейля при зонтике и соломинке. Ножки табурета опасно поскрипывали: барышня была, что называется, в особо крупных размерах.

А может, напиться уже потом?

Я усмехнулся с приятным чувством мести — неизвестно кому и неизвестно за что.

— Девушка, разрешите вас…

Обернулась.

Анька Гроссман.

— …понимаешь?! Всю жизнь вкалывать в батиной конторе, потом, что называется, унаследовать. Жениться на этой, как ее… Виолетте. Работать без выходных, нагромождать деньги на деньги неизвестно для чего, а в промежутках вести светскую жизнь. Какая тоска, Анька… Но это и есть единственно верный выбор. И я, хоть расшибись, не смогу ничего изменить. Ты, наверное, тоже не можешь— но у тебя оно, черт возьми, не так очевидно. Не прочерчено на черт-те сколько десятков лет вперед…

— Вот только не надо тупого фатализма, Андрей. В жизни всегда есть энное количество вариантов. И не исключено, что правильных среди них несколько. А выбор все-таки…

— Выбор комбинаторированной личности — в лучшем случае самообман. Прогулка кролика по лабиринту. С одним выходом.

— Но попробовать-то можно. Уйди из отцовской компании — завтра же!.. Или даже прямо сейчас. У нас в «Мониторинге» еще есть несколько вакансий… Да что ты, работы себе не найдешь? Особенно с дипломом «Миссури»; ты ж не вздумаешь с горя завалить защиту? И все пойдет по-другому. С этого момента. Андрей?

— Что?.. Прости, Анька, задумался… Не надо меня утешать. Я не собирался плакаться тебе в жилетку… я сейчас уйду. Ты кого-то ждешь?

— Да. Кстати, заплати, пожалуйста, за полкоктейля, я не рассчитала ресурсов. Мне намекнули, что здесь не сидят просто так, а я уже часа два жду…

— Два часа?! Ну ты даешь. Никого нельзя столько ждать.

— И бегать за парнями тоже нельзя, я в курсе. И все равно бегаю. Кто она, эта Виолетта?

— Виолетта? Да так, слияние капиталов… это неинтересно. Да и не важно. Я же все равно в конце концов на ней женюсь. Я имею в виду, не обязательно конкретно на ней, но по-любому — на какой-нибудь Виолетте…

— А ты женись на мне.

— Договорились. Тоже прямо сейчас?

— Я не шучу, Андрей. Нет, правда. Я серьезно.

— Сколько он стоит, твой коктейль? Может быть, еще чего-нибудь заказать?.. Аня?

— Я все понимаю. Ты меня никогда не полюбишь. Ты вообще всю жизнь будешь любить одну Звениславу… и еще жалеть, что упустил Алину Орлинскую. Зато у нас будет много детей. Вот увидишь, очень много! Я забью на политику, стану только твоей женой — заметь, женой, а не слиянием капиталов. А ты будешь не просто нагромождать деньги, а зарабатывать на большую семью. И появится смысл. Совсем другой жизненный сценарий…

— Никогда б не подумал, что ты такая… романтичная.

— Я циничная. Я тебе ещё не то скажу. Вот откуда ты знаешь, что успешно прошел комбинаторику, а, Андрей? А если — процент погрешности?!

Она подалась вперед, и ножки табурета скрипнули предсмертным стоном; я едва успел ее подхватить. Щека к щеке, и душное дыхание, и тяжелое тело большой, мягкой, НАСТОЯЩЕЙ женщины… некрасивой девчонки-переростка из бедной еврейской семьи. Прерывистый всхлип у самого уха; и как ей только хватило сил на полном серьезе высказать мне в глаза всю эту очевидную нелепицу?..

А ведь действительно — такого от меня никто не ждет. Такого не запрограммировать в рамках всесильного проекта «Миссури». Никак не подвести под определение «единственно правильный выбор»…

Меня ИМ не заполучить.

Ее лицо — совершенно мокрое. Полосатое от потеков дешевой косметики. И я уже целовал ее губы и заплаканные глаза, когда подумал еще об одном. Если она и вправду два часа ждала здесь МЕНЯ?.. В дорогущем ночном клубе, куда забрела, наверное, впервые в жизни…

Два часа назад я и понятия не имел, что приду сюда.

Абсолютный тропизм?!

ВЛАДИСЛАВ, 34 года

«Теперь безопасно выключить компьютер», — коряво, будто иностранка с разговорником, сообщила зеленая надпись на мониторе. Можно подумать, у кого-нибудь поднялась бы рука выключать такую замечательную машину тогда, когда это опасно. Во всяком случае, у него — никогда в жизни.

Любовно погладил оптическую «мышку», похожую на перламутровую раковину, посадил ее в специальное углубление на краю овального коврика. Задвинул в нишу столика клавиатуру, сверкающую белизной, словно улыбка кинозвезды. Смахнул бархоткой невидимую пыль с плоского монитора. Улыбнулся своему отражению на сером экране.

Мелодично просигналило реле внутренней связи. Не глядя, нажал на кнопку.

— Владислав Алексеевич, простите, вы, кажется, уже закончили… Заказывать обед? Что вы сегодня хотите?

— Я подумаю, Рита. Пока принеси кофе.

Он встал, не без сожаления бросив взгляд на молчаливый компьютер. Ну не нонсенс ли, что за все время работы в «Санин-Компьютерлэнд» у него не было настолько хорошей машины. То есть он мог позволить себе любую, однако все они оставались просто более или менее совершенной оргтехникой.

Давным-давно, еще бедным студентом, он считал средненький «макинтош» с работы своим другом. Наивно, но не смешно.

Эта — любимая. Единственная. Как женщина.

Как никакая женщина в мире.

Массируя веки, Владислав направился к аквариуму. Отказаться от полезной привычки подходить между сеансами работы к окну и смотреть вдаль было труднее всего. Но на аквариуме — большом, почти во всю стену, — глаза тоже отдыхали. В зеленоватой глубине колыхались растения и медленно шевелили плавниками несколько больших рыб, названия которых он не знал. Похоже на разработанную когда-то их компанией заставку для монитора… но, конечно, гораздо примитивнее.

Тенькнул вежливый звонок в дверь.

— Можно, Владислав Алексеевич?

— Заходи.

Рита отомкнула с той стороны кодовый замок и проскользнула между бронированными створками, балансируя кофейным прибором на подносе. Красивая девочка, которой явно платят не только за то, чтобы она приносила ему кофе; ну и ладно. Может быть, когда-нибудь, под настроение… Он усмехнулся:

— Спасибо. Как там наверху? Погода хорошая?

— Да, очень, Владислав Алексеевич. Сегодня выпал первый снег!

В принципе он был в курсе. Он каждый день, кроме всего прочего, читал в интернете и сводку гидрометцентра. Просто так, для информации. Уже почти полгода.

Больше чем достаточно.

Интернет-сводка — это одно, и совсем другое — детский восторг девушки с румяными от мороза щечками. Или от косметики?.. Да ну, не все ли равно. Владислав взял чашку с подноса и отвернулся. Толстые рыбы в аквариуме неторопливо, с ленцой выясняли отношения. Раздражали все больше и больше. Интересно, сколько там у них воды? И очень ли толстое стекло?..

— Ты что-то сказала?

— Я спрашиваю, вы уже определились насчет обеда?

Рита, конечно, понятия не имеет, кто он такой и что здесь делает: иначе ей не пришлось бы так просто гулять под первым снегом. Разумеется, она не посмеет оспаривать желания высокого начальника. А если и вздумает доложить более, на ее взгляд, высокому — так ведь на это уйдет время.

— Определился. Сегодня я обедаю в городе.

Лифт поднимался плавно, без лишней спешки. Минут через пять Владислав заволновался; полгода в подземной лаборатории способны у кого угодно спровоцировать клаустрофобию. Вообще-то выходить на поверхность, хотя бы в темное время суток, следовало начать гораздо раньше. Проклятая осторожность плюс остатки былого трепета перед работодателем плюс элементарная лень…

Остановка — мягкая, как на рессорах. Створки разъехались почти бесшумно, с бархатным шорохом. Владислав вышел в коридор. Впереди маячил аквариум, примерно такой же, как в лаборатории, только с охранником внутри. За последние пятнадцать лет здесь ничего не меняли: аналогичного карася в камуфляже когда-то взял на понт Сашка-Гэндальф. Та же ситуация в зеркальном отображении, Даже забавно.

— На обеденный перерыв, — сказал он в аквариумное стекло. Кстати, чистую правду.

Камуфляжник кивнул. Естественно, он знал еще меньше, чем красивая девочка Рита.

…Глаза будто резануло бритвой — до боли, до слез, Ослепший Владислав беззвучно ругался сквозь зубы: как же так, ведь одним из его первых условий было обеспечение в лаборатории полноценного дневного освещения!.. Смаргивая слезинки, аккуратно приоткрыл веки. Нет, пожалуй, не стоит предъявлять кому-то претензии. Это все снег. Первый слег.

Он сверкал под полуденным солнцем — праздничный, словно расшитый люрексом. Довольно много: к двери тянулась плотно утрамбованная, но не грязная тропка, ветви деревьев обзавелись белыми лапами, и даже на «Шаре» лежала снежная шапка.

Владислав обогнул главный корпус МИИСУРО и вышел к шоссе. Значит, пообедать. Вынул бумажник: из-под прозрачного пластика злорадно блеснула кредитная карточка «Санин-Компьютерлэнд-банка». Наличных оказалось негусто, примерно на полчашки кофе в ресторане такого уровня, как он привык. Н-да.

На той стороне подошел к остановке троллейбус: в студенческие времена некоторые личности были способны ждать по полчаса, чтобы проехать три остановки до общежития. Владислав никогда этого не понимал, он любил ходить пешком. Кстати, почему бы и сейчас не пройтись — по старому маршруту, мимо больницы, сквера, «Макдоналдса»…

Того самого, куда он впервые завел Наташку. И потратил тогда все свои карманные деньги недели на две вперед; жетон на метро и тот пришлось одалживать у пацанов. Столько лет прошло — а подобный идиотизм до сих пор не укладывается в голове…

Что ж, «Макдоналдс» так «Макдоналдс». Мерзость, но зато какие воспоминания!..

Ходьба доставляла наслаждение. Нет, с фикцией тренажеров пора заканчивать. Неужели в распоряжении проекта «Миссури» нет мест, где может позволить себе по-настоящему побродить пешком вот уже полгода как мертвый человек?.. Просто он до сих пор не ставил вопрос ребром. А надо поставить.

Пружинистым шагом Владислав дошел до места за три минуты — честное слово, на лифте он поднимался куда дольше. Оставалось перейти дорогу; притормозил и огляделся по сторонам.

В двух шагах от него — и геометрически точно напротив «Макдоналдса» — тоже имелась фастфудовская забегаловка: букве «М» в ее символике с вызовом отвечала цифра «2». Что-то знакомое… Напряг память— и рассмеялся. Наташка! Еще пару месяцев назад он читал о том, что вдова Владислава Санина открывает свое дело, сеть ресторанов быстрого питания. Пока, правда, только два: на Площади и здесь. Весьма примечательно, что именно здесь.

А что, в ней всегда имелась деловая жилка. Наташка и «Санин-Компьютерлэнд» давно прибрала бы к рукам, если б хоть что-то смыслила в компьютерах. И если бы не упивалась так ролью жены миллионера.

Быть вдовой миллионера ей, по-видимому, не понравилось.

Он уже стоял перед стеклянной стеной, изучая меню: картинки выглядели соблазнительно. Вряд ли Наташка самолично торчит в своих заведениях, не ее стиль. Риск, конечно, большой; но Владислав вдруг ощутил совершенно мальчишескую, безрассудную жажду риска. Черт возьми, да стоило многое отдать ради удовольствия увидеть физиономию этой дуры, когда она лицом к лицу столкнется с незабвенным супругом…

Правда, его может узнать и кто-нибудь другой: первое время после исчезновения фотографиями компьютерного магната Санина пестрели первые полосы практически всех газет — но когда это было. А жизни публичной персоны Владислав в свое время избегал изо всех сил, она его угнетала. Как, собственно, и все прочие составляющие большого бизнеса. Ирония судьбы: он, безупречно комбинаторированная личность, главный нервный узел проекта «Миссури», был вынужден полжизни заниматься не своим делом. Ну, почти не своим.

Свое — когда только ты и монитор напротив. Послушные клавиши под кончиками пальцев. Податливая округлость «мыши» в ладони. Целый мир.

И власть над этим миром.

* * *

Девушка за стойкой улыбнулась ему с искренней радостью, словно встретила жениха, вернувшегося из дальнего плавания, или в крайнем случае хорошего знакомого в чужом городе. Промелькнул мгновенный страх — узнала?! — и только потом Владислав по достоинству оценил профессионализм. Улыбнулся в ответ:

— Мне, пожалуйста, вот это: «Макси-меню № 1».

— «На грани риска»? — уточнила она.

— На грани риска. Вот именно.

Название немало его позабавило. Тем более что обозначало безобидную на вид вазочку салата, пару плоских сандвичей, прохладительный напиток и десерт из свежих фруктов. Что ж, будем рисковать!..

Зал был полон, но ему удалось занять освободившееся кстати место у стеклянной стены. Снег потихоньку начинал таять, по ту сторону ритмично срывались с карниза почти весенние капли. «Две калории» в отличие от «Макдоналдса» еще не стали обыденной, а потому невидимой частью пейзажа, и большинство прохожих с интересом поворачивали головы, а то и притормаживали перед меню. Иногда их взгляды по касательной задевали и Владислава — но уже совершенно равнодушные.

Похоже, о нем действительно забыли. Средства массовой информации отработали тему пропавшего бизнесмена меньше чем за неделю, потом запрограммированно отреагировали на «дубравское тело» — еще два-три дня, плюс периодические сообщения о непризнанных Наташкой экспертизах; честное слово, он не ожидал от нее такой… верности?.. или тупого упрямства? А может, то был элемент пиар-кампании по раскрутке этих самых «Двух калорий»?

Дольше всех держался Гэндальф. Кстати, не мешало бы узнать, как он там. О покушении на журналиста прямо в подъезде престижного академического дома дали по две строчки в криминальной хронике многие оппозиционные и даже некоторые провластные издания; одна интернет-газета, с которой он особенно тесно сотрудничал, расписала и поподробнее. Такой резонанс пожизненному неудачнику Линичуку, пожалуй, и не снился. Владислав регулярно заходил на тот сайт: сообщения о «трагической кончине» журналиста пока не появлялось. Материалов за подписью «Гэндальф» — тоже. И слава богу.

Салатик «на грани риска» был очень даже. Не исключено, что через год-другой конкурент по ту сторону улицы будет вынужден капитулировать. Владислав попытался порадоваться за жену (бывшую?) — получалось с большим скрипом.

Впрочем, любые более-менее серьезные мысли о Наташке без скрипа не давались. Женитьба на ней казалась очевидной ошибкой — но ведь на ошибку он в принципе не способен; однако признать настолько вопиющий идиотизм единственно правильным выбором, пусть на относительно коротком жизненном этапе… Все это было нелогично и неправильно, будто сбой в компьютерной системе. Подтачивало, как вирус, его стройные представления о себе, о мире, о проекте «Миссури»…

Хорошо, что теперь у него появилось достаточно времени для проекта. Эксперимент с рассылкой навел на довольно любопытные размышления. Кто бы мог подумать?! Ни один из испытуемых не ухватился за уникальную возможность протестироваться на предмет процента погрешности. Даже те немногие, что прошли тест, сделали это скорее из чистого любопытства, не удосужившись обратиться к специалисту за расшифровкой результатов. А ведь расшифровать их мог любой грамотный программист! Владислав играл честно, он разослал тот самый первый, простенький, но безотказный вариант программы.

Получить санкцию на эксперимент он и не пробовал, хотя с привлечением системы бесконтактного слежения конечный результат, конечно, был бы корректнее, чем выведенный на основании информации, пересланной старым добрым «троянцем». Но надоело отчитываться за каждый шаг — и перед кем?!. Впрочем, не важно.

Каждый из них имел реальный шанс узнать о себе то, что до сих пор составляет одну из главных тайн проекта «Миссури». Но, по-видимому, они вообще больше не отождествляют себя с проектом. Он им неинтересен. Они о нем забыли.

Как и о своем бывшем однокашнике. Идиотская вышла оплошность — «Best regards, Vlad», — но никто не обратил внимания. Ни один.

Что ж, тем лучше.

Он дожевал сандвич и придвинул поближе фруктовый десерт. Вкусная и здоровая пища. До сих пор Владислав искренне считал это словосочетание оксюмороном. Надо будет сказать Рите, чтобы время от времени заказывала здесь обеды. В конце концов, не собирается же он каждый день выползать наверх…

— Простите за беспокойство! — Приветливая девушка из-за стойки чуть подалась вперед, обращаясь ко всем присутствующим; кроме всего прочего, у нее был звучный, далеко слышимый голос. — Есть ли среди вас Владислав Алексеевич? Его спрашивают по телефону.

Кажется, он вздрогнул. И если так, то выдал себя с головой: не исключено, что звонивший или его сообщник сейчас наблюдает за ним, Владиславом, из-за стеклянной стены — или даже находится тут же, в зале. Может быть, его узнали, но, не будучи уверены на сто процентов, решили провести «тест»; идея не самая оригинальная, но действенная. И что потом? Сенсация на тему «воскрешения блудного бизнесмена»?.. глупо. Никто не поверит.

Можно, разумеется, слиться с прочей публикой, сделать вид, что уж его-то это не касается ни в малейшей степени. Владислав уткнулся в стаканчик с напитком. «На грани риска».

Прожевал терпкую грейпфрутовую дольку. Промокнул губы салфеткой с фирменной цифрой «2». И небрежно бросил обаятельной продавщице:

— Попросите, чтобы подождали. Я сейчас подойду.

Она была на пороге истерики. А может, уже и за порогом.

— Владислав Алексеевич, вы… я… нельзя же так…

— Успокойся, Рита. Нельзя пойти пообедать? Тем более что я тебя предупредил.

— Предупредили… я так и сказала!.. А Константин Олегович…

— А пошел он.

— Что?..

— Я имею в виду, что Константина Олеговича беру на себя. Пусть тебя это не волнует. Я уже скоро возвращаюсь. Кстати, как ты меня нашла?

— Меня уволят!!!..

Ее рыдания прорвались в трубку бурным потоком, напоминая по звуку бульканье в засорившемся водопроводе. Владислав поморщился:

— Не уволят, это я тоже беру на себя. Как ты меня нашла, спрашиваю?

— Но вы же сами сказали, что пойдете обедать…

— Хорошо. Давай, до встречи.

Владислав повесил трубку. Постичь женскую логику невозможно: один из главных уроков пятнадцати лет супружеской жизни. Но самое непостижимое то, что эта логика таки работает. Порой безотказнее абсолютного тропизма.

Он вышел на улицу. После полудня потеплело, и праздник первого снега трансформировался в грязную кашу под ногами и непрерывную капель со всего, что оказывалось над головой. Владислав начинал скучать даже по ленивым рыбам в аквариуме… не говоря уже о НЕЙ. О его машине.

А Константин Олегович, значит, недовольны. И не нашли ничего лучшего, как сорваться на беззащитной красивой девочке. Н-да, старик Цыбельман сильно сдал за последнее время. Весь на нервах, то и дело неадекватен, даже иногда заговаривается. Он, Владислав, не удивится, если не сегодня-завтра у старика в мозгу полетит ко всем чертям какая-нибудь жизненно важная программа. Впрочем, несколько лет он еще может продержаться. Но потом? Кто будет курировать проект «Миссури» — Руслан Константинович?.. Не смешите меня.

Пятнадцать лет назад, когда желторотого мальчишку Влада Санина взяли программистом на проект — тот самый, целых полгода занимавший все его воображение без единой щелочки! — он готов был взорваться изнутри от ощущения ПРИЧАСТНОСТИ. К чему-то страшному, загадочному, великому. Показавшему, словно айсберг, над водой только самую верхушку своего грандиозного организма. Его собственные разоблачения и то казались Владиславу мелкими, незначительными, вроде укусов насекомого через плотный свитер. Проект «Миссури». ОНИ.

Самое смешное, что ИМ все это видится до сих пор. Собственные величие и неуязвимость, тайны мадридского двора и секретные материалы — а в сумме, разумеется, власть. Над Будущим. Над миром, измененным в нужную сторону.

Вот только реально ОНИ изо дня в день занимаются мелкими сварами, перманентным дележом полномочий и щедрым литьем словесной воды. Обыденнейший серпентарий единомышленников, даже внешне ничуть не благороднее, чем склочный коллектив провинциальной школы или бухгалтерской конторы. Или, скажем, совет директоров концерна «Санин-Компьютерлэнд». Скучно.

Но настоящий проект «Миссури» — вовсе не ОНИ.

Это сложная система, паутина нервов и судеб, сосредоточенная в перламутровой коробке, где обитает изящный, тонкий разум его любимой, его машины. И достаточно прикоснуться пальцами к ее клавиатуре, чтобы причудливая схема ожила. Заработала в многоступенчатом гипертекстовом пространстве, во всем многообразии альтернативных вариантов — а безошибочный выбор правильного из них обусловлен абсолютным тропизмом того, чьи глаза отражаются в мониторе…

Время пришло. Ключевые фигуры расставлены по местам, и вся структура напряглась, завибрировала перед качественным скачком. Через несколько лет эта страна изменится до неузнаваемости. А там дойдет очередь и до мира. Будущее с большой буквы уже сегодня, сейчас, в это мгновение становится НАСТОЯЩИМ.

Проект «Миссури» выходит на новый виток.

ОНИ?.. Повторяю: не смешите меня.

Я.

* * *

Набирая код на собственных дверях, Владислав даже напевал — беззвучно, вполне отдавая себе отчет в отсутствии слуха и голоса. Вылазка на свежий воздух явно пошла ему на пользу. Хотя, надо признать, чисто химически здесь, в лаборатории, воздух был гораздо свежее.

Рыбы как по команде сгрудились в правом углу аквариума; Владислав никогда их самолично не кормил, но они, видимо, не переставали надеяться. Безмозглые создания. Он улыбнулся монитору на стройной изящной ножке: сейчас, красавица. Уже иду.

— Здравствуй, Влад.

Вздрогнул; поперхнулся неслышной песней. Медленно повернул голову:

— А, это ты. Привет.

На кожаном диване у стены вальяжно, как у себя дома, расположился Руслан Цыба. Даже не сидел, а полулежал в позе мадам Рекамье: Владислава передернуло от отвращения. Самое мерзкое было то, что, войдя, он ни на долю секунды не почувствовал присутствия чужого. На праздничное настроение будто нажали клавишей «Delete».

Отвернулся к аквариуму. Только никакого любопытства. Пускай сам скажет, зачем приперся.

— Вот решил заглянуть, — томно протянул Цыба. — А тебя нет. Уже полчаса жду.

— Напрасно. Оставил бы информацию Рите.

— Да как-то не пришло в голову.

Обитатели аквариума расползлись по своим делам. Одна рыбина заплыла в бутафорский дворец на дне и высунула голову в сводчатое окно, противно шевеля жабрами и толстыми губами. Нет, давно пора распорядиться, чтобы рыб заменили. Бывают же такие маленькие, разноцветные, красивыми стайками…

Вздохнул:

— Ты же вроде бы занятой человек, Руслан. Неужели ты никуда не торопишься?

— Так и ты вроде бы занятой. А шляешься неизвестно где.

За спиной скрипнуло, спружинило: похоже, встал на ноги. Несколько неторопливых шагов. Владислав обернулся в тот самый момент, когда Цыба, нагнувшись над компьютерным столиком, собирался ковырнуть своим полированным ногтем монитор!!!

— Стой!!!

Вышло впечатляюще. Цыба так и замер в положении рыболовного крючка.

— Отойди от машины.

Владислав шагнул вперед, на полном серьезе жалея, что в руке нет достаточно тяжелого предмета. Руслан распрямил спину и коротко рассмеялся:

— Да ладно, Санин, никто не трогает твои игрушки. Только ты ж не забывай, — в его голосе возникла металлическая угроза, — КТО дал тебе возможность просиживать за ними с утра до вечера. В твою смерть вгрохали кучу денег, Влад. Вовсе не для того, чтобы ты теперь светился по зас…ным кафешкам.

Владислав поморщился:

— Не выражайся. К тому же ты знаешь, что это была не моя идея. Меня, если на то пошло, вообще забыли спросить. А напрасно.

Он старался держать интонацию ровной, словно кардиограмма трупа, но помимо воли в нее тоже резким скачком прорвалась угроза. Да кто такой вообще этот Цыба? Как он посмел влезть в чужой кабинет в отсутствие хозяина?! Многолетняя привычка к безнаказанности под папиным крылом сегодня уже неактуальна, и пора указать прилизанному выставочному щенку на истинное положение вещей. Он еще пытается делать дисциплинарное внушение — ЕМУ, Владиславу Санину!..

Реальному куратору проекта «Миссури».

— Тебе что-то нужно, Цыба? Выкладывай побыстрее и освободи помещение.

— Я уже все сказал. На первый раз мы тебя прощаем, но чтобы такое больше не повторялось. Уяснил?

— Вы меня прощаете? ВЫ — МЕНЯ?!.

Он смеялся долго, со вкусом перекатывая во рту мягкие шарики хохота. Цыбина физиономия — то ли от удивления, то ли еще от какого сильного чувства — стала на редкость похожа на лупоглазую морду рыбы в дворцовом окне. Владислав уже не испытывал ни раздражения, ни злости, ни даже неприязни. Чересчур смешно. ОНИ его прощают!

— Ты чайник, Цыбельман, — добродушно сказал он. — И батя твой чайник. Если б вы хоть что-то смыслили в программировании, то уже давно уяснили бы, что проект «Миссури» здесь. — Он любовно погладил перламутровый процессор. — Здесь ВСЁ. И, видишь ли, так исторически сложилось: я один понимаю, что со всем этим делать. А тебя оно, прямо скажем, и интересовать не должно. Равно как и то, где, как и с кем я провожу свободное время. Вот так-то, Руслан. Запомни. Если хочешь, и отцу передай, его тоже касается.

Выражение Цыбиного лица стало еще более странным; куда там аквариумной рыбе. И голос:

— Передам, Влад. Непременно передам.

Машина приветливо мигала бегущими строками лунно-желтых символов на темном поле. Загружалась. Владиславу всегда при этом казалось, что она улыбается.

Идиоты. Какие ж ОНИ все идиоты…

А Цыба-младший — вообще отдельный разговор. Владислав бездонно презирал его с давних пор, еще с того дня рождения на цыбельмановской даче. Как ни странно, впервые в жизни напившись до посинения, наутро он помнил все до единого слова, включая те, которых был не в состоянии произнести. И, вспоминая, понял: Руслан, кураторский сынок, наследник престола, НИЧЕГО не знал о проекте «Миссури». Именно это, а не автокатастрофа, переключенная в последний момент передача и сломанная рука, оказалось самым сильным впечатлением того вечера. Цыба — ничто, ноль без намека на палочку. И вряд ли с тех пор что-либо изменилось.

Да что говорить, если он даже не комбинаторирован! Последнее время все труднее становится сдержаться, не бросить ему это прямо в физиономию; тогда уж рыбы по сравнению с ним точно бы отдыхали. Руслан-то уверен, что прошел в свое время истинную комбинаторику. Ему, Владиславу, пришлось тогда просидеть две ночи, сочиняя для него персональную прогу и тихо смеясь в монитор: старик, видите ли, не позволил применить к сыну стандартный вариант для НК-центров. Ну, старый Цыбельман однозначно псих. И, как уже отмечалось, ему осталось совсем немного.

Кстати.

Владислав пробежался курсором по длинному меню рабочих файлов; остановил «мышку», задумался. Да, самое время довести до ума ту программу. Она позволит напрямую вести руководство проектом, минуя тупые и самодовольные головы ИХ. В форме индивидуального приказа — непосредственно участнику проекта. Приказа, который невозможно не исполнить.

Пока все это напоминало слегка видоизмененный, но в целом банальный е-мейл. Ничего, окончательный вариант должен выйти более чем впечатляющий. Надо будет придумать ему соответствующее название…

Набрал по внутреннему реле Риту:

— Принеси мне кофе. И если кто-нибудь захочет меня видеть — я занят. Очень занят.

Ну, скажем… «гриф-мессидж». А что, красиво.

Он начал работать.

Жемчужно-белые клавиши касались пальцев мягкой ответной лаской. Символы, возникающие на мониторе, смотрели в глаза серьезно и сосредоточенно, но где-то там, внутри, все-таки пряталась улыбка. Светлая улыбка не просто верной помощницы, единомышленницы, друга — той единственной, на кого можно положиться всегда и во всем, довериться целиком, до последнего байта души. Неотделимой части его самого.

Когда за спиной клацнул замок, Владислав на мгновение убрал левую руку с клавиатуры, указав Рите на место, куда следовало поставить чашку кофе.

…Не обернулся.

ГЕОРГИЙ, пятый курс

Светкино письмо я так и таскал в кармане джинсов. Оно всякий раз напоминало о себе, когда я садился, вставал или нагибался. И внутри становилось холодно и весело, как перед прыжком с разбега в речку в конце апреля. Или когда новая песня начинает ненавязчиво крутиться в голове одной-единственной, да и то неоконченной фразой…

Периодически я, конечно, попросту впадал в ужас. Но это, говорят, нормально.

Мы с Гэндальфом курили у входа в главный корпус в ожидании моей последней «миссуровской» стипендии. Староста Сашкиной группы рассчитался со своими еще на той неделе, однако две трети суммы удержал в оплату корочки диплома: свинство вообще-то. Последняя стипуха — вещь сакральная, и потратить ее надо соответственно. Что мы и собирались сделать по полной программе, поскольку я на диплом сдал тогда же, из собственного кармана.

Палило жестокое солнце, на изгибе «Шара» будто зажглась сверхновая. Но здесь, под козырьком, было почти прохладно. Я прикинул, сколько еще раз мне выпадет прохлаждаться тут, на нашем месте. Выходило два-три, максимум четыре, не больше.

— Ты после выпускного к себе в село? — спросил Гэндальф.

Про письмо он не знал; я никому не говорил, даже ему. Просто так спросил, да и в виду имел, в сущности, другое. Я кивнул, не вдаваясь в подробности.

— Я тоже, наверное, сорвусь к своим на недельку. — Он выпустил правильное колечко дыма: после фильма про своего тезку черт-те сколько тренировался и теперь страшно гордился этим умением. — Блин, сначала хату нужно снять, а то ведь коменда прямо на голову подселит абитуру…

Я опять кивнул. Сколько раз мы с Сашкой обсуждали, как после института будем снимать квартиру на двоих. Похоже, он считал, что наш договор до сих пор в силе. Ничего. Когда узнает — поймет.

— Гляди, Санин чешет.

Я прищурился: действительно, со стороны парка бодрой походкой приближался Влад. Его портфель (раз в десять, наверное, дороже, чем все наши с Гэндальфом шмотки вместе взятые) казался огромным и тяжеленным для щуплой санинской руки. После свадьбы Влад заметно раскрепостился, позволил себе носить в жару рубашки с короткими рукавами и вообще стал больше похож на человека. Вот и не говорите, что женитьба ставит на людях крест.

Притормозил:

— Привет. Вы Омельчука не видели?

— Привет. Сами ждем, — отозвался я.

Гэндальф молчал. Принципиально. Принципы — личное дело каждого, но, по-моему, выглядело это довольно тупо.

— Однако и староста у нас с тобой, Герка. Другие группы еще когда получили…

— Да ладно. Пять лет терпели, можно и в последний раз.

Санинские очки-хамелеоны под ярким солнцем стали черно-лиловыми, словно кожа экваториального негра. Казалось невероятным, что сквозь эту черноту на тебя смотрят человеческие глаза. Ни с того ни с сего подумал: вполне возможно, я уже никогда не вспомню, какого они у него цвета.

— Не понимаю я тебя, Санин.

Надо же! Мы с Владом синхронно повернулись на голос. Сашка щелчком отбросил сигарету — в высшей степени символично, вместе с принципами.

— Хоть убей, не понимаю. Тебе что, мало платят в твоей шарашкиной конторе? — Он явно накручивал себя, лез на рожон. — На фига тебе еще и стипендия? Ну вот скажи: на фига?!

Санин попытался улыбнуться:

— Да ну тебя, Гэндальф…

— ТЕБЕ я не Гэндальф!

Надо было вмешаться. А я стоял, смотрел на них, курил и думал, насколько разного масштаба бывают по жизни конфликты и проблемы. Два воробья не поделили корку хлеба, а на другом конце Земли извержение вулкана, и целый город засыпало пеплом. Одна девчонка мучается, какой помадой сегодня намазаться, а у другой убили парня на войне… в то время как где-то во Вселенной зарождается новая планета. Черт, из этого может получиться классная песня!..

Переступил с ноги на ногу. Просто чтобы почувствовать через карман плотность конверта.

Сашка так активно двинулся на Влада, что тот сделал шаг назад; оступился на крыльце, потерял равновесие и кажется, даже слегка подвернул щиколотку. Определенно пора было что-то предпринять, чтоб через полминуты не пришлось разнимать вульгарную драку. Нет, ну не идиоты ли?.. Соображалось медленно, будто под кайфом.

И тут откуда ни возьмись подскочила Зойка Милевская. Очень вовремя, я оценил.

— Ребята, — затрезвонила, задребезжала, как дилетант медиатором по струнам, — значит, так: на выпускной собираем по двести пятьдесят. Девчонки нашли одну точку в Роще: лес, дискотека, банкетный зальчик такой уютный. Стол, музычка, выпивка по поллитра на каждого, кто захочет сверх — на свои, там барчик такой симпатичный. В общем, оторвемся. Уже сдаете или будете думать?

— Подумаем, — сказал я, делая вид, что вовсе не офигел от суммы. — Тут бы Омельчука со стипендией дождаться.

И дернул наконец за рукав Гзндальфа. Потому как на его физиономии зримо проступила пятнами махровая классовая ненависть — даже смешно. Повезло Зойке уродиться дочкой банкира, ну и что? Лично меня подобные вещи никогда не волновали. Нет, честно: никогда.

— Как надумаете — ко мне или к Ногиной. А ты, Санин?

Напряглась и чуть согнулась рука с портфелем; Влад на секунду замялся.

— Я тоже подумаю.

— Думай, — разрешила Милевская и дематериализовалась.

Влад шагнул вперед, в тень, и стекла его очков сразу стали светлее. За ними уже угадывались глаза. И даже их выражение — слегка растерянное, будто детское.

— Ну ты и жло-о-об, — протянул Сашка.

Уже без злобы — с веселым удивлением. Как если бы в сериале давно разоблаченный зрителями вражеский шпион вдруг взял да и оказался нашим разведчиком. Влад усмехнулся и пожал плечами. Гэндальф набрал в грудь побольше воздуха, как перед нырком, и вдруг протянул Санину руку. Железное кольцо ослепительно блеснуло на солнце, словно в него вставили крупный брильянт.

А я смотрел на них обоих и улыбался.

Светка написала слово «беременная» через «и» после «м». Потом исправила. Наверное, проверила по словарю.

— Просто удовольствия я там получу максимум на десятку. Остальные двести сорок— инвестиция в кайф Цыбиной компании. Нет, я правда неплохо зарабатываю, и не то чтобы жаба… Но зачем?

— Трезвый расчет, — одобрил Сашка.

Свою норму он явно принял; Гэндальфу по жизни много не надо. Да, собственно, мы уже и не пьянствовали. Просто сидели и болтали за жизнь; я, как всегда, ненавязчиво перебирал струны. В родной четыреста пятой, где через пару дней от нас останутся одни воспоминания да автографы на стенах, да и то пока родители какого-нибудь свеженького первокурсника не переклеят обои.

Жека уже уехал. Всех удивил до чертиков, вернувшись в свой уездный город — насовсем. Даже не дождавшись торжественного вручения дипломов. Вообще он всегда был странный, наш Жека. Хоть на первый взгляд и простой, как три всем известных аккорда в ля миноре.

На освободившееся место комендантша успела подселить тихого, серьезного абитуриента. Я приглашал его посидеть с нами, но мальчик — точь-в-точь как наш бывший сожитель — отказался и нырнул в учебники, оставив на поверхности только светлую макушку из-за разворота книги. Впрочем, он прав. Нам троим сейчас никто не был нужен.

— И весь курс по-любому не соберется, — добавил Влад в развитие темы. — Можно устроить что-нибудь альтернативное, экспромтом, сразу после вручения дипломов. Ну, как Андрей Багалий делал…

— Багалий умел, — задумчиво согласился Гэндальф.

Я молчал. Случайно вышел на мелодию из «Пинк Флойд» и сосредоточился на игре, импровизируя, пробуя самые сумасшедшие вариации. Пытался определиться, имею ли я право отгулять с ребятами выпускной. Наверное, все-таки имею: один день ничего не решает, а отучились мы как-никак целых пять лет. Вместе…

— Не думал, что когда-то еще здесь зависну, — сказал Влад.

— Последний раз, — откликнулся Сашка. — Вот черт, не верится даже.

— Что дотянул до выпуска? — усмехнулся я.

— Что буду жалеть. Скучать буду; вот блин. По нашей долбаной общаге, по «Шару» этому футуристическому… Нет, пацаны, вы проникнитесь! Мы больше НИКОГДА не будем вот так сидеть. Даже если когда-нибудь где-нибудь пересечемся.

Выпивший Сашка всегда становился патетичным. Я переглянулся с Владом и, оборвав ударом по струнам пинкфлойдовские приколы, громким боем заиграл мушкетерскую: «Мы встретимся, Гэндальф, обязательно встретимся!» И далее хором по тексту — вразнобой, мимо нот, но зато с чувством и во всю глотку. На третьем припеве к нам присоединился мальчик с Жекиной кровати; и единственный, кроме меня, попал в тональность.

Потом ребята запросили меня спеть что-нибудь свое. Обернувшись к абитуриенту, Гэндальф принялся сбивчиво пояснять тому его счастье: своими ушами услышать песни Георгия Солнцева («Он гений, понимаешь?!. Обыкновенный гений!!!») в авторском исполнении. Пацанчик совсем засмущался и сник, наверняка мечтая о том светлом дне, когда эти психи наконец съедут.

Начал я, понятно, с культовой общаговской «Оды Дзень» — в честь припева мы снова наполнили пластиковые стаканчики, и пацаненку налили, общими усилиями сломив сопротивление. Потом спел «Зиму», «Запах метро», «Магелланову звезду», «Балладу выбора», «Королеву»…

— Кстати, Герка, я тебе не говорил?.. Нет? Видел вчера афишу Звениславы! — сообщил Сашка. — У нее концерт двадцать пятого. В Доме актера, можно пройти по студенческому — никто, надеюсь, сдуру в деканат не сдал?

— Надо сходить, — поддержал Влад.

Двадцать пятого. Я прикинул: никак. Не сидеть же в столице лишнюю неделю. А специально сорваться потом из Александровки — так ведь Светка не поймет, а ей нельзя волноваться.

Жаль.

— Звенислава — супер, — сказал Гэндальф. — Пару лет, и она станет звездой, увидите. Вот ты не застал Звениславу, парень. — Это уже, понятно, абитуриенту. — Черт возьми, каких людей ты не застал!..

И мы принялись болтать о народе с первых выпусков. Кто, где, зачем и с кем; вот и не говорите, что сплетни — исключительное хобби девчонок из четыреста десятой. Наиболее осведомленным оказался, как ни странно, Влад; а я-то думал, информация о ближних нигде не циркулирует с такой страшной силой, как в общаге, и всяким столичным штучкам до нас далеко. Но Санин, похоже, продолжал тусоваться едва ли не с половиной наших старших товарищей. Причем очень близко. Даже чересчур.

Или тут что-то другое?..

— …Вовку, длинного, помните? Женился пару месяцев назад, по залету…

— Ты свечку держал? — оборвал я.

Образовалась пауза. Я вспомнил, что именно у Вовки Влад отбил в свое время Наташку Лановую. Стало понятно его тихое злорадство, но все равно — на вечеринке появилась неприятная точка, будто птичка уронила кусочек дерьма.

Сашка пожал плечами:

— А нормальные мужики только так и женятся. Иначе на фига? Разве нельзя жить с подругой без штампа в паспорте?

— Вот именно, — неожиданно со знанием дела подтвердил абитуриент.

Санин заметно покраснел. И не удержался, чтобы не крутануть нервно кольцо у себя на пальце: вот уж кого окольцевали так окольцевали — без всякого залета. И резко сменил тему — способом настолько древним и стократно обкатанным, что мы с Гэндальфом переглянулись и чуть не расхохотались в две дружные глотки. Впрочем, Влад не заходил к нам в общагу четыре с лишним года — откуда ему было знать?

Короче, он попросил меня спеть еще.

— Что-нибудь новое, хорошо, Герка?

— Нет, — перебил Сашка. — Давай лучше старое. Старинную студенческую. «Поднявший меч на наш союз…» Помнишь?

— Ага.

У Гэндальфа напрочь не было музыкального слуха — зато имелось потрясающее чутье к музыке. Я это оценил давно, еще на первом курсе. И всегда ему первому показывал новые песни: Сашка мог безошибочно сказать, что классно, а что лажа. А мог предложить поменять одно-единственное слово или аккорд — и композиция вдруг становилась стройной, завершенной, как если бы посередине картинки перевернули неправильно вставленный паззл. Поэтому про большинство песен я говорю — наши. Правда, Сашка обычно злится.

Он чувствовал НАСТОЯЩУЮ песню. И еще момент, когда она должна прозвучать. Чтобы вышло самое то.

Я перебирал струны на ля миноре, без всяких гитарных наворотов. И пел негромко, будто рассказывал что-то простое и хорошее. Хотя слова в этой песне, надо признать, очень даже возвышенные:

…Как вожделенно жаждет век

Нащупать брешь у нас в цепочке!

Возьмемся за руки, друзья,

Возьмемся за руки, друзья…

Допел, и Сашка с Владом синхронно вздохнули. «Старинная студенческая песня». Нам оставалось быть студентами каких-то три дня. Вернее, уже два с половиной.

— Ребята, — заговорил Санин, — вы ж не теряйтесь, хорошо? Черт, куда я их дел, визитки… Если что будет не так — я имею в виду вообще, глобально!.. — то сразу ко мне, хорошо? Я помогу. Я уже сейчас не последний человек… в проекте «Миссури».

— Да ну тебя, — отмахнулся Гэндальф. — Задолбал. Не ты, Влад, а этот чертов проект. Все трындят, трындят… Такое чувство, что больше нет ничего важного в жизни.

— Есть, — сказал я.

Подождал, пока все как следует замолчали. За это время десять раз успел передумать: говорить — не говорить — не поймут — приколются — вывернут наизнанку — выставят мелким скабрезным анекдотом…

Решился:

— Пацаны, там еще что-то осталось? Налейте. Я… в общем… У меня будет сын!..

Тишина.

А потом оглушительное, на все девять этажей нашей немало слыхавшей общаги:

— Дзень!!!

Афиша была очень красивая. Не слишком большая, но многоцветная, на блестящей мелованной бумаге. Только Звенислава на ней вышла совсем на себя не похожей.

Двадцать пятого. Можно, конечно, сочинить правдоподобную версию для Светки вроде поездки в институт за каким-нибудь документом; но если она от кого-то узнает, то уж точно напридумывает себе невесть чего. А если и не узнает… все равно это было бы мерзковато. Особенно сейчас.

Ладно, подождем следующего концерта: как говорил Гэндальф, Звенислава не сегодня-завтра станет суперзвездой. Может быть, пустит по старой дружбе на галерку Столичного дворца…

Я усмехнулся и принялся рассматривать соседние афиши. Все они были из альтернативного будущего. То бишь из того времени, когда здесь не будет меня. Вот, например, «Седые волки» третьего числа — я бы сходил: самая сильная, по-моему, отечественная рок-команда. Правда, и цены на билеты соответствующие, а студенческие, тем более просроченные, в Столичном не катят… короче, один черт.

Развернулся и пошел дальше. На ходу поправил на плече ремень гитарного чехла.

Вечер был тихий и теплый, как стоячая вода в пруду. Последний вечер. Завтра вручение дипломов и гулянка в упор до утренней электрички — а сегодня я постарался остаться один. Просто так, пройтись по городу. Это уже не мой город. Да, если разобраться, он и не был моим по-настоящему.

Под ногами валялись малюсенькие каштанчики, похожие на трупики зеленых насекомых, потравленных ядохимикатом. Я почему-то старался не наступать на них, в крайнем случае отбрасывал с дороги носком кроссовки. На скамейках под каштанами вовсю тусовались парочки и компании неформалов, некоторые ребята-хиппи улыбались мне как своему. Но это неправда. Никогда я не был здесь своим. И если мечтал на первом курсе остаться жить в столице, так только по молодости и дурости. Что мне здесь делать?..

Свернул на боковую улочку. Тут не было ни души: за что все-таки люблю этот город, так за возможность вдруг, в одночасье, остаться в одиночестве. Улица круто поднималась вверх, и подошвы слегка скользили по брусчатке. Потом ненавязчиво перешла в аллею пустынного парка, а затем, обогнув памятник каким-то героям, — в узкую, незаметную тропинку среди кустарника. Я почти пришел.

Это место мы с Гэндальфом открыли давным-давно, осенью первого курса. Правда, оказалось, что его, как Америку, на самом деле открыли задолго до нас: Влад признался, что еще в школе любил здесь сидеть. Впрочем, и он, конечно, не был Колумбом… да тут, наверное, полгорода тусовалось. И я их понимал — действительно классное место.

Забеспокоился, что и сегодня там может заседать какая-нибудь компания, тогда все будет испорчено. Нет — вроде бы тихо. Отбросил в сторону последнюю ветку и вышел на открытый воздух.

Казалось бы — метр на полтора утоптанной травы над обрывом. Всего-то.

Карниз города. Крыша мира.

Он лежал передо мной — нет, скорее подо мной, — раскрытый, будто карта, услужливо развернутая денщиком перед полководцем. Широкая петля реки с островами и мостами, серые новостройки дальнего берега, вынырнувшие из зелени крыши и купола исторического центра. Город, который я пять лет назад таки взял с боя. А теперь…

Снял с плеча гитару, сел на траву. Подстроил, тронул струны пробным перебором. И начал играть — ему, раскинутому внизу, всем его куполам и кручам: чтоб знали, чтоб запомнили. Собственно, даже не играть, а играться, нагромождая друг на друга сумасшедшие бессвязные импровизации. Этому городу посвящена чертова прорва песен. А я не написал ни одной. Что, согласитесь, кое о чем говорит.

По реке шел белый пароходик, смешной, как мишень в компьютерном «морском бое». Казалось, что в него запросто можно попасть… ну, скажем, валявшейся рядом банкой из-под пива. Дурачась, не переставая перебирать струны и бегая левой по всему грифу — что-то экстремально-джазовое, — я попытался ногой подгрести банку поближе…

— Хорошо играешь, парень.

Сфальшивил, не попав по струне, тут же выправился, продолжил. Мне по фиг.

Интонация была чисто братковской. Черт, надо ж испортить такой вечер… И сколько их там?

— Обернулся бы, когда с тобой разговаривают.

Пожалуй, усугублять не стоило. Загасил ладонью звук, подобрал колени, вспрыгнул на ноги. Пятачок земли метр на полтора. Скошенный, ступенчатый, но все-таки обрыв окажется у меня за спиной. Сумерки, никого. И еще гитара.

Вот черт.

— Ну? Теперь узнал?

Было уже совсем темно. Но я и вправду узнал его сразу. Вообще-то мог бы и раньше — по голосу.

Город внизу был уже россыпью разноцветных звезд, рассеченной сияющей трассой наземной линии метро. А мы сидели на все еще теплой траве и пили пиво. Вдвоем. Я и Волк.

Я знал, что на самом деле его зовут Вячеславом. Я знал про «Седых волков» все.

А он за последние минут десять успел кое-чего узнать обо мне.

— Драпом балуешься?

— Я… Ну…

— Вот и балуйся. Но на дрянь посерьезнее не переходи.

Никогда. Обещаешь?

— Попробую.

— Попробует он… Да если бы Коготь, хрен собачий, не кололся, мы бы сейчас с тобой не базарили. Он же… он ТАКОЙ гитарист!.. Ты слышал, как он играет? Слышал, спрашиваю?!

— Слышал. Супер.

— Ты лучше.

Волк отхлебнул пива и захохотал; а я в который раз за эти десять минут уверился, что он меня разыгрывает. Может, у него такая привычка — цепляться ко всем подряд пацанам с гитарами и типа приглашать к себе в группу, а потом прикалываться по полной всей командой. Наверное, вставляет не хуже драпа. Если это вообще он, а не какой-нибудь идиот из шоу двойников.

Потому что на самом деле, конечно, так не бывает. Разве что в тупых легендах, которые пресс-службы звезд сочиняют для журналистов. И то не у нас, а там, на гнилом и диком Западе.

— Я тебе ничего не обещаю. Прослушаю на трезвую голову, покажу ребятам, и если все путем, будешь в резерве. Третьего ж концерт, а с Когтя станется в последнюю минуту послать всех на хрен… кризис у него. Кризис, Герка, чтоб ты знал, — это когда баба ушла. У тебя баба есть?

— У меня… да.

— Значит, все в порядке. Не голубой.

И он снова хохотал во всю глотку, и мотались в полумраке космы длинных волос, и поблескивали в отсвете городских огней крепкие, и вправду будто волчьи клыки. Все это один сплошной прикол, да, прикол, иначе и быть не может. Ничего, сейчас положим ему конец.

— Третьего меня здесь не будет. Так что спасибо, извини, не смогу.

Волк перестал смеяться. Длинным глотком допил пиво и, размахнувшись, швырнул с обрыва бутылку Ниже по склону послышался дребезг разбитого стекла

— Дай сюда гитару.

Отодвинулся, чтоб не задевать меня грифом; короткой очередью моментальных движений подкрутил колки — точно, вспомнил я, у «Волков» ведь все инструменты настроены на полтона ниже; пробормотал что-то обидное про «дрова».

И начал играть.

Он играл композицию из их нового альбома, с будущего концерта в Столичном. Ту, где акустическая гитара звучит соло почти две минуты, обыгрывая вариации на тему фламенко и самбы, а потом на дробный синкопный ритм накладывается тяжелый звук бас-гитары, и вокалист вступает на неимоверно высокой, надрывной ноте… Не Волк, второй вокалист. Волк и не стал петь, он повел мелодию тут же, на верхней струне, одновременно непостижимым образом касаясь и басов.

Конечно, это был он, и никто другой. Никто другой не сумел бы ТАК играть.

Я слушал и смотрел на неровные, мерцающие огни внизу, на сверкающую дорогу, — и уже верил ему, верил безоговорочно, как самому себе. И вдруг захотел рассказать Волку обо всем, даже о том, чего и с самим собой не стал бы, пожалуй, обсуждать.

Для начала об этом городе — он все-таки меня победил; да что там, он и не заметил, что такой себе Герка Солнцев пять лет подряд бросал ему вызов за вызовом; и здесь, над обрывом, я никакой не полководец, а максимум воробей на карнизе небоскреба. О Светке, на которой я должен жениться, потому что… потому что должен, больше нипочему. О друзьях: Влада я потерял давным-давно, одна прощальная вечеринка ничего не изменит, и Гэндальфа тоже потеряю, черта с два мы когда-нибудь еще возьмемся за руки…

И еще о том, что за последние два… уже почти три месяца я не написал ни одной песни. НИ ОДНОЙ, Волк!.. Это не кризис, это хуже. Ты сам понимаешь, что это значит… ТЫ — понимаешь.

Волк оборвал игру на середине такта.

— Короче. Надумаешь — звони.

Положил гитару плашмя на колено и, достав откуда-то маркер, быстрым росчерком написал что-то на деке. Встал и, не прощаясь, ломанулся в кусты.

В мутном отблеске огней города, поверх теснящихся вокруг струн автографов всей нашей общаги я не смог разобрать ни единой цифры. Видел только, что строчка получилась длинная.

Должно быть, мобильный.

Сияли витрины, сверкали, перемигиваясь, неоновые вывески ресторанов и магазинов, светились бигборды — а еще гирлянды на деревьях, подсветка некоторых зданий, просто окна и фонари… В центре столицы вообще не бывает ночи. Впрочем, до настоящей ночи еще далеко.

Движение автотранспорта уже перекрыли, и движущиеся толпы равномерно заполонили всю широченную улицу. Люди текли медленно, как река, в такое время никто никуда не спешит. И только я шел пружинисто и бодро, как солдат, вернувшийся с войны. И гитарный гриф постукивал по плечу, словно винтовка.

Почему-то казалось, что я смотрю поверх всех голов. Как если б во мне было два с половиной метра росту. Как будто со мной — со мной одним в этой толпе — случилось нечто необычайное, из ряда вон, на границе чуда.

Например, будто бы мне и вправду предложили стать гитаристом у «Седых волков». И не кто-нибудь, а сам Волк, совершенно случайно проходивший мимо… вот вы тоже смеетесь. И правильно.

Кстати, вспомнить бы, кто это оставил на деке номер своей мобилы.

А город… что город? Конечно, он чужой. Но не мне одному. Он чужой всем. Каждому из них, гоняющих взад-вперед по проспекту, словно последний огурец в банке, свое вечернее свободное время. Просто здесь жизнь устроена так. Но это не единственный вариант. И не лучший.

МОЯ жизнь будет другой. Какой именно — подумаю не сейчас и не здесь; у меня еще будет для этого и время, и место. Будет возможность выбора. Не драма-экшн с ускользающим хвостом звездного шанса и ребристым, будто кактус, «или-или», а нормальный человеческий выбор, который происходит все время, каждое отдельно взятое мгновение. Причем как бы помимо тебя, так, что его и не замечаешь — но все равно делаешь.

Я смогу. Я по-любому окажусь прав.

А сейчас я просто шел себе по улице, обгоняя одного за другим праздноболтающихся прохожих, а вокруг горели огни, огни, огни… и только над самой головой — бледные, почти побежденные, но не сдающиеся звезды. И подпрыгивала на спине гитара, и в такт шагам где-то внутри возникала, росла, видоизменялась, становилась все звонче и точнее, пока что без слов, одна-единственная музыкальная фраза…

Передо мной, тоже быстрее других, шла девушка. Я уже несколько минут как заметил ее и старался удерживать взглядом, хоть она то и дело скрывалась за зыбкой стеной чужих спин. Черная коса почти до колен… неужели у кого-то еще в этом городе есть такая?.. Да нет, вряд ли.

В принципе ничего не стоило прибавить шагу, окликнуть, догнать.

Но мне нравилось так идти.

Эпилог

— У нас был шанс, — в который раз упрямо пробормотал он. — Помешать. Изменить. Чтобы все по-другому… Думаю, и не один.

Солнце наконец свалилось за дома, и корпус бывшего МИИСУРО из надбитой елочной игрушки великанских размеров превратился просто в полуразрушенное, искалеченное здание. «Шар», где когда-то было так здорово спорить о жизни под контрабандно пронесенное за пазухой пиво… вот сволочи.

Даже если забыть об архитектуре всего остального мира.

— Перестань, — поморщился Цыба. — Какой там шанс… Все взаимозаменяемо. Люди, их поступки, последствия этих самых поступков. Полноценная гипертекстовая структура всегда вариабельна. И в абсолютной степени способна к самовоссозданию. Проект «Миссури», можешь мне поверить, разработан именно так.

— КЕМ разработан? И, главное, КТО ведет его сейчас?

— Ты хочешь знать? Оно тебе надо?

После подъема по лестнице режущей болью дал о себе знать рубец на легком и диафрагме; Александр спохватился, опустил руку, машинально прижавшуюся к боку. Не хватало еще выглядеть древним стариком, списанным в запас. Усмехнулся:

— Да, я хотел бы знать. Но вижу, что это не к тебе, Руслан. Ты, как и все, получаешь гриф-мессиджи и тупо выполняешь указания. Неизвестно чьи.

Провокация вышла примитивной, заведомо безнадежной. Цыба только плечами пожал.

— …Или, может, ты хотя бы в курсе, КТО их рассылает?

Утомленно прикрыл глаза:

— Это не так уж важно, Гэндальф.

Сгущались сумерки, плотные, не потревоженные посторонним светом: уже не горели пожары, но еще не работало ни электричество, ни системы альтернативной энергии. Впереди несколько часов полной темноты до нового рассвета; надо как-то их пережить. К следующей ночи, конечно, все уже наладят. У НИХ все быстро — и война, и устранение ее последствий; тех, разумеется, которые можно устранить.

Но на другие ИМ наплевать.

С заметным опозданием — но все-таки:

— Ничего себе не важно!..

— Попробую тебе объяснить, — вздохнул Руслан. — Проект «Миссури» по всей вертикали не нуждается в конкретных личностях. Каждому можно подобрать равноценную замену, даже при самом ограниченном контингенте. Изначально, еще при отце, ставка делалась на архетипы, ключевые фигуры с минимальным набором характеристик. А дальше гипертекстовая структура может тасовать их как угодно, с одним и тем же спрогнозированным результатом. Проект «Миссури» самодостаточен, понимаешь? — Зевнул, прикрыв рот кончиками пальцев. — Хотя вряд ли. Тебе нужен враг. Причем желательно не один. ОНИ.

Словечко больно черкнуло — случайным? — попаданием. Александр перебил:

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Кто рассылает гриф-мессиджи? Да какой-нибудь рядовой программист, возможно, тоже из наших, и лично мне безразлично, что он при этом воображает. Элемент структуры, очень легко заменимый… Важно их содержание. А его диктует сам проект «Миссури», его логика, его воля. ВАМ остается только прислушиваться, делать, как вы умеете, правильный выбор — и держать в руках Будущее. Теперь уже всего мира.

Мне — нет, с нелогичным, мальчишеским злорадством подумал Александр. Слава богу, насчет себя он знал точно. Пятнадцать лет назад разобрался-таки в результатах теста, который разослал Влад Санин незадолго до того, как его… заменили.

Я — не архетип, не ключевая фигура, не элемент структуры вашего самодостаточного проекта. Процент погрешности, только и всего.

Что не так уж мало.

Кстати: показалось — или в Цыбином голосе и вправду промелькнула горечь? «ВАМ». А если он так и не прошел истинную комбинаторику, не стал «элементом», даже без труда заменимым, а просто остался за бортом проекта «Миссури»? Так, вертится рядом на подхвате…

Они могли бы даже найти общий язык. Забавно; а почему бы и нет?..

Усмехнулся. Спросил другое:

— Мир завоевали. А дальше?

— Дальше? Проект выйдет на новый виток. Его структура не только вариабельна и самодостаточна — она еще и развивающаяся. Причем, как ты, наверное, успел заметить, с колоссальным ускорением. Уже комбинаторировали новое поколение проекта, и, можешь мне поверить, эти ребятки способны на ТАКОЕ… — Кругообразный жест руки, еле различимой в темноте. — ВАМ, первому поколению, и не снилось.

За его спиной некоторые окна в относительно целых домах засветились слабым мерцанием. Автономные светонакопители, аккумуляторные фонари, люкс-трубки… возможно, даже свечи. Те, кто выжил, доживут и до завтра. Новый виток проекта «Миссури» они тоже переживут. Им не привыкать к цивилизационным шокам — якобы комбинаторированной и по уши довольной этим великой нации…

Великое комбинаторированное человечество. Тоже звучит.

А потом ОНИ — взаимозаменяемые по всей вертикали — придумают что-нибудь еще.

— Двигал бы ты домой, Гэндальф, — внезапно предложил Цыба. — У тебя же есть дом, семья… я слышал, у тебя внук недавно родился. Почему тебе больше всех надо?

Действительно, почему?..

Не прощаясь, шагнул к флай-платформе. Обернулся: в щербатую дыру «Шара» проглядывали звезды.

Значит, новое поколение проекта «Миссури». Ребята из той псевдокосмической экспедиции… Цыба, конечно, уверен, что он этого не знает. Совсем молодые; им, возможно, еще не так просто поверить, что одна конкретно взятая человеческая жизнь, судьба, поступок — ничего не решают. Что структура вариабельна и самодостаточна, а все ее элементы проще простого заменить.

Может быть, у НИХ тоже будет шанс. Может быть, и не один.

P.S.

Ребята говорили, что это заведомо глухой номер. Что на такой вес можно взять с собой полифункционал с самой крутой приставкой для вирт-моделирова и кучу классных мьюзик-чипов в придачу. Что гриф по-любому поведет при взлете. Что даже при оптимизированной силе тяжести она фиг будет строить, И вообще…

Приятный компьютерный голос в двадцать пятый раз попросил проверить, все ли в норме, Никита проверил: училке техники безопасности таки удалось вычистить из его характера малейший намек на пофигизм. Показатели всех приборов были нормальны, как… как его старший брат Богдан. Прикусил взрыв беззвучного смеха. Вот уж не думал, что в такой день все будет настолько легко, свободно, безбашенно весело!..

Из вакуум-контейнера личного минимума смотрела гитара. Роза без струн казалась распахнутым испуганным глазом. Не переживай: все они дураки и просто завидовали. С люкс-визиоснимка, прилипшего к рессорпластику, смеялась Мила, и было ну никак невозможно не улыбнуться в ответ.

Все тот же голос предложил занять место в пневмокресле. Словно какому-нибудь пассажиру телепортлайнера.

Если б хотя бы отсчитывали наоборот секунды… хотя он знал, конечно, что ничего похожего не будет. Только мелодичное, как прикосновение к струне:

— Взлет.

2003-2004

Content

Яна ДУБИНИНСКАЯ
ПРОЕКТ «МИССУРИ»

Часть первая

Пролог

АЛЕКСАНДР, первый курс

АЛИНА, 33 года

НАТАЛЬЯ, первый курс

ГЕОРГИЙ, 33 года

ЗВЕНИСЛАВА, третий курс

ЕВГЕНИЙ, 32 года

ЮЛИЯ, первый курс

АННА, 34 года

ВЛАДИСЛАВ, первый курс

АНДРЕЙ, 35 лет

Часть вторая

Пролог

НАТАЛЬЯ

АНДРЕЙ

ЮЛИЯ

ГЕОРГИЙ

ЕВГЕНИЙ

ЗВЕНИСЛАВА

АННА

АЛИНА

АЛЕКСАНДР

РУСЛАН

Часть третья

Пролог

ЕВГЕНИЙ, первый курс

НАТАЛЬЯ, 33 года

АННА, второй курс

АЛЕКСАНДР, 33 года

АЛИНА, первый курс

ЗВЕНИСЛАВА, 35 лет

РУСЛАН, второй курс

ЮЛИЯ, 34 года

АНДРЕЙ, пятый курс

ВЛАДИСЛАВ, 34 года

ГЕОРГИЙ, пятый курс

Эпилог