Анна Дубчак

Концерт

День начался не с дождя, как ожидалось, и утро оказалось солнечное, сухое и прохладное.

Деревья словно забыли, что на дворе сентябрь, и решили попридержать подольше на своих ветвях листву. Было воскресенье, и можно было поспать, понежиться в постели.

Катя лежала и смотрела в окно. Она была одна, совсем одна, и то, что сейчас должен прийти Никита, не радовало ее. Что он за человек? Почему ее так раздражает его правильность, серьезность и безмерное терпение по отношению к ней, Кате? Что нужно сделать, чтобы он не приходил? А что будет, если он действительно уйдет и больше никогда не придет? Станет ли ей от этого лучше?

До его прихода оставалось полчаса, надо было хотя бы одеться и поставить чайник.

Вчера, получив письмо от Родьки, из Москвы, она проплакала всю ночь, так было жалко себя. Ну учится он, ну Москва потрясающая, а дальше-то что? Зачем все это ей, Кате?

Родька Репкин, ее дорогой Родька, единственный в училище флейтист, хвастун и болтун, но музыкант до мозга костей, был в то же время практичен до смешного и из всего делал деньги.

Он не гнушался никакой работой, и, глядя на всегда подтянутого и одетого с иголочки Родьку, трудно было представить его грузчиком в овощной лавке или трубачом в похоронном оркестре.

Часть заработанных таким образом денег уходила на портного, старика-немца, у которого он некоторое время жил на квартире и который обшивал его; остальное копилось на флейту.

— Не могу же я с этой свистулькой ехать в Москву! — говорил он, показывая на свой инструмент. — Меня же с ней близко к консерватории не подпустят!

Они оба учились в музыкальном училище: она — на фортепианном отделении, он — на оркестровом. Училище находилось в райцентре, поэтому учащиеся были в основном приезжие. Близость областного города, в котором жила Катя, давала возможность частых отъездов домой, на выходные; Родька же был издалека, с Украины, и ездил домой лишь на каникулы.

Катя и Родька жили в общежитии.

— Тук-тук! — стучался Родька к ней в любое время дня и ночи. — Да открывай же ты скорее!

Он проскальзывал в комнату, где за ширмой при свете ночника укладывались спать Катины соседки.

— Эй, вы, дамочки, время детское, а вы спать собрались! Вы посмотрите, что творится на улице! Воздух-то какой!

Девчонки, привыкшие к Родьке, уже не обращали на него никакого внимания и, без стеснения прогуливаясь перед ним в ночных рубашках, нередко просили его принести ведро колодезной воды, что он охотно делал.

Потом Катя кормила его кабачковой икрой, и Родька, заправив церемонно за воротник белоснежной рубашки салфетку, уплетал икру, успевая при этом гримасничать и отпускать шуточки. Катя сидела уставшая, сонная и молча делала бутерброды.

— Ну что, опять идти? — спрашивала она после того, как все было съедено. Он многозначительно кивал головой, и они шли. Поднимались на второй этаж общежития, где располагались классы и концертный зал, затем спускались в холодный и сырой в любое время года подвал, из которого тоже сделали класс, маленький, с разбитым пианино, и Родька торопливо собирал флейту. Замирал, глядя на Катю волнующимися, блестевшими глазами, кивком головы показывал вступление, и они начинали играть. Катя аккомпанировала; глаза слипались, пальцы били мимо клавиш.

— Что с тобой? Что за лажу ты несешь?! Ну-ка, быстренько соберись и еще разок, с самого начала. Или нет, лучше с третьей цифры…

Постепенно сонливость пропадала. Катя увлекалась, и дуэт звучал уже слаженно, вдохновенно. То набирая высоту, то обрываясь и ломаясь в мучительных пассажах, пела флейта.

— Вот умница, спасибо тебе, — говорил ей взмокший и уставший Родька. — Хорошо, если бы вот так же прозвучало на экзамене. Дай-ка я тебя за это поцелую.

Пришел Никита, принес с собой запах дымных осенних улиц и хорошее настроение. Он пил чай и рассказывал что-то веселое, интересное, но она его почти не слышала, была рассеянна и молчалива, потом попросила починить антресоль. Она смотрела, как он снимает рубашку, как напрягаются его мускулы под загорелой кожей, как ладно и аккуратно он работает, и не понимала, что же ее так раздражает в нем. «Быть может, то, что он безукоризнен?

Что у него все получается и он все знает?»

День длился долго, и Катя находила Никите все новую и новую работу. Казалось, он не замечал, что она просто испытывает его терпение.

— Ты не устал? — спрашивала наконец Катя Она почему-то ждала от него грубости, он даже хотела ее, но Никита был спокоен, уверен в себе и невозмутим.

— Только самую малость, и еще, скажу честно, есть хочется…

Он улыбнулся, хорошо улыбнулся, по-доброму.

— А у меня обед, так что не волнуйся, — прежде чем уйти на кухню, поспешила успокоить его Катя.

«Зачем я их все время сравниваю? Разве могут люди быть одинаковыми? — говорила она сама себе. — Каждый из них хорош по-своему, и мне понятно это, но зачем же, зачем Родька написал это письмо? Зачем напомнил о себе?

Мне же так больно!»

После сытного обеда, когда Никита дремал в кресле. Катя вошла в комнату, на ней было красное бархатное платье, в руке она держала чулок, другой был на ней. Она присела на соседнее кресло и принялась чинить чулок. Она страдала невыносимо, слезы закипали, в горле застрял горький ком. А Никита дремал. Наконец он открыл глаза, удивился взглядом, покачал головой.

— Это неприлично, я знаю… — Она вскочила, засуетилась и крикнула уже из кухни:

— По-дурацки все получилось, прости…

— Тук-тук, Катька!

От Родьки пахло вином, он был веселый, в ударе.

— Ты уже вернулся?

— Твои спят, что ли?

— Лорки нет, остальные давно спят. Ты уже из Москвы, так быстро?

— Включи свет.

— Ты что, с ума сошел? Зачем? Мы же разбудим всех.

— Включи, я тебе что-то привез.

Она принесла ночник, накрыла его полотенцем и включила. Родька достал маленькую черную коробочку, и Катя, чувствуя его нетерпение, сдалась и дала себя поцеловать.

— Хочешь посмотреть, что носят сейчас в Париже?

— Что это?

— Зайчонок, меньше разговоров. Завтра все училище будет любоваться твоими ножками, ведь они у тебя… Надевай скорее, не томи, я всю дорогу представлял твои колени, обтянутые этим кружевом!..

— Мы сделаем так, — Катя поправила на Никите галстук, — пройдемся сейчас по центру, посмотрим афиши. Газет я не выписываю, там же расстройство одно, то война, то разоблачения…

А в афишках мы посмотрим, что где идет, и пойдем в театр, например… Ты как, не против? Теперь ты понял, почему я просила тебя прийти в костюме? Но заявляю сразу: если замечу, что ты засыпаешь, — встану и уйду, понял?

Она говорила все это, не глядя на него, и поэтому, когда наконец встретилась с ним взглядом, поняла, что вновь совершила промашку, что ошиблась, и теперь не знала, куда спрятать глаза.

— Давай лучше я уйду. И сейчас, — сказал он и начал обуваться.

— Не надо, слышишь, не надо… — Она взяла его за руку. — Я больше так не буду… Не оставляй меня, я сама не знаю, что со мной происходит.

— Да ладно, просто ты меня действительно не знаешь. — Никита помог ей надеть плащ.

В этот вечер он стал ей ближе, дороже, она разглядела в нем настоящего Никиту, такого, каким хотела видеть все это время: мужчину, умеющего постоять за себя. Держась крепко за его сильный локоть и легко перепрыгивая через лужи, она улыбалась своему открытию и знала, что этого никто не видит.

По дороге бежала, пузырилась вода, дождь барабанил по гладкой упругости зонта, порывы ветра распахивали плащ и холодили колени — осень напоминала о себе, и нависшее и разбухшее от синей влаги небо обещало долгое ненастье.

Они остановились у тумбы, оклеенной пестрыми, но уже размытыми афишами.

— Так, «Летучая мышь» в оперетте, очередная иностранщина в драме, где же ТЮЗ?

И тут взгляд ее упал на совсем еще свежую афишу.

— О! Гартман! Авторский вечер. Никита, посмотри, это же сегодня, сейчас! Бежим скорее! — Она уже тянула Никиту за рукав. — Полчаса осталось…

— Куда?

— В консерваторию, конечно!

…В тот день Катя проснулась очень рано.

За окнами было еще темно. Все спали, в комнате пахло чем-то кислым, и лишь из того угла, где спала Лариса Лохман, доносился чуть слышный аромат духов. Катя подошла к ней, заглянула в лицо: Лора улыбалась во сне. Она пришла вчера поздно, с букетом маленьких тонких тюльпанов, уставшая и счастливая, немного навеселе. Рассыпав цветы по столу, заваленному кипами нот и посудой, она подошла к старенькому пианино, открыла его и взяла очень тихий, прозрачный аккорд, потом вздохнула и, накинув что-то розовое на ночник, стала раздеваться.

— Кать, ты спишь? — склонилась она над Катиной постелью.

— Нет, не сплю. — Катя поднялась, обняла руками колени и вдруг залюбовалась Ларисой.

Ее зеленые глаза блестели, светлые волосы горели розовой сверкающей копной, на длинной белой шее обозначились голубоватые прожилки.

— Тебе не до сна, я понимаю, но мне завтра рано вставать…

— Зачем? Тебе же на вторую пару?!

— Ответственное свидание.

— Это с кем же?

— Пока не могу сказать, потом, Лорка, все потом. А ты с кем так припозднилась?

— Знаешь, Кать, как сон, как наваждение какое-то! Представляешь, все тает, с крыш капает, тепло, пахнет почками, весной, чем-то сладким, у меня голова кружилась всю ночь…

А он перемахнул через забор и вернулся вот с этими тюльпанами, они еще даже распуститься-то не успели, смотри, какие хрупкие…

А вот кто он, тоже пока не скажу, мне и самой не верится, хотя завтра ты сама узнаешь. Помнишь мой брелок, черепашку мою? Ну вот, ходи по училищу и посматривай на руки, может, и увидишь. — Лариса зевнула, потянулась, выгнув при этом свою гибкую спину, чуть прикрытую светлым шифоном. — Я тушу свет?

Катя отложила учебник гармонии, который по привычке взяла со стола.

— Туши, Лохман, туши. И пожелай мне ни пуха…

— Ладно, — отозвалась Лорка. — Ни пуха…

Плеск воды, звонкие девичьи голоса, звяканье посуды, ритмичные пассажи гамм и аккордов, командный голос комендантши-алкоголички — вот примерная утренняя симфония общежития музыкального училища.

В самом училище в этот ранний час было намного тише, спокойнее, и Катя пошла туда.

Она зашла в класс и принялась греть пальцы.

Она дышала на них, но пальцы не слушались, не согревались. Вальс она проиграла медленно, быстрый темп не удавался. Пробовала петь, но не слышала собственного голоса.

Ровно в девять она открыла класс, где ее должен был прослушивать Гартман. В классе было по-утреннему свежо и чисто, со стен смотрели ярко освещенные солнцем портреты композиторов-классиков.

У окна стоял красивый молодой человек.

Что-то в его внешности было восточное, то ли тонкий нос с горбинкой и ярко-красные губы, то ли строгая черная бородка. Его звали Артуром Яновичем, он был новым учителем гармонии и полифонии. Те учителя, которые знали его раньше по учебе в консерватории, поговаривали не без ехидцы, что не задерживается он подолгу на одном месте, что ему, композитору, для творчества постоянно нужна смена обстановки. Ходили легенды, что жен у него много, в каждом городе — по жене.

— Это ты пишешь музыку? — спросил он, поворачиваясь к оробевшей и вконец растерявшейся Кате.

— Да.

— Ты принесла ноты? Ты записала свои сочинения?

— Не все. То, что не записала, проиграю так, на память, или спою.

Он пригласил ее к пианино и вернулся к окну, И с этой минуты Катя не помнила себя.

Она играла и уже не думала ни о пальцах, ни о том, что рядом стоит настоящий композитор, который через некоторое время скажет ей что-то важное. Она просто играла все то, что сочинила в этот необыкновенный для себя, наполненный событиями год. В вальсах, сонатах, просто коротеньких пьесах она оставила частицу жизни, и теперь они словно проплывали перед ней, будоража и напоминая о чем-то ярком, незабываемом. Когда она замерла наконец и опустила руки на колени, то почувствовала, как Артур Янович провел рукой по ее голове. Странный жест, и еще более странное ощущение, словно током ударило.

— Тебе надо учиться, поступать в консерваторию и, конечно, писать и еще раз писать…

Много свежих, своеобразных тем, это очень хорошо, ведь тема — это все! Есть тема — есть симфония, главное — это зерно, понимаешь?

Давай сделаем так. Возьмешь тетрадь и запишешь все свои темы, одну мелодию, понимаешь? А потом я их просмотрю и посоветую, как нам их удобнее оркестровать. Ты согласна?

Катя не совсем поняла его, но машинально кивнула головой. Ему же видней.

— Ты только не затягивай с этим, давай прямо на послезавтра, у нас же урок?

— А вы не уедете? — вдруг спросила Катя и сама испугалась своей смелости.

— С чего это ты взяла?

— Слухи, — призналась она.

— Да-а… — вздохнул Артур Янович. — Слухи, они быстро разлетаются по земле, особенно в таких маленьких городках. И чего бы им не ползать, как вот это, к примеру, симпатичное существо? — Он достал из кармана маленькую металлическую черепашку, подержал на ладони и, вздохнув, спрятал обратно. — Значит, послезавтра. Здесь, в девять.

Она принесла тетрадь, но задания он никакого не дал, ничего не посоветовал, сказал, что сейчас ему некогда, а через неделю уволился и уехал. Когда стало известно, что он действительно уехал и увез с собою тетрадь с выписанными в нее темами, Катя не могла в это поверить. Она долго бродила в этот день по городу, промочила ноги и только глубокой ночью вернулась в общежитие. Она чувствовала себя обманутой и опустошенной.

Комендантша сгоряча отматерила ее, потом позвала к себе выпить.

— Ладно, чего уж там, с кем не бывает… Меня вот сегодня коньяком угостили, вроде бы коньяком, на самом-то деле он какой-то странный, абрикосом сильно отдает…

Катя слушала ее молча, потом, не сказав ни слова, пошла к себе.

В комнате было темно, но, когда глаза привыкли к темноте, когда четче обозначились предметы. Катя заметила, что кровать Лохман пуста. Она давно наблюдала за ней, с того самого злосчастного дня, как увидела брелок с черепашкой у Гартмана. Зная, какой подчас неуправляемой бывает Лора, как тяжело переносит личные драмы, Катя отправилась на ее поиски. Сунув застывшие ноги в теплые тапки и накинув кофту, она вышла из комнаты. В коридоре постоянно били лампочки, и поэтому всегда было темно. Катя пожалела, что не взяла спичек. Ближе к бытовке сильно запахло дихлофосом, и остальной путь Катя уже бежала.

В конце коридора светилась яркая полоска света, но было очень тихо. Она резко открыла дверь и увидела Лору, сидящую на подоконнике, в руках у нее был баллон.

— Ты чего тут делаешь?

— Не видишь разве? Занимаюсь полезным делом.

И действительно, в ядовитой лужице медленно тонули несколько тараканов.

— Ты, наверно, подумала, что я собралась на тот свет? — Лора спрыгнула с подоконника, швырнула баллон с дихлофосом в угол. — Дудки! Я знаю, что мне делать на этом свете, и вообще мне здесь очень даже нравится! Я слишком люблю жизнь, братика своего люблю, родителей и тебя, Кать, тоже люблю… Так что зря ты испугалась. Пойдем лучше спать, а то поздно уже. — Она замерла и пристально посмотрела на Катю. — Как ты думаешь, он забудет меня? Как мы в чужой сад за тюльпанами лазили… Как в ресторане шампанское пили? А жаль! Нет, правда жаль, я была такая счастливая…

— Нет, Лорка, тебя невозможно забыть. — Катя была уверена в том, что говорила. — Во-первых, ты красивая, во-вторых, умная, а в-третьих — ты обязательно поступишь в консерваторию и встретишься с ним.

— О да, и это будет роковая встреча! Точно, роковая!

…Консерватория была ярко освещена, казалась праздничной. Строгие очертания ее, острые готические шпили и башенки терялись в густом тумане вечернего неба, свет из многочисленных окон отражался в мокром асфальте и золотыми гирляндами горел в лужах.

Никита вернулся с билетами.

— Судя по длинной очереди в кассе, — сказал он, — будет аншлаг.

Уже в зале, когда они заняли места, Катя шепнула:

— Гартман — мой учитель.

— Композитор?

— Это ты прочел на афише? Да, он композитор… Не помню, говорила я тебе или нет, ведь я тоже в свое время сочиняла музыку, Представляешь?! — Она засмеялась. — И даже прослушивалась в консерватории. Но перед этим я показала свои сочинения Гартману…

— И что же сказал этот э… великий композитор?

— Ты совершенно напрасно иронизируешь, он пишет неплохую музыку к фильмам, у него блестящий программный цикл «Времена года» и вокальная музыка очень даже ничего…

— Так что же он тебе сказал?

— Тес… Оркестранты идут. Потом расскажу…

В зале медленно гас свет, оставалась освещенной только сцена, на которой замер с палочкой в руке чопорный дирижер. Сверкающая медь труб, золото арф, хрупкость вишневых лаковых скрипочек, белизна крахмальных воротничков, строгость бабочек и фраков, черный бархат платьев, серьезные, одухотворенные лица музыкантов, взмах палочки и…

Моцарт!

— Катька, это же Моцарт! Ты знаешь, какой это был мужик?! Представь: голубой парик, шелковый камзол, кружево, взбитое на груди, узкие атласные панталоны, белоснежные чулки с вышивкой, башмаки из сафьяна с серебряными пряжками! Весельчак и выпивоха, но гений, ты понимаешь, гений. Вот он, в отличие от обыкновенных людей, во всем видел лишь красоту, поэтому и музыка у него потрясающая, гениальная! А ты, чтобы сыграть, должна влюбиться в него, понять его! Забудь наконец, что вас с ним разъединяют столетия, постарайся постичь его, прочувствовать его и умом и сердцем, да хоть кожей, как все вы, бабы!

Родька раскраснелся, злился и собирал флейту; они бились над концертом уже добрых два часа.

— Кать, а Кать, ну я тебя умоляю, еще разок, а? Ты начни тихо-тихо, а я вступлю чуть громче… Вот так… — И он набрал побольше воздуха в легкие.

…В антракте они остались на местах, потрясенные, онемевшие.

— И все-таки ни к чему это соседство, — сказала Катя. — Разве можно в один вечер слушать Моцарта и Гартмана, ведь последний останется в дураках, как бы ни пыжился…

Я грубо сказала, но это так.

— Ты обещала рассказать…

— А, да. Только кому все это надо? Я же все равно не поступила в консерваторию, кто теперь меня услышит?

— Ты мне поиграешь свое?

— Конечно, когда настроение будет. Из зала была видна очередь в буфет.

— Знаешь, — сказала Катя, — ведь некоторые приходят сюда из-за пива. Не веришь?

Правда-правда, я не шучу! Я еще когда училась в школе, встретилась здесь со своим учителем рисования, вот он мне и сказал.

Пиво, говорит, здесь классное и кресла мягкие, удобные…

На сцену вышла женщина в серебристом платье и села за рояль. Следом показался высокий бородатый мужчина, и зал зааплодировал.

— Это он, — сказала Катя с бьющимся сердцем.

«…В основном произведения камерного плана… небольшой цикл под названием „Настроения“. Сочинение программное, навеянное воспоминаниями…»

Катя сидела, широко раскрыв глаза, и не верила услышанному. Она не могла и предположить, каких размеров удивление ожидало ее с первых же тактов пьесы.

— Что с тобой? — Никита нашел ее руку и крепко сжал.

— Мне нужны очки, слышишь? — Она нервно выдернула руку и принялась искать в сумке. — А то не видно, кто за роялем.

И она увидела.

— Это же Лорка! Лорка Лохман, моя подруга по училищу А ты слышишь, что они играют? Ты слышишь?

— Кажется, «Настроения»…

— Чьи настроения? Это его, что ли, настроения? Его?!

… — Тук-тук, Катька! — Он вошел, как всегда, тихо, сел на свой стул. — Опять икра?

— Сало, сыр, чай. Будешь?

— Буду, еще как буду. Я женюсь, зайчонок.

— Женись-женись, тебе налить чаю?

— Я не шучу. Ты не представляешь, сколько перспектив открывается сразу!

— Давай чашку, чего сидишь?

Он посадил ее на колени и крепко обнял.

— Помнишь, я ездил в Москву? Мне нужно быть там, там мое место, и она оттуда. Она любит меня. Родители — Крезы. Прости меня.

Ты знаешь, что я всегда любил только тебя, и сейчас тоже, и что никакая другая женщина мне не заменит тебя… Но я хочу учиться, да и муж из меня никакой…

— Уходи. — Она высвободилась из его рук, встала. Хотелось расцарапать, разбить это красивое, лживое лицо, эти руки, эти губы, способные преданно целовать лишь флейту.

— Я уезжаю завтра, зайчонок. А сейчас я никуда не уйду от тебя.

— Тогда уйду я. — Она, как слепая, подошла к столу, взяла карандаш, резинку, тетрадь.

В тот вечер родилась первая пьеса цикла «Мое настроение». В высоком регистре, жалобно, как птичий крик, дрожат и трепещут шестнадцатые, им вторят осторожные басы, глубокие и глухие. Пьеса называлась «Разочарование»…

…Гартман назвал пьесу «Одиночество» и главную тему поручил скрипкам. Бархатные басы извлекала из черноты рояля Лора. Она не знала этого Катиного цикла и любила слушать только ее песни. В училище мало кто знал, что Катя сочиняет, а кто знал, частенько приходил в ее класс попеть, послушать, некоторые приносили скрипки, фаготы и подыгрывали ей. На последнем курсе устроили даже небольшой концерт, прямо в общежитии. Погасили свет, зажгли свечи и до глубокой ночи, завороженные, слушали, потом подарили ей корзину цветов. Не было только Родьки. Он прислал письмо, в котором сообщал о своей учебе в Московской консерватории и о том, что у него родился сын. Кате он писал: «Я скоро приеду, зайчонок, не вешай носа и готовься к диплому…»

По-разному были использованы Гартманом темы цикла, задуманные Катей как одно целое. Несвязные, разорванные, они представляли собою теперь отдельные, законченные произведения и были, надо отдать ему должное, хорошо оркестрованы.

— Если бы не он, никто бы и никогда их не услышал, — сказала Катя вслух то, что думала. — Это же непросто добиться таких высот, а у него уже имя.

— Я ничего не понимаю, объясни, чего ты там бормочешь и что вообще с тобой сегодня?

— День сегодня какой-то бешеный, ненормальный! — Катя шептала, но шепот ее был громкий, возбужденный. Она говорила, и губы ее почти касались уха Никиты. — Я скажу тебе, но только тебе; это мои темы, понимаешь? Я их записала и принесла ему показать, он взял мою тетрадь, а вскоре уволился и уехал. У меня дома кассета есть, перед дипломом записывали, размножали, копии увозили на память, а оригинал у меня… Хотя сейчас уже никому и ничего не докажешь, а главное — это никому не нужно. На что они мне?

Что мне их солить, что ли?

— Так он украл твои мелодии?

— Не украл, а хорошо оркестровал и сделал так, что их теперь услышат сотни людей.

— Это свинство.

— Зато какая оркестровка! Он и правда хороший композитор.

— Гартман — вор, — сказал Никита. Когда кончился концерт, они вышли на улицу.

— Ты подожди меня здесь, — попросил Никита, и не успела Катя оглянуться, чтобы посмотреть, в какую сторону он пошел, как он уже исчез.

Несмотря на поздний час, на улице было много людей и окна консерватории еще светились. Из открытых окон доносились звуки разучиваемых гамм, старческим, надтреснутым голосом выводил свою мелодию фагот.

Сквозь стекло первого этажа хорошо просматривался гардероб, и Катя подошла поближе, надеясь увидеть Никиту. «Может, он что забыл?» И вдруг она увидела Лору. Та металась по опустевшему гардеробу, что-то спрашивала у вахтерши, потом исчезла в темном лестничном пролете, выбежала оттуда и, сверкая серебряным платьем, направилась к выходу. Она находилась в двух шагах от Кати и не видела ее, она тяжело дышала, щеки покрылись темным румянцем, волосы, рассыпанные по плечам, сливались с блеском платья — она была, как всегда, неотразима, эффектна, и Катя почувствовала интуитивно, что Лора не видит не только ее, Катю, но и ничего вокруг; она явно кого-то искала, и нетрудно было догадаться кого.

— Привет, Лохман. — Катя шла ей навстречу.

— Катька? Ты? Какими судьбами? Ты была на концерте?

— Конечно…

— Ну и как? Мы страшно волновались…

Катя развела руками.

— Меня до сих пор трясет… Слушай, ты Артура не видела?

— Только на сцене. Слушай, ты что, консерваторию закончила?

— А ты что, не знала? Все, Катька, получилось так, как ты мне напророчила. И консу закончила, и Гартманшей стала. Так-то вот.

— Он твой муж?

— Муж объелся груш. Это наказание какое-то, а не муж. Только и делаю, что кормлю его да смазливых учениц из класса после десяти выгоняю, но это уже отдельный разговор…

А ты-то как? Тоже кого ждешь? Вечно мы их ждем.

— Ушел куда-то, — нерешительно проговорила Катя.

— Вот-вот. И мой тоже ушел. Смотри, на улице почти никого не осталось.

Они поднялись почти одновременно: Лора, увидев Гартмана в гардеробе. Катя — Никиту, показавшегося со стороны консерваторских ворот, со двора.

— Подождите, не уходите! — крикнула Лора, прежде чем захлопнуть за собой дверь. — Сейчас поедем к нам пить шампанское, Кать!

Никита шел быстро, он улыбался, а потом и совсем расхохотался. Он сел на скамейку и, когда наконец успокоился, поцеловал Катю.

— Ты что, с ума сошел?

— Да, сошел. — И он опять рассмеялся. — Посмотри во-о-н туда, — он показал на окно, и Катя увидела Лору. Трудно было определить, что она делает. Она сидела перед Артуром Яновичем почти на коленях и промокала ему платком нос. Рядом суетилась вахтерша с аптечкой.

— Хочешь посмотреть на умирающего композитора? Совершенно бесплатно, один раз в сезоне! — куражился Никита, подзывая Катю поближе к окну. — Знаешь, я решил его проучить…

— Как? — Катя не дала ему договорить. — Так это ты его так отделал? Тебя же в тюрьму посадят! Как, как ты объяснил ему, за что его бьешь? Ты сумасшедший! — Она оттащила его в сторону, в тень.

— Ничего я ему не объяснял, ты же сама говорила, что это никому не нужно. Просто я встретил его, сказал, что хочу ему выразить свое восхищение.

— И выразил?

— Выразил.

— Кулаком?

— А чем же еще?

— А что он, хоть защищался?

— Катенька, это же не мужик — композитор!!! Если бы ты видела его испуганные глаза, это лицо без единой кровинки! Да на него невозможно было смотреть без смеха… — Никита многозначительно поднял палец кверху. — Но он все же сказал мне на прощание: «Мы с Еленой друзья, не больше, как это глупо с вашей стороны…» И все такое прочее.

— Бедняга, он принял тебя за ревнивого мужа одной из своих поклонниц. Но зачем же бить? Вот не ожидала от тебя… Он ведь так и не узнает, за что его избили. — Катя вздохнула. — Кстати, ты не желаешь шампанского?

В обществе Гартмана? Нас пригласили…

— Нет, пойдем лучше к тебе. Ты поиграешь мне свои песни… К тому же пора уходить, ты же не хочешь, чтобы меня посадили в тюрьму?..

Она вдруг замерла, притянула Никиту к себе и нежно поцеловала.

— Знаешь, — зашептала она с ноткой неизъяснимой, едва зародившейся гордости, — а здорово ты его…

Content

Анна Дубчак
Концерт