Волски Пола

Наваждение – книга 2

17

– Я вызвала вас, чтобы сообщить: мы покидаем Шеррин, – объявила Цераленн в одно прекрасное утро. – Каждая может взять с собой столько вещей, сколько войдет в саквояж. Ступайте укладываться, ибо мы отбываем очень скоро – нынче ночью.

Элистэ и Аврелия в изумлении воззрились на нее. Элистэ испугалась, уж не случился лис бабушкой внезапный приступ истерии. Однако в облике Цераленн не было и намека на беспокойство: все та же прямая осанка, все то же выражение полнейшей невозмутимости. Правда, лицо ее казалось усталым и, быть может, немного печальным, но умело наложенный грим скрадывал эти признаки слабости. Усталой же она вполне могла выглядеть из-за аскетичного черного платья, которое ей не шло, старило ее, да еще и находилось под запретом. Ношение черных одежд представителями сословия, в прошлом называвшегося «Возвышенными» (все наследственные аристократические титулы и привилегии были недавно отменены декретов Конгресса), считалось теперь преступлением, ибо публичное проявление скорби по казненным предателям Дунуласу и Лаллазай было откровенным вызовом республиканскому единению и как таковое каралось смертью. Однако в своем собственном доме Цераленн во Рувиньяк не считалась с этим запретом.

«Мы в безопасности лишь постольку, поскольку бережемся от летучих гнид», – думала Элистэ, по привычке обводя взглядом стены, пол, потолок и мебель бабушкиной утренней гостиной, чтобы не упустить предательского золотистого промелька, указывающего на присутствие соглядатая. Сколько Возвышенных, в том числе и тех, кого она лично знала, расстались с жизнью по милости этих тварей? Сколько неосторожных намеков, сколько неразумных высказываний, которые были подслушаны, привели ее подруг и знакомых на площадь Равенства к Кокотте за несколько последних недель? Она уже потеряла счет. Состояние, высокое положение, родовитость, остроумие, красота, молодость, невинность – все это, некогда даровавшее могущество, перестало служить защитой. Гизин во Шомель погибла, как и большинство ее родных; и граф во Брайонар, и Рист, и Фовье во Дев в'Уруа, и многие-многие другие. Уцелевшие Возвышенные научились осторожности: они стали прикрывать окна и дверные проемы завесами из прозрачной кисеи, натянутой на деревянные рамы, а каминные трубы – мелкоячеистой сеткой; они взяли за правило ежедневно обшаривать все комнаты в поисках тайных лазутчиц. Однако, несмотря на эти предосторожности, гниды частенько проникали в дома, поэтому рекомендовалось постоянно быть начеку и не благодушествовать.

– Итак, юные дамы? – Цераленн вопрошающе подняла брови. – Вы словно окаменели. Разве я не ясно вам объяснила?

– Мадам, наше изумление простительно, – возразила Элистэ. – Не вы ли долгие месяцы отказывались обсуждать саму возможность бегства? И вдруг сегодня, сейчас, так неожиданно…

– Не вы ли призывали жить в Шеррине свободно и смело, как подобает истинным Возвышенным? – подхватила Аврелия. – И не поддаваться страху, принимая решения? Это же собственные ваши слова. Неужели, бабуля, вы говорили одно, а думали другое? Что… Что же заставило вас передумать?

Цераленн проницательно посмотрела на своих юных родственниц, как бы оценивая силу их духа, и бесстрастно ответила:

– С час назад принесли повестку. Всем проживающим в этом доме надлежит в течение суток явиться в окружную жандармерию и принести Присягу.

Это было равносильно смертному приговору. Сокрушительный удар, при том, что внутренне они были к нему готовы.

Текст новой Присяги на верность включал клятву в безоговорочной преданности Республике-Протекторату Вонар наряду со столь же безоговорочным осуждением монархии вообще, и «тирана-изменника Дунуласа» в частности. От граждан всех сословий требовалось произнести ритуальную формулу осуждения «монархистов, абсолютистов, реакционеров, аристократов, оппозиционеров, социальных паразитов и прочих врагов Отечества» и расписаться в готовности отдать свою жизнь во имя свободы Вонара. Текст был заведомо рассчитан на то, чтобы возмутить Возвышенных и подтолкнуть их к открытому неповиновению. В глазах республиканцев это была большая победа, поскольку отказ дать Присягу на верность, будучи явным доказательством приверженности абсолютизму, позволял прямым ходом отправить в Кокотту разоблаченного изменника вместе с семьей, минуя формальное судебное разбирательство. Собственность изменников однозначно подлежала конфискации в пользу государства. Присяга на верность, как то входило в намерения ее авторов, практически не оставляла уцелевшим Возвышенным выбора: с одной стороны, утрата жизни и состояния, с другой – утрата чести из-за принесения заведомо ложной клятвы и предательство древнего кодекса верности Возвышенных, что было равносильно, моральной смерти. Не один Возвышенный, оказавшись перед такой дилеммой, нашел, в согласии с жестоким обычаем предков, выход в самоубийстве. До сих пор к нему прибегали лишь те несчастные, кого уже подозревали в разного рода преступлениях против Республики-Протектората. Теперь отпадала необходимость даже в формальном обвинении – с фарсом судебного разбирательства было покончено. Повестки вроде той, что получила Цераленн, ныне вручалась повсюду и в таких количествах, что обрекали Возвышенных как класс на полное уничтожение.

Канальи твердо решили истребить их всех до последнего: отчасти из-за застарелого страха и ненависти, но главным образом – чтобы присвоить их богатства.

«Но это чудовищно – невероятно – невозможно».

«Вполне возможно».

«Но ведь есть, есть же еще честные люди, которые выступят против этого».

«Честных людей запугали, или оболванили, или и то и другое. Помощи от них ждать не приходится».

«…долг страданий и крови, который, быть может, когда-нибудь будет оплачен сторицей».

Давние слова Дрефа сын-Цино вдруг всплыли в памяти Элистэ, и она почувствовала, как кровь отхлынула от ее щек.

Но Аврелия отнюдь не выказала тревоги.

– Так отчего не присягнуть? – наивно спросила она. – Тогда нас оставят в покое.

Элистэ и Цераленн уставились на нее как на прокаженную.

– Ну ведь правда, правда оставят? – Аврелия заметно смутилась. – Почему вы так на меня смотрите? Скажем этим тварям то, что им хочется слышать, и заживем без забот и хлопот. Я знаю, лгать – дурной тон, но они не оставили нам выбора, верно? Это не мы придумали, значит, и не наша вина. В любом случае совсем неважно, что мы им скажем, так что тут плохого? Для меня это ясно как день.

– Юница Аврелия! – Теперь даже грим не мог скрыть усталости Цераленн.

– Слишком часто я списывала твои глупости, грубости и пошлости за счет ограниченности незрелого ума. Я напоминала себе о том, что ты благородной крови, и верила, что наследие предков исправит худшие из твоих недостатков. Однако твои слова заставляют меня усомниться в этом. Я вынуждена допустить, что ты появилась на свет обделенной неким важнейшим достоинством.

– Как яйцо без желтка, – вставила Элистэ, – или как пирог без начинки.

– Это гадко, кузина!

– В душе у тебя пустота, юница Аврелия, – черный провал там, где надлежит быть гордости, достоинству и чести.

– Неправда! Неправда! Во мне полно достоинства, полно гордости и чести! Целые горы! Не понимаю я вас, бабуля, истинное слово, не понимаю! Я не хотела сказать ничего плохого. Почему вы так расшумелись из-за какой-то чепухи?

– Именно потому, что для тебя это чепуха.

– О Чары! Ну в самом деле! – Аврелия залилась краской и нервно забарабанила ногтями с зеленым маникюром по подлокотнику кресла. В ее каштановых локонах тоже была зеленая прядь в тон маникюру. И прядь, и ногти она красила в оттенок зеленого, соответствующий цвету кокарды, которую закон обязывал носить не снимая всех бывших Возвышенных. Дома Цераленн и Элистэ пренебрегали этим требованием. Аврелия свою кокарду носила, но с трогательной непосредственностью обратила этот символ унижения на пользу собственной красоте. Как ни странно, зеленый цвет был ей к лицу – подчеркивал белизну кожи и блеск глаз. – Если уж я такая плохая, прошу прощения. Но в конце концов, бабуля, сейчас именно вы говорите о бегстве…

– Не испытывай мое терпение речами неразумными и дерзкими. Если б дело шло обо мне одной, я бы до конца осталась в этом доме. Но я в полной мере насладилась жизнью, и то, что уместно и подобает мне, не подходит для тебя и твоей кузины – вы только начинаете жить. Последние месяцы я подвергала вас опасности, не давая покинуть сей город, но я не жалею об этом, ибо бесстрашие перед лицом напастей – долг Возвышенных, и чем раньше вы научитесь его исполнять, тем лучше. Долг этот, однако, не требует безропотно принимать смерть, а именно это и ждет нас, если мы останемся.

Аврелия хмуро разглядывала свои ногти.

– Куда мы отправимся? – спросила Элистэ.

– Куда же еще, как не в Стрелл, чтобы по мере наших скромных сил служить его величеству.

Элистэ вздрогнула. Она никак не могла свыкнуться с тем, что изгнанник герцог Феронт, ныне находящийся в эмиграции в Стрелле, теперь законный король Вонара. Это казалось ей нереальным: она почти поверила, что в стране больше никогда не будет настоящего короля. Возможно, поэтому при мысли о предстоящем побеге у нее захватило дух. Вонар безнадежно испакостили, он не скоро обретет прежний вид. На восстановление разумного общественного порядка могут уйти годы, если не десятилетия. В нынешних условиях бегство за границу представлялось самым привлекательным выходом, и до нее внезапно дошло, как она сильно к нему стремится. Вот уже несколько месяцев она жила под сенью страха, беспорядков и невзгод. Ей хотелось ускользнуть от всего этого, хотелось покоя, изобилия, безопасности. Ей хотелось снова очутиться в нормальном мире, а это означало бегство – и новую жизнь в какой-нибудь другой стране с разумными законами, где у власти Высокородные, как то определено самой природой. Да, пришло время отправляться в дорогу.

– Мы не сможем уехать, – заявила Аврелия, выпятив нижнюю губу. – Нас не выпустят. Нам не пройти под воротами.

– Есть другой путь, и мы им воспользуемся.

В свое время Элистэ подслушала один очень важный разговор – она знала, о каком пути идет речь. Но на лице Аврелии читались непонимание и недоверие.

– Кавалер во Мерей много раз предлагал вывести нас из Шеррина через тайный ход под городской стеной, – произнесла Цераленн. – Настал час принять его предложение.

– Так вот кто, оказывается, хранитель подземного хода, про который столько рассказывают, – во Мерей! Как романтично, как потрясающе, как безумно элегантно! Подумать только, за все эти месяцы я так и не догадалась! О Чары, каков хитрец ваш любовник, бабуля! Клянусь, мне и в голову…

– Я уже отправила кавалеру записку, – продолжала Цераленн, словно не слыша или не желая слышать слова Аврелии. – Не сомневаюсь, что скоро получу ответ с четким указанием того, когда и где он нас встретит. Можно полагать, мы отправимся под покровом тьмы, так что у вас целый день на сборы. Упакуйте саквояжи, оденьтесь во что-нибудь простое и теплое. Будьте осторожны. Слугам лучше ни о чем не догадываться

– Мадам, вы в них сомневаетесь? – удивилась Элистэ.

– Напротив. Верность, какую они выказали, не уйдя из дома Возвышенной, их уже опасно скомпрометировала, и мне не хотелось бы ставить их в еще более трудное положение. Узнав о нашем предстоящем отбытии, они наверняка будут просить взять их с собой, а я не желаю, чтобы они подвергали себя риску по нашей милости. Им лучше остаться в Шеррине и пребывать в честном неведении о нашей судьбе.

– Кэрт не сможет остаться тут без меня, – сказала Элистэ. – Она же серф… была серфом Дерривалей, одной из наших замковых, поэтому я обязана о ней заботиться.

– Хорошо, внучка, можешь взять служанку с собой. Но научи ее, как себя держать и что говорить. Нельзя допустить, чтобы нас схватили в дороге из-за случайно оброненной неосмотрительной фразы.

– Как мы поедем, мадам?

– Выбравшись из Шеррина, мы без особых трудностей доедем дилижансом до Аренна, где нам предстоит попасть на борт корабля, плывущего в Стрелл. Мерей, несомненно, все это для нас устроит.

– Стрелл!.. Такой далекий и такой иноземный. – Аврелия выразительно выпятила нижнюю губу. – Нет, не понимаю, зачем нам бежать. Я не верю, что канальи и в самом деле обойдутся с нами так круто. В конце концов мы не сделали им ничего плохого. А жуткие истории, какие рассказывают, большей частью наверняка просто выдумка. Я по-прежнему не вижу причин, почему нам не отбарабанить их пустую Присягу. Что тут позорного? Пробормочем себе эту идиотскую тарабарщину – пустые слова, которые в душе презираем, – кому от этого вред? Зато нас оставят в покое, и можно будет не уезжать.

– Аврелия! – возмутилась было Элистэ, но бабушка остановила ее властным жестом.

– Мне остается одно – уповать на то, что ты не сознаешь всей глубины собственной низости, – сказала как припечатала Цераленн, и таким ледяным тоном, какого Элистэ от нее ни разу не слышала. Карие глаза пожилой дамы источали холод, как северный гранит в морозы; она неподвижно застыла в кресле. – Слушай внимательно, юница, быть может, что-нибудь и поймешь. Никогда я так не стыдилась тебя, как в эту минуту. Ты позоришь свой род, позоришь весь орден Возвышенных, мне горько, что ты одна из нас. Внемли же. Если ты еще раз позволишь себе заговорить о принесении гнусной экспроприационистской Присяги, я от тебя отрекусь, и не будет тебе моего прощения. Я перестану с тобой разговаривать и считать тебя кровной родственницей.

Цераленн еще не закончила, как испуганная Аврелия залилась слезами.

– Бабуля… – захныкала она умоляюще.

– Этим все сказано. Полагаю, я говорила понятно. Надеюсь, тебе ясно, что я не шучу? Все. Можете идти.

Девушки присели в реверансе и поспешно удалились. В дверях Элистэ украдкой оглянулась: бабушка сидела совершенно прямо, непреклонная и несгибаемая. Аврелия продолжала плакать. Как только они закрыли за собой двери, сдержанные всхлипы уступили место громким рыданиям.

– Нечестно! Нечестно! Жестоко! Просто несправедливо!

– Аврелия… – начала Элистэ, чувствуя, что перестает сердиться. В конце концов, кузина была всего лишь ребенком – беспечным и легкомысленным, но в сущности неиспорченным. С годами она наверняка исправится, так бывает со многими. – Знаю, бабушка говорила сурово, но попробуй понять, как страшно ты ее огорчила. Ты хоть догадываешься, что представляет собой эта Присяга на верность?

– Ох, да кому до нее какое дело! Мне на нее наплевать! Но ты слышала, какие жуткие вещи говорила мне бабушка? Она не понимает, как легко меня ранить, а то бы не была такой жестокой! Ох, кузина, что же мне теперь делать? Я не хочу уезжать из Шеррина! Я этого не перенесу!

– Детка, у нас нет выбора, разве не ясно?

– Тебе легко говорить! Тебя здесь ничто и никто не удерживает, так тебе-то о чем горевать?

– Нам всем не о чем горевать.

– Кузина, ты ведь бывала моей наперсницей, а то и компаньонкой, уж тебе ли не знать? Мне есть о ком – о Байеле.

– Как, до сих пор? – удивилась Элистэ. Виконт во Клариво продолжал жить в своем городском доме на проспекте Парабо, но из соображений безопасности поселил юного сына и единственного наследника на тайной квартире. Байель исчез как-то ночью, и едва ли кому, за исключением родных, было известно, где он теперь обитает. – Брось, это бессмысленно. Твой юный поклонник скорее всего уже бежал из столицы.

– А вот и нет.

– Ты этого знать не можешь.

– Так ужи не могу? – ухмыльнулась Аврелия сквозь слезы с чуть ли не самодовольным видом. – Как могла ты подумать, что мой Байель бросит меня в мучительной неизвестности? Он бы этого никогда не сделал – он меня обожает, он по уши в меня влюблен! Клянусь, он без меня жить не может!

– Вот как? Значит, ты знаешь, где он скрывается?

– Конечно, знаю, хотя ты должна понять, что такой важной тайной я не могу поделиться даже с тобой, моей верной дуэньей. Не проси и не выпытывай, ибо я не имею права ее открывать. Достаточно и того, что мой Байель здесь, в Шеррине, и… Ну, могу ли я его бросить, кузина? Нет, я просто не в состоянии.

– Тише, Аврелия, послушай меня. Мы должны бежать, тут не о чем спорить. Скажи спасибо, что еще осталась такая возможность. Но этому безумию когда-нибудь наступит конец, все снова придет в норму, и мы заживем, как раньше. Если Байель предан тебе так, как ты утверждаешь, разве он не дождется твоего возвращения?

– Он готов ждать меня до скончания века. Ему не полюбить другую, я это знаю. Но… – Аврелия озабоченно нахмурила лоб. – Но если я не смогу дождаться его?

– А-а, так наша вечная любовь убывает?

– Да нет же. Я обожаю моего Байеля и всегда буду его обожать. И тем не менее – ты же знаешь, кузина, какая я по натуре чувствительная и страстная, а на свете – о Чары! – столько красивых юношей! Если рядом не будет Байеля, очень многие начнут домогаться моей благосклонности. Что, если я не выдержу и уступлю? Что тогда?

– Тогда, по-моему, тебе нужно будет завести нового поклонника.

– А если он окажется хуже старого? Вдруг я проиграю от такой замены, вдруг начну об этом жалеть? Все это нужно обдумать.

– Несносное дитя, ну что с тобой делать?

– Конечно, – размышляла Аврелия вслух, – если я его потеряю, то в любую минуту смогу вернуть, стоит лишь захотеть. Возможно, однако, мне лучше будет вести жизнь праведную. Имеет ли смысл отказываться от совершенства? Но если я сохраню ему верность, кто знает, какие возможности я могу упустить?

– Проблема и вправду очень серьезная, – глубокомысленно согласилась Элистэ, улыбнувшись про себя; но улыбка тут же увяла, когда ей пришло в голову, что ее собственные прошлогодние лихорадочные прикидки и расчеты, вполне вероятно, вызывали у наставлявшей ее Цераленн то же чувство благожелательного превосходства и так же втайне забавляли, как сейчас ее, Элистэ, откровения Аврелии. Эта мысль заставила ее покраснеть.

Аврелия перестала плакать и теперь стояла, сцепив руки и нахмурив брови, погруженная в размышления. Элистэ легонько потянула ее за руку.

– Идем, пора собираться.

– Но я никак не могу решить… все так сложно… Ну, ладно. Ничего лучшего сейчас, видимо, не придумаешь. Кузина, я не представляю, как упаковать саквояж, это выше моего разумения. Следовало бы поручить такую работу одной из моих горничных, но, разумеется, этого нельзя делать. Пожалуйста, одолжи мне свою служанку, ладно?

– Как только сама управлюсь со сборами, тут же пришлю ее к тебе.

– Ой, вот спасибо! Ты моя самая верная подруга!

Отбросив сомнения, Аврелия крепко расцеловала кузину, и девушки рука об руку побежали наверх.

Против ожиданий сборы заняли у Элистэ довольно много времени. Перво-наперво понадобилось послать Кэрт в сад извлечь закопанные ценности. Потом ей пришлось выбирать из своего обширного гардероба самое необходимое, без чего нельзя обойтись изгнаннице в Стрелле. От прочего предстояло отказаться. Бросить чуть ли не все изысканнейшие и безумно дорогие творения мадам Нимэ – граничило со святотатством, но мысль оставить в Шеррине Принца во Пуха была еще более неприемлемой.

– Не выйдет, госпожа, – высказалась Карт. – Вы не сможете нести песика, как сумку. Ничего не получится.

– Делай, что тебе говорят, – сердито одернула ее Элистэ. – Две дырки спереди, две – сзади, по одной с каждой стороны. И не спорь, а делай, как велено.

Карт вздохнула и принялась за прерванную работу. Острым краденым ножиком она вырезала отверстия для воздуха в кожаном саквояже – единственном, который Элистэ разрешили взять с собой. Потрудившись в молчании минуты две или три, Карт подняла голову и заметила:

– Госпожа, Пуху такое придется не по вкусу. Он не привык прятать свой норов.

– Ничего, научится. Я же научилась.

– Он зайдется от лая.

– Не зайдется, после того как я его обработаю. Ну-ка, проказник, глотай. – Элистэ принялась скармливать собачке ломтики шоколадного торта, пропитанного вишневой водкой.

– Фу, госпожа! Он только испортит нам ковер, всю комнату провоняет!

– Нет. Вот увидишь, он сразу уснет.

Но Принц во Пух отнюдь не спешил засыпать. К вящему удивлению Элистэ, он внезапно утратил интерес к торту, повел носом в сторону Карт, передернул шелковистыми ушами, с секунду приглядывался, а затем вскочил с яростным лаем.

– Что это на тебя нашло, шалун ты этакий? Прекрати!

Но Принц во Пух залаял еще пронзительней, спрыгнул с колен хозяйки, бросился к Кэрт и принялся настойчиво подпрыгивать и кружиться у ее ног.

– Что тебе нужно. Пушок? – спросила Кэрт. – Хочешь на улицу? – Отложив саквояж, она поднялась с пола. Щенок подскакивал, цепляясь лапами за ее подол. – Вот нахальный чертенок! Счастье твое, что ты такой миленький и тебе все прощают. Ой, а это еще что такое?

Непроизвольным жестом одернув длинный подол, Кэрт стряхнула нечто крохотное и золотистое, затаившееся в его складках. Взмахнув металлическими крылышками, гнида Нану с жужжанием взлетела и заметалась по комнате в поисках выхода или укрытия. Кэрт, взвизгнув, отшатнулась, затем схватила с кушетки подушечку и яростно замолотила по воздуху. Гнида метнулась прямиком к окну, которое по случаю холодной погоды было закрыто и не забрано сеткой, три раза ударилась о стекло, налетела на парчовую портьеру, уцепилась за нее и повисла, испуская беспорядочный стрекот.

– Раздави ее! Возьми книгу! – приказала укрывшаяся за креслом Элистэ.

– Но, госпожа, а вдруг она ужалит?

– Эту гадость ты наверняка занесла в дом на себе, когда выводила во Пуха гулять! Сама виновата, сама и справляйся!

Кэрт послушно сдернула башмак, ударила, промахнулась и разбила стекло. Начиненная смертоносной информацией тварь скользнула к образовавшемуся отверстию. Кэрт хлопнула по ней рукой и с криком отпрянула, прижав ко рту ужаленную ладонь. Гнида изменила направление, свернула к большому псише [1] и зависла перед ним с громким жужжанием. Схватив подвернувшуюся под руку книгу Шорви Нирьена «Надежда», Элистэ подбежала, хлопнула по насекомому изо всех сил, но угодила в зеркало. Псише разлетелось вдребезги. Кэрт и Элистэ завизжали. Принц во Пух, заливаясь лаем, как бешеный запрыгал по комнате, а гнида метнулась в сторону.

Отчаявшись, Элистэ запустила в нее книгой, и озлобленная тварь бросилась ей прямо в лицо. Защищаясь, Элистэ вскинула руку и тут же завопила от немыслимой боли, пронзившей все ее тело. Открыв глаза, она обнаружила, что гнида глубоко вогнала жало в ее запястье, не может его вытащить и яростно жужжит. Элистэ впервые увидела эту тварь так близко, что смогла разглядеть тельце в броне изогнутых блестящих чешуек, изящно сочлененные ножки, золотые филигранные крылышки и дюжину выпуклых, разделенных на крохотные фасетки глаз. То было блистательно слаженное миниатюрное устройство, сделавшее бы честь любому мастеру-ювелиру и бесконечно отвратительное в своем совершенстве. Девушка на миг застыла, охваченная брезгливым ужасом, потом взяла себя в руки и распорядилась:

– Щипчики!

Кэрт поспешно исполнила приказание. Кривясь от боли и отвращения, Элистэ сняла эту гадость с запястья, не сдержалась и охнула, когда жало вышло из плоти, оставив после себя каплю крови. Гнида дергалась, щипчики вибрировали в пальцах Элистэ, и она сжала их еще крепче.

– Книгу! – приказала Элистэ, и Кэрт вложила в ее протянутую правую руку многострадальную «Надежду». Элистэ опустилась на колени, прижала «шпионку» к паркету и с размаху обрушила на нее том, расплющив хрупкий корпус и крылышки из золотой фольги. Дернулась ножка-другая – и все было кончено.

– Какая пакость. Жуть, одно слово, – сказала Кэрт, с отвращением рассматривая поблескивающие останки. – Ну и гадость!

Элистэ согласно кивнула. Она с рассеянным видом лизала ранку; запястье уже начало опухать.

– Я и не знала, что они жалят.

– Руку нужно смазать, – решила Кэрт, достала флакон с притиранием домашнего изготовления и принялась обрабатывать распухшее запястье. – Простите меня, госпожа, мне так стыдно, что эта маленькая дрянь проскочила в дом вместе со мной.

– Это не твоя вина. Надеюсь, гнида была только одна.

– Ну, если окажутся другие. Пух их живо учует. А что говорить, госпожа, если спросят, из-за чего поднялся весь тарарам?

– Скажем правду, только и всего. Про этих тварей все знают. Кстати, взяла бы доску для раскатки теста и загородила разбитое стекло, чтобы новые не залетели.

Кэрт послушно исполнила приказание; в комнате стало чуть темнее.

Элистэ воспринимала происходящее как во сне. Рука горела, сердце бешено стучало, но она не обращала на это внимания. Пройдут часы – и Шеррин останется позади: стены, давящие на нее со всех сторон; металлические насекомые и Чувствительницы; злоба экспров. Народный Авангард и «Гробница»; прожорливое чрево Кокотты, поглотившее стольких Возвышенных; постоянный ужас, под гнетом которого она жила все эти месяцы.

Элистэ ни разу по-настоящему не задумывалась над тем, какие силы действуют сейчас в Вонаре. Она жила только одним днем, с возмущением ощущая, как с каждым часом ее маленький мирок сужается все безнадежнее, решительнее и, видимо, необратимей. Скрепя сердце примирилась она сперва с утратой привилегий и роскоши, затем – с ограничением свободы и всеобщей уравниловкой, а в конце концов – с тем, что исчезли законность, безопасность, справедливость и защита личности. В повседневной жизни было почти невозможно почувствовать всю глубину новоявленного угнетения. Запрет на законную привилегию прогуливаться в садах Авиллака между полуднем и шестью вечера возмущал Элистэ куда сильней, чем отказ в праве обратиться к адвокату, если бы ей пришлось предстать перед Народным Трибуналом. Первый затрагивал ее и досаждал самым непосредственным образом, второй же воспринимался как нечто из области чистой фантастики.

Подобно другим Возвышенным, она продолжала верить, что утраченные привилегии рано или поздно будут восстановлены. Восприняв от бабушки кодекс поведения Возвышенных, она прилагала все силы, чтобы держаться так, словно ничего не изменилось, каждым своим шагом и жестом отметая действительность, которая заключила ее в кольцо, и кольцо это сужалось все тесней и тесней – до последней крохотной точки, чрева Кокотты.

Но теперь наконец-то она могла бежать от всех этих ужасов.

Дальнейшие сборы прошли без помех. Кэрт смела и вынесла осколки и прорезала в саквояже последние дырочки. Принц во Пух доел торт с вишневой водкой, после чего осоловел, дал уложить себя в саквояж поверх платьев и сразу уснул. Элистэ, перебрав наряды и туфли, наконец остановилась на самых любимых. Кэрт пошла помочь Аврелии и через час возвратилась, справившись с поручением. Осталось только ждать распоряжений Цераленн.

Наступил полдень, но хозяйка дома так и не призвала их в свои покои. Кэрт принесла на подносе обед. Элистэ с полчаса поковырялась в тарелках, пробуя то одно, то другое, после чего салат, суп и котлеты унесли почти нетронутыми. Прошел еще час. В два часа Принц во Пух очнулся, выбрался из саквояжа и пошел обнюхивать углы комнаты. От Цераленн по-прежнему не было никаких указаний. Три часа. Четыре. Глухое молчание. Элистэ сперва удивлялась, потом начала возмущаться. Бабушка не посвятила ее в свои планы, не доверилась ей, отнеслась к ней как к неразумной девчонке…

К пяти часам, когда зимний свет начал меркнуть, возмущение сменилось тревогой. И наконец, когда тревога перешла в панику, Элистэ позвали в утреннюю гостиную Цераленн. Ну, слава Чарам! Дурные мысли, как выяснилось, оказались беспочвенными. Она поспешила спуститься на первый этаж.

Перемены во всем бабушкином облике – редчайшая уступка действительности – насторожили Элистэ. Ни старомодного кринолина, ни высокого напудренного шиньона, ни слоя грима на лице. На Цераленн было простое, хотя и отменного покроя дорожное платье из серой шерстяной ткани; собранные в узел волосы укрыты под широкополой шляпой. А почти ненакрашенное лицо в кои-то веки могло бы показаться удивительно изможденным и тонким, когда б не застывшая на нем маска железного самообладания.

– Закрой дверь, – приказала Цераленн. – Мне нужно тебе кое-что сообщить, но нас не должны слышать.

Элистэ неохотно повиновалась. Она сразу поняла, что услышит нечто плохое, однако сообщение бабушки оказалось хуже самых мрачных ее предчувствий.

– Я только что получила известие из дома во Мерея. Комитет Народного Благоденствия прознал о том, кто таков кавалер и какова его деятельность.

– Летучие гниды! – ахнула Элистэ.

– Вероятно. Разумеется, рано или поздно его должны были разоблачить. Удивительно, что этого не произошло раньше. Дан приказ о его задержании и Мерей вынужден был скрыться где-то в столице. Где именно – никто не знает, поэтому я не могу с ним связаться. На его помощь нам рассчитывать не приходится.

– И наше бегство?..

– Откладывается.

С превеликим трудом Элистэ сохранила сдержанность, чего требовало от нее воспитание. Только теперь до нее наконец дошло, какие надежды возлагала она на помощь во Мерея в самый последний миг. На протяжении всех этих страшных месяцев только одно и уберегало ее от ужаса – знание, что существует тайный путь из столицы, о чем она случайно подслушала. Когда тучи сгущались, она все время повторяла себе, что они в любую минуту могут обратиться за помощью к кавалеру во Мерею. Во Мерей их спасет, во Мерей выведет их на волю. Постольку, поскольку возможность бегства оставалась открытой, Элистэ мирилась с творящимися в Шеррине мерзостями. Но теперь путь к спасению был отрезан.

– У тебя убитый вид, дитя мое, а это никуда не годится, – заметила Цераленн. – Мне казалось, что ты в достаточной степени научилась владеть собой, однако же твое лицо все еще выдает твои чувства. Совершенство утонченности предполагает совершенство самообладания.

– В эту минуту мне не до совершенства утонченности, – удалось произнести Элистэ почти не дрогнувшим голосом.

– И тем не менее ты обязана все время думать об этом. И до тех пор, пока ты этим не овладела, считай, что ты ничему не научилась. Сейчас молодость еще служит тебе оправданием, но вскоре тебе предстоит об этом серьезно задуматься.

– Так мы и в «Гробнице», мадам, должны сохранять нашу утонченность? Поражать крыс и тюремщиков своей изысканностью?

– Если придется. Мне, однако, хочется верить, что в этом не возникнет необходимости. У нас еще остается выход. Пока что Мерей не может прийти нам на помощь, но есть и другое пристанище. Ночью мы туда переберемся.

Элистэ поняла, о чем идет речь, хотя вспомнила о подслушанном разговоре только в эту минуту. Он всплыл в ее памяти со всеми подробностями. Тогда кавалер сообщил Цераленн имя и адрес человека, который, по его словам, сумеет помочь, если сам он по каким-то причинам окажется не в состоянии это сделать. Это обнадеживало, а сейчас Элистэ готова была ухватиться и за самую призрачную надежду. У нее, однако, хватило ума промолчать, ибо узнала она об этом не самым благовидным образом. Вовремя прикусив язык, Элистэ опустила глаза.

Вероятно, Цераленн кое о чем догадалась, ибо наградила внучку проницательным взглядом и только затем продолжила:

– Неподалеку от Набережного рынка проживает почтенное верноподданное семейство, которое сможет приютить нас на сутки-другие, пока Мерей не объявится, чтобы вывести нас из Шеррина.

– А разве сам он уже не покинул Шеррин? Ему небезопасно здесь оставаться. После разоблачения за ним охотятся все городские жандармы и народогвардейцы.

– Возможно. Но Мерей слишком любит рискованную игру, чтобы отказаться от борьбы из-за таких пустяков. Не сомневайся, он не бросит своих Возвышенных соплеменников на произвол черни, и будь уверена, что нам на помощь он придет в первую очередь.

– Но как он о вяжется с нами, мадам? – спросила Элистэ, не сумев полностью скрыть свое волнение.

– Адрес ему известен, – сухо ответила Цераленн. – Итак, поскольку нам желательно соблюдать осторожность, я назначила отбытие на полночь. Тогда я отправлю кого-нибудь из слуг за фиакром. В виде исключения придется смириться с этим вульгарным средством передвижения. Полагаю, у вас все готово? Отныне вверяю твоим заботам Аврелию – я не расположена впредь выслушивать ее пустую незрелую болтовню. Ступай наверх и проверь, все ли в порядке с вещами, с твоей кузиной и твоей служанкой. Объясни им положение дел так, как сочтешь нужным, – оставляю частности на твое усмотрение. Поужинаешь у себя в комнате. Поспи, если получится, но только недолго. В двенадцать ночи тихо спуститесь в холл, и мы распрощаемся с этим домом.

– А если дом под наблюдением?..

– Тогда наша вылазка будет короткой.

– Мадам, вы прожили в этих стенах десятки лет. Я понимаю, как тяжко вам с ними расставаться.

– Это несущественно. Я не сентиментальна. Стало быть, внучка, мы встретимся в полночь. А сейчас мне нужно побыть одной. – Цераленн села за бюро, прямо, не касаясь спинки кресла, и занялась стопками писем. Немного помешкав, Элистэ удалилась.

Аврелии и Кэрт она рассказала не всю правду, сообщив лишь, что непредвиденные обстоятельства заставляют их переехать и немного задержаться в Шеррине, прежде чем покинуть столицу. Она не сказала им ни о разоблачении кавалера во Мерея, ни о том, насколько возросла вероятность их собственной гибели. Если сами они не догадывались, не имело смысла лишний раз пугать их.

Кэрт, услышав новости, широко раскрыла глаза и помрачнела – видимо, поняла, что к чему. Аврелия же, напротив, явно обрадовалась и, подняв к потолку полные слез глаза, заявила:

– Провидение не желает разлучать меня с Байелем.

Элистэ и не подумала ее разубеждать.

Время уже не шло – оно ковыляло, как увечный бродяга. Элистэ ненавидела ожидание, эти отвратительные часы, исполненные тоскливой скуки и напряженности, непригодные для дела, пустые и бесконечные. О том, чтобы уснуть, не могло быть и речи: время еще не позднее, сна – ни в одном глазу. Она пробовала читать, вышивать, складывать картинки-головоломки – все впустую: ей не удавалось ни на чем сосредоточиться. Когда она взяла в руки карандаш и альбом, дело пошло лучше. Элистэ начала набрасывать пейзаж, поначалу фантастический и ни на что не похожий, но постепенно, как бы сам по себе, заполняющийся знакомыми фигурами: гнедая кобыла, весьма смахивающая на ее Хасси, в седле – длинноногий всадник с худым лицом и черными глазами Дрефа сын-Цино, а на ветке цветущего дерева – смутный серый силуэт с разметанной ветром седой шевелюрой, чем-то напоминающий дядюшку Кинца. Она бы с головой ушла в работу, если бы не Аврелий, которая беспрерывно сновала между своими покоями и комнатой кузины, попусту болтала, жевала миндаль в шоколаде, совалась с ненужными советами и, судя по всему, пребывала в уверенности, что им предстоит увеселительная прогулка. Не имея ни малейшего представления о том, что ее жизнь тоже в опасности, она относилась к полуночному бегству всего лишь как к захватывающему приключению, и ее радостное возбуждение действовало Элистэ на нервы. Она терпела сколько могла, но в конце концов не выдержала и сделала вид, что уснула. Только тогда Аврелия наконец оставила ее в покое и ушла, уведя с собой упирающуюся Карт, чтобы та сделала ей прическу, о чем Аврелия давно и страстно мечтала. В тишине опустевшей, погруженной во мрак комнаты Элистэ и в самом деле уснула. Она пробудилась, когда кто-то легко тронул ее за плечо. Это оказалась Карт, стоящая у ее кровати. Часы на каминной полке показывали без четверти двенадцать.

Через несколько минут они спустились в холл. Три девушки все как одна оделись тепло и просто – темные шерстяные платья и плотные плащи с капюшоном. Карт тащила саквояж Аврелии и сумку со своими вещами. Саквояж с притихшим Принцем во Пухом Элистэ несла сама. Цераленн царственно сошла с лестницы и вывела их на улицу.

Морозный полуночный воздух обжигал холодом, проникал под одежду. Элистэ поежилась, когда в лицо ей дохнул зимний ветер с примесью чадного дыма. На черном небе без единого облачка мерцали звезды, однако луны, к счастью, не было – к счастью, ибо гниды Нану, как известно, предпочитали свет. В случае чего они могли летать и при луне, при свете ламп, даже при звездах, но день, несомненно, им нравился больше. Запястье Элистэ все еще побаливало от укуса этой твари. Она украдкой огляделась, но не заметила золотых отблесков. Освещенная фонарями спокойная улица с деревьями по обеим сторонам, застывшая кремово-желтая анфилада домов – знакомый, хотя, по нынешним временам, и обманчивый вид. Элистэ тряхнула головой. Даже в эту минуту, когда они в прямом смысле бежали от смерти, она все еще не могла поверить в реальность происходящего. Шеррин казался по-прежнему прекрасным, по-прежнему безмятежным, почти таким, как всегда. Облик его дышал все той же роскошью, богатством, упорядоченностью и благолепием, сулил всевозможные радости и удовольствия. Неужели насилие могло править бал в царстве такого порядка? А может, это всего лишь страшный сон, от которого давно пора пробудиться?

Но двери многих зданий на тихой улице были забиты досками и опечатаны алым ромбом – знаком конфискации по решению Конгресса, и это подтверждало безумие происходящего. У Элистэ заслезились глаза от порыва леденящего ветра, когда она в последний раз оглянулась на дом. Карт тихонько всхлипывала. Цераленн была выше подобных сантиментов. Ни разу не оглянувшись, она увлекла за собой молодых подопечных – впереди, в двух сотнях ярдов, их дожидался фиакр. Они забрались в экипаж и кое-как расселись. Цераленн сказала вознице, куда ехать, и фиакр покатил по проспекту Парабо.

Дорога была знакома Элистэ: богатыми и бедными кварталами, мимо «Гробницы», чьи высокие башни устрашающе вздымались в небо своими черными силуэтами, по старому Винкулийскому мосту, через Набережный рынок, закрытый на ночь, благо и торговцы, и покупатели равно предаются сну. Они прокатили мимо запертых лавок, мимо мертвых прилавков и складов, пересекли Торговую площадь, безлюдную, если не считать усиленного патруля жандармов, при виде которых Элистэ забилась в угол, словно преступница. Но жандармы не обратили на фиакр никакого внимания, и тот, проскочив площадь, углубился в район таверн, дешевых харчевен и ломбардов. Вскорости он остановился – приехали, куда было сказано. Цераленн расплатилась с возницей, и беглянки высадились у водоколонки на улице Дамского Башмачка, в том самом месте, где слуги и мойщики посуды из работающих круглые сутки харчевен собираются, дабы выкурить длинные глиняные трубки, посплетничать и вообще провести время в свое удовольствие. Даже в столь поздний час зимней ночи с полдюжины представителей этого племени теснились вокруг костра, в котором желтым пламенем полыхал собранный на улице мусор. Когда дамы вышли из фиакра, разговоры умолкли, и мужчины откровенно, во все глаза, уставились на женщин.

Элистэ доводилось прежде бывать в этом округе, но она ни разу не покидала кареты. И вот теперь, выйдя из экипажа, который как-никак ограждал и укрывал ее в своем лакированном коробе, девушка очутилась во внезапно изменившемся мире – куда более реальном и грубом, чем она могла предполагать. Ее раздражали и грязь, и убожество, и дым, и вонь, исходящая от сбившихся в кучку простолюдинов; равноправие демократии, но лучше бы взирать на все это со стороны. Ее спутницы, несомненно, придерживались того же мнения. Кэрт поеживалась, а Аврелия прижала к носику надушенный платочек. Но Цераленн, как всегда, невозмутимая, извлекла из бумажника карту города, поднесла к глазам, кивнула, повернулась и пошла по улице Дамского Башмачка; три ее спутницы, спотыкаясь, поспешили следом.

Дойдя до Проклятого проулка, они свернули налево, потом еще раз налево – в безымянный тупик, где под навесами парадных дверей скорчившись спали укутанные в тряпье бродяги. Потом еще и еще раз, и Элистэ вконец запуталась. Тот мир, что она знала, канул в небытие и она совсем растерялась; лишь равномерный стук о булыжник бабушкиной палки из слоновой кости подсказывал ей дорогу. К счастью, Цераленн шла уверенно, и ровное постукивание ее трости вселяло надежду. Она остановилась всего два раза свериться с картой при свете уличного фонаря; во второй раз к ней подлетела одна из вездесущих гнид, которую Цераленн, не глядя, прихлопнула саквояжем, после чего отправилась дальше. Когда саквояж стукнул о стену, он издал звук, который ни с чем нельзя спутать: то был звон драгоценных камней. Да, Цераленн решила взять с собой знаменитую коллекцию драгоценностей; и вот она бесстрашно – безоружная и беззащитная – шествовала по улочкам одного из самых преступных районов Шеррина с сокровищем, которого хватило бы, чтобы дважды выкупить у каналий жизнь покойного монарха. «Бабушка, – подумала Элистэ, – как всегда остается верна себе».

Они шли уже около часа, Элистэ устала, ее охватили недобрые предчувствия. Плечи и руки ломило – она не привыкла разгуливать с тяжелым саквояжем. Несмотря на теплый плащ и капюшон, она вся дрожала от холода. Ее спутницам было не легче: Кэрт горбилась под двойной ношей, а Аврелия, вопреки всем уговорам надевшая туфельки на высоком каблучке, уже начала прихрамывать. Но усталость и неудобства все же мучили их не так сильно, как страх. Они столько времени проплутали по спящим улицам и проулкам, где за каждым углом их мог перехватить патруль народогвардейцев, но так и не дошли до искомого убежища, которое уже начинало казаться мифическим. У Элистэ невольно возникло сомнение: что, если Цераленн, при всей ее самоуверенности, сбилась с пути и ведет их совсем не туда? Она долго сдерживалась, и наконец, когда они укрылись, чтобы передохнуть, в тени глубокого портала, не выдержала и спросила – тихо-тихо, чтобы услышала только бабушка:

– Может, мы заблудились?

– Ни в коем случае, внучка, – ответила Цераленн, и не подумав понизить голос. – Меня удивляет твое малодушие. Или ты хочешь напугать служанку?

– Но куда мы идем?

– К мастеру Ксувье, чей белый дом с черными балками стоит у подножия холма на Подгорной улице рядом с меньшей из двух водоколонок. Именно так мне и описал его Мерей – ведь на этой улице, насколько я понимаю, дома не имеют номеров.

– Так почему мы так долго добираемся?

– Вероятно, потому, что твоя кузина хромает и не может идти быстро.

– Разве фиакр не мог доставить нас прямо к дому?

– Чтобы потом туда нагрянули народогвардейцы?

– Но вы знаете, мадам, где этот дом?

– Естественно, нет, но на то и существуют карты. И если моя не устарела, то нужная нам улица должна находиться… вон там, – и Цераленн показала рукой.

Элистэ посмотрела в указанном направлении и увидела ряд невзрачных лавчонок и жилых домов, образующих некое подобие улочки. На углу стоял указательный столб с надписью, но в темноте табличку было не разобрать.

– Это она? Та самая?

– Несомненно.

– Ну, наконец-то! – Теперь, когда цель была так близко, Элистэ взбодрилась и даже стряхнула с себя мучительную усталость. – Скорее в дом. Я совсем промерзла. Мечтаю о горящем камине.

– И о чае, и о горячем шоколаде, – впервые за все время подала голос Аврелия. – А еще о поджаристом хлебце с маслом, сахаром и корицей. И чтоб были постели с пуховиками и подогретые простыни, обрызганные лавандовой водой. И много-много горячей воды и душистого мыла. И вышколенная прислуга, знающая свое дело.

– На прислугу я бы не стала рассчитывать, – предупредила Элистэ. – Ты забыла, что хозяева не из Возвышенных.

– Но и не чернь, я надеюсь?

– Тише, дети! – приказала Цераленн. – Вперед.

Выйдя из-под портала, она пошла, постукивая тростью о мостовую, а Элистэ, Аврелия и Кэрт потянулись следом. Указатель на столбе подтвердил, что они пришли туда, куда нужно. Дом мастера Ксувье должен находиться где-то поблизости. Они торопливо спустились по склону, приноравливаясь к постукиванию мелькающей во мраке белой трости Цераленн. Холодный ветер обдавал их дымом и копотью, но теперь это не имело значения. Вниз по склону, минуя дома с наглухо закрытыми ставнями, последний крутой спуск, и вот она, колонка, а рядом – большой дом, белый с черными балками, какие строили в старину, в точности отвечающий описанию во Мерея.

Вот только кавалер не упоминал о досках, которыми были забиты окна, о висячем замке на цепи, о большом алом ромбе, нарисованном на парадных дверях. Конституционный Конгресс наложил на дом свою лапу, а его бывший хозяин, мастер Ксувье, то ли уже мертв, то ли сидит в темнице, то ли бежал из Шеррина – этого не мог знать никто. Судя по грязи, скопившейся на парадном крыльце, дом изрядное время простоял без хозяина, но Элистэ не могла в это поверить. И ни многократный стук в дверь, ни пригоршня камешков, запущенная в окно, ни их приглушенные крики не возымели действия. В доме явно не осталось ни единой живой души, и проникнуть в него не было решительно никакой возможности.

Порыв ледяного ветра промчался по Подгорной улице. Дрожа от холода, Элистэ поплотнее укуталась в плащ. Где-то неподалеку башенные куранты пробили три часа ночи. Звон затих, и воцарилось безмолвие.

«Куда же теперь податься?»

Этот немой вопрос оставался без ответа. Порыв ветра с примесью дыма обдал их холодом. Элистэ прикрыла лицо краем капюшона. Замерзшие пальцы одеревенели. Ей хотелось вернуться назад на проспект Парабо, и, не будь никого рядом, она бы так и поступила, заплатив за это жизнью. Но присутствие бабушки каким-то непонятным образом исключало саму возможность капитуляции. А ветер не отставал. Если б она заплакала, то слезы замерзли бы у нее наг щеках. Ее подмывало отбросить саквояж, кинуться навзничь на мостовую и завыть во весь голос. Но вместо этого она посмотрела на Цераленн, их единственный оплот и надежду, и впервые увидела ее растерянной. Тем временем ветер становился все злее, пробирая до костей.

– Придумай что-нибудь, бабуля, – попросила Аврелия, но ответа не получила.

Ветер налетел с новой силой, выдувая из тел оставшееся тепло. И негде было укрыться.

Смертельный гнетущий холод и мрак объял их со всех сторон.

18

«Назад нельзя. В гостиницу нельзя – сразу поймут, кто мы такие. Через городские ворота не пройти. Скоро, должно быть через несколько минут, появится ночной патруль жандармов или народогвардейцев. И это будет конец».

Мысли метались в голове у Элистэ, как пойманные летучие твари Нану.

«Идти некуда. Некуда податься. Неужели всего несколько часов прошло с тех пор, как мы были дома, в тепле и довольстве, а Аврелия болтала о своем воздыхателе? Да, ее воздыхатель, Байель во Клариво. Он-то отсиживается в безопасном укрытии где-то в Шеррине. И она знает, где именно».

– Аврелия! – Элистэ повернулась так резко, что та подскочила от неожиданности. – Где прячется Байель?

– О Чары, как ты меня напугала, кузина!

– Сейчас не до испуга. Где он?

– О чем ты спрашиваешь, кузина? Ты же знаешь, я поклялась хранить тайну и скорее умру, чем проболтаюсь.

– Ха! Ты была готова принести Присягу на верность и тут же нарушить ее, так сейчас-то зачем ломаться?

– Кузина, порой ты просто меня обижаешь, но я прощаю, потому что у тебя нет поклонника. Все понять – значит все простить.

– Очень мило с твоей стороны. А теперь изволь ответить на мой вопрос.

– Ни за что! Как я после этого посмотрю в глаза моему Байелю?

– Чепуха! Он все поймет. Послушай, это очень важно. Мы должны где-то укрыться, пока нас не схватили. Ты что, хочешь отправиться в «Гробницу»?

– Лично я предпочла бы отправиться домой. Более того, я считаю, что нам так и нужно сделать. У меня болят ноги, я умираю от холода. Хочу снова оказаться в моей комнате, среди моих вещей, у пылающего камина, с чашкой горячего шоколада. Хватит с меня бродяжничать! Вернемся домой. Канальи ничего нам не сделают, если мы поведем себя умно. Как-нибудь уж мы обведем эту мразь вокруг пальца.

– Ты сама не понимаешь, что несешь. Захотелось в Кокотту?

– Со мной этого не случится, и не нужно меня запугивать!

– Ах, вот как? Немедленно говори, Аврелия, или я просто ударю тебя. Я тебя изобью!

– Бабуля! – отпрянув, взвизгнула Аврелия. – Бабуля, помогите! Чего она ко мне цепляется?

– Что ты задумала, Элистэ? – строго спросила Цераленн.

– Ее тайный воздыхатель Байель во Клариво…

– Предательница! А еще клялась, что никому не скажешь! Как тебе не стыдно, кузина!

– Молодой во Клариво, – продолжала Элистэ, – скрывается здесь, в городе. Судя по всему, в его укрытии Возвышенным ничего не грозит, и Аврелия знает, где оно находится.

– Это правда, Аврелия? – спросила Цераленн.

– Но это тайна, нерушимая тайна! А я, в отличие от кузины, чужие тайны не выдаю. Вы же, бабуля, не потребуете, чтобы я нарушила мое истинное слово?

– Если наследник рода во Клариво настоящий Возвышенный рыцарь – а на это можно надеяться, учитывая его благородную кровь, – то он с радостью пойдет на любые жертвы, лишь бы выручить тебя из беды, – ответила Цераленн. – Следовательно, в нашем нынешнем положении он наверняка освободил бы тебя от клятвы. Говори, где его найти.

– Нет, нет, я ничего не скажу – как же я потом посмотрю ему в глаза?

– Говори, если не хочешь отведать моей трости, – невозмутимо произнесла Цераленн.

– А я все-таки ударю тебя, – пообещала Элистэ. – И прикажу Кэрт задать тебе взбучку.

– Она не посмеет!

– Еще как посмею, – вставила Кэрт. – Раз надо, так надо.

– Но это нечестно! Трое на одну! Что вы на меня напали?

– Пока что никто на тебя не нападал, – возразила Элистэ. – И не нападет, если ты перестанешь упрямиться.

– Ну, вы! Только попробуйте до меня дотронуться! – завопила Аврелия, отступая, пока не вжалась спиной в стену опечатанного дома мастера Ксувье. Но спутницы надвинулись на нее, и Аврелия рванулась вбок, туда, где толстая деревянная колонна подпирала выступ крыши.

У подножия колонны громоздилась высокая груда отбросов. При приближении Аврелии груда дрогнула, сверху посыпались пустые бутылки и осколки посуды; разлетелись в стороны тряпье и скомканные газеты – и укрытая под слоем мусора скорчившаяся фигура медленно поднялась во весь рост. Аврелия с визгом отпрянула, Элистэ вздрогнула, Кэрт охнула. И только Цераленн, по всей видимости, не утратила присутствия духа и не сдвинулась с места.

Фигура же, истинное порождение помойной кучи, из которой восстала, и больше всего смахивающая на скелетообразное огородное пугало, обряженное в скудные лохмотья, медленно выступила из-за колонны. В мутном свете ближайшего уличного фонаря можно было различить, что это мужчина, неимоверно костлявый, с гнусным обликом, с низким лбом, широким отвисшим ртом и маленькими поросячьими глазками. Общее впечатление от его внешности, мерзкой самой по себе, усугубляла покрытая вздутыми расчетами, коростой и воспаленными, в отслаивающихся чешуйках кожа лица. Ночь – и та не могла скрыть этого уродства. Такие же чешуйки и лоскутья отслоившейся кожи покрывали его лодыжки и руки, выставленные на обозрение даже в эту зимнюю стужу.

Привидение приблизилось к ним, обдав их вонью застарелого пота и прогнившего рубища. Элистэ с большим трудом сдержалась, чтобы не отпрянуть, однако, к счастью, прокаженный не подошел к ним близко, остановившись на расстоянии нескольких шагов, и спросил хриплым, скрипучим, но в то же время каким-то злорадным голосом:

– Нужно укрытие, а?

Дамы не ответили.

– Может, перетрухали? Растерялися? И места, небось, незнакомые? Счас бы вам благородного рыцаря, верно? Считайте, вам повезло, госпожи Возвышенные! Вот он, перед вами, – самый что ни на есть благородный.

Молчание.

– А, понятно, мы вышли проветриться. Прогуляться низачем, а просто для своего удовольствия. А я-то, дурак, подумал… Виноват. Нижайше извиняюся, госпожи Возвышенные.

– С чего это ты обзываешь нас Возвышенными, нахал неотесанный? Какая я тебе Возвышенная! – взорвалась Карт.

– И то правда. Ты, верно, горничная, рабыня при госпоже, – заметил нищий с ухмылкой, обнажая гнилые черные зубы и распухшие десны. – Тогда кому-то достанется нынче знатный ужин – сухая перезрелая рыбина и три недозрелые овечки. Устраивает?

Кэрт и Аврелия ничего не поняли, а Элистэ окаменела, не веря собственным ушам. Цераленн же никак не отреагировала.

– Ступай прочь, – произнесла Элистэ, непроизвольно прибегнув к интонации холодного презрения, с какой могла бы осадить зарвавшегося серфа где-нибудь в Дерривале. На сей раз, однако, интонация не возымела действия.

– К вашим услугам, госпожа Возвышенная, – ответил бродяга, вновь обнажая в улыбке гнилые зубы. – Ухожу, ухожу. Торчите себе на ветру все четверо, вымораживайте свои Возвышенные телеса, пока на рассвете вас не загребет первый патруль. А то можете и пойти со мной. Сами решайте.

– С тобой?! – Элистэ от удивления забыла о своей злости. – Но кто ты?

– По вашим меркам, никто, пустое место – просто нищий.

– Но у тебя ведь есть имя?

– Нет, уж вы представьтеся первой, маркизочка.

– Чего ты добиваешься, любезнейший?

– Вам повезло. Я могу свести вас в убежище.

– Что ты хочешь сказать?

– Комната. Четыре стены. Крыша над головой. Идете? Вы что, разучилися понимать по-вонарски, госпожа Возвышенная?

В прошлые времена за подобную наглость он схлопотал бы от нее пощечину. Но теперь Элистэ не могла себе такого позволить.

– Куда ты нас отведешь?

– Ай, не берите этого в свою завитую головку. Главное, вы сможете там отсидеться, а порой ничего другого и не нужно.

– Почему это ты решил оказать нам услугу?

– А вы пораскиньте мозгами, госпожа Возвышенная, глядишь, и поймете.

– Ты… ах да, за это нам придется заплатить? – Элистэ так и не привыкла к тому, что можно расплачиваться наличными. В ее мире это было просто не принято.

– Она всегда так сечет? – обратился бродяга к Цераленн, но та предпочла не заметить издевки.

– Если я правильно вас поняла, вы требуете с нас деньги, и, разумеется, немалые, чтобы проводить в некое место, которое не желаете называть?

– Истинная правда, ваша Возвышенность.

– И не даете со своей стороны никаких гарантий?

– Никаких.

– Так, может быть, вы не захотите или не сможете выполнить данное обещание?

– Все может быть. Вы вольны рискнуть. Или не рисковать. Вам решать. – И он пожал плечами под жалкими лохмотьями.

Выбора у них практически не оставалось – любое другое решение сулило еще более ужасный исход. Нищий был мерзок, условия его – неприемлемы, но до наступления рассвета им любой ценой требовалось найти убежище. И все же довериться такому подонку… Даже в голове не укладывалось…

– Заодно прикиньте и вот еще что, – заявил он уже с нескрываемым злорадством. – Откажетеся, так я мигом добегу до окружного участка – он тут рядышком, – стукну ихним вонючим козлам и получу свои пять рекко, когда они вас заметут. Немного, понятно, но все лучше, чем ничего. Так либо эдак, а я внакладе не остануся.

– Дерьмо из-под желтой курицы, – пробормотала Кэрт себе под нос.

– Так что решайте сами, госпожи Высокородные. Только поскорей, я не собираюся сшиваться тут до утра.

Безжалостный порыв ветра подтолкнул их к решению.

– Сколько мы должны заплатить? – спросила Цераленн.

– Сто рекко.

– Да он с ума сошел! – вырвалось у Элистэ.

– Такой порядок. По двадцать рекко с каждой из Возвышенных дамочек, двадцать – за девчонку горничную. Пусть научится держать рот на запоре, – по нынешним временам за помощь надо платить. Ну и двадцать процентов Лишаю за услуги.

– За что? И кому?

– А уж тут скостить не получится, и не надейтеся. Лишай, он-то нас и поставил приглядывать за этим домом.

– Приглядывать?

– А то нет? Посменно, как только Ксувье свое схлопотал. Вы что, думали, я тут просто так торчу? Здесь и до вас перебывало полно Возвышенных. Ксувье, он при своем деле сидел, а коли так, вот мы и ждали, глядишь, новые птички объявятся. И дождалися, точняк в мою смену.

Элистэ все это не понравилось, она с тревогой покосилась на бабушку, но та и бровью не повела, лишь неуверенно возразила:

– Сперва вы должны услужить нам, как обещаете, а уж потом речь пойдет о деньгах.

Ее слова были встречены лающим смехом; лицо нищего скривилось в ухмылке, отчего лоскутья облезающей кожи на носу и щеках пришли в движение. Он даже не удосужился ответить.

– Ровно сто рекко, полная плата за ваши услуги. – Цераленн бесстрастно протянула ему пачку банкнот. – Мы следуем за вами.

Элистэ вдруг показалось, что она поняла мысли бродяги. Она могла поклясться чем угодно, что он подумал: уж не убить ли их всех и ограбить? Но не решился. Возможно, потому, что они хоть и женщины, но их четверо против него одного. Или, побоялся, как бы на их крики не прибежали жандармы. А может, он был не так страшен, как казался на вид. Да и болезнь, вероятно, основательно подорвала его силы. Догадайся он о содержимом саквояжа Цераленн – и нападения было бы не избежать. Но он не догадался. Поразмыслив с минуту, он взял деньги и сунул под тряпье.

А что, если, получив деньги, он просто исчезнет?

– Не бойтеся. Папаша Кенубль выложит мне за вас еще шесть рекко, так что к нему-то я вас и доставлю. Он не жмотничает, как экспры, – ответил бродяга на ее невысказанный вопрос.

– Кенубль? – переспросила Элистэ. Знакомое имя, но где она его слышала? – А за что он выложит шесть рекко?

Похоже, у него не было желания объяснять.

– Ладно, двинулися. Следуйте за мной и не болтайте. Ежели, конечно, соизволите, Возвышенные дамы.

Они без особой охоты пошли за нищим и вскоре углубились в узкие промозглые закоулки, скорее всего даже не отмеченные на карте Цераленн. Разумеется, он мог их вести прямиком к ближайшему отделению жандармерии.

«А вот этого уж он не сделает, – уверенно подумала Элистэ. – Не такой он дурак, чтобы потерять сотню рекко, не оставив себе ни одного бикена».

Так куда же он их ведет?

Поход, казавшийся бесконечным, на самом деле занял немногим более получаса. К огромному облегчению Элистэ, закоулки вскоре остались позади, и они вышли на довольно приличную улицу старых, однако вполне респектабельных магазинчиков и жилых домов. Кое-кто из мастеров уже приступил к работе, готовясь открыть свое заведение через пару часов, когда пойдут первые покупатели. Начиналась нормальная утренняя жизнь, и это должно было бы успокоить Элистэ, но на самом деле внушало ей ужас. Мир пробуждался ото сна, приближался рассвет, а с ним появятся толпы на улицах. Возвышенных путниц сразу заметят, как ни скрывайся. А за этим последуют поношения словом и делом – проклятия и плевки, камни и палки, срывание одежд и страшный исход. Элистэ вспомнила, что ей рассказывали об особенно пламенных революционерах, которые любят выжигать на телах Возвышенных кровавое клеймо ромба. Но даже если обойдется и без таких крайностей – квартал как-никак выглядел достаточно цивилизованным, – от них просто потребуют удостоверения личности или пропуска на право свободного передвижения за подписью окружного комиссара. Предъявить они, естественно, ничего не смогут, тогда патруль кликнет жандармов или народогвардейцев. Многие Возвышенные попадали в такие истории. В их числе и Гизин во Шомель.

Но с ними ничего подобного не случилось. Проводник повернул за угол и вывел их на знакомую Элистэ улицу Клико, что на краю Набережного рынка. А на этой улице прямо перед ней замаячило известное заведение – булочная-кондитерская мастера Кенубля «Приют лебедушек». Не то чтобы Кенубль пребывал в числе наимоднейших столичных кондитеров, отнюдь, но зато пользовался известностью среди наиболее преуспевающих горожан и наименее видных невысокопоставленных Возвышенных. Он никогда бы не смог стать одним из поставщиков Бевиэра, и все же Элистэ в свое время невольно обращала внимание на восхитительные запахи, струившиеся из «Приюта лебедушек», и на воздушные торты-безе в витрине кондитерской. Проезжая мимо, она иной раз поглядывала на эту витрину, но ей и в голову не приходило остановиться и заглянуть в магазинчик. Обо всем этом она вспомнила теперь с большим сожалением.

«Приют лебедушек» занимал первый этаж старого и весьма почтенного дома солидной кладки, высокого и довольно вместительного. На верхних этажах этого достойного строения, судя по всему, проживал сам хозяин с семейством. Окна первого этажа были ярко освещены. Кондитер, вполне естественно, уже начал рабочий день и приступил к выпечке пончиков с фруктовой начинкой и булочек с кремом, слоеных пирожных и эклеров, миндальных лепешек и фирменных, в форме лебедя, плюшек из воздушного теста. В желтоватом свете витрины проступали согбенные фигуры голодных нищих, столпившихся у дверей. На двери же красовался огромный, вызывающе алый ромб; тем же знаком были украшены тент, фронтон и висящая над дверью резная вывеска – силуэт лебедя. Зловещий символ поверг Элистэ в ужас, как и вид нищих, несомненно, бывших сплошь республиканцами.

– Стойте, – приказала она и уже собиралась схватить проводника за руку, покрытую язвами, но тот и сам оглянулся, не замедляя шага, так что ей не пришлось до него дотрагиваться. – Это же красный ромб экспров!

– Ну и что?

– В этот дом нельзя заходить.

– Не заходите, – невозмутимо отозвался он.

На сей раз Элистэ сама удивилась, что не влепила ему пощечину. Рука уже начала подниматься, но все-таки она снова сдержалась и вопрошающе оглянулась на бабушку.

– Не переживай, – посоветовала та спокойным тоном. – Жребий брошен, нам остается идти до конца.

– Но эта мразь ведет нас прямо в…

– Тише. Без паники. Самообладание, внучка, прежде всего. Не забывай о том, что ты из Возвышенных. Подождем, чем все это кончится.

Спорить с Цераленн было бесполезно. Элистэ могла идти дальше, остановиться посреди улицы или бежать. Она решила идти за бродягой.

Тот, однако, провел их не мимо нищих, осаждавших вход в лавочку, а в узкий переулок, отделяющий «Приют лебедушек» от соседнего дома, к задней двери, украшенной таким же красным ромбом, и по-хозяйски постучал. Ему тут же открыли. В дверях стоял мужчина с круглым лицом и столь же округлым животиком, среднего роста и средних лет. Белый фартук, обтягивающий упитанное брюшко, и руки, до локтей припорошенные мукой, красноречиво свидетельствовали, что перед ними кондитер Кенубль собственной персоной. Его густые седеющие кудри были забраны под белый колпак с пришитым большим красным ромбом.

– Что скажешь, друг мой Лоскут? – обратился Кенубль к их золотушному проводнику.

– Шесть рекко за доставку, – ответил тот.

– Справедливо. Именно так. Великолепно.

Элистэ с тревогой наблюдала, как деньги переходят из рук в руки.

«За что он ему платит? И почему?»

Лоскут пересчитал полученные деньги, кивнул и молча растворился в ночи. Элистэ почти не обратила внимания на его исчезновение. Ее глаза были прикованы к тому, кто их, по всей видимости, купил, – кондитеру; тот же приглашал их войти, раскланиваясь с невероятно топорной галантностью.

– Окажите честь вступить под кров вашего покорного слуги, Возвышенные дамы, – проговорил он.

Было еще не поздно бежать от этого дома, расписанного алыми эмблемами экспроприационистов. На миг Элистэ захлестнуло желание так и сделать.

– Я к вашим услугам, Возвышенные дамы. Соблаговолите войти, – пригласил кондитер, сопроводив свои слова еще одним чудовищным поклоном. – Здесь вам ничто не грозит, здесь вы будете в полнейшей безопасности, я вас заверяю.

В его облике и словах сквозили неподдельная искренность и озабоченность, но Элистэ это отнюдь, не убедило.

«А как объяснить в таком случае эти мерзкие красные знаки? И ромб на колпаке?»

Если бабушка и испытывала похожие сомнения, то виду не подала. С непоколебимой, судя по всему, самоуверенностью она кивнула хозяину и прошествовала в дом. Обменявшись испуганными взглядами, Аврелия и Кэрт последовали ее примеру. Элистэ била дрожь – и от страха, и от холода; она лишь надеялась, что под широким плащом этот признак слабости останется незамеченным. Искоса взглянув на Кенубля, она проскользнула мимо него в дверь и оказалась в обсыпанной мучной пылью холодильной камере, посреди которой находился стол для готовки с мраморной столешницей; на столе лежала горка Пластов частично раскатанного сдобного теста. В камере было почти так же холодно, как на улице, и дрожь отпустила Элистэ только тогда, когда мастер Кенубль провел их в соседнее помещение – ярко освещенную пекарню, где в глубоком камине горел огонь, а большие печи уже успели накалиться. Воздух, пропахший корицей, был неимоверно насыщенным, горячим и ласкающим – словно ванна с душистыми солями. Несмотря на свои опасения, Элистэ не смогла сдержать восхищенного вздоха. Она тут же откинула капюшон и стянула перчатки, чтобы онемевшие от холода уши и одеревеневшие пальцы отошли в этой поистине тропической жаре. И если бы не приличия, она заодно сняла бы и туфли с чулками, ибо ноги у нее закоченели и она их не чувствовала.

– Суп, Возвышенные дамы. Вам требуется горячий суп. Или чай? Горячий шоколад? – предложил Кенубль.

– Шоколад! – страстно прошептала Аврелия.

– Минуточку, я пододвину кресла к огню.

Столь суетливая заботливость, по всей видимости, вступала в противоречие со зловещей красной эмблемой – и наоборот. Элистэ вдруг почувствовала себя такой усталой, замерзшей и растерянной, что у нее не осталось сил задумываться над этой головоломкой. Кухонный жар подействовал на нее, как наркотик, – разом приглушил страхи и отнял силы. Она поразмыслит над этим, но потом; лучше всего – после горячего супа и чая. Опустившись в ближайшее кресло, она протянула руки к огню. Аврелия последовала ее примеру, тогда как Кэрт, которой было не положено сидеть в присутствии господ, устроилась на каминном коврике.

Но Цераленн продолжала стоять. Губы у нее посинели от холода, и, как говорится, зуб на зуб не попадал, однако подобные мелочи никогда не мешали ей четко и ясно излагать свои мысли.

– Мастер Кенубль, мы перед вами в долгу за такое радушие. И все же мы сможем воспользоваться вашим гостеприимством, лишь убедившись со всей непреложностью, что прекрасно понимаем друг друга. Мне и моим спутницам требуется убежище на неопределенное время, вероятно, на несколько суток. Поскольку же в нашем положении предпочтительней держаться в тени и не раскрывать своих имен, мы полагаемся на вашу осторожность, каковая обеспечит нам безопасное укрытие. За такую услугу вы, естественно, получите щедрое вознаграждение.

– Вознаграждение? – Кенубль выпрямился, изо всех сил стараясь скрыть обиду, проступившую на его круглом, добродушно-глуповатом лице. – Вы заблуждаетесь, Возвышенная госпожа, и даже очень. Заявляю, что вы несправедливы ко мне. Кондитер Кенубль не оказывает услуг за деньги, и не будем говорить ни о каком вознаграждении. Я шерринец, мадам, и верноподданный, я предан моему королю и отечеству, как был предан мой батюшка Кенубль, и коли потребуется – я вколочу это в своих детей, так что на всю жизнь запомнят. Мадам, мы, Кенубли, – уважаемое семейство. Возвышенные – и те не брезгуют нашей выпечкой. Ну о каком вознаграждении можно тут говорить!

– Я была неправа, – сдержанно кивнула Цераленн.

Ее спутницы в жизни не слышали, чтобы с уст старой дамы срывалось нечто похожее на извинение. Ее слова вполне удовлетворили мастера Кенубля, который сменил негодование на прежнюю любезность. Однако Элистэ все еще не оставляли сомнения. Она с благодарным поклоном приняла от кондитера чашку дымящейся чечевичной похлебки, глотнула и глубоко вздохнула, когда живительное тепло разлилось по всему телу. Тем не менее она не смогла удержаться и спросила:

– А красный ромб на ваших дверях и на колпаке?..

– Маскировка, Возвышенная дева. Хитрость, обман – дело, возможно, и недостойное, но как еще мог Кенубль остаться на воле, чтобы служить королю и отечеству? Но пусть вас это не пугает, Возвышенная дева. Я презираю этот гнусный ромб, я его ненавижу, поверьте. Супруга моя, мадам Кенубль, тоже его ненавидит, и двое моих парнишек, младших Кенублей, так же возненавидят его, а не то им не поздоровится. Хотите, я поделюсь с вами маленькой тайной, Возвышенная дева? Каждый вечер перед отходом ко сну я кляну и поношу этот красный ромб, а часто даже плюю на него. А супруга моя, мадам Кенубль, нарисовала красный ромб на донышке ночного горшка. Уже за одно это, прознай кто, нас отправили бы прямиком в Кокотту, но мы с женой считаем, что риск того стоит. Хотите, я на ваших глазах плюну на красный ромб? Прямо сейчас, если не верите?

– Ну что вы, не нужно, – успокоила его Элистэ, которая и сама начала понемногу успокаиваться. Однако же она задала еще один вопрос: – А за что вы дали деньги тому бедолаге, что привел нас сюда?

– Это вы про Лоскута? Ну, о Лоскуте не волнуйтесь. Он, Возвышенная дева, парень, конечно, странный, но не так страшен, как выглядит.

«Куда уж страшнее!» – подумала Элистэ.

– Он, Лоскут то есть, грубоват, как все из Нищего братства – я имею в виду попрошаек, – но вообще-то не хуже всех прочих, что с грехом пополам добывают себе на пропитание. И они знают – мадам Кенубль им намекнула, – что кондитер Кенубль готов заплатить вознаграждение в шесть рекко всякому, кто приведет к нему попавших в беду Возвышенных. Таким вот образом я хоть как-то служу нашему пребывающему в изгнании королю, оказывая помощь жертвам этой их противозаконной революции.

– Стало быть, все нищие, что сейчас толкутся за вашей дверью, знают, что вы укрываете Возвышенных? – У Элистэ вновь возникло желание бежать отсюда. – И добрых две дюжины знают о том, что мы в вашем доме?

– Несколько десятков, не меньше, а то и сотня, – беспечно заметил Кенубль. – Как же им не знать, Возвышенная дева?

– Нам лучше уйти, пока не поздно. – Элистэ посмотрела на бабушку, тоже усевшуюся у камина.

– Тише, внучка, – ответила Цераленн. – Нужно все взвесить.

– Взвесить? Да кто-нибудь из этих подонков наверняка уже вызвал народогвардейцев.

– Никому из них такое и в голову не придет, Возвышенная дева, – попытался успокоить ее Кенубль. – Это исключено. Пусть кто-нибудь только попробует – товарищи по братству мигом разорвут его на кусочки, мокрого места не оставят. Правда, правда, – повторил он, уловив, что она ему не верит. – Члены Нищего братства вовсе не дураки…

– Они хуже дураков. Они скоты. Экспры.

– Но в первую очередь, Возвышенная дева, они голодны. И они вовсе не походят на того глупца из басни, что прирезал свою дойную корову. Если народогвардейцы обнаружат в этом доме Возвышенных, Кенублю и всему его семейству крышка. И кто тогда будет платить им по шесть рекко вознаграждения? Более того, если наши лебедушки сложат крылышки, придет конец и ежедневной раздаче вчерашних непроданных булочек.

– Так они поэтому толкутся под дверью?

– Вот именно. Пока мы тут с вами беседуем, мадам Кенубль раздает нищим братьям булочки с повидлом, заветрившиеся пирожные и сливовые кексы; поэтому попрошайки и держат рот на замке.

– Вы покупаете их за выпечку?

– Хлеб – одна из самых твердых валют в мире, – подала голос Цераленн.

– Ваша правда, Возвышенная госпожа. Вы изрекли великую истину, которую я каждый день пытаюсь вдолбить в головы моим парнишкам, Кенублям-младшим.

Успокоившись, Элистэ постепенно перестала прислушиваться к разговору. Страхи ушли, уступив место усталости. Она притихла, веки сами собой смежались, она несколько раз ловила себя на том, что засыпает. Аврелии приходилось еще труднее: она все время терла глаза и зевала, прикрывая рот ладонью. А Кэрт, свернувшись клубочком на коврике перед камином, и вовсе откровенно похрапывала. Цераленн, как всегда, сидела безукоризненно прямо, но на ее изможденном лице проступила смертельная усталость. Заметив это, мастер Кенубль предложил отвести их туда, где им предстояло ночевать, – в «тайные покои», как он выразился. Взяв свечу в одну руку, а саквояж Цераленн – в другую, он повел их из кухни длинным коридором к лестнице, по ней – на второй, а затем и на третий этаж. Там они прошли еще одним коридором, в конце которого оказалась еще одна деревянная лестница, вернее, лесенка с перекладинами, ведущая к люку на чердак. Сам чердак, погруженный в тишину под косыми своими скатами, был забит до невозможности. Слабое пламя свечи выхватывало из мрака горы сундуков и ящиков, источенную жучком мебель, которой хватило бы обставить не одну квартиру, какие-то узлы, перевязанные канатом баулы и груды невообразимого барахла. Но кроватей на чердаке не было – и некуда было идти. Казалось, что некуда. Но мастер Кенубль пробрался через завалы в угол, к высокому старому шкафу, открыл дверцы, отодвинул в сторону висящие на плечиках ветхие одежды и повозился внутри. Щелкнул секретный запор, пропели пружины, и деревянные панели в задней стенке шкафа разошлись, обнажив черный провал.

– Дамы! Возвышенные дамы, прошу сюда, – пригласил кондитер.

Пройдя через шкаф, они очутились в «тайных покоях» между крутым скатом крыши и стеной чердака – в нише, предназначенной, видимо, под хранилище, а быть может, и нет. Полтора столетия назад жертвы Весенней чистки искали спасения в подвалах и на чердаках по всей столице и окрестным местечкам. Непонятно откуда появились тогда бесчисленные убежища, кладовки, потайные клетушки и комнаты, укрывшие множество беженцев. С тех пор большинство этих помещений стало местом хранения ненужных чемоданов и дорожных сундуков, щеток, ведер и швабр, кирпича, дранки и мешков с гипсом. Но эта комната явно предназначалась под жилье и была готова принять обитателей: в ней стояли две раскладные койки с толстыми матрасами, застеленные одеялами; имелся также ковер на полу, комод с зеркалом, пыльный умывальник и кувшин с тазом, обитый железом сундук, карточный столик со свечой, два шатких стула с клинообразными спинками и несколько кувшинов с крышками для воды, расположившиеся рядком вдоль стены. Труба небольшой железной печки выходила в главный дымоход, ведерко было доверху наполнено углем. Само помещение оказалось узким – раскинув руки, можно было одновременно дотронуться до обеих стенок. Однако оно тянулось вдоль всей боковой стены – длинный тоннель, в разрезе – прямоугольный треугольник. В каждом его конце было прорезано по крохотному оконцу, спрятанному в тени карниза и практически незаметному с улицы. Они давали очень мало света, хотя теперь, когда развиднелось, предрассветные сумерки начали просачиваться в «тоннель», разгоняя тени в углах.

– Убого и неподобающе, – признался мастер Кенубль, – но ничего лучшего я пока предложить не способен. Сейчас я удалюсь, и вы сможете отдохнуть, но прошу, Возвышенные дамы, выслушать несколько советов. Днем не выходите из этих тайных покоев. Только по вечерам, когда торговля заканчивается и «Приют лебедушек» закрывается, вы сможете без опаски спуститься на кухню и отобедать. Если вы окажете семейству Кенубль великую честь, разделив с ним скромную трапезу, мы приглашаем вас к участию в нашем ежевечернем ритуале поношения цареубийц-экспров. Остальное время вам лучше не привлекать к себе лишнего внимания. Ковер на полу будет скрадывать звук ваших шагов, но тем не менее старайтесь ступать неслышно, говорите вполголоса; заметив паука или мышку, постарайтесь удержаться от крика. Не следует ни петь, ни смеяться. По возможности не раздвигайте штор на отдушинах, особенно ночью, чтобы мерцание свечи не выдало вашего присутствия, – с улицы Клико за домом могут вести наблюдение. Надеюсь, Возвышенные дамы, я могу положиться на вашу осмотрительность?

– Безусловно, – заверила его Цераленн.

Но Элистэ не разделяла бабушкиной уверенности. Как ни хотелось ей сохранить свою тайну, пришло время открыться.

– Тут один… одно… э… маленькое затруднение, – призналась она и, не тратя лишних слов, раскрыла саквояж, извлекла осоловелого Принца во Пуха и прижала к груди; песик лежал безвольно и неподвижно, как белый меховой палантин.

Аврелия тихо охнула, Цераленн свела брови, а кондитер огорченно покачал головой и заметил:

– Собачка, похоже, любит полаять.

– Нет-нет, он будет паинькой.

– Его каждый день нужно выводить погулять, не то он вам все тут запакостит.

– Так, может, двум парнишкам, юным Кенублям, будет весело прогуляться и поиграть с ним? – нашлась Элистэ. – Или он позабавит мадам Кенубль и покажет, чему обучен?

– Вот как? – мастер Кенубль смягчился было, но тут же опомнился: – Увы, не получится. Такая бесполезная маленькая игрушка для знатных дам будет всем бросаться в глаза. Пойдут вопросы, откуда взялся малыш, какой от него прок и в том же духе. Нет.

– Ты весьма опрометчиво поступила, внучка, – высказалась Цераленн. – Здесь не место домашним животным.

– Но это не бесполезное животное, – продолжала настаивать Элистэ и выложила последний свой козырь: – Он просто отменный охотник за гнидами, он обнаружит «шпионку» Нану там, где нам с вами и в голову не придет искать.

– Ага, вот это очень кстати, если он и в самом деле это умеет.

– Умеет, он проделывал это на моих глазах.

– Хм-м. – Мастер Кенубль задумчиво почесал пальцем двойной подбородок. – Что ж, будем держать его на кухне. А если он как-нибудь и впрямь поймает гниду, что ж, тогда он с лихвой окупит свое содержание.

– Спасибо, сударь, – с облегчением вздохнула Элистэ и вручила ему своего любимца.

Кенубль удалился. Деревянная переборка, служившая и дверью в убежище, и задней стенкой шкафа, щелкнув, встала на место. Наступал рассвет. Сквозь крохотные оконца пробивалось уже достаточно света. Внизу, по булыжникам улицы Клико, с грохотом потянулись подводы. Кэрт опустила плотные черные шторы, вернув в комнату ночь. Раздевшись без особого удовольствия – по тайным покоям гуляли сквозняки, – беглянки улеглись спать: Элистэ и Аврелия, мешая друг другу, устроились на одной койке, Цераленн заняла вторую, а Кэрт растянулась на полу. Элистэ лежала с открытыми глазами, мысленно возвращаясь к событиям этой ночи, и думала о том, какой смертельной опасности они подверглись, что сулит им завтрашний день, как необычно их новое жилье и до чего раздражает ее непривычное соседство Аврелии, уже успевшей разметаться во сне. «Удастся ли мне заснуть в такой обстановке? Вряд ли», – подумала Элистэ и тут же провалилась в сон. Вернее, в глубокое и долгое забытье, поскольку снов она не видела.

Когда Элистэ открыла глаза, время перевалило далеко за полдень. Локоть Аврелии больно впился ей в поясницу, что, видимо, ее и разбудило. Она медленно села в постели и, прищурившись, посмотрела в призму деревянного «тоннеля». Цераленн и Кэрт уже встали и привели себя в порядок. Цераленн, как всегда, безупречно ухоженная и подтянутая, сидела за столиком, занося что-то в маленькую позолоченную записную книжку, ранее украшавшую собою секретер в ее утренней гостиной. Кэрт полоскала белье в раковине умывальника. Оторвавшись от работы, она поспешила к Элистэ. Кэрт не представляла себе, что Возвышенная может или должна встать, умыться и одеться без посторонней помощи. Даже в разгар революционной разрухи подобная мысль просто не приходила ей в голову; впрочем, как и ее госпоже.

Облачившись в простое шерстяное платье, которое было на ней ночью, Элистэ подсела к бабушке. После того как они обменялись утренними пожеланиями, Элистэ поставила локти на столик, подперев подбородок, и тихо спросила:

– Что дальше, мадам?

– Слушаю, внучка…

– Убежище, конечно, хорошее, нам просто повезло, и все вроде в порядке, но нужно исчезнуть из Шеррина как можно скорее.

– Бегство, несомненно, оказалось делом куда более трудным, чем мы предполагали, и в настоящее время осуществить его нам не по силам.

– Но не можем же мы до бесконечности сидеть взаперти на этом чердаке!

– На мой взгляд, лучше сидеть здесь, чем в «Гробнице».

– Если бы удалось сообщить кавалеру во Мерею, где мы находимся, он бы явился за нами и все вернулось к первоначальному плану, верно?

– Полагаю, так. Но скажи, как ты думаешь это осуществить? У тебя есть конкретное предложение?

Элистэ покраснела – бабушка отнюдь не утратила способности выставить ее дурой в собственных глазах, – и промолчала. «Что бы придумал Дреф на моем месте?» И тут, к ее собственному удивлению, Элистэ осенило.

– Пожалуй, да. – Она приняла вызов, но постаралась не подать виду. – Да, есть. Мастер Кенубль, судя по всему, прекрасно ладит с этим братством шерринских нищих. Попрошайки проникают всюду, все знают и твердо блюдут свою выгоду, по крайней мере, так нам сказали. Если все это правда, то отчего бы Кенублю не предложить щедрое вознаграждение – платить, разумеется, будем мы – тому, кто разыщет нынешнее убежище во Мерея?

Вот так. Предложение не из самых гениальных, но все лучше, чем ничего.

– Однако! М-да. – К удовольствию Элистэ, бабушка, казалось, слегка опешила. – Не столь уж плохая мысль. Совсем не плохая. Она открывает новые возможности, которые следует рассмотреть. Поздравляю тебя, внучка.

Элистэ почувствовала, что заливается радостным румянцем – от Цераленн не часто дождешься похвалы.

– Мы посоветуемся с мастером Кенублем, как только…

Их разговор прервал скрип койки и недовольное мычание. Аврелия завозилась у них за спиной, проснулась и огляделась.

– О Чары! Нет, не приснилось. – Она вновь закрыла глаза и пробормотала: – Кэрт, подай чашку шоколада.

– Не могу, госпожа, – ответила Кэрт, искренне сокрушаясь. – Чаю и соку тоже нет. Ничего нет.

– Как – ничего?! – взвилась Аврелия и от возмущения даже подскочила на койке. – Ни поесть, ни попить?

– Вода, госпожа.

– Фу, гадость! Спустись на кухню и принеси чего-нибудь вкусненького.

– Не могу, госпожа! И не просите!

– Не хами! Ступай сию же минуту.

– Клянусь, не могу. Не дозволено!

– О Чары, да кто позволил, этой твари со мной пререкаться?

– Замолкни, юница Аврелия, и не трогай ее, – приказала Цераленн. – Она не твоя горничная, а горничная твоей кузины. И в любом случае она говорит правду. Никому из нас не позволено покидать эту комнату до наступления темноты. Тебе придется подождать еще часа три или около того.

– Но, бабушка, мне хочется есть сейчас, да еще как сильно!

– Не можешь терпеть – обойдись водою. И будь добра говорить вполголоса, – обрезала Цераленн.

– Водой – ох, ужас! Ну, ладно, раз уж нам приходится жить, как дикарям… Кэрт, подай этой мерзкой воды и помоги мне одеться!

Кэрт подчинилась, и через несколько минут Аврелия подошла к столику.

– Кузина, будь добра, подвинься чуть-чуть, я тоже хочу присесть, а стул один на двоих. Спасибо. Еще немножечко. О Чары, что за пытка! – Аврелия наконец уселась. – Чем бы заняться до обеда?

– Занимайся чем хочешь, но только тихо, – ответила Цераленн.

– Но чем тут можно заняться?

– Лично я пользуюсь возможностью спокойно вести дневник. Если хочешь, я вырву для тебя несколько пустых страничек. Чернилами мы обеспечены – полная чернильница, и заточенных перьев тоже хватает.

– Но мне-то все это зачем?

– Похоже, тебе недостает воображения, юница Аврелия. Когда под рукой бумага, чернила и перья, возможности почти безграничны. Почему бы тебе не начать вести свой дневник? Или не заняться сочинительством – писать эссе, стихи, песни или драму в стихах?..

– Что я вам, бумагомарательница из этих, как их… «синих чулок»?

– Можешь заняться математикой…

– У меня от нее голова трещит!

– В таком случае начни что-нибудь рисовать – пейзаж, портрет, на худой конец натюрморт…

– Скучища!

– Ну, так набросай эскизы платьев и украшений, в которых ты бы хотела выйти в свет, – вмешалась Элистэ.

– Да, а вдруг я в них влюблюсь, а у меня их так и не будет? Я этого не переживу.

– Тогда вырезай из бумаги зверушек, птичек или цветы, – продолжала Элистэ. – Потом порви их на кусочки и попробуй снова сложить. А еще можно расчертить доску, сделать из бумаги фигурки и поиграть в шахматы… да мало ли что! Можем нарисовать карты, вырезать фишки и сыграть в «Погибель», «Захват» или даже в «Преследователя» – я знаю, как нарисовать обронскую колоду. Можно также… – Она попыталась придумать еще что-нибудь, но Аврелию ее предложения откровенно не интересовали. – Да, кстати, ты можешь писать письма знакомым – почему бы и не своему Байелю? Опишешь, что с нами случилось, сообщишь, что сейчас нам ничто не грозит, обратишься к нему так, словно он сидит рядом…

– Открыть ему мое сердце в пламенных строках, чья страстность и глубина чувства навек прославят меня в любовной летописи нашего мира! Потрясающе! Какие возможности! – зажглась было Аврелия, однако сразу поникла. – Но что толку? К чему писать письма, которые не дойдут до адресата? Напрасный труд.

– Сейчас их и в самом деле невозможно отправить, но в будущее нам не дано заглянуть. Ты просто представь, будто Байель рядом и ты с ним разговариваешь. Напряги воображение – я же знаю, у тебя оно есть. – Элистэ поставила перед нею чернильницу и положила перо. – Внуши себе, что он стоит у тебя за спиной и заглядывает через плечо.

– Ну нет! Как я покажусь ему незавитой? Однако… – Аврелия с капризной миной взяла листок, вырванный из записной книжки Цераленн. – Отчего не попробовать? Но ты освободи мне стул, а то я не сумею сосредоточиться и ничего не сочиню. Ты же понимаешь, кузина…

– Разумеется.

Элистэ отошла от стола и какое-то время украдкой наблюдала за Аврелией. Сперва у той был рассеянный вид; с трудом родив одно предложение, она долго морщила лоб и покусывала перо, прежде чем разрешиться другим. Но постепенно в ней проснулось вдохновение; лоб разгладился, и перо забегало по бумаге со скрипов, неожиданно резким в тишине убежища.

Элистэ послонялась по комнате, решив ее осмотреть, но практически не обнаружила ничего нового по сравнению с тем, что увидела ночью при свете свечи. Узкий ковер покрывал только середину помещения, не доходя до стен на несколько футов. На оголенных участках пола неровные старые доски скрипуче стонали от каждого шага, даже если ходить на цыпочках. С преувеличенной осторожностью она пробралась к задней стене и, выглянув в оконце, увидела лабиринт огороженных двориков, проходов и закоулков, раскинувшийся позади «Приюта лебедушек». Женщина набирала у колонки воду, другая жгла во дворе груду старого тряпья; по забору кралась кошка. Ничего любопытного. Элистэ прошла к фасадной стене, выходящей на улицу Клико.

Отсюда вид открывался куда интересней. Улица Клико, широкая, деловая, была средоточием торговли и разных заведений. Обычный набор лавок, таверн и кофеен, но помимо этого улицу заполняла пестрая толпа торговцев с тележками, продающих все что угодно – от пончиков с ганцелем до дешевых шарфов и безделушек; в одном месте торговали газетами месячной давности. Бродили нищие, проститутки и уличные музыканты, перебивая друг у друга примерно с равным успехом монетки, с которыми горожане расставались весьма неохотно. На улице, судя по всему, все время что-то происходило Вот и сейчас, например, середина улицы вдруг очистилась от снующей толпы, и зеваки в три ряда выстроились по обеим ее сторонам вдоль сточных канав, теснясь и толкаясь, чтобы пробиться вперед. Очевидно, ожидалось некое зрелище. Все друг друга отпихивали, кое-кто чуть ли не лез в драку. Лес машущих рук, воздетые кулаки, улюлюканье, крики, возгласы «Экспроприация!» Со стороны Набережного рынка появилась небольшая процессия: две громыхающие повозки, по бокам в два ряда – солдаты Вонарской гвардии, следом – беспорядочная группа пританцовывающих патриотов. Процессия направлялась на площадь Равенства, к Кокотте. Крепкие повозки, сколоченные из грубых досок, были, вероятно, взяты на ближайшей к столице ферме. В каждой из них находилось около дюжины обнаженных людей со связанными руками – старых и молодых, мужчин и женщин, простолюдинов и бывших Возвышенных, все вперемешку. С высоты четвертого этажа Элистэ не могла различить лица и отдельные черты, но позы осужденных – поворот или наклон головы, изгиб шеи или спины – красноречиво говорили сами за себя, выражая всю гамму чувств: от равнодушия и горя до показного презрения, от вызова до напускной беспечности, от спокойствия до слепого ужаса. По нескольку человек в каждой телеге сбились в тесную группу – чтобы согреться или прикрыть наготу. Один смертник, худой и изможденный, дергал головой и строил толпе гримасы, словно актер. Другой – полная ему противоположность, с мускулистым телом труженика и широким, грубоватой лепки лицом, осмелился громко выкрикнуть: «Да здравствует король!» От этих слов у Элистэ на глаза навернулись слезы. Если он и успел еще что-то крикнуть, она уже не могла услышать: его голос потонул в оглушительном реве возмущенной толпы. В обнаженных узников полетели камни и комья земли. Кое-кто из жертв, пригнувшись, упал на колени – связанные за спиной руки не давали возможности защититься. Другие и не думали уклоняться. Горстка патриотов из числа самых буйных слишком близко подбежала к повозкам, и гвардейцы оттеснили их прикладами мушкетов.

Процессия проследовала по улице Клико. Толпа еще немного потопталась на месте, но никто больше не появлялся, и люди стали расходиться. Элистэ неподвижно стояла у оконца. Она впервые увидела знаменитые повозки обреченных. Разговоры о них шли вот уже несколько месяцев, и зрелище полностью отвечало тому, что ей доводилось слышать, тем не менее у нее кровь застыла в жилах. Воображение сыграло с ней злую шутку. Она воочию увидела себя стоящей на одной из этих повозок. Угол зрения вдруг сместился до уровня мостовой, и она оказалась внизу: это ее влекли лошади мимо «Приюта лебедушек», на фасаде которого пряталось под нависающим карнизом слуховое оконце, и, раздвоившись, как в кошмарном сне, она, побледнев, смотрела сверху на саму себя. Ее обнаженное тело хлестали ледяные порывы зимнего ветра, в запястья впивалась веревка, она ощущала голыми подошвами, как повозка подпрыгивает на булыжниках. Рядом стояли Цераленн, Аврелия и Кэрт. Аврелия жаловалась, а бабушка ее ободряла.

«О Чары, как же долго тянется время, бабуля! Мне уже надоело!»

«Терпение, юница Аврелия. Рано или поздно мы непременно доберемся до места».

Тут до Элистэ дошло, что они и вправду разговаривают. Она отвернулась от оконца. Ее била дрожь, хотя в комнате было сравнительно тепло.

Подойдя к койке, Элистэ достала из саквояжа волшебное зеркальце в золотой оправе – подарок дядюшки Кинца – и, погрузившись в созерцание розовых пейзажей. Забыла про громыханье повозок. Но вот отраженный мир начал расплываться, по мере того как розовый цвет переходил в бледно-лиловый. Элистэ подняла голову и увидела, что на улице стало смеркаться. Через полчаса Кэрт опустила шторы на обоих оконцах и зажгла свечу; помещение озарилось слабым желтоватым светом, по стенам запрыгали тени. Немного погодя Цераленн решила, что можно без опаски сойти вниз.

Под жалобный скрип дощатого настила они пробрались через захламленный чердак, не без труда откинули люк и спустились по лесенке с перекладинами. Кэрт досталось больше всех – она несла пустой кувшин. Затем преодолели два длинных пролета и очутились на кухне, где за столом в полном составе сидело семейство Кенубль: мастер Кенубль, чьи обширные телеса были чуть припорошены сахарной пудрой; мадам Кенубль, моложе супруга на несколько лет, но столь же полная, со сдобной талией и также следами чего-то белого на одежде; и двое парнишек, юные Кенубли, Тьер и Брев, соответственно восьми и девяти лет от роду, точные уменьшенные копии своего родителя. У стула юного Брева обретался выклянчивающий кусочки Принц во Пух. Он настолько в этом преуспел, что откликнулся на приход хозяйки лишь номинальными изъявлениями восторга.

Спустившихся встретили сердечно, но без всяких церемоний. Для них мигом поставили тарелки и пододвинули стулья. Дамам предложили отведать рагу из свинины, хлеба и красного вина. Они сразу бы приступили к еде, если бы не Кэрт, решительно взявшаяся прислуживать госпожам. Мастер Кенубль дрогнул. Он был готов вскочить и помочь Кэрт, но быстрый взгляд, которым наградила кондитера мадам Кенубль, привел его в чувство. Ни мадам, ни дети, похоже, не разделяли его преувеличенного почтения ко всем Возвышенным. Ранг беглянок заслуживал верности, почитания, защиты и даже любви, но уж положить еду на тарелки они вполне могли и сами. Элистэ и Цераленн восприняли это как должное, Аврелия смирилась скрепя сердце, и только Кенубль и Кэрт чувствовали себя неудобно.

И еда, и беседа пришлись как нельзя кстати, тем более что последнюю весьма оживляли новости, которые мадам Кенубль почерпнула из сплетен покупательниц. Так, она сообщила о случившихся в этот день беспорядках на площади Равенства, когда разъяренные граждане напали на группу дружков и подружек Кокотты, каковые своими громоздкими смехотворными шляпами мешали публике смотреть казнь герцога Ривеньерского. В числе казненных в тот день были несколько родичей герцога в'Эстэ, включая его красавицу внучку, некогда фрейлину Чести при королеве, а также рыжеволосый барон во Пленьер в'Оренн и один из виднейших придворных покойного короля, великий острослов виконт во Ренаш.

«Меранотте!»

Сердце Элистэ пронзила боль. У нее пропал аппетит, она отодвинула тарелку. Благороднейших и виднейших уничтожили в мгновение ока – и мир вокруг не содрогнулся от ужаса.

Этот день вообще отличался особо изысканным подбором жертв, и собравшаяся толпа, не желая упустить редкостное зрелище из-за помешанных на Кокотте, принялась забрасывать их камнями и пустыми бутылками. Десятки людей с той и с другой стороны получили синяки и ранения, прежде чем Вонарская гвардия вмешалась и положила конец беспорядкам. Но пока народ буянил, Кокотта и ее верховный жрец Бирс Валёр спокойно занимались своим делом, методично уничтожая одного за другим двадцать четыре человека. К тому времени, как в толпе навели порядок, экзекуция подошла к концу. Нынче до всякого, если он не безнадежный кретин, дошло, что публичные казни – прямая угроза гражданскому согласию и порядку; это пора бы понять даже таким кровожадным ослам, как экспры. Так считала мадам Кенубль.

Супруг был полностью с ней согласен. По ходу ее рассказа он время от времени разражался привычными проклятиями в адрес экспроприационистов, явно обделенных от природы как умом, так и душой, – судя по всему, излюбленная тема разговоров в семействе Кенубль. Несмотря на протесты со стороны гостей, парнишки Кенубль так же выказали наследственную непримиримость, стараясь перещеголять друг друга по части наиболее красноречивых эпитетов и выражений. Юный Тьер проявил особую изобретательность, развив гипотезу о происхождении партии экспров: «Жила была жаба, вся в бородавках, потом подохла, валялась и гнила в своем болоте, солнце ее нагрело, она стала пучиться от вонючего газа, пучилась, пучилась и лопнула, из нее полезла слизь, а из этой слизи родился первый экспр. А то еще…»

Брев, в свою очередь, пустился в рассуждения о том, как надлежит ответить на нападение экспроприациониста.

– Хочете знать, что я сделаю, коли меня схватит экспр? – осведомился он и сам же себе ответил, не упустив и малейшей подробности. – Но у тебя так не получится. Листе, ты ведь девочка и у тебя нету ни ручной ядовитой змеи, ни полых железных шипов.

Элистэ, будучи хозяйкой Малыша – так мальчики окрестили Принца во Пуха, – имела в их глазах особый вес. Да и сидела она рядом с ними.

– Так я тебя научу, что делать. Если тебя схватит экспр, ты ему – коленом в пах, а кулаком по сопатке. Всего и делов.

Тьер поддержал братишку энергичным кивком.

– Я запомню, – мрачно пообещала Элистэ.

– Выбирайте выражения, дети! Такие слова не пристало слушать Возвышенным дамам, – одернул их мастер Кенубль.

«По нынешним временам только такие и пристало», – подумала Элистэ.

Трапеза завершилась. Вскоре мальчиков, несмотря на все их протесты, отправили спать. В дверях Брев обернулся, перехватил взгляд Элистэ, и, изобразив «коленом в…», выразительно наподдал воздух, затем совершил выпад против воображаемого супостата, показав, как нужно делать «А кулаком по…». Она понимающе кивнула, и мальчики ушли. После этого Цераленн поделилась с хозяевами планом своей внучки насчет привлечения нищих к поискам кавалера во Мерея. Она предложила тому, кто обнаружит убежище во Мерея, награду в сто рекко при условии, что все останется в тайне.

Супруги горячо поддержали план, причем и кондитер, и его половина в свою очередь вызвались переговорить с самыми надежными из числа нищей братии. Через несколько часов предложение дойдет до Лишая – без его участия ничего не получится; но видимых причин для его отказа не было. И с этой самой минуты нищие начнут искать во Мерея по всему городу. В недрах Шеррина не найдется убежища, которого не сумели бы вынюхать члены Нищего братства, каким бы потаенным и скрытным оно ни было. Поиски могли занять несколько дней, а то и недель, но в конце концов во Мерея непременно найдут.

Сидя в освещенной пламенем жаркой кухне, сытая и немного обнадеженная, Элистэ почувствовала, как холодный страх постепенно отпускает ее. Кондитер и его жена выказали такое сердечное участие и уверенность, что сомнение в их искренности граничило с оскорблением. К тому же ей не хотелось сомневаться. Они отыщут Мерея и выберутся из Шеррина с его красными ромбами, летучими «шпионками» и открытыми повозками, громыхающими от «Гробницы» до голодной Кокотты. Безысходный кошмар, поглотивший ее в последние дни, бесследно исчезнет раз и навсегда. И ждать осталось недолго – раз Кенубли обещают, все будет как надо…

«Не может не быть».

С той минуты, как они спустились в кухню, Аврелия не произнесла и двух слов, но сейчас наконец открыла рот – разумеется, для того чтобы что-то потребовать. Ей, заявила она, необходимы писчая бумага и добрый запас новых перьев и разноцветных чернил, а в придачу – что-нибудь пожевать, чтобы утолить голод в часы вынужденного дневного заточения на чердаке.

Кенубли проявили удивительное терпение. Письменными принадлежностями они, увы, не располагают, но готовы предоставить гостям рулон нелощеной оберточной бумаги и корзинку абрикосовых крутонов. Элистэ же с Цераленн могут взять в свое распоряжение несколько книг, которые некий бестолковый стипендиат как-то оставил в залог за булочки с кремом, да так и не востребовал. Элистэ, до тех пор не проявлявшая склонности к чтению, прямо-таки вцепилась в книги. После долгих скучных дневных часов она бы еще с удовольствием посидела на кухне в теплой компании, но Кенублям нужно было ложиться спать, так как им предстояло вставать еще до рассвета. Хозяева, однако, разрешили Возвышенным дамам еще немного посидеть перед камином после их ухода, но не очень задерживаться. Поздно ночью свет на кухне вызовет досужее любопытство.

Хотя Элистэ понимала, что мастер Кенубль прав, ей все-таки не хотелось идти наверх. То, что еще предыдущей ночью было для нее желанным убежищем, ныне казалось застенком. Они проделали обратный путь – до верхнего этажа и дальше по лесенке, чердаком и через заднюю стенку шкафа, по другую сторону которой их ждала камера-призма и молчаливая скука. Так как они бодрствовали всего несколько часов, спать никому не хотелось. Более того, заниматься своими делами лучше всего было ночью, когда в «Приюте лебедушек» нет покупателей.

Они принялись убивать время кто как умел. Кэрт, скрестив ноги, уселась под свечой у столика и принялась штопать чулки. Цераленн взялась за вышивание – зрение у нее было не по годам острое. Аврелия же вернулась к недописанному посланию, и теперь ее перо легко скользило по страницам, заполняя их одну за другой. Лишь изредка она останавливалась, чтобы подобрать нужное слово, перо застывало над бумагой, и она, воздев взор горе, громко шептала:

– О Чары, неужто он не поймет, как это поэтично? Обязан понять!

– Поймет, поймет в свое время, – рассеянно успокаивала ее Элистэ. Устроившись на постели, она просматривала книги, хотя при слабом свете свечи с трудом различала даже названия: «Моллюски эстуария Дуэнны», «Две тысячи узоров гриджской кристаллической решетки», «Севооборот по методу Глека» и далее в том же духе. Ничего удивительного, что школяр не затребовал назад сии сочинения. Но среди книг, по счастью, оказалось одно из ранних сочинений Рес-Раса Зумо, которое в любом случае заслуживало внимания. Однако чтобы читать, нужен свет. А раз оба стула были заняты, Элистэ не оставалось ничего другого, как сесть на пол рядом с Кэрт. На пол! Немыслимо! И тем не менее, к ужасу своей горничной, Элистэ спокойно уселась рядом. Но, увы! Пасторальные фантазии Зумо ее ни капельки не тронули. Что еще два года назад, при первом чтении, показалось ей весьма забавным и изящным, теперь воспринималось как глупость чистейшей воды, в особенности пассажи о Золотом Саде. Неужели, подумалось ей, это признак того, что она становится старше, а потому циничней и жесткосердней? Нет, правда, старый мечтатель Зумо перестал ее увлекать, но, впрочем, не вечно же ей читать его писания? Скоро, вероятно, через два-три дня, самое позднее – через неделю, объявится кавалер во Мерей и выведет их на свободу.

Однако время шло, а все оставалось по-прежнему. Первые несколько дней Элистэ провела в непрерывном ожидании, прислушиваясь, не постучит ли в стенку шкафа мастер Кенубль с сообщением от кавалера, но напрасно. Она узнала, что Лишай охотно дал согласие, оговорив, что ему причитается двадцать пять процентов комиссионных – несколько больший процент, чем он обычно взимал, но ввиду особой щедрости вознаграждения вполне приемлемый для шерринского Нищего братства. Теперь нищие сновали по городу, проникали во все углы и дыры, вынюхивали и наблюдали. Никто не сомневался в конечном успехе, но ускорить поиски не было никакой возможности, а кавалер во Мерей, противу ожиданий, не желал объявляться. Прошла неделя, а о нем не было ни слуху ни духу. Миновала другая. Зима утвердилась в Шеррине в своих правах, но кавалер по-прежнему оставался невидимкой. Несколько дней кряду стояли крепкие морозы: грязь в сточных канавах превратилась в камень, в фонтанах и желобах замерзла вода. А потом лед сковал Вир на целых двое суток – такого никому из здравствующих шерринцев еще не доводилось видеть, хотя многие слышали старые истории про «скольжение по реке». На памяти у людей это, несомненно, была самая суровая зима в Вонаре, и горожане, сгорбившись от холода, сбивались в тесные кучки у печей и каминов. На улицы и площади снег ложился взбитым пуховиком – красивое зрелище, но через несколько часов пешеходы и экипажи затаптывали мягкий ковер, превращая его в плотный и опасно скользкий пласт, которому наверняка предстояло пролежать до весны. Прогулки стали неудобными и даже рискованными; горожане, которые могли позволить себе не высовывать носа на улицу, так и поступали. В столице воцарилась непривычная тишина, нищие, и те куда-то пропали. И где-то в промороженном насквозь Шеррине скрывался неуловимый кавалер во Мерей, затерявшийся, как хлебная корка на дне ледника.

Элистэ училась терпению – добродетели, которую ранее отнюдь не стремилась в себе воспитать. Дабы согреться, она натягивала на себя все что могла, в том числе шерстяные перчатки и шапочку. Она рисовала, писала, сочиняла, начала вести дневник, придумывала головоломки и настольные игры, изобрела причудливую колоду карт, вышивала гладью и тамбуром и прочитала все, что имелось, включая совершенно неудобоваримый «Севооборот по методу Глека». Много часов проводила она у оконца, наблюдая за тем, что творится на улице Клико. За это бесконечно занимательное зрелище ей, однако, приходилось расплачиваться: и дня не проходило, чтобы ее взору не представали повозки, направлявшиеся на площадь Равенства. Порой кортеж появлялся ближе к вечеру, порой в полдень, но его приближение всегда легко было предугадать: проезжая часть улицы мгновенно освобождалась, а тротуары заполнялись толпой. Ничто не мешало ей при появлении этих первых признаков тут же отойти от оконца, но какое-то извращенное непреодолимое любопытство удерживало ее на месте. Теперь кортежи были скромнее – не менее трех, но и не более пяти повозок зараз, в каждой около дюжины жертв, под охраной гвардейцев, в сопровождении обязательной когорты ревностных патриотов и досужих зевак. Число жертв росло, а возраст их явно снижался. Когда Элистэ впервые разглядела сверху, что рядом с матерями в повозках стоят детишки лет восьми-девяти, она схватилась за голову, испытав такой прилив ненависти и отвращения, что едва не потеряла сознание. Очнувшись, все еще дрожа и обливаясь потом, она увидела, что повозки уже проехали. Впредь Элистэ научилась держать себя в руках и смотреть на каждодневные процессии, не теряя самообладания. И тем не менее, как бы она себя ни убеждала, ей было не по силам совладать с приступами бессильной ярости при виде обреченных на гибель детей; в то же время она почему-то не могла отвести от них взгляд.

Голые тела жертв, которых везли на казнь, были пастозно белыми или с синюшным оттенком; несчастные горбились и ежились на морозе. У многих на коже проступали синяки, вздувшиеся рубцы от бичевания, желтоватые набухшие волдыри. Иные, казалось, утратили разум, глядя на мир ничего не выражающим взглядом. До Элистэ доходили слухи о подземных пыточных камерах «Гробницы». Поговаривали, что там есть особые машины – древние чародейные изобретения, способные извращать восприятия, чувства, даже сам разум… Об этом перешептывались нищие и зеваки, а мадам Кенубль пересказывала услышанное за вечерними трапезами. Поначалу Элистэ сочла все это чистейшим бредом, однако состояние осужденных не позволяло так думать.

Весьма вероятно, слухи соответствовали истине, хотя бы отчасти. Пытки и смерть – участь ее Возвышенных соплеменников, вот только бы знать, кого именно. Этот вопрос не давал ей покоя, и болезненное любопытство, не находя удовлетворения, росло, воспалялось и граничило уже с одержимостью. Тщетно напрягала она зрение, пытаясь разглядеть лица несчастных, от которых ее отделяло расстояние в четыре этажа. Головы – без париков, незавитые, непричесанные, не присыпанные пудрой – большей частью бывали опущены, лица повернуты в другую сторону; если она и видела раньше эти полузамерзшие тела, то лишь облаченными в шелка и парчу. В таком виде невозможно было узнать человека. Порой Элистэ казалось, что мелькают знакомые черты – лоб, подбородок, силуэт, поза, цвет волос или выражение лица. Однажды она заметила прямой бледный профиль, который мог принадлежать только Рувель-Незуару во Лиллевану. Она была в этом уверена. Ну, почти. Но полной уверенности не возникло ни разу.

Правда, кое-что до нее доходило. В ежедневных слухах, долетающих с площади Равенства, часто фигурировали конкретные имена. Элистэ знала, что Стацци и Путей во Крев уже нет на свете, равно как кавалера во Фурно, герцогини во Брайонар и ее четверых детей, барона во Незиля, Арль в'Онарль и многих, многих других. Раз за разом знакомые имена поражали Элистэ как стрелы, и каждое новое имя заставляло ее содрогаться, тогда как у бабушки лицо застывало словно маска, что в конце концов заметила даже мадам Кенубль и впредь взяла за правило ограничиваться новостями общего характера. Но имена все равно проскальзывали в вечерних беседах, часто срываясь с губ беспечных мальчуганов. Список убиенных рос с каждым днем. Однако у беглянок были и более непосредственные причины для переживаний.

Время от времени Народный Авангард устраивал в округе облавы. Вероятно, искали скрывающихся Возвышенных, врагов Революции, запрещенные бумаги, издания или письма, нирьенистские памфлеты – одним словом, все, что могло бы сойти за улики. Чем руководствовался Народный Авангард в этих вылазках, почему устраивали обыск именно в этой лавочке или доме, а не в других местах, не знал никто. Возможно, Авангард действовал по наводке тайных агентов, или гнид Нану, или тех и других вместе. Может, просто обыскивал квартал за кварталом. Или же, что тоже вполне вероятно, выбор всякий раз бывал случаен. Об облавах Элистэ узнала от Брева и Тьера, но как-то раз видела процедуру собственными глазами.

Перед ее мысленным взором возникла картина.

Ледяные зимние сумерки. Перед лавкой торговца шелками, расположенной на улице Клико наискось от «Приюта лебедушек», останавливается закрытая карета с ромбом на дверцах. Элистэ, закутанная во все теплое, как всегда, стоит у оконца. Она немного отступает, прижимается лицом к стене и щурится, чтобы лучше видеть. Из кареты вываливаются народогвардейцы, и в темном морозном воздухе пар их дыхания напоминает тусклое пламя, изрыгаемое драконом. Маленький отряд разделяется, двое или трое бегут к задней двери, остальные штурмуют парадное и врываются в лавку. Какое-то время все тихо, если не считать нескольких горожан, привлеченных прибытием кареты и высыпавших на улицу посмотреть, чем все кончится. И вот появляются народогвардейцы. Они волокут мужчину и женщину, которая царапается, отбивается, пытаясь вырваться, – но тщетно. Их затаскивают в карету, дверца с треском захлопывается – и экипаж отъезжает. Занавес опускается, улица тут же пустеет. Наутро лавочка забита и опечатана, на двери красуется размашистый ромб – конфисковано в пользу Конгресса.

На торговца шелками беда обрушилась без предупреждения. Точно так же она могла обрушиться и на кондитера. И страхи Элистэ, на время утихшие, разгорелись с новой силой. Опасность того, что их обнаружат, возрастала с каждым днем их вынужденной задержки в Шеррине. Мерей. Вся надежда была на него. Что с ним? Погиб, в тюрьме, успел бежать? Где он? Она безмерно устала от ожидания, скуки пополам со страхом, беспомощной пассивности и до сих пор не изжитого удивления перед чудовищной несправедливостью происходящего.

Она пыталась найти забвение в устоявшемся распорядке дня: спать как можно дольше, иной раз за полдень; затем – умывание, туалет и на завтрак – вчерашняя выпечка; несколько часов занятий каким-нибудь тихим делом, изредка разговоры вполголоса; если ходить, то по возможности меньше, да и то на цыпочках. Писание, рисование, игра в карты, вышивание – и ежедневное наблюдение из оконца: столько томительных часов, столько повозок, что тащатся на площадь Равенства, столько обреченных лиц, мучительно напоминающих кого-то…

Трудно было сказать, разделяют ли соседки Элистэ по заточению ее страхи и горечь. По молчаливому уговору они не касались этой темы. Кэрт, за которой, в отличие от ее Возвышенных спутниц, никто не охотился, но которая ставила себя под удар уже тем, что состоит при них, неизменно сохраняла добродушие. Капризница Аврелия так увлеклась односторонней перепиской с Байелем во Клариво, что и думать забыла о жалобах. Она строчила письмо за письмом, в день не менее двух, а то и больше, исполненных, на ее взгляд, самых утонченных чувств. Аврелия обожала отпускать намеки и дерзкие замечания: «Он поразится! Он подумает, какая я смелая!» или «Я краснею – возможно, слишком много себе позволяю». Когда, однако, ее просили уточнить, что именно она написала, Аврелия напускала на себя благородную сдержанность: «Я обязана хранить молчание, иначе это будет нечестно по отношению к Байелю». Через несколько дней ее соседки уже не ловились на эту удочку, но их безразличие не сказалось на количестве писем, которые множились с невероятной быстротой и куда-то исчезали. Аврелия отказывалась говорить, куда именно: вероятно, нашла для них тайник. Элистэ злили многозначительные ухмылки и ужимки Аврелии, и вскоре она прекратила расспросы.

Когда наступали ранние зимние сумерки и последние покупатели покидали «Приют лебедушек», вся компания спускалась вниз на кухню, где их ожидали тепло очага, еда, беседа, вино, сердечное общение. Лучшее время суток, увы, слишком недолгое, ибо семейство Кенубль вскоре отправлялось спать. Несколько лишних минуток, проведенных на кухне, как правило, посвящались легкой физической разминке. Здесь можно было потанцевать под мелодию, что тихо напевала Кэрт; три девушки скользили, кружились и приседали, и тени их плясали на стенах и ставнях. Цераленн не принимала участия в этой забаве, она мерила кухню решительными шагами, и бледное ее лицо казалось розовым в красноватом свете угасающего камина. И вот наступало время идти обратно. Для Элистэ это было всегда мучительно. Каждый вечер ей становилось все труднее заставить себя подняться по лестницам, взойти на ненавистный чердак. В их убежище было так тихо, так тесно – они жили, словно мышки за плинтусом.

Но в тот день, когда народогвардейцы почтили «Приют лебедушек» своим присутствием, она изменила мнение о мышиных норках в лучшую сторону. Гвардейцы явились днем, и все покупатели как по мановению волшебной палочки исчезли из кондитерской. Обыск провели спустя рукава – на улов тут явно никто не рассчитывал. Будь у них хоть сколько-нибудь серьезная информация, они бы потрудились на совесть. А тут отнеслись к своему заданию равнодушно, чуть ли не вяло, уделив основное внимание воздушным пирожным мастера Кенубля, каковые пожирали целыми дюжинами. Впрочем, они удосужились заглянуть во все комнаты, шкафы, конторки, сундуки и выдвижные ящики; спустились в погреб и немного поискали на чердаке, даже, согласно инструкции, открыли стоящий в углу старый шкаф. Фальшивая задняя стенка была на месте, и народогвардейцы ничего не заметили. Они не догадались проверить, нет ли в тесно заставленном шкафу потайной дверцы; но беглянки, укрывшиеся за ней, не могли этого знать. Элистэ казалось, что незваные гости намереваются разнести чердак на куски. Опустившись на колени и прижав ухо к стене, она слышала каждый их шаг, каждый скрип и стон половиц, каждое ворчание и брошенное вполголоса ругательство. Рядом стояли, прислушиваясь, Кэрт и Аврелия. Девушки вцепились друг в дружку, затаив дыхание. Цераленн сидела за столиком, читала «Севооборот по методу Глека» и всем своим видом давала понять, что не обращает внимания на суету за стеной.

Глухой стук, звук удара, проклятье, беспорядочный шум у дверей шкафа, поверхностный осмотр внутри. Казалось, это продолжается целую вечность, словно мгновение, вобрав в себя весь их ужас, остановилось во времени.

Когда голоса раздались совсем рядом, Аврелия от страха вцепилась острыми ногтями в запястье Элистэ. Но вот шаги начали удаляться, голоса сделались тише. Элистэ высвободилась, прокралась к оконцу и выглянула. Через несколько минут народогвардейцы вышли из «Приюта лебедушек» с пустыми руками и отправились дальше в поисках более удачливого места. Элистэ привалилась к стене и минут десять простояла, словно окаменев.

Мышиная норка, несомненно, имела свои достоинства. Во всем Шеррине, пожалуй, не сыскать было второго убежища, столь же бесподобно укрытого и отвечающего своему назначению. Но и самое лучшее убежище оказалось небезопасно, как то со всей очевидностью выяснилось на протяжении ближайших нескольких суток, когда Принц во Пух вспугнул целых трех гнид Нану – двух в кондитерской и одну на кухне. Мороз отнюдь не являлся помехой этим тварям, более того, число их, судя по всему, возрастало. Трех обнаруженных песиком лазутчиц раздавили на месте, но можно было не сомневаться, что в скором времени появятся новые. И долго ли ждать, когда одна из них ускользнет от бдительного Пуха? А это рано или поздно должно было непременно случиться, и уж второй обыск в «Приюте лебедушек» народогвардейцы проведут куда с большей дотошностью.

Образ песочных часов, отсчитывающих оставшееся им время, постоянно преследовал Элистэ. Чувство острой необходимости срочно что-либо предпринять и ощущение собственного бессилия не оставляли ее. Но от нее ровным счетом ничего не зависело. Время шло, и тревога ее росла, унося аппетит и сон. А после того, как по улице Клико проследовал кортеж аж из семи повозок, до отказа набитых осужденными, она вообще перестала спать. Казалось бы, с таким количеством жертв не справиться даже Кокотте с ее отменным пищеварением, но на другой день все повторилось. Кокотта, видимо, пребывала в добром здравии, чего нельзя было сказать об Элистэ: ее терзали тревога, бессонница, и дело наверняка дошло бы до нервного срыва, если бы не поступило известие, что убежище во Мерея наконец обнаружено.

19

Все это время он скрывался неподалеку – жил в задней комнате пансиона в конце улицы Черного Братца, откуда до «Приюта лебедушек» было меньше мили. Жил, можно сказать, у всех на виду; однако друзья и сторонники окружили его убежище такой непроницаемой тайной, что нищая братия сумела пронюхать о нем лишь через месяц с лишним. И все же они его выследили. Ясным морозным зимним утром завершение поисков увенчалось появлением нищего с запиской от кавалера во Мерея, которую попрошайка готов был вручить по выплате обещанного вознаграждения.

Стук в стенку шкафа вывел Элистэ из состояния дремоты. Она вздрогнула и села в постели. Спавшая рядом Аврелия, напротив, натянула на голову одеяло и скорчилась, как испуганный заяц. Кэрт проснулась и встала с пола. Но Цераленн, которая поднялась ни свет ни заря и была полностью одета – или она еще не ложилась? – поспешила к дверце, отперла засов, раздвинула стенку шкафа и впустила взволнованного Брева Кенубля. Ликование, с каким мальчик выпалил свою новость, не оставило у Цераленн и тени сомнения. Она не дрогнув тут же отсчитала и вручила ему сто рекко банкнотами; при виде такой кучи денег глаза у парнишки стали круглыми. Он исчез, не успела Элистэ и рта раскрыть.

– А где доказательства? – запоздало возразила она. – Мадам, как вы могли отдать деньги, не убедившись, что нас не обманывают?

– Я не желаю из-за них пререкаться, – отрезала Цераленн, неизменно относившаяся к деньгам расчетливо и в то же время пренебрежительно.

Элистэ хотела пожать плечами, но удержалась, встала и с грехом пополам оделась, ибо Кэрт прислуживала Аврелии. Не успели девушки облачиться в платья, как Брев принес записку.

– Несомненно, почерк Мерея. – Цераленн распечатала маленький белый конверт и принялась не спеша читать, а девушки, сбившись в кучку, заглядывали ей через плечо.

– Обрати внимание, внучка, – твои страхи оказались пустыми. Как я и предполагала, с кавалером все в порядке. Он предлагает встретиться нынче в полночь у Южной Арки за Набережным рынком, откуда он проведет нас к подземному ходу. Выбравшись из Шеррина, мы доедем дилижансом до Аренна, откуда отплывем в Стрелл. По всей видимости, конец нашим бедам близок.

Неужели?! Элистэ не могла в это поверить. Ей хотелось перечитывать записку снова и снова, подержать в руках, чтобы убедиться – это не сон. Кэрт тоже не очень-то верила, зачарованно уставясь в послание, которого по безграмотности не могла прочитать. Одна лишь Аврелия воспринимала все как должное. Она отошла в сторонку, прошептала что-то на ухо юному Бреву, и тот, кивнув в знак согласия, вскоре удалился, но Элистэ этого даже не заметила. Бегство! Она упивалась мыслью о близкой свободе, и только через четверть часа опьянение уступило место трезвым расчетам. Им нужно приготовиться в путь, собрать вещи, попрощаться с теми, кто оказал им столь щедрое гостеприимство, и…

И, собственно, все. Впереди зиял пустой и томительно долгий день – длинная вереница часов между ранним утром и полночью. Казалось, им никогда не будет конца, и этим радостный день не отличался от всех предыдущих.

«Недолго осталось терпеть. Мы выбираемся на волю».

На Элистэ разом накатило возбуждение. Она ощутила внезапный прилив жизненной силы, только не знала, к чему ее приложить. Сборы заняли всего несколько минут. Правда, оставалась последняя важная проблема – Принц во Пух, но песика предстояло упрятать в саквояж перед самым уходом. В остальном от них ничего больше не требовалось. А времени было всего половина девятого утра; обычно она просыпалась через несколько часов, но теперь о сне нечего и думать. В Элистэ ключом била энергия, которой, знала она, хватит до ночи.

Самый долгий день. Самый долгий из всех, разбухший от скуки, – пустая болтовня, нудная игра в «Погибель», вышивание без души. Всего один раз Элистэ забыла о времени, когда в четвертом часу какая-то безжалостная сила, которую она не могла одолеть, подняла ее и погнала к оконцу, выходящему на улицу Клико. Наитие не обмануло ее: внизу как раз провозили осужденных; сегодня повозок было тоже семь. Как всегда, она не смогла отвернуться и простояла там, пока кортеж не скрылся из виду.

«В самый, самый последний раз».

И вновь потянулись постылые часы. Тени внизу едва заметно удлинились, снег на крышах слегка порозовел, а небо чуть-чуть посерело. И вот уже не осталось сомнений: солнце наконец и вправду садится, улицу потихоньку окутывают сумерки, а «Приют лебедушек» заканчивает на сегодня торговлю. До полуночи все еще далеко, но теперь они хоть немного развеются, как обычно, спустившись на кухню.

Последняя трапеза с семьей кондитера. Баранина, тушенная с травами, хлеб, красное вино. Мастер Кенубль и его жена вели себя оживленней обычного, видимо, чтобы скрыть смущение. Мальчики шумели, задавали вопросы, были возбуждены приобщением к тайне и опечалены расставанием с Принцем во Пухом. Элистэ вдруг поняла, что полюбила Кенублей: она будет по ним скучать и тревожиться о них.

После ужина ребят, отправили спать. Они попрощались с гостями и обменялись сдержанными рукопожатиями, ибо парнишки Кенубль ни в жизнь бы не стерпели поцелуев. Однако на глазах у юного Тьера блеснула слезинка-другая, когда он прощался с Принцем во Пухом:

– Не забывайте кормить малыша!

А Брев еще раз посоветовал:

– Запомни, Листе. Коли схватят – коленом в пах, кулаком по сопатке!

Мальчики ушли, мадам Кенубль удалилась следом.

Мастер Кенубль вызвался составить гостям компанию до половины двенадцатого, когда они предполагали отбыть. Он снесет вниз их багаж, проверит, не бродит ли рядом патруль, а потом наймет и подгонит фиакр. Эти любезности, утверждал мастер Кенубль, он оказывает им исключительно ради собственного удовольствия, причем говорил он это с такой убежденностью, что Элистэ нисколько не усомнилась в его искренности. Во времена своего пребывания в Бевиэре она ни за что не поверила бы в подобный альтруизм и подняла бы его на смех, как тогда было модно. «Самоотверженность – всего лишь высшая и совершенная степень непомерного самолюбия», – процитировала бы она во Ренаша. Погиб, погиб… Теперь она не имела права так думать.

Медленно, бесконечно медленно тянется время. Ночь раскручивается, как усталая часовая пружина. Догорает огонь в очаге; все в мире замирает. Вещи принесены с чердака, уснувшая собачка упрятана в саквояж. Мастер Кенубль исчезает на пять минут, возвращается, ведет их через кухню и темный торговый зал к дверям, за которыми ждет фиакр. Патруля не видно, улица пустынна. Нищие тоже попрятались – будь погода теплее, они бы жались по соседним парадным. В дверях – последние слова прощания, быстрые рукопожатия, и сразу на улицу, где морозный воздух мигом обжигает лицо. Элистэ в последний раз оглянулась на «Приют лебедушек», расписанный обманными красными ромбами. Мастер Кенубль стоял в дверях со свечой в руке. Пламя выхватило на косяке металлический отблеск. Еще не успев сообразить, что означает этот золотистый блик, Элистэ инстинктивно насторожилась и резко вскинула руку. Проследив за ее взглядом, мастер Кенубль заметил прилепившуюся к косяку гниду Нану. Он спокойно стянул с ноги тяжелый башмак и прихлопнул «шпионку» точным ударом, словно всю жизнь ничего другого и не делал. Затем бесстрашно улыбнулся и с торжеством показал подошву с прилипшим разводом золотой фольги. Таким он и остался в памяти Элистэ. Она быстро повернулась и поспешила за спутницами; которые уже садились в фиакр.

Они еще успели помахать кондитеру рукой из окошка; затем фиакр скрипнул, подпрыгнул и тронулся с места.

Дорога через Набережный рынок к Южной Арке заняла всего пятнадцать минут. На рынке не было ни единой живой души, витрины лавок и павильонов скрывались за крепкими ставнями, а нищий люд, обычно ютящийся тут по ночам, перебрался туда, где теплее. Но Элистэ, уставшую от однообразия, этот пустынный вид волновал своей непривычной новизной; всю дорогу она просидела, приклеившись к окну экипажа.

Фиакр дернулся и замедлил ход. Сквозь мрак проступил прямоугольник Южной Арки, высвеченный с обеих сторон светом уличных фонарей. Все то же безлюдье, да оно и к лучшему. Если кавалер и находился где-то поблизости, он не спешил о себе заявлять: неизвестно еще, кто приехал в фиакре и что за извозчик.

Экипаж остановился. Женщины вышли, и фиакр укатил. Осторожно ступая по неровному пласту снега, который в любую минуту мог податься у них под ногами, они поспешили укрыться под аркой, дававшей хоть какую-то защиту от ветра, и сбились в кучку, дрожащие, однако преисполненные надежды.

Ждать пришлось три или четыре минуты. Из темного переулка появился закутанный в плащ мужчина и быстрым шагом направился к арке. Элистэ пригляделась. Невероятно, как способен измениться человек всего за несколько недель. Мерей оказался не столь высок, как она помнила, и осанка его почему-то не отличалась внушительностью, как ранее. При этом шел он по-юношески бодро и весело, что не вязалось с ее представлением о преклонных годах кавалера. Просто невероятно. Аврелия стояла рядом и от нетерпения ломала руки, волнение ее возрастало с каждой секундой. Не успела Элистэ толком разглядеть пряди светлых полос, выбивающихся из-под шляпы у того, кто к ним приближался, как ее кузина бросилась к незнакомцу с радостным визгом:

– Байель! Байель!

– Возвышенная дева! – Байель во Клариво схватил ее за руки. – Дорогая Аврелия! Как я счастлив снова вас видеть! А ваши письма – знали бы вы, что они для меня значили!

– А я все эти жуткие недели только и жила что вашими письмами!

У Кэрт глаза полезли на лоб, Элистэ вопросительно посмотрела на Аврелию, а Цераленн наградила ее таким же ледяным взглядом, как земля у них под ногами. Почувствовав, что все внимание приковано к ней, Аврелия украдкой виновато покосилась на спутниц. Она потянула Байеля за руку и сказала нарочито весело:

– Вот мои родственницы, они, конечно, очень рады вас видеть. Нам повезло, у нас теперь такой храбрый защитник! Правда, повезло, мадам? А, кузина?

Ее слова прозвучали без особой уверенности – даже Аврелии со всем ее притворством трудно было выдать худенького семнадцатилетнего Байеля во Клариво за надежного защитника.

Последовало холодное возмущенное молчание. Улыбка Аврелии увяла. Однако Байель повел себя достойно. Он поцеловал дамам ручки и обратился к Цераленн:

– Графиня, я понимаю, что вы могли бы выбрать более достойного сопровождающего. Поэтому я объясняю ваше любезное приглашение встретиться здесь этой ночью скорее великодушием, нежели необходимостью.

Приглашение? Элистэ, не веря своим ушам, сверлила Аврелию взглядом, та же упорно смотрела в землю.

– Тем не менее, мадам, – продолжал Байель, – я вооружен, а это чего-нибудь да стоит. – Он распахнул плащ и показал заткнутый за пояс пистолет. – Я стреляю вполне прилично и, возможно, смогу быть вам полезен. В надежде на это отдаю себя в полное ваше распоряжение.

Он был такой юный и беззаветно искренний, что не мог не нравиться.

«Аврелия его не стоит», – подумала Элистэ.

Цераленн, и та не устояла; взгляд ее потеплел.

– Это любезное предложение делает нам честь, Возвышенный господин. Мы с благодарностью принимаем его. Однако соблаговолите меня просветить. Я не ошибусь, предположив, что эта юница, за которую я отвечаю, находилась с вами в переписке?

Байель покраснел.

– Уверяю, графиня, наши письма были вполне невинны и благопристойны…

– Не сомневаюсь, что лично ваши письма такими и были, но суть не в этом. Каким образом вы обменивались письмами?

– Брев, – мрачно предположила Элистэ.

– О Чары! Ну и догадлива ты, кузина! Да, малыш Брев Кенубль был нашим тайным посредником, каждый день носил письма, – безмятежно призналась Аврелия. – Он оказался отличным парнем, а уж как ему нравилось это приключение! Как бы мы обошлись без него?

– Действительно, как? – ядовито заметила Цераленн. – И все же ты не желаешь видеть главного, юница. При всей твоей глупости тебе никогда не приходило в голову, что ежедневный обмен письмами могут заметить и проверить – к нашей всеобщей погибели? Или ты забыла о методах наших врагов? Ты понимаешь, как чудовищно твое безрассудство?

– Да хватит! – тряхнула головой Аврелия. – Не бранитесь, бабуля! В конце-то концов, все обернулось к лучшему, верно? Нас ведь не обнаружили, ничего плохого не случилось, а Байель нас защитит, что еще нужно? Да улыбнитесь же ему наконец!

«Чтоб ей пусто было, – подумала Элистэ. – Ну и дрянь!»

– Все в порядке, и нечего на меня злиться!

– Не моего гнева бойся, юница Аврелия, но гнева кавалера. Глупое твое безрассудство подставило нас всех под удар, и если он не захочет теперь прийти нам на помощь, я полностью его оправдаю.

– Вы прекрасно знаете, графиня, что я не могу ни в чем вам отказать,

– ответствовал кавалер во Мерей, выступив из тени. Было ясно, что он давно прислушивался к разговору.

Элистэ вздрогнула: она не заметила, как он подошел. Мерой поклонился с врожденной грацией, которую не могли притупить ни годы, ни обстоятельства этой встречи, и выпрямился во весь рост, превратившись в того высокого мужчину, каким она его помнила, ясноглазого и убеленного благородными сединами.

– Вы по-прежнему возникаете, как призрак. Мерой, – невозмутимо заметила Цераленн.

– Нам всем следует превратиться в призраков, мадам, чтобы преуспеть в задуманном. А теперь – к делу. – Во Мерей окинул взглядом улицы, оценивая длину кварталов. – Тут юный Клариво сможет помочь: мы разделимся на две группы, чтобы большая компания не привлекла внимания. Графиня и Возвышенная дева во Дерриваль пойдут со мной, Клариво будет сопровождать Возвышенную деву во Рувиньяк и горничную.

«Ну вот, видите?!» – выражал торжествующий взгляд Аврелии.

– Сначала уйдем мы трое. Выждите минут пять и идите следом, – распорядился во Мерей.

– Куда? – выказывая знание дела, тихо спросил Байель.

Элистэ вспомнила, с каким самообладанием он держался в тот день, когда толпа растерзала мадам во Бельсандр. Воистину она, ее родичи и служанка оказались под надежной защитой. На таких мужчин можно положиться без оглядки. Она уже готова была идти за ними и нетерпеливо постукивала по мостовой каблучком.

Во Мерей подробно объяснил, куда и как сворачивать. Им требовалось дойти до разоренной табачной лавки в пятидесяти шагах от южной городской стены, которая в этом месте проходила по внутреннему берегу реки Вир. Большие ворота, ведущие к пристани, тщательно охранялись, соседние же кривые проулки, закоулки и лавчонки, которыми за многие столетия успела обрасти городская стена, не привлекали внимания властей. Подземный ход начинался из подвала некоего склада, расположенного в одном из таких проулков.

Байель внимательно выслушал и кивнул. Он хорошо запомнил маршрут. Да, они подождут пять минут и лишь тогда последуют за кавалером, сохраняя положенную дистанцию.

Итак, первая группа тронулась в путь. Элистэ, прижимая к себе саквояж, едва не падала, скользя по обледенелой мостовой. Мерей, против обыкновения, не обращал внимания на злоключения милых дам. Обеими руками он крепко вцепился в пистолеты под плащом и все время оборачивался, приглядываясь к пустынной улице, особенно к выходящим в нее проулкам, затененным навесами парадных. Но им везло – на своем пути они не встретили ни патруля, ни случайных пешеходов. Похоже, сам мороз пришел им на помощь. Пробирающий до костей ледяной ветер прогнал шерринцев с улиц. Но не всех. Вот слева, в тупичке, маленькая группа бродяг сгрудилась у кучи тлеющих отбросов. «Ну, этих-то не стоит бояться», – подумала Элистэ, и сердце ее дрогнуло от жалости. В такую-то ночь остаться без крова! И как они умудряются дойти до такого?

Они шли уже минут десять, и Элистэ оглянулась. Никого и ничего. Не видно ни Байеля, ни его спутниц. Пустая тихая улица. Еще десять минут ходьбы по выщербленным полутемным улочкам, навстречу ледяному ветру, который обжигал кожу, и наконец они очутились перед заброшенной лавкой; над дверями, запертыми на большой висячий замок, скрипуче покачивалась на ветру выцветшая вывеска с рисунком табачных листьев. Окна были заколочены досками, на которых красовался знакомый знак – печать конфискации по приказу Конгресса. Элистэ вопросительно посмотрела на кавалера. Во Мерей невозмутимо извлек ключ, отпер замок, впустил их в лавку и закрыл дверь на засов.

Внутри было темно и холодно, словно в леднике, но все же хоть какая-то защита от ветра. Элистэ остановилась, ожидая, что кавалер зажжет свечу, но он этого не сделал. Да и не мог, сообразила она, – риск слишком велик: лавочка считалась заброшенной. Через несколько секунд она, впрочем, освоилась и начала воспринимать слабый свет, просачивающийся в щели (специально оставленные, чтобы вести наблюдение?) между досками, которыми забили окна, и сквозь зарешеченное слуховое оконце. С большим трудом Элистэ различала черные силуэты своих спутников. Комнату она совсем не видела, но каким-то шестым чувством поняла, что та пустая и маленькая.

– Как вам удалось обнаружить это место. Мерей? – осведомилась Цераленн с мимолетным интересом путешественницы, взирающей на местные достопримечательности.

– Отнюдь не благодаря случаю, мадам, – ответил он так тихо, что женщинам пришлось скинуть капюшоны, чтобы расслышать. – Мне довелось как-то прочесть о тоннеле – он считался образцом строительного искусства,

– который контрабандисты проложили под стенами Шеррина и вывели в подвал частного особняка за городом; в прошлом веке особняк действительно существовал. Посвятив розыскам несколько месяцев, я вышел на эту лавку, которую и перекупил – само собой разумеется, на чужое имя. Теперь она принадлежит мне. Кстати, печать Конгресса на окнах – подделка; их расписал мой сообщник, не лишенный художественной жилки.

– Удачная мысль.

– Отпугивает не в меру любопытных. Что до тайного хода, то он не обманул. Вот уже много месяцев он служит мне верой и правдой; будем надеяться, послужит и впредь.

– Превосходно, кавалер.

«Так ли дорога во Мерею похвала Цераленн, как ей? – подумала Элистэ.

– Пожалуй, да».

В дверь едва слышно поскреблись. Мерей глянул в щель, отодвинул засов и приоткрыл дверь, чтобы впустить Байеля, Аврелию и Кэрт. Аврелия висела на руке у Байеля, а Кэрт тащила два саквояжа.

– О Чары! Ну и темнотища! – воскликнула Аврелия.

– Тихо! – приказала Цераленн.

– Но я ничего не вижу – ничегошеньки!

– Держите меня за руку, Возвышенная дева, и я вас поведу, – тихим голосом предложил во Мерей. – Когда сойдем вниз, у нас будет свет. А пока что постарайтесь успокоиться.

– А, так это вы, кавалер! Но где вы? Нет, невозможно… а, вот вы где! Да! Байель, возьмите меня за другую руку, не то, клянусь, я и шагу не сумею ступить. Ну же, Байель, вот моя рука, поспешите, или я от страха упаду в обморок! Ох, наконец-то!

«Хорошо, что она хоть визжать перестала», – отметила про себя Элистэ.

Все шестеро взялись за руки, и во Мерей повел их через комнату, вокруг какой-то доходящей до груди стойки, вероятно прилавка, через заднюю дверь и вниз по лестнице, в тесный слепой подвальчик, пахнущий плесенью. Здесь кавалер зажег свечу. В колеблющемся свете проступили сырые каменные стены, низкий потолок и растрескавшийся, с лужицами, пол. Подвальчик оказался совершенно пуст, и никакого другого выхода, помимо того, которым они спустились, видно не было.

Во Мерей направился к противоположной стене и вставил другой ключ в отверстие, которое они приняли за естественную щербинку в камне. Щелкнул секретный замок, взвыли петли, и дверца открылась. Неправильной формы, облицованная камнем, который ложился заподлицо со стеной, она и вправду была незаметна. Неизвестному мастеру, ее творцу, было чем гордиться.

Как хитро придумано! Замечательное изобретение. Не удивительно, что кавалеру удавалось столько месяцев водить за нос народогвардейцев, и так будет и впредь. Элистэ с улыбкой смотрела, как дверца распахивается, открывая темный проход. «Спасибо, контрабандисты, кто бы вы ни были».

Но радость ее оказалась преждевременной. Наверху послышался треск вышибаемой двери, и по дощатому полу загрохотали торопливые шаги. Аврелия и Кэрт невольно взвизгнули, привлекая внимание преследователей.

– Внутрь, живо! – кавалер распахнул дверцу.

Кэрт застыла, уставившись на лестницу. Схватив горничную за руку, во Мерей толкнул ее в черный проем.

Грохот шагов, дрожащее желтое пламя, и трое народогвардейцев уже тут как тут. Во Мерей, отбросив свечу, схватился за пистолеты.

– Бегите! – приказал он.

– Стой! – оглушительно прогремел выстрел, следом еще несколько, без перерывов, словно единым залпом. Пуля врезалась в камень над головой Элистэ, она испуганно вскрикнула и кинулась в открытую дверцу. Аврелия, всхлипывая, поспешила за ней. Позади шла схватка; впереди – сплошной мрак.

Когда выстрелил первый народогвардеец, Байель во Клариво ответил тем же и уложил противника, Но пуля, посланная вторым солдатом, вошла юноше точно между глаз, убив его на месте. Во Мерей и третий гвардеец – их разделяло не более семи-восьми футов – выстрелили одновременно. Гвардеец рухнул, но и Мерей опустился на пол, раненный в грудь. В живых остался один народогвардеец. Обогнув упавшего кавалера и едва глянув на Цераленн, он бросился к тайному ходу. Во Мерей чуть приподнялся, наставил второй пистолет и нажал курок. Раздался выстрел, брызнула кровь, гвардеец повалился на пол. Кавалер выронил пистолет и откинулся на спину; он задыхался.

Цераленн опустилась на колени, взяла его за руку и крепко сжала. В углу валялся опрокинутый фонарь, продолжая гореть. В его неверном свете Цераленн видела смертельную рану кавалера, различала его лицо с заострившимися чертами и характерной синюшной бледностью. Она застыла над ним, в глазах блестели слезы.

– Графиня? – с трудом прошептал он.

– Я здесь. Мерей.

– Я вас не вижу, в глазах все плывет.

– Это пройдет. Мы отнесем вас к хирургу. Организм у вас могучий, через несколько недель вы будете на ногах.

– Мы никогда не лгали друг другу, не стоит начинать и сейчас.

– Не стоит.

– Где девушки?

– Убежали в подземный ход.

– Ступайте за ними.

– Через минуту. Нет нужды спешить, здесь нам ничто не грозит. Вы спасли нас. Мерей, слышите? Вы всех нас спасли. – Пока она говорила, наверху по половицам загрохотали шаги. Для Цераленн этот грохот был оглушительней пушечной канонады, но кавалер ничего не услышал. У него начались судороги, он едва не раздавил ей руку. Сверху обрушился сноп яркого света. Положив ладонь ему на щеку, она осторожно и нежно отвернула его лицо от лестницы.

– Вывезите девушек за границу, графиня. Будьте благоразумны хоть на этот раз.

– Я в точности исполню ваш совет. – Гром сапог на верхней площадке. – Мы проследуем в Стрелл, где присоединимся к тем многим, кто обязан вам жизнью. Вы славно потрудились, кавалер. Благородно, поистине благородно.

От этих слов глаза его на миг вспыхнули. Он вздохнул, и жизнь отлетела от него. Цераленн стояла на коленях у мертвого тела.

Четверо народогвардейцев спустились по лестнице. Они на миг замерли при виде последствий побоища – пять трупов, море крови, едкая гарь пороха, старуха, держащая за руку мертвеца и не обратившая на них внимания, – но тут же быстро пришли в себя. Трое бросились в подземный ход, четвертый остался охранять дверцу. Вскоре эхо донесло до него радостные крики товарищей:

– Гляди – бонбошки! Бонбошки!

Самых юных и красивых девушек называли бонбошками Кокотты.

Ход был кривой, узкий, низкий и сырой. Первые несколько футов еще можно было что-то разглядеть благодаря слабому свету, проникавшему из подвала. Далее – тоннель непроглядного мрака, и никто не ведал, сколько он тянется. Девушки остановились на границе тьмы, не зная, как быть – вернуться или идти вперед. Наконец Элистэ, взяв на себя ответственность, распорядилась продвигаться цепочкой вперед. Остальные с готовностью повиновались, радуясь, что теперь у них есть старшая. Они осторожно пошли, согнувшись под нависающим сводом: Элистэ первая, за ней Аврелия, одной рукой цепляясь за плащ кузины, другой – за накидку Кэрт. Элистэ по-прежнему несла саквояж с Принцем во Пухом, выставив вперед свободную руку и, прежде чем шагнуть, всякий раз Пробовала землю ногой.

Они продвигались медленно, неуверенно, но все-таки продвигались. Элистэ отклонилась вправо и облегченно вздохнула, ощутив под пальцами грубую кладку стены тоннеля. Сквозь перчатку просочилась холодная сырость. Теперь можно было прибавить шагу: в темноте легче идти, держась за стенку, как-никак стена вселяет уверенность. Но где остальные – Цераленн, Мерей, Байель? Куда они подевались?

«Немного отстали, – успокаивали она себя. – Сейчас они нас догонят. Обязательно».

И действительно, сзади раздались шаги, блеснул луч света. Элистэ обернулась и увидела преследователей – свору народогвардейцев. Тоннель огласился радостным улюлюканьем. Беглянки рванулись вперед, но что они могли – напуганные, растерянные, да еще в длинных юбках, которые путались в ногах? Гвардейцы их быстро нагнали. Элистэ оцепенела, с ужасом осознав, что ее и в самом деле схватили. Она инстинктивно влепила мерзавцу пощечину

– так в свое время она ударила бы дерзкого серфа, – и тот, быстро среагировав, отвесил ей такую оплеуху, что она вскрикнула, скорее от неожиданности, чем от боли.

– Вы арестованы, бонбошки, – без всякой злобы сказал один из гвардейцев. – Пошли.

Обратный путь они проделали быстрым шагом, причем пленницы двигались словно во сне. Сопротивляться в любом случае не имело смысла: детины, от которых разило чесноком, были им не по силам. Гвардеец небрежно держал Элистэ одной рукой, но его пальцы сошлись на ее предплечье в такой мертвой хватке, что ее рука занемела. Они снова прошли через хитрую дверцу, теперь переставшую быть тайной, и взорам девушек предстал усеянный окровавленными телами подвал. Кавалер во Мерей, чьи зоркие глаза навечно закрылись; три мертвых народогвардейца; юный Байель во Клариво с обезображенным лицом, при виде которого глаза у Аврелии чуть не вылезли из орбит. Она прижала руку ко рту, подавляя рвущийся крик.

Элистэ же первым делом ощутила не горе и не ужас, а тошноту. В животе сделалось муторно, ее чуть не вырвало Хватая ртом воздух, она беззвучно молилась о выдержке. Ей не хотелось опозорить ни себя самое, ни бабушку, которая стояла, гордо выпрямившись, с сухими глазами. Тошнота отпустила. Элистэ заметила, что страж Цераленн успел прибрать к рукам ее саквояж – обычное дело для этих стервятников в человеческом обличье. Судя по бесстрастному выражению лица гвардейца, он еще не понял, что стал обладателем одной из крупнейших коллекций драгоценных камней во всем Вонаре. Охранник Элистэ тут же последовал его примеру и вырвал саквояж из рук своей пленницы. Ее окатило волной холодной ненависти, от боли застыло лицо. Подобно бабушке, Элистэ выпрямилась, стараясь казаться безразличной. Кто-то чуть дернул ее за рукав – испуганная и дрожащая Кэрт. Элистэ взяла служанку за руку и крепко сжала. «Мужайся», – говорило это пожатие.

Народогвардейцы явно ликовали. Они потеряли троих товарищей, но зато выследили знаменитого неуловимого во Мерея; обнаружили тайный ход, который теперь закроют раз и навсегда, отрезав Возвышенным последний надежный путь к бегству; убили второго изменника из Возвышенных и взяли в плен четырех женщин, три из которых способны украсить собой любой кортеж обреченных. Безусловно, большая удача, за которой наверняка последуют благодарности, денежные вознаграждения, а то и продвижение в сержанты.

– Поглядеть, какая большая удача вышла из какой-то мелочи, – наставительно заметил сержант, – всякому хороший урок! Вы только подумайте, почему так случилось? Просто одной гниде посчастливилось заприметить, как некий сопляк снует с письмами между кондитерской и другим домом. Кому могло прийти в голову, чем обернется подобная чепуха? Над этим стоит подумать. Дамочки, верно, уже задумались. Кондитеру с семейством тоже это предстоит, как и тому несчастному дураку, который прятал у себя Байеля во Клариво.

Их ждала «Гробница». До «Сундука» было ближе, но народогвардейцы, приспешники Уисса Валёра, отвозили своих пленников только в «Гробницу». Одного человека оставили сторожить лавочку, пообещав прислать подкрепление, чтобы унести трупы и заложить тайный ход. Остальные поднялись по лестнице, прошли через пустое помещение и вышли из парадной двери на ледяной ветер.

Перед входом стоял экипаж – одна из тех зловещих закрытых карет, что наводили ужас на всех. При виде его Аврелия дала выход долго копившейся истерике. Из ее уст внезапно вырвался какой-то нечеловеческий, запредельный визг. Она запрокинула голову и закрыла глаза, жилы у нее на шее вздулись, словно канаты, а истошный крик, казалось, рвет ветер на части. Тут уж народогвардейцам стало не до смеха. Опешив, они вылупили глаза на пленницу, которая, непонятно с чего, вдруг как с цепи сорвалась: принялась выворачиваться, отбиваться, лягаться, царапаться, кусаться и молотить кулачками. Аврелия продолжала биться в истерике, и пронзительный визг, который со свистом вылетал сквозь ее стиснутые зубы, постепенно перешел в отчаянный вопль, от которого лопались барабанные перепонки.

Эти крики разбудили Принца во Пуха и привели его в состояние бешеной ярости. Он залаял и начал дергаться в своей тесной тюрьме. Саквояж в руке у гвардейца заходил ходуном, он с проклятием разжал пальцы и с суеверным ужасом уставился на дорожную сумку, которая, взлаивая, подпрыгивала на мостовой у его ног. Покалывание в руке подсказало Элистэ, что хватка гвардейца ослабла, хотя он по-прежнему делал ей больно. О, если бы она могла ответить ему тем же…

«Если тебя схватит экспр, ты ему – коленом в пах, а кулаком по…»

Тело ее сработало быстрее разума. Еще не успев сообразить, что будет делать, Элистэ повернулась лицом к своему стражу, задрала юбку свободной рукой и со всей силы вогнала колено тому в пах. Результат оказался поистине чудодейственным. Гвардеец, хрюкнув, сложился пополам, а она, легко вывернув руку, заехала кулаком ему в лицо. Пальцы пронзила острая боль. Сломала костяшки? Неважно, дело того стоило. Гвардеец, охнув, рухнул на мостовую. Элистэ подхватила юбки, повернулась и кинулась вверх по улице.

Было холодно и темно, ноги скользили на обледенелых булыжниках, однако в жизни она еще не неслась с такой скоростью. Кровь бурлила в жилах, ноги работали все быстрей и быстрей, ей казалось, что она не бежит, а летит, и нет ничего, что могло бы ее остановить. Но нечто летело рядом столь же быстро, нечто жужжало, застилало ей глаза золотистым мельканием, подгоняло острым жалом. За ней увязались две гниды Нану, которые нередко сопровождали закрытые кареты Народного Авангарда. Если ей не удастся от них ускользнуть, то не стоит и убегать. Жужжанье, укол, острая боль в шее, заставившая ее споткнуться. Она ударила рукой по мельтешащей твари, промахнулась и, опустив голову, с рыданьем продолжала бежать, боясь оглянуться.

Сержант народогвардейцев оказался в очень трудном положении, решение требовалось принять немедленно. Их было четверо, включая его самого. Один остался в табачной лавке, второй временно вышел из строя, а третий пытался совладать с истеричной вопящей бонбошкой. Он бы и сам мог пуститься вдогонку, но на кого оставить двух других пленниц?

– Поймай эту сопливую сучку, а я тут пригляжу, – прохрипел пострадавший от Элистэ гвардеец, поднимаясь на ноги и опираясь на мушкет.

Решив, что тот действительно сможет справиться с двумя девушками и старухой, а упускать беглянку не стоит, сержант было рванулся в погоню, когда одна из пленниц заговорила:

– Да, немедленно верните ее. – Кэрт гордо выпрямилась, на лице ее появилась капризная гримаска. Она в точности воспроизвела произношение и интонации Элистэ. – Не могу же я обойтись без служанки.

Аврелия, у которой не осталось уже ни сил, ни голоса, перестала скулить и воззрилась на Кэрт круглыми глазами, в которых стояли слезы. Даже Цераленн встрепенулась.

– Не может обойтись! – расхохотался сержант, обдав их брызгами слюны.

– Нет, чтоб так задаваться – расскажи, не поверят. Ладно, пусть себе убежит – из-за какой-то субретки не стоит задерживаться, – распорядился он. – А вы, Возвышенная дева, не переживайте – недолго вам без нее обходиться. Ладно, пошли.

Но прежде чем двинуться, один из гвардейцев осторожно перерезал штыком ремень саквояжа Элистэ и откинул крышку. Из сумки вынырнула шелковистая мордочка Принца во Пуха. Он звонко тявкнул, и гвардейцы зашлись от смеха. Выбравшись из саквояжа, песик принялся яростно их облаивать. Наконец бывший страж Элистэ, озверевший от никак не утихающей боли, пришиб собачку двумя ударами приклада.

Пленниц затолкали в карету, и она с грохотом укатила в ночь.

20

К счастью, гниды Нану отличались удивительной тупостью. Элистэ совсем выдохлась, однако не сумела скрыться от преследовательниц и решила отказаться от дальнейших попыток. Бежать не осталось сил. Ей было необходимо отдохнуть, даже если бы за это пришлось заплатить жизнью. Хватая ртом воздух, она рухнула на низкую ступеньку под навесом парадной двери какого-то дома, привалилась головой к стене и смежила веки. Когда она вновь их открыла, одна из гнид сидела на расстоянии ладони от ее лица, уставившись на девушку дюжиной своих глазок; золотистый панцирь твари поблескивал в свете ближнего уличного фонаря. Не поворачивая головы, Элистэ украдкой стянула с ноги башмак, тщательно примерилась и быстро нанесла удар. Попала. Тварь была раздавлена с громким хрустом. Второй что-то не было видно – наверняка полетела докладывать собранную информацию своей августейшей Матушке, засевшей ныне на крыше столичного Арсенала.

Элистэ поглядела на подошву с разводами золотой фольги – совсем как на башмаке мастера Кенубля.

Мастер Кенубль, разоблаченный роялист, за которым охотится Народный Авангард. Мастер Кенубль, обреченный, проклятый со всем своим семейством – всех, всех их скормят Кокотте.

Предупредить! Цераленн, Аврелию и Кэрт уже не спасти, во Мерея и Байеля – и подавно, но, может быть, семью Кенубль еще не поздно? Она сию же минуту пойдет в «Приют лебедушек».

Но куда идти? Элистэ глянула в обе стороны пустынной улицы. Безмолвно, темно, незнакомо. Она не имела ни малейшего представления, где находится и как найти дорогу в городских лабиринтах. Спросить некого, в этот поздний час фиакров – и тех не видно. Ладно, как-нибудь справится. Улица Клико должна находиться в северном направлении, но где он, север? Ей могли бы подсказать звезды, если бы она говорила на их языке. Жаль, что она слушала Дрефа вполуха, когда он в свое время пробовал ей объяснить. Правда, имелся еще один указатель, куда ближе звезд и много понятней, – река Вир. Она текла на север, это знала даже Элистэ.

Значит, к реке. Сердцебиение успокоилось, дыхание выровнялось. Она снова могла двигаться – и это было необходимо, ибо кровь замедлила бег в ее жилах, руки и ноги закоченели от холода, а пот на лбу стал совсем ледяным. К реке!

Но отыскать Вир оказалось не так-то просто. Элистэ бродила вслепую по кривым улочкам, то попадая в тупики, то натыкаясь на стены огороженных двориков. Ветер беспрепятственно забирался под плащ, обдавая кожу ледяным дыханием. И тогда Элистэ впервые пришло в голову – ей негде укрыться от ветра, во всем Шеррине для нее не найдется убежища, и не к кому обратиться за помощью. Не осталось ни родных, ни знакомых, ни слуг. Не у кого искать защиты. А без помощи ей конец – она замерзнет от холода прямо на улице.

«Нет, не замерзну. Не позволю. Если придется, как-нибудь выпутаюсь собственными силами. Что-нибудь да придумаю».

От этой мысли ей стало теплее, как будто она прикоснулась к некоему внутреннему огню.

И вскоре она, выйдя из узкого переулка, оказалась над Виром, который во мраке катил свои черные волны на север. Далеко впереди, едва различимая в темноте, цепочка огоньков обозначала старый Винкулийский мост. К нему и направилась Элистэ.

Идти пришлось дольше, чем она рассчитывала. И дальше. Из-за корки спрессованного снега на мостовой у нее онемели ноги. Против такого лютого холода самая твердая решимость – и та долго не протянет. Когда Элистэ заметила у реки кучу бродяг, сбившихся под навесом над жаровней с редкими тлеющими углями, она не утерпела и решила подойти хоть на несколько минут, чтобы отогреть онемевшие руки и ноги.

Бродяги с готовностью потеснились – пять человек, так плотно укутанные в тряпье, что различить их черты, силуэты, определить возраст и даже пол было никак невозможно. Она по привычке поблагодарила их, и пять бесформенных голов повернулись к ней как одна. Тут до нее дошло, что голос и манера выдают ее целиком и полностью. В каждом ее слове и жесте проступала Возвышенная. Одежда ее также бросалась в глаза на фоне жалких лохмотьев. Ее юбки и плащ, даром что были помяты и в беспорядке, уже одной своей простотой подчеркивали дороговизну материала, из которого были пошиты. Безликие призраки мигом поняли, кто она, и от этой догадки у нее оборвалось сердце. Окажись неподалеку патруль, они, вероятней всего, сдали бы ее властям за положенное вознаграждение в пять рекко – целое состояние для таких бродяг. Но, к счастью, в эту морозную ночь ей, видимо, не грозила опасность с их стороны. В другой раз удача может ей изменять.

Никто не сказал ни слова. Элистэ задержалась настолько, чтобы хоть чуть-чуть отошли руки и ноги, и поспешила своей дорогой, спиной ощущая взгляды бродяг. Она шла вдоль правого берега Вира, явно приближаясь к мосту – свет фонарей становился все ярче Еще двадцать минут против ветра, показавшиеся ей двумя часами, – и старый Винкулийский мост предстал перед нею во всей красе. Справа раскинулся Набережный рынок. Теперь она знала, где находится: в добрых сорока минутах ходьбы от «Приюта лебедушек» – и то если бы она не устала и была полна сил. Но сейчас? Ноги едва переступали, грязные обледенелые юбки тянули к земле; она не шла, а тащилась. Сколько еще идти? Небо на востоке уже начинало сереть.

«Скорей, скорей, скорей!»

Но ноги отказывались подчиняться.

Вконец измотанная, спотыкаясь на каждом шагу, Элистэ пересекла рынок. А небо безжалостно подгоняло. И тут противу ожиданий ей улыбнулась удача: послышался скрежет колес по обледенелым булыжникам, и на ночной улице появился одинокий фиакр. Она помахала рукой, удивленный возница остановился. Сказав куда ехать, Элистэ забралась внутрь. Экипаж покатил, а она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и погрузилась в полудрему.

Фиакр медленно трясся по улицам, небо заметно светлело. Когда они выехали на улицу Клико с ее лавочками и жилыми домами, высоких крыш уже коснулся рассвет. Фиакр остановился, возница потребовал деньги. Элистэ совсем забыла, что придется платить за проезд. Она сунула руку в карман за вязаным кошельком, где держала с пригоршню бикенов – мелочь на чаевые носильщикам и слугам, единственные деньги, которые ее высокое положение в прошлом обязывало всегда иметь при себе. Высыпав монетки на ладонь, она протянула их вознице.

Он взял мелочь, наметанным глазом определил сумму и заявил:

– Мало, нужно еще двадцать пять.

Элистэ с удивлением уставилась на возницу. Мало? Но что прикажете ей делать? Какая глупость! Она же отдала все, что у нее было. Он повторил свое требование. До чего же он глуп! Она повернулась и пошла.

– Эй, вы! – заорал тот сердито.

Когда-то подобный тон вызвал бы у нее презрение или гнев, но теперь она познала унижение и всего боялась. Страх подхлестнул Элистэ, она забыла про усталость и побежала. За спиной раздались разъяренные крики возницы, цокот копыт и гром колес. Она успела нырнуть в узкий проход между двумя лавками, и фиакр проехал мимо. Элистэ позволила себе с минутку отдышаться и перевести дух, прижавшись спиной к холодной стене, затем осторожно выглянула из-за угла. Улица Клико оживала. В окнах затеплился свет, за шторами замаячили тени. Двое или трое торговцев уже расположились на мостовой со своими тележками, редкие пешеходы спешили, горбясь от пронизывающего ветра.

А «Приют лебедушек»? Из своего укрытия она не могла его видеть. Фиакр уехал. Прикрыв лицо отворотом капюшона – в такую погоду это не могло вызвать подозрений, – Элистэ выскользнула на улицу, пробежала последние полквартала…

И на бегу остановилась, юркнув в тень: у «Приюта лебедушек» стояли на страже народогвардейцы. Судя по скучающим физиономиям, они торчали здесь довольно давно. Рядом сшивалось несколько зевак в надежде на любопытное зрелище. На двери кондитерской красовался огромный новенький алый ромб – на сей раз настоящий.

Кенублей уже увезли, а их собственность конфисковали в пользу Республики-Протектората. Элистэ опоздала, опоздала на несколько часов. Силы и решимость разом оставили ее. Она сникла, как подрезанный колос.

На две-три минуты она, видимо, погрузилась в беспамятство – глядела на «Приют лебедушек» и ни о чем не думала. Но в конце концов ее взор оторвался от двери кондитерской и скользнул вверх по стене, к узкому оконцу в тени карниза, этой чердачной смотровой бойнице, и ей показалось, что она уловила скрытый блеск своих же глаз, следящих за улицей со ставшего ей привычным наблюдательного поста. Конечно же, она сейчас очнется и обнаружит, что и вправду стоит там и смотрит вниз, на улицу Клико. Ей не впервой переживать такие видения.

Но, увы, это был не сон. Она стояла на мостовой. Порыв ледяного ветра пронесся по предрассветной улице, заставив ее содрогнуться.

«Как быть теперь? Что делать?»

Холод пробирал Элистэ до костей, тяжелая намокшая одежда почти не грела. Она натерла ноги и так устала, что ломило все тело. Изнеможение и страх пока еще заглушали чувство голода, но пронизывающий холод оборачивался несказанной мечтой о чашке горячего бульона или чаю.

«Куда теперь пойти? Куда мне податься?»

Неимоверная усталость. Такая, что не было сил думать, и хорошо, что не было; хорошо не думать ни о недавно погибших, ни об обреченных на смерть; лучше всего вообще не думать. На улице заметно похолодало – зимний ветер остудил слезы.

«Кофейня. Там тепло. Подсядешь к огню с чашечкой чаю. Отдохнешь. Отдохнешь…»

Но у нее не осталось денег, ни единого бикена. Не будет ни чая, ни огня. И отдыха тоже не будет, разве что в каком-нибудь подъезде, на холоде. Всего лишь на минутку присесть, закрыть глаза…

«Я замерзну. Люди, бывает, и замерзают, ты знаешь. Нет, только не я!»

Сырые тяжелые края юбок хлопнули Элистэ по лодыжкам, и она вспомнила, что зашила в подол нижней юбки кое-какие мелочи – золотое колечко с гранатами, маленькую брошку с камеей в оправе из мелкого жемчуга, несколько украшений из серебра и розового кварца. Ничего особенно ценного, но на еду и жилье должно хватить с лихвой.

А то и другое требовалось немедленно. Нырнув в темный переулок, Элистэ разорвала подол по шву, вытрясла безделушки на землю и судорожно собрала застывшими непослушными пальцами.

Она вспомнила, что совсем недавно проходила мимо кофейни в конце улицы Клико; за шторами заведения мерцал свет, на двери висела табличка «Открыто». Элистэ решила вернуться, заторопилась, однако ноги словно налились свинцом. Ранние прохожие с любопытством провожали ее взглядом, но это ее уже не тревожило.

В кофейне было не слишком тепло – хозяин экономно расходовал уголь, но она почувствовала себя на верху блаженства. Пройдя к маленькому столику, спрятавшемуся в уголке за печкой, так что от дверей его не было видно, Элистэ села и попросила принести чаю и горячей похлебки. От усталости она забыла о том, что произношение выдает ее с головой. Об этом ей напомнило лицо хозяина, который, не успела она сказать и двух слов, напустил на себя непроницаемый вид. Опять она невольно разоблачила себя. Осмотрительность требовала немедленно встать и уйти, но Элистэ не двинулась с места – это было выше ее сил. Если ей предстоит погибнуть из-за собственной глупости, пусть так и будет. Теперь это перестало ее волновать.

Принесли похлебку и чай. Она с жадностью набросилась на еду, чувствуя, как внутри разливается тепло. Окончательно согревшись, Элистэ откинулась на высокую спинку деревянного стула и, уронив голову на грудь, провалилась в сон, словно наглоталась снотворного. Хозяин, человек по натуре совсем не злой и к тому же тронутый видом изможденного красивого личика, выглядывавшего из-под капюшона, не стал тревожить Элистэ. Лишь когда пошел утренний поток посетителей, он разбудил ее и попросил расплатиться.

Девушка протянула ему серебряное колечко, на которое тот не стал и смотреть.

– Наличными.

Этого она не ожидала.

– У меня больше ничего нет, – растерянно сказала Элистэ.

– Что вы себе думаете?

Она не ответила, а он все смотрел на нее, пока она не съежилась от стыда.

– А вы смелая женщина.

– Но… но… это красивое кольцо, настоящее серебро…

– Настоящая чепуховина. На что оно мне? Ну да ладно, возьму, так уж и быть. А вы послушайте моего совета, милочка. Не выкидывайте больше такие штучки, никогда и нигде. Не то в следующий раз угодите со своими безделушками прямехонько в лапы к жандармам. – Он поглядел в исполненные мольбы испуганные глаза и смягчился. – Послушайте, что я вам скажу. Если у вас остались еще украшения, обратите их в наличные. Походите по ростовщикам, посмотрите, кто больше даст.

– По ростовщикам? – Для нее это было чем-то из другого мира. – Где же мне их найти?

– Как где? На Ломбардной улице, где же еще? – Она растерялась, и он добавил с ноткой раздражения в голосе: – На том берегу, между Крысиным кварталом и Восьмым округом. Там они и сидят по своим лавочкам, кровопийцы проклятые! И держите ухо востро, милочка.

Она поблагодарила за совет и ушла, с облегчением закрыв за собой дверь кофейни, где так опростоволосилась, хотя одна мысль о зимнем холоде вызывала у нее дрожь. К счастью, на улице оказалось не так уж страшно. Ветер утих, и холодный воздух уже не обжигал, как раньше. Снег красиво переливался под утренним солнцем. Магазины и лавочки уже открылись, по мостовой проезжали повозки и, экипажи, закутанные прохожие спешили по своим делам, выдыхая облачка пара; будничная суета являла собой довольно приятное зрелище. Отдых и горячая еда придали Элистэ сил. Одежда ее почти высохла, и теперь она чувствовала себя уверенней и могла успешней бороться с холодом, а также с горем и страхом, от которых у нее разорвалось бы сердце, если бы она дала себе волю.

Элистэ быстро уяснила, что лучше занимать мысли теми задачами, какие ей предстояло решать сейчас. Стоит ей только задуматься и представить себе, что ждет ее в Шеррине и каков жребий ее плененных друзей и родственниц, – она непременно впадет в панику и с криком бросится бежать. А вот о том, что нужно перейти Вир и на другом берегу отыскать Ломбардную улицу, – об этом думать вполне безопасно. Оказавшись на месте, она станет решать, кому продать драгоценности; выручив деньги, подумает, как найти безопасное и теплое укрытие…

«Безопасного не найти».

Не думать об этом. Сейчас нужно пересечь мост и отыскать Ломбардную улицу. Сейчас важно только это.

Но держать в узде мысли и чувства стало трудно, когда она перешла по Винкулийскому мосту на другой берег и увидела «Гробницу». Старая твердыня мрачно возвышалась над жилыми домами всего в двух кварталах от моста. Элистэ, против воли, замерла на месте и с минуту не могла отвести от нее взгляд. Цераленн, Аврелия, Кэрт – все там, и каково-то им сейчас? Но разум подсказывал ей, что им не придется долго мучиться в заточении. Промежуток между арестом и так называемым судом, как правило, занимал мало времени, а между судом и казнью – и того меньше. День-два, а порой всего несколько часов…

«Неужели я бессильна помочь? Неужели никто не вмешается? Быть того не может!»

Слезы вновь потекли по ее щекам, прохожие начали оборачиваться, а вот этого ей хотелось любой ценой избежать. Элистэ быстро утерла слезы и сообразила, что допустила очередную ошибку: ее носовой платочек был из дорогой газовой ткани, красиво расшитый и отороченный кружевом – такой могла иметь только Возвышенная. На платочек, конечно, обратят внимание. Не следовало бы его доставать на людях. Сколько подобных ошибок она еще может себе позволить?

Оторвав взгляд от гранитных башен, Элистэ поспешила вперед. Теперь она находилась в Восьмом округе, который если и видела мельком, так лишь из окна экипажа, да и то обычно отводила глаза. Но сейчас приходилось смотреть. Мерзость окружала ее со всех сторон, оскорбляла все ее чувства. Ветхие, полуразвалившиеся дома и лавчонки пестрели красными ромбами, ибо эти отвратительные трущобы были колыбелью экспроприационизма, каковой хоть и восторжествовал, но, судя по этой картине, едва ли облегчил участь Своих сторонников. В каждой второй витрине предлагались услуги астролога, либо предсказателя или гадалки, либо самозваного «целителя». Таверны и обжорки, из которых разило прогорклым маслом; лачуги, где комнаты сдавались почти что даром. Грязные, нечесаные горожане в лохмотьях, с худыми истощенными лицами, отмеченными печатью отчаяния и недугов. Лица порочные, лица хитрые и преступные. Согбенные и скрюченные в три погибели фигуры. Тьма попрошаек, некоторые давно утратили человеческий облик. Громкие голоса, грубая речь. А запах, вонь – как им самим не тошно? По всей улице Винкулийского моста в сточных канавах тлели кучи мусора, вокруг которых жались дрожащие тени. С желтоватым дымом, от которого першило в горле и слезились глаза, в воздух поднимались копоть и пепел. С запахом дыма смешивался масляный чад, вонь тухлой рыбы и немытого тела. Улица являла собой открытую клоаку, к тому же еще и забитую горами отбросов; водостоки, обычно промываемые дождями, сейчас обледенели.

Элистэ не посмела прижать платочек к носу. Опустив голову и стараясь дышать ртом, она поспешила по улице Винкулийского моста, положившись на то, что серо-желтое марево укроет ее от излишне любопытных взглядов. Но и в туманном чаду ее приличное платье и красивое лицо не остались незамеченными. Вслед ей то и дело неслись причмокивания и похабные реплики.

Напуганная и преисполненная отвращения, она прибавила шаг, чтобы поскорее выбраться из Восьмого округа. Чуть не бегом Элистэ добралась до конца улицы Винкулийского моста, быстро пересекла темный, пользующийся дурной славой (она не знала про это) переулок Большой Дубинки и, к великому своему облегчению, вышла на Ломбардную улицу, служившую границей округа. На противоположной ее стороне начинался Крысиный квартал – обиталище студентов, богемы и разного рода недовольных горлопанов, – район на несколько порядков выше Восьмого округа, с точки зрения безопасности и чистоты воздуха.

Все оказалось так, как ей говорили: на Ломбардной улице было полно закладных лавок и контор. На доброй половине домов красовалась старинная позолоченная эмблема ростовщиков. Элистэ прошлась по улице, приглядываясь к лавкам, витрины которых являли грустную выставку невостребованных сокровищ: драгоценности и посуда, украшения и произведения искусства, оружие, инструменты – ремесленные и музыкальные; на всем лежал слой пыли. Ассортимент не отличался особым разнообразием. Наконец она вошла в большую, сравнительно чистую лавку под свежеокрашенной вывеской. За прилавком справа от двери стоял сам хозяин – тучный горожанин, смахивающий на морскую черепаху. Он воззрился на девушку с откровенным любопытством – ее облик, похоже, вызывал в этом столичном округе одну и ту же неизменную реакцию. Вполне возможно, он принял ее за покупательницу; первые же ее слова заставят его убедиться в своей ошибке. Но следует быть осмотрительной. Хватит говорить и держать себя как Возвышенная, хватит глупостей и ошибок. Она – простая девушка, обычная гризетка без особых примет. Однако не уроженка Шеррина – это у нее ни за что не получится.

Грубоватому столичному говору она бы еще смогла подражать, и не без успеха. Но бесчисленные мелочи – жесты, выражение лица, позы, привычки, предпочтения, все то, что характерно для шерринского простонародья, – с этим ей никогда не справиться. Самый внимательный наблюдатель, и тот не сумел бы притвориться коренным шерринцем, а она никогда не отличалась острой наблюдательностью. Она наверняка споткнется на каком-нибудь пустяке, и все поймут, что она вовсе не та, за кого себя выдает.

Но есть другой говор, который приемлют и самые остервенелые фанатики-экспроприационисты, – она без труда и в совершенстве может его передать, ибо с раннего детства слышала тягучую речь фабекских крестьян. Говор Кэрт. Говор Дрефа. В ее устах его невозможно будет отличить от настоящего. Она и в Фабеке могла бы сойти за крестьянку. Здесь же, в Шеррине, ее отступления от общепринятого могут привлечь внимание, но не вызовут подозрений, ибо люди объяснят их очень просто: что взять с деревенщины?

Выложив свои сокровища на прилавок, она спросила так, как могла бы спросить родная сестра Кэрт:

– Чего дадите?

Хозяин принялся разглядывать драгоценности без спешки и, видимо, без особого интереса.

– Двадцать, – изрек он наконец.

Цена была занижена раз в пятнадцать, а то и больше. От злости Элистэ даже покраснела. Он что, принимает ее за деревенскую дуру, которую легко обвести вокруг пальца? Так он ошибается Сейчас она ему покажет.

– Со мной это не пройдет, – заявила Элистэ, в последнюю секунду вспомнив о произношении, и приготовилась к торгу. Но хозяин не удосужился даже ответить.

– Давайте, назначьте настоящую цену, – настаивала она.

Никакого ответа. Ростовщик был нем как могила. Но она не даст себя провести. Собрано прилавку блестящие безделушки, Элистэ сказала голосом Кэрт:

– Недосуг мне тут языком трепать. Говорите правильную цену, а не то я пошла.

Опустив драгоценности в карман, она направилась к двери. Вот сейчас он ее окликнет, вернет, я они поторгуются как положено.

Отнюдь. Она ушла, и он не попытался ее удержать. Ничего, в другой лавке предложат больше. Чего-чего, а закладных лавок на Ломбардной улице хватает.

В соседней лавке ростовщик оценил заклад в восемнадцать рекко, а в другой, рядом, ей давали семнадцать. Потом снова восемнадцать. Девятнадцать. Шестнадцать. Двадцать. На всем протяжении Ломбардной улицы цена колебалась в пределах двух-трех рекко. Нашелся даже подонок, предложивший одиннадцать; впрочем, других таких не встретилось. Но больше двадцати никто не давал. Обойдя два десятка ростовщиков, она наконец убедилась, что больше двадцати рекко ей не выручить, и отдала драгоценности.

Когда Элистэ вновь оказалась на улице, ее вязаный кошелек уже не пустовал, но и не был набит так, как она рассчитывала. Поход по ростовщическим лавкам отнял у нее много времени; день начал клониться к вечеру. Она устала, ноги болели. Спину ломило от стояний перед прилавками, ее начал пробирать холод. И, что хуже всего, снова хотелось есть: со времени скудного завтрака миновало много часов. Поесть было просто необходимо, но во сколько это ей обойдется? Она вдруг с ужасом осознала, как мало у нее денег. Ей вспомнилось, что в Новых Аркадах бокал охлажденной розовой воды стоит два рекко. При таких ценах надолго ли хватит двадцати?

Впрочем, теперь она находилась не в Новых Аркадах с их непомерными ценами. Простой народ ухитрялся существовать на жалкие бикены, так неужели у нее недостанет смекалки жить так же? Свернув с Ломбардной улицы, она попала на Университетскую, которая привела ее в Крысиный квартал. Там она вошла в первую попавшуюся кофейню и с облегчением опустилась на стул. Помещение оказалось забито студентами; молодые люди с открытыми лицами переговаривались звонкими голосами и оживленно жестикулировали. В глазах Элистэ они и впрямь были молодежью, хотя и ровесники ей. Они не понимали, как им повезло, таким свободным и беззаботным. Ей хотелось стать одной из них, затеряться в их шумной толпе. Правда, женщин в университет не принимают, но если переодеться юношей?..

Идиотская мысль! У нее, верно, голова перестала соображать от холода. Элистэ заказала что подешевле – чай без, меда (сэкономила два бикена) и булочку из серой муки вместо бриоши. Ела она не спеша, смакуя каждую крошку. Но долго засиживаться было нельзя: уже вечерело, а ей еще предстояло найти ночлег – какую-нибудь тихую чистую комнатку с горящим камином. Приступать к поискам следовало немедленно, но как не хотелось выбираться на улицу: ее по-прежнему одолевали усталость и голод, а там царили холод и страх…

– Не хочешь к нам?

Элистэ вздрогнула и подняла глаза. У ее столика стоял мужчина. Не студент – это она поняла сразу; не первой молодости, с каемкой грязи под ногтями. Улыбался он слишком широко и самоуверенно, обнажая гнилые зубы. Она отвела взгляд.

– Ну, так как? – переспросил он, словно решил, что девушка не расслышала. – Мы вон где сидим. – Он показал на стол в углу, из-за которого два мужлана, точные его копии, ухмылялись и подмигивали Элистэ.

«Скоты», – подумала она и отрицательно качнула головой.

– Ты не боись, мы тебя не обидим. Поставим стаканчик, все как положено. Пошли. – Не получив ответа, он взял ее за руку и потянул. – Пошли!

Она окаменела. Он посмел до нее дотронуться! В любой нормальной разумной стране она за такое приказала бы его выпороть, если не хуже.

– Отпусти, – шепнула она, забыв о фабекском акценте. Но шепнула так тихо, что мужчина ничего не заметил.

– Ну пошли, пошли, – уговаривал он.

Больно он ей не делал, но его пальцы прилипли к ее руке, словно плющ к стене. Она попалась. Не драться. Не кричать. Не привлекать внимания. И думать не сметь звать на помощь – Возвышенным изгоям на помощь рассчитывать не приходится. Примитивный ужас и ярость туманили разум. Она ощущала себя зверьком в западне, ее подмывало царапаться и кусаться, но насильник, разумеется, не мог этого знать – он все улыбался и бубнил. Элистэ кивнула и поднялась. Уговоры прекратились, потная ладонь ослабила хватку. Внезапным рывком она высвободила руку и быстро вышла из кофейни, усилием воли подавив желание бежать.

И вот она снова на холоде. В желудке урчит от голода. В спешке она оставила на столике недоеденную булочку и теперь корила себя за глупость Впрочем, нет смысла из-за этого убиваться. Сейчас необходимо найти комнату. До наступления ночи еще часа два – вполне достаточно.

В Крысином квартале Элистэ отыскала чистенький, просторный и приятный пансион. Хозяин потребовал за комнату тридцать рекко в месяц, плата вперед; нет, комната сдается никак не меньше, чем на месяц. Если юная дама желает снять комнату на ночь или даже на несколько часов, то в Восьмом округе найдутся заведения, где охотно пойдут ей навстречу. Всего доброго.

Соседний пансион оказался куда меньше и грязнее, зато и плата была приемлемой – двадцать два рекко в месяц. Уже лучше, но все равно не по карману.

Затем грязный и убогий доходный дом, забитый студентами по самые стропила; довольно приятная, раскованная атмосфера, но – сожалеем, женщинам комнаты не сдаются.

Еще один пансион, неопрятный и тесный: всего четырнадцать рекко в месяц, просто дешевка. Однако платить вперед за три месяца. Нет, никаких исключений. Жаль. А не поискать ли молодой даме чего-нибудь подходящего в Восьмом округе?

Она и сама уже начала об этом подумывать. День кончался, до заката оставалось совсем Ничего. При одной мысли о том, что придется провести на улице еще одну ночь, Элистэ бросало в дрожь. Она смертельно устала, чудовищно проголодалась и замерзла. Во что бы то ни стало надо найти приют, любой, неважно какой.

Элистэ решила возвращаться по своим же следам и уныло поплелась в район дымных трущоб. Сейчас она почти не замечала убожества и запахов, которые еще несколько часов назад вызывали у нее тошноту. Укрыться до прихода ночи – только это и занимало ее мысли.

На углу улицы Винкулийского моста и переулка Большой Дубинки находился «Приют Прилька». «Сдаются комнаты» – гласила табличка в грязном окне первого этажа. Элистэ постояла в нерешительности минуту-другую. Так называемый приют выглядел особенно непривлекательно: закопченный фасад в лохмотьях шелушащейся краски, ржавые водосточные трубы, пыльные, в трещинах окна; впрочем, все это, возможно, и к лучшему – в таком доме комнаты наверняка стоят дешево. Она вошла в низенькую полутемную прихожую и узрела самого Прилька – тот сидел за конторкой, совмещая в одном лице владельца и портье. Это был мужчина не молодой и не старый, немытый, вонючий, лысеющий и совершенно заурядный, если не считать необычно широких, пухлых, мягких розовых губ, неизменно влажных и надутых, словно у девушки. Он уставился на Элистэ, и к его сочным губам прилила кровь.

Плата и вправду оказалась на редкость низкая – всего несколько бикенов за ночь, причем тем, кто был готов и способен уплатить за неделю вперед – редкость по нынешним временам, – еще давалась скидка. Элистэ не раздумывая так и сделала, чем очень удивила хозяина – такого в этом заведении уже давно не случалось. Заплатив деньги, она тем самым обеспечила себя ночлегом на ближайшие семь суток. На душе у нее стало чуть легче.

– Давайте поглядим комнату, – предложила она, не забыв про фабекский выговор.

– Сейчас? – Прильк поджал свои розовые губы. Ее просьба, казалось, и удивила его, и позабавила. – Сейчас, увы, комната пока не готова к приему гостей. Мои постояльцы, как правило, не приходят так рано. Извольте вернуться через пару часов, будет в самый раз.

Через два часа… Она успеет поесть, а это ей просто необходимо сейчас. Голод снова давало себе знать; удивительно, с какой настойчивостью он напоминал о себе! Элистэ нырнула в жалкую харчевню по соседству, где весьма скудно поужинала. Если она все время будет так экономить, можно растянуть деньги недель на пять, а то и больше. А зачем? Придется как-то себя содержать; значит, нужно устроиться на работу. Мысль поистине фантастическая: ей, дочери маркиза, – и пойти работать?

Или умереть на улице от голода.

Но что она умеет? Какая ей польза от утонченного воспитания, изысканных манер, модной образованности светской дамы и даже от блестящего искусства верховой езды? Люди часто восхищались тем, как она танцует, – может, ей стать учительницей танцев? Гувернанткой? Помощницей у модистки?

Это она смогла бы или научилась, подвернись подходящий случай.

Без имени? Опыта? Рекомендаций? Как бы поступил Дреф на ее месте?

«Ну, рекомендации я и сама себе напишу, и очень хорошие».

Она продолжала размышлять над всем этим по дороге в «Приют Прилька». На улице совсем стемнело. Оранжевый свет горящих мусорных куч, отражаясь от густых клубов желтоватого тумана, превращал улицу Винкулийского моста в жуткое огненное царство. Черные силуэты людей, изуродованные напяленным в несколько слоев тряпьем, сновали туда и сюда, напоминая обитателей преисподней. Из мрака в адрес Элистэ летели хриплые предложения интимного свойства, и она прибавила шагу; но теперь, имея крышу над головой, она боялась куда меньше.

Из окон «Приюта Прилька» сочился слабый свет. Она вошла и попросила ключ. Прильк удивленно и весело надул губы. Ключа, сообщил он, не положено. Он не предложил ей ни помощи, ни свечи и направил в комнату на самый верхний, пятый этаж.

Элистэ пошла вверх по лестнице. «Приют» оказался больше, чем она думала. На центральную площадку каждого этажа выходило по четыре двери. До четвертого этажа путь освещали свечи, горевшие в прикрепленных к стенам подсвечниках, затем пришлось двигаться ощупью в зябком мраке. Цепляясь за перила, она пробиралась в кромешной тьме, прислушиваясь к шорохам, скрипам, стукам, звуку шагов над головой, приглушенным голосам, редкому смеху за закрытыми дверями. На пятом этаже оказалась всего одна дверь, из-под которой пробивался свет. Ее комната? Открывшаяся ей картина оставила далеко позади светопреставление на улице Винкулийского моста.

Весь верхний этаж «Приюта Прилька» представлял собой одно огромное помещение. В слабом свете единственного фонаря проступали голые половицы, голые стены, голые балки низкого потолка. На стоящей в углу бадье для нечистот не было крышки. Вдоль всей комнаты примерно в двух футах от пола тянулись выступающие из стены сплошные деревянные нары. Это и была постель. Подушкой служил деревянный выступ толщиной около двух дюймов в изголовье. На нарах валялись набитые соломой парусиновые мешки – никаких матрацев, простынь и покрывал. Вместо постельного белья имелись четыре засаленных дырявых одеяла и кусок просмоленной парусины – и это на две дюжины женщин, теснившихся в комнате, словно в трюме шхуны работорговца.

Возраст обитательниц ночлежки был самый разный – от семнадцати до семидесяти пяти, так же как и их промысел: потерявшие работу швеи и прачки, оставшиеся без содержания несчастные вдовы, обычные бродяжки. Нищая братия, вернее нищие сестры, тоже были изрядно представлены; видимо, от зимних холодов нищенки укрывались в логовах вроде этого приюта. При всем разнообразии типов все женщины выглядели почти на одно лицо: жалкое прозябание их уравняло, наделило одной и той же сероватой бледностью. Они лежали под одеялами одетые с головы до ног – даже ботинок, и тех не снимали, чтобы не украли соседки по несчастью. Тут и там под ровной поверхностью вздымались наросты и холмики: удачливые владелицы вещей улеглись спать поверх своих сумок и свертков.

В помещении было холодно, потому что не топили, и стоял неописуемо тошнотворный запах. Имелось всего два окна, да и те последние тридцать с лишним лет простояли заклеенными. Эти стены десятилетиями впитывали мерзкие запахи застоялого воздуха, пота, фонарного масла, грязи и крови; дешевой выпивки, дыма и табака; рвоты и поноса – чудовищная смесь старого и нового зловония. Элистэ едва сдержала подступившую тошноту. На миг она застыла в дверях, подумывая сбежать вниз и жаловаться, протестовать, спорить, грозить, требовать. Но что толку? Если у губошлепа Прилька, хозяина «Приюта», и нашлась бы для нее комната, то за цену, которую она все равно не сможет себе позволить. Или ей спать в этом гнусном притоне, или идти на улицу, о чем она не смела даже помыслить.

Значит – на нары, на самый их краешек, где еще оставалось немного свободного места. Преодолев отвращение, она вползла на деревянное ложе и примостилась так, чтобы не касаться костлявой, как смерть, соседки. Натянув на себя угол парусинового полотнища, Элистэ замерла и крепко зажмурилась. В комнате было довольно тихо; несколько спящих женщин сотрясали своим храпом смрадный воздух, да где-то посреди нар не смолкало бессвязное бормотание то ли пьяной, то ли бредящей, то ли безумной женщины. Других звуков не было слышно. Из двадцати с лишним ночных постоялиц спали, разумеется, не все, однако никто не разговаривал: либо чтобы не беспокоить соседок, либо потому, что жизнь их, надежды и силы были уже на исходе и не имело смысла растрачивать последние их крохи на болтовню. Тряпье под Элистэ давно свалялось, превратившись в твердые узлы и складки. К тому же оно явно отсырело и чудовищно воняло. Она беспокойно вертелась и прилаживалась, пытаясь устроиться поудобнее. Нет, в таком гнусном месте ей ни за что не уснуть, ни за что…

Однако усталость быстро заставила Элистэ забыть о неудобствах, и она погрузилась в беспокойный сон, от которого ее пробудило непонятное жжение кожи. Она резко села, и крохотные черные точки разбежались от нее во все стороны. Нары кишели насекомыми – блохами, клопами или как там еще они назывались. Для них тут было раздолье. Элистэ непроизвольно вскрикнула и принялась лихорадочно стряхивать их с себя и давить. Соседка, напоминающая покойницу, перекатилась на другой бок и вполголоса выругалась. Элистэ притихла. Насекомых она разогнала, но они скоро непременно вернутся. Нет, ей не выдержать долго в этой кошмарной ночлежке, нужно немедленно бежать…

Но куда? На улицу, в середине ночи?

Никуда ей не уйти, по крайней мере сейчас. Она вздохнула и опять улеглась, крепко зажмурилась и постаралась забыть о насекомых, о грязи и вони, об опасностях, нужде и одиночестве; прежде всего не думать о Цераленн, Аврелии, Кэрт, Мерее, Байеле и семействе Кенублей; вообще ни о чем не думать. Но сон к ней уже не шел. Порой она погружалась в легкую дрему, пробуждалась и снова начинала дремать; бодрствование и забытье незаметно сменяли друг друга. Так прошла для нее эта долгая ужасная ночь.

С наступлением рассвета явился Прильк и всех прогнал вон. Женщины, привыкшие, видимо, к подобному обращению, слишком измученные и отчаявшиеся, чтобы протестовать, тупо повиновались. Шаркая ногами, они молча спустились по бесконечным лестницам и равнодушно выползли на улицу, словно заводные куклы. Элистэ вышла последней. Как обнаружилось, в ночлежке не было ни умывальника, ни холодной воды, чтобы смочить зудящие укусы, которые точками усеивали ее ноги. Зуд и возмущение придали ей смелости, и она обрушилась на хозяина с жалобами.

Прильк ничуть не обиделся. Таз, кувшин и мыло будут тут же ей предоставлены за весьма скромную дополнительную плату, спокойно сообщил он. Что до самой комнаты, то днем она требуется для других надобностей, каких именно – он не стал уточнять, поэтому постоялицам рекомендуется пораньше освобождать помещение.

– Но на вас, красавица, это не распространяется, сидите здесь хоть весь день, – сказал он, смачно чмокнув влажными губами и наградив ее липким взглядом.

Элистэ сразу ушла, почувствовав себя так, как будто бы ее облили грязью. Не заплати она за неделю вперед, она поискала бы другой ночлег. Но деньги уже перешли в его руки, ни одного бикена он не вернет, а она не могла позволить себе выбросить такую сумму – если, конечно, ей не удастся как-нибудь заработать.

Работа. До вечера нужно найти приличное место, и тогда она с чистой совестью пожелает этому губошлепу с его гнусным приютом провалиться сквозь землю. Но где искать? И как?

Улица Винкулийского моста уже ожила, ее нищие обитатели суетились по мере сил В сточных канавах тлели отбросы, плотный удушливый дым висел над пешеходными дорожками, обволакивая фигуры в лохмотьях, приглушая сиплые голоса. Сквозь пелену копоти кое-где прорывалось солнце. Начинался еще один зимний день, холодный и суровый. Элистэ шла, опустив голову, глядя под ноги, – она уяснила, что стоит ей перехватить чужой взгляд, как за этим последуют домогательства, грубые комплименты или похабные предложения. Она быстро нашла то, что искала, – продавца, торгующего со сломанной тележки всякой всячиной. У него она купила перо, чернил и бумаги

– серьезная трата, которая, однако, со временем должна окупиться. Все это она разложила на столике в ближайшей харчевне и, пока завтракала, составила три великолепных рекомендательных письма от несуществующих фабекских семейств, зная, что никому и в голову не придет проверять подлинность рекомендаций. И вот, преисполнившись решимости, Элистэ во всеоружии приступила к поискам.

Начала она уверенно и с надеждой: располагающая внешность в сочетании с поддельными рекомендациями сулили ей быстрый успех. Дело, однако, обернулась много хуже, чем ей представлялось. Она ходила по улицам Крысиного квартала, стучалась в двери, ждала в прихожих и холлах, старалась очаровать незнакомцев и незнакомок и улыбалась, улыбалась, улыбалась. Но шли часы, отказы следовали один за другим, усталость ее росла, ослепительная улыбка подувяла. После полудня она позволила себе немного отдохнуть и поесть, экономя каждый бикен, а затем отправилась через Крысиный квартал в район позажиточнее, но и там никто не нуждался в ее услугах: те же отказы, замкнутые лица, захлопывающиеся двери. К вечеру Элистэ совсем измучилась и впала в уныние. Ей предстоял долгий путь назад в Восьмой округ и еще одна ночь в клоповнике «Приюта Прилька». Ладно. Завтра наверняка повезет.

На следующий день она снова перешла по Винкулийскому мосту на другой берег, решив на сей раз обойти Набережный рынок. Царящая там пустота насторожила Элистэ, она начала догадываться, почему ей не везет. Хотя день был холодный, но ясный и солнечный, добрая треть всех лавок не работали и стояли закрытые. Те же, что торговали, предлагали скудный выбор низкокачественных товаров по вздутым ценам. Вонарских товаров явно не хватало, а к импортным было не подступиться, поскольку все национальные ресурсы пожирала Революционная армия, занятая подавлением охвативших провинции монархистских мятежей. Гражданскому населению повсеместно приходилось туго. Фермеров обобрали до нитки, урожай реквизировали, чтобы кормить Республиканскую гвардию. Купцы в городах, лишившись поставок мяса и прочих продуктов, остались совсем без товара и сотнями закрывали лавки. Теперь в Вонаре царили нищета и голод, какие и не снились подданным короля Дунуласа. Истинный патриотизм требовал от граждан добровольных жертв во имя защиты молодой Республики – так, по крайней мере, утверждал Уисс Валёр. Однако становилось все труднее поддерживать политическое воодушевление на должном уровне. Разоренные и ограбленные жертвы гражданской войны, которых голод гнал из опустошенных деревень и с загубленных ферм, толпами устремились в большие города, прежде всего и преимущественно в Шеррин. Они голодали, мерзли, они отчаянно искали работу

– и не находили, даже самые умелые ремесленники и опытные работники. В погоне за местом Элистэ во Дерриваль приходилось рассчитывать лишь на свое красивое личико и подложные рекомендации.

Еще один день безуспешных поисков. Еще одна жуткая ночь в «Приюте», отмеченная новой утонченной пыткой: какая-то из безымянных соседок Элистэ по ночлежке, страдая, вероятно, бессонницей, до утра ублажала себя глиняной трубкой с вонючим табаком, и все помещение быстро пропахло отвратительным дымом. Утром Элистэ пришлось скрепя сердце расстаться с пятью бикенами – плата за таз холодной воды и засохший кусочек мыла. Трату эту она сочла неизбежной, ибо жизнь в Восьмом округе уже оставила на ней свои метки: немытая кожа поблекла, грязные волосы потускнели, нестираная одежда принимала все более неопрятный вид. Ей же требовалось выглядеть прилично – в противном случае у нее не было никаких шансов, что ее примут на работу. Элистэ привела себя в порядок, насколько позволили время и средства – ей не хватало ни того, ни другого, – и отправилась попытать счастья в новом округе.

Удача по-прежнему от нее отворачивалась. Так как в тот день она потратилась на умывание, то решила не завтракать, но эта маленькая жертва имела весьма ощутимые последствия – Элистэ устала, да так, как еще никогда не уставала. У нее ломило ноги, руки, спину. В этот день ей было особенно трудно таскаться от двери к двери, растягивать губы в улыбке и показывать поддельные рекомендации. Часам к четырем у писем был такой же грязный, помятый и растрепанный вид, как и у их хозяйки. Она потеряла счет отказам; за весь день перед ней не промелькнуло и тени надежды. Отчаявшись и вконец обессилев, Элистэ решила прекратить бесплодные хождения раньше обычного. Ей пришлось дать себе передышку, и, прежде чем пуститься в долгий обратный путь на улицу Винкулийского моста, она присела на каменный край фонтана на какой-то площади. Так не годится – нужно беречь силы. Прежде всего ей требуется основательно выспаться – этого ни разу не удавалось с тех пор, как она переступила порог «Приюта». Поэтому за ужином она вместо обычной чашки чая выпила стакан вина. Алкоголь плюс нечеловеческая усталость заставили ее погрузиться в глубокий сон без сновидений, которому на сей раз не помешали ни гнусные тела соночлежниц, ни еще более гнусные твари, гнездящиеся в щелях нар.

Проснулась Элистэ отдохнувшей и даже посвежевшей. Вчерашняя черная тоска отступила. Она ощущала, что снова может смотреть в лицо жизни, вернее, сможет после того, как помоется. Пять бикенов за мыло с водой себя окупают. Она вновь почувствует себя человеком. Ободренная такими мыслями, Элистэ решила возобновить поиски работы; у нее возникла уверенность, что сегодня она непременно найдет место. Ради этого не жаль и пяти бикенов. Она потянулась в карман за кошельком. Кошелька не было.

Конечно же, она забыла, что сунула его в другой карман, наверное, во внутренний. Однако ни в одном из них кошелька не оказалось. Элистэ перетрясла юбки и плащ, поискала за корсажем, в капюшоне и башмаках – безрезультатно. У нее оборвалось сердце. Она кинулась к нарам и принялась лихорадочно рыться в грязном тряпье. Должно быть, он ночью выпал у нее из кармана, он где-то здесь, провалился в щель между мешками. Должно быть… Нет! Кошелек исчез, и пришлось признать: пока она спала глубоким сном, кто-то ухитрился стянуть все ее деньги до последнего бикена. Скорее всего, соседки по нарам – она спала, стиснутая с обеих сторон костлявыми пугалами. Кто, кто из этих безымянных нищенок лежал рядом с ней? Она не приглядывалась к ним накануне, да и света было мало, но сейчас она обязана припомнить, и немедленно, сию же секунду, ибо женщины уже уныло потянулись к дверям. Одна из них покидала ночлежку не такой пришибленной, какой хотела казаться, и скоро они все уйдут. Но пока они еще тут…

– Стойте, стойте, дайте сказать! Не уходите, прошу вас! – закричала Элистэ с дрожью в голосе. Три или четыре женщины проявили легкое любопытство и остановились. – У меня украли кошелек – синий, вязаный, с пятнадцатью рекко или около того. Один рекко в награду той, кто мне его вернет. Выворачивайте карманы, а если кто откажется, обыщите ее! Найдите кошелек и получите вознаграждение!

От волнения Элистэ напрочь забыла про фабекский выговор, но либо это прошло незамеченным, либо ее посчитали актрисой, а то и проституткой с претензией подделаться под Возвышенную. Но, скорее всего, ее приняли за сумасшедшую или пьяную, потому что одни женщины насмешливо и устало воздели брови, а другие издевательски покрутили пальцем у виска. Большинство же просто передернули плечами и пошли дальше.

– Не уходите! – Элистэ схватила какую-то из них за руку, но та вырвалась. – Погодите, дайте сказать!

Нет. Они словно оглохли. Но она не даст им уйти. Элистэ встала в дверях, упершись руками в косяки и загородив выход. Одна нищенка оттолкнула ее с такой недюжинной силой, что Элистэ чуть не упала, а когда опомнилась, половина обитательниц ночлежки уже ушли. Ужас и бешенство охватили девушку. Она бросилась к нарам; тряпки, мешки и одеяла полетели в разные стороны. Неужели она не найдет кошелька? !

– Поберегите силы, красавица.

Прильк наблюдал всю сцену с самого начала; теперь он стоял и с ухмылкой пялился на Элистэ. Она пребывала в таком отчаянии, что его влажные розовые губы даже не вызвали у нее привычного отвращения. Вдруг он ей поможет?..

– Потеряли деньги? Сочувствую. Весьма прискорбно. Хорошо хоть, что у вас еще за три ночи уплачено.

Она молчала.

– Но что будет с вами потом? – участливо спросил Прильк.

– Послушайте, прошу вас, одна из них украла у меня кошелек, если бы вы их остановили, не дали уйти…

– О, не просите об этом, я не жандарм. Может, прикажете вызвать жандармов? Одно ваше слово, и я за ними пошлю…

Теперь она вспомнила, как ненавидит его.

– Так что вы будете делать, когда истекут три ночи? А?

– Я найду работу.

– Ну как же я об этом не подумал! Работу. Разумеется. Несомненно, вы мастерица на все руки.

– Что-нибудь да найду.

– Искренне надеюсь. Не хотелось бы выставлять вас на улицу, красавица, в нынешние-то холода.

– Вы свои деньги получите, не волнуйтесь.

– Я вообще не волнуюсь. И вам бы не стоило. С таким-то личиком незачем беспокоиться о заработке.

– Не понимаю, при чем тут это.

– А вы подумайте. Вы сами не понимаете, что у вас есть. К чему вам бродить по улицам и давиться на нарах в грязном свинарнике вместе с опустившимися шлюхами? Вы можете жить со всеми удобствами. Иметь свою комнату с камином и полным ведерком доброго угля. Вдоволь еды, вина. Даже обзавестись новым платьем. Одним словом, зажить не хуже Возвышенной.

– Как это?

– Проще простого. Мы переселим вас на четвертый этаж. Прекрасная комната, и посетителей совсем немного. Как правило, за ночь человека три-четыре. Люди воспитанные, не грубияны и не проходимцы, это я вам обещаю. Жизнь легкая, беззаботная. И все ваши трудности разом кончатся.

– Да как вы смеете? Как вы смеете?!

– Что это случилось с вашим северным выговором, красавица?

– Вы гнусный тип. Задать бы вам хорошую порку.

– А вам бы перебраться на четвертый этаж. Что скажете?

– Прочь с дороги! Мне не о чем с вами говорить.

– Что ж, пораскиньте мозгами. Когда передумаете, дайте мне знать.

– Никогда!

– Посмотрим. – Прильк посторонился, и она вышла.

В этот день Элистэ прошла много миль, углубившись в богатый район, раскинувшийся по ту сторону Крысиного квартала. Удача, как всегда, и на этот раз обошла ее стороной. Все усилия пропадали втуне, на душе было хуже некуда. Глубоко запрятанное отчаяние окрашивало своею тенью неутомимую улыбку. Возможные работодатели чуяли это, что вызывало у них презрение, которое, в свою очередь, подтачивало ее отвагу. А быть может, не отчаяние, а голод, ведь она целый день крошки во рту не держала. Голодной ей и ходить, если не найдет работы, ибо на еду не осталось и бикена. Еда! Лучше о ней не думать. Лучше наполнить желудок водой и не думать про еду.

Естественно, все ее мысли сводились только к еде.

Проходили часы, и голод терзал ее все сильней, превратившись из тупого недомогания в острые колики. Так вот на что постоянно жалуются крестьяне, вот как оно выглядит на самом деле… Но как им удается такое сносить? Можно, конечно, предположить, что она, будучи Возвышенной, испытывает от голода куда большие муки, чем простолюдины с их притупленными ощущениями. Рожденных для подобного существования природа, очевидно, наградила способностью выживать. А не то все бы они давно погибли.

«Не удивительно, что они нас ненавидят».

Время перевалило за полдень. Чувство голода прибывало и разрасталось. Элистэ стала замечать, что еды повсюду полно; как это она раньше не обращала внимания? Харчевни, таверны, кофейни, кондитерские на каждой улице; на каждом углу с тележек торгуют пончиками с ганцелем, жаренными на вертеле колбасками, печеными каштанами; в каждом дуновении ветра – ароматы печеного хлеба, жареной рыбы, тушеного мяса; и повсеместно люди только тем и заняты, что едят: жуют бутерброды, грызут сладости и соленые орешки, отвратительно громко хрустят яблоками. При виде всего этого ее желудок судорожно сжимался и начинал ныть. И откуда все это берется, когда в стране, как известно, катастрофически не хватает продуктов?

Похоже, не хватает только для бедных.

Но ей недолго осталось бедствовать, пообещала она себе. Она выкарабкается из этих трущоб. Она еще и поест, и согреется.

Но не сегодня и, как Элистэ все больше убеждалась, не в Шеррине. Столица ей решительно противопоказана. Здесь ей никогда не найти работу, здесь она погибнет от голода, уже погибает. Для нее путь к спасению лежит за городскими стенами. Необходимо так или иначе добраться до Дерриваля, до скрытого от мира домика дядюшки Кинца, где она обретет любовь и безопасность. Давно бы следовало это понять, но ее ослеплял страх, бессмысленный ужас, внушенный слухами, которые, ясное дело, раздуты и преувеличенны. Чтобы прозреть, ей понадобилось изведать голод и глубины отчаяния, но теперь она наконец прозрела и знает, что нужно делать.

Элистэ находилась в двух милях от Северных ворот, было около трех часов пополудни. Сейчас фермерам и деревенским торговцам самое время возвращаться домой. Десятки, а то и сотни их выйдут из города через эти ворота, и вместе с ними – Элистэ во Дерриваль, затерявшаяся в толпе простолюдинов. А вдруг ее обнаружат? Едва ли, риск наверняка не так уж велик, как расписывает молва Никому и в голову не придет подозревать Возвышенную в грязной, неопрятной, измученной от голода молодой женщине.

Приняв решение и слегка приободрившись, Элистэ тут же двинулась в путь. Через сорок минут ее взору открылись Северные ворота – в первый раз с тех пор, как она въехала через них в Шеррин. Еще тогда Элистэ обратила внимание на тяжелые деревянные створы со стародавними железными креплениями, однако сбитые на скорую руку барьеры, сужающиеся к выходу наподобие воронки, – это было что-то новое. Как и патруль народогвардейцев, человек десять-двенадцать, несущих караул у самых ворот. А уж оседлавшую ворота звероподобную Оцепенелость – такую Элистэ не могла и представить. Огромная сторожевая псина из стали – она веками спала над воротами, обратив вовне слепой взор укрытых под выпуклыми стальными шторками глаз, – но теперь, пробужденная от долгого сна, повернулась к Шеррину, и хрустальные ее окуляры, раскрывшись во всю свою мощь, стали недреманным оком властей. Такова была внушающая ужас Чувствительница Буметта.

Элистэ не стала спешить; остановившись поодаль, она решила понаблюдать. Поток повозок, экипажей и пешеходов двигался вперед под дулами народогвардейских мушкетов и под самым носом Чувствительницы. Время от времени хрустальные мигалки Буметты загорались красным светом, а решетчатые уши-улавливатели поворачивались то в одну, то в другую сторону. Фантастическая эта картина, вероятно, и породила слухи о сверхъестественном могуществе Чувствительницы. Элистэ, однако, не заметила в ней ничего такого уж особенно страшного. Люди шли, повозки катились. Ей показалось, что, вопреки слухам, выбраться из Шеррина довольно просто. Молва все переиначивает. На то она и молва, чтобы сеять страхи среди несведущих.

Все, казалось бы, ясно, но почему-то ноги ее не слушались. Она все стояла, а время шло, и толпа шла себе сквозь узкую воронку через ворота и выходила за город. Народогвардейцы досматривали, расспрашивали, чесали в затылках, а Буметта поводила по сторонам своим стальным рылом, словно чудовищная собака, вынюхивающая дичь.

Элистэ закоченела; холод проникал даже сквозь толстые подошвы ее башмаков. Ждать не имело смысла. Если идти – так сейчас, вместе со всеми: в одиночку ей не пройти. Она незаметно смешалась с толпой.

И тут поток остановился – впереди что-то случилось. Воздух разорвал пронзительный вопль – не то сирена, не то визг. Буметта навострила уши, щелкнула челюстями и замигала своими красными глазищами. У Элистэ все оборвалось внутри: эта тварь ее обнаружила! Значит, молва не лжет, так оно и есть – Чувствительница все ведает и распознала в ней Возвышенную, прочитав ее мысли. Обману конец, а, впрочем она этого и ждала, недаром ей что-то подсказывало… Элистэ застыла на месте.

Но до нее никому не было дела.

Народогвардейцы все как один рванулись к группе ошеломленных граждан, перед которыми опустился шлагбаум. Последовал по-профессиональному быстрый досмотр, Буметта утвердительно рявкнула, и из толпы крестьян выволокли человека – пожилого, сгорбленного, в мешковатом сером балахоне. Он был как все, даже ступал тяжело и разлаписто. Одним словом, фермер как фермер – пока с него не сорвали шапку, грязноватый парик, накладную бороду и под всем этим не обнаружилось моложавое, гладко выбритое лицо.

Элистэ находилась сравнительно далеко, но сразу узнала маркиза в'Оссе во Треста, троюродного брата покойного короля. Она видела его при дворе, даже танцевала с ним раз или два. Привратники-стражи, конечно, не могли знать, кто он таков, но на Возвышенных глаз у них был наметанный, и они радостно заорали, причем их ликование мигом передалось зевакам, сшивавшимся у ворот в расчете именно на такое событие.

Элистэ видела, как уволокли несчастного маркиза.

Глаза Буметты потухли, словно угли подернулись пеплом, толпа успокоилась, и движение возобновилось. Элистэ стояла как вкопанная, пока до нее не дошло, что она привлекает внимание. Она встряхнулась и пошла в обратную сторону, прочь от Северных ворот, прочь от Буметты.

Путь до «Приюта Прилька» показался ей бесконечным. Подавленная, умирающая с голоду, она никогда еще не чувствовала такой смертельной усталости. Элистэ часто останавливалась передохнуть – прислонялась к стене или присаживалась на ступеньки парадных, как обычная нищенка. До «Приюта» она добралась уже в темноте, постаралась проскользнуть незамеченной, однако Прильк был туг как тут и приветствовал ее поклоном и радушной улыбкой, от которой так и несло гнусным притворством.

– Посетителям четвертого этажа, – промурлыкал он, – нынче подают тушеную баранину.

Отвернувшись, она пошла к лестнице и умудрилась ее одолеть, остановившись только раз перевести дыхание. В ночлежке воняло хуже, чем всегда, – курильщица трубки решила скоротать тут еще одну ночь. Но Элистэ было уже все равно. Забравшись под парусину, она провалилась в забытье и проспала до рассвета.

Пробудилась она тем не менее такой же усталой и в состоянии отупения, которого до тех пор не ведала. Тело ломило, а внутренности снедала какая-то непонятная боль. Она не сразу сообразила, что это от голода. Огромным усилием воли Элистэ заставила себя подняться с мерзкого ложа и побрела вниз по лестнице так же безучастно, как и ее соседки по ночлежке. Редкие хлопья мокрого снега лениво опускались на землю с низкого серого неба. Элистэ знобило, она поплотнее укуталась в плащ и потащилась по улице Винкулийского моста.

В тот день она не ушла далеко. Ей не хватило сил выбраться за пределы Восьмого округа. Она бродила в районе Райской площади, обращалась в убогие таверны и жилые дома, где, понятно, в ее услугах никто не нуждался. Правда, Элистэ, возможно, отчасти и сама была виновата, потому что все время останавливалась, чтобы прийти в себя. Сколько времени отняли эти передышки, Элистэ сказать не могла. Как-то раз она даже заснула, примостившись на уличной скамейке, а пробудившись минут через двадцать, увидела, что ее припорошило снежком. Нет, она должна взять себя в руки. И уж совсем непозволительно сшиваться у харчевен и вдыхать запах рыбной похлебки, от этого становилось только хуже. Она поплелась дальше в отчаянии, но не сломленная.

– На четвертом этаже нынче подают пирожки с телятиной и ливером, – весело сообщил Прильк, когда девушка вернулась в «Приют».

Элистэ молча направилась к лестнице.

– Минуточку!

Она неохотно остановилась.

– Вы не поверите, красавица, но я переживаю за вас, – произнес Прильк, вытянув губы уточкой, что, вероятно, должно было изображать участие. – Вид у вас не ахти. Совсем нездоровый, дальше некуда. Уж не чахотка ли?

– Со мной все в порядке.

– Вот как? Оглянуться не успеете, как заболеете. Красавица, вы опускаетесь, да что там – на глазах катитесь под откос. Усталый, больной вид. Где ваша молодость? И запашок от вас уже не тот. Лобковой вошкой обзавелись? Не волнуйтесь, обзаведетесь, ждать недолго.

– Недолго? Чего?

– А того, что вы примете мое предложение. Я ведь прикидываю, сами должны понять. Живые скелеты меня не интересуют. Через несколько дней вам не на что будет рассчитывать. Через неделю вы либо помрете, либо, задрав юбки в каком-нибудь переулке, будете давать всем желающим – пять бикенов за раз. А у меня на четвертом этаже куда уютней. Стоит подумать.

Она подумала – и сама поразилась тому, что готова уступить. Горячие блюда. Огонь в камине. Ванна. Постель с настоящим матрацем. Но главное – еда. Еда! Еда! Получить все это так просто. И главное – сейчас, сию минуту.

Прильк не сводил с нее глаз, расплывшись в довольной ухмылке.

Она прикусила язык, чтобы не вымолвить роковое «да». «Проще простого», – сказал он. Верно, выбора у нее не было. Что говорила Аврелия о том, чтобы принести Присягу на верность? А ведь как она тогда презирала за это Аврелию! Есть такое, на что можно пойти, только распрощавшись с собственной личностью, самой ее сутью. Ну, а потом жизнь будет продолжаться своим чередом, тело – благоденствовать, но в этом теле не останется прежней души. Как если бы она приняла ту Присягу. Сейчас ее искушали чем-то похожим.

Ужаснувшись, что едва не поддалась собственной слабости, Элистэ молча повернулась и зашаркала к лестнице.

– Но вы подумайте! – бросил Прильк ей вдогонку.

«Подумайте!» У нее кружилась голова; добираясь до пятого этажа, она раза три передохнула на площадках. А дальше грязь и вонь уже не имели значения, Элистэ дотащилась до нар и рухнула как убитая.

Рассвет с трудом пробивался сквозь грязные окна. Нет сил. Но надо заставить себя встать, умудриться одолеть спуск по лестнице, только бы не грохнуться в обморок. А внизу снова поджидает Прильк.

– На четвертом сегодня дают потроха по-фабекски, а к ним – луковый суп с протертым сыром.

– Ну и подавись, – тупо ответила Элистэ.

Чего она никак не ожидала, так это того, что сальная ухмылка разом исчезла с его гнусной рожи. Прильк вцепился ей в руку, причем довольно больно, и выпалил:

– Ну, слушай, я сыт тобой по горло.

Она удивленно подняла глаза.

– Что, не слышала? – он легонько потряс ее. – Хватит с меня твоих штучек. Поговорим начистоту. Сегодня пойдешь прямиком на четвертый, а если нет, так и не заявляйся.

– То есть как? – спросила Элистэ, потому что и вправду не понимала, о чем он.

– А так, что ты отночевала последнюю ночь. Ясно?

– Неправда, вы не имеете права! – встрепенулась она от такой беспардонной лжи. – У меня осталась еще одна ночь, я за нее заплатила!

– Разве? Я что-то не помню.

– Не врите! Я заплатила!

– Но я, как ни странно, не помню. Поэтому – все. А захочешь спорить – обращайся к жандармам. Хочешь пойти к жандармам, красавица? Уж они-то о тебе позаботятся.

– Какая же ты дрянь, Прильк, да еще и обманщик! – Элистэ трясло от возмущения.

– Однако норова, как я вижу, у тебя еще много. Жаль, мозгов не хватает. Ну ладно, ступай закуси своей гордостью, а там поглядим, придется ли такая еда по вкусу вашей милости. А теперь выметайся! – и он вытолкал ее вон, не дожидаясь, пока она выйдет сама.

Дверь с треском захлопнулась. Элистэ уставилась на нее, не веря собственным глазам, затем повернулась и пошла прочь, качаясь на ходу, словно больная или старуха.

Серое небо. Улицы в дымке, тумане или утренних сумерках – а может, это ей начинает отказывать зрение. Она предложила свои услуги владельцам нескольких заведений в Восьмом округе – распивочной, двух или трех дешевых пансионов и комиссионной лавки. То есть ей показалось, что она к ним обращалась. Но, может, это происходило вчера? Память почему-то была не в ладах со временем, и все смешалось в кучу. Одно, впрочем, оставалось неизменным – ей всюду отказывали. Вчера, сегодня, завтра – что там писал об этом Шорви Нирьен? – все едино: непрерывная цепочка неудач, огорчений, унижений по мелочам. И нет ни работы, ни денег, ни пищи, ни крова над головой.

Часы, мили. Улицы, люди – все как в тумане. Холод и голод, дурнота и забвение. Она вдруг поняла, что находится у Винкулийского моста, где скопились прибывающие со всех сторон повозки и телеги, дожидаясь своей очереди переехать на ту сторону, к Набережному рынку. И совсем рядом застряла повозка какого-то фермера, потому что лошадь никак не могла выбиться из обледенелой колеи, а в повозке – морковь, лук, картофель.

Еда. Горы еды. Элистэ не успела подумать – сработал инстинкт: метнулась к повозке, задрала верхнюю юбку, смахнула в покоя овощи и Просилась прочь, обеими руками придерживая добычу. Ей даже не пришло в голову, заметил ли кто эту мелкую кражу.

Заметили-таки! Вслед ей понеслись ругательства и крики. Неужто кинутся догонять из-за горсти моркови с картошкой? Элистэ на бегу оглянулась. Толпа оживилась, кто-то тряс кулаком, кто-то запустил ей вслед булыжником. Она рванулась из последних сил, овощи посыпались из трясущегося подола. Крики понемногу затихли, но она продолжала бежать, роняя по пути наворованное. Когда Элистэ выскочила на Воздушную улицу, от всей добычи только и осталось, что пригоршня моркови да две или три картофелины. Но для нее даже это было целым сокровищем.

Она выбилась из сил и остановилась. Оглядевшись, Элистэ заметила на левшой стороне открытое парадное – напротив заколоченного дома со знаком красного ромба. Она нырнула в парадное, рухнула на плиты, переводя дыхание, и тут же впилась зубами в сырую, мороженую, подгнившую картофелину. И та, при всем ее мерзостном вкусе и запахе, показалась умирающей от голода девушке изысканным яством. Но после первых минут неземного наслаждения, не в силах сдержаться, Элистэ громко разрыдалась. Забыв о еде, она скорчилась в чужом парадном, сотрясаясь от непроизвольных рыданий, от которых мир расплывался в глазах.

21

Вероятно, там, в парадном, она и уснула, потому что, открыв глаза, поняла – прошло много времени. Длинные предвечерние тени легли на мостовую. Надвигается ночь – и куда же ей теперь податься? «Приют Прилька» для нее закрыт. Куда идти, что есть, как жить дальше? Она гнала от себя эти вопросы, потому что не знала ответов. Ей хотелось забыться. Почему она пробудилась, а не умерла во сне?! Почему?

Вероятно, что-то заставило ее очнуться, потому что платье дрогнуло у нее на коленях. Она посмотрела: в подоле лежала монетка. Человек, бросивший ее, ушел, и теперь не узнать, кто ей подал. Элистэ взяла в руку монетку и принялась удивленно разглядывать. Два бикена. Целая булка черствого хлеба! Спасение на сегодня, а завтра – будь что будет.

– Отдай! – резануло слух злобное карканье.

Элистэ подняла глаза. Перед ней стояла какая-то женщина, сложив на груди руки и недобро сузив глаза. Грязные седые космы, спина колесом, зубов – раз-два и обчелся; однако же вид у попрошайки при всем этом был крепкий и бодрый.

– Слышала? Отдай! Это мое, – потребовала она и, заметив удивление Элистэ, добавила: – Воздушная улица промеж проулка и старого дома Иру принадлежит мне, Плесси. Чужакам сюда ход заказан. Мой квартал, моя добыча, а у тебя и мои деньги Не хочешь, чтоб рожу на сторону свернула, – давай сюда.

Квартал? Добыча? Бред какой-то, но одно было ясно: загораживающая проход незнакомка хотела отнять у нее драгоценную монетку – спасение от голодной смерти. «Нет, ни за что не отдам». У Элистэ непонятно откуда вдруг взялись силы. Она поднялась, зажав монетку в кулаке, и сказала:

– Отвяжись, дай пройти.

– Отдай, грязная оборванка, а не то я тебе все зубы повыбиваю, – напирала Карга Плесси. Не получив ответа, она вцепилась в запястье девушки и попробовала вывернуть руку.

Боль пронзила Элистэ, и копившиеся весь день страхи и ненависть вырвались на волю. Не отдавая себе отчета, она испустила пронзительный истошный визг, левой рукой захватила прядь седых волос противницы, злобно рванула и изо всех сил приложила ее лицом о кирпичную стену, разбив нос и губы. Карга Плесси взвыла и рухнула на колени, отплевываясь кровью. Но Элистэ и не подумала ее отпустить, таская за волосы до тех пор, пока вопли нищенки не сменились судорожной икотой и во все стороны не полетела кровавая пена. Наклонившись к самому уху Карги, она прошипела:

– Отвяжись, или я тебя убью. Поняла? Убью!

В эту минуту она была готова исполнить угрозу.

Карга Плесси взглянула в расширенные, лихорадочно блестящие зрачки соперницы и от ужаса выкатила глаза.

– Ты что, совсем спятила? – прошептала она.

– Верно. Так что лучше отвяжись. Отвяжись!

Элистэ отпустила нищенку. Неизвестно, что придало ей силы, но внезапный приступ неистовой ярости быстро прошел, оставив после себя неимоверную слабость – дрожь в коленях, тошноту, головокружение и, что еще хуже – отвращение и чувство стыда: Как все это чудовищно мерзко! В какой-то миг она и вправду была готова убить несчастную попрошайку, да что там готова – хотела убить. Что с ней творится? «Я победила. Мне положено радоваться». Она тряхнула головой, отгоняя от себя постыдные мысли. В правой руке Элистэ по-прежнему сжимала монетку в два бикена. Вечером она сможет поесть. Все остальное неважно.

За спиной у нее исходила злобой побитая нищенка. Что она там кричит?

– Лишай об этом узнает! – К Карге Плесси разом вернулись смелость и голос. – Думаешь, поживилась на моем участке, и тебе это сойдет с рук? Как бы не так! Братство до тебя доберется, увидишь, мокрого места от тебя не оставит! Лишай своих в обиду не даст, он с тебя шкуру спустит!

Опять какой-то бред. Но вопли постепенно затихли. Собрав последние силы, Элистэ оставила Воздушную улицу позади. За два бикена она купила черствый батон хлеба и осторожно разделила на четвертушки. Скорчившись под низким каменным забором в какой-то безымянной аллее, она съела одну порцию, отправляя хлеб в рот маленькими кусочками, долго и тщательно пережевывая. Увы, от куска быстро не осталось и крошки. Элистэ посидела немного, но ее начал пробирать холод. Она поднялась и пошла. Скудная трапеза немного помогла ей: усталость и упадок сил давали о себе знать, но хоть голова перестала кружиться. Так она набрела на кучку бездомных, сгрудившихся вокруг тлеющего мусорного костра, – привычное зрелище в Восьмом округе. Люди подвинулись, давая ей место. Там она провела ночь, свернувшись калачиком на земле. Проснулась Элистэ разбитой и окоченевшей, с болью во всем теле, но живой вопреки зиме и морозу. В тот день она уже не искала работу, а просто бродила, сотрясаясь от приступов кашля. Такую грязную, оборванную и больную, ее не взяли бы даже посудомойкой в самую гнуснейшую из обжорок Восьмого округа. Нечего и пытаться – лучше потратить остаток сил на суровую борьбу за выживание.

Она умудрилась растянуть хлеб на три дня. Потом стало совсем худо. Элистэ попробовала копаться в грудах отбросов на помойках у таверн и харчевен, но улов был ничтожен. Времена стояли голодные, и если что и выбрасывали из еды, так лишь совсем сгнившие овощи да покрывшиеся зеленой плесенью объедки. Но даже из-за этой мерзости между рыскавшими по помойкам вспыхивали постоянные стычки. Соперники оказывались куда сильней и свирепей Элистэ. Раза два ей удавалось урвать по пригоршне заветренных фруктовых обрезков, но и только.

От редких налетов на фермерские повозки, что тянулись по улице Винкулийского моста в сторону Набережного рынка, и то было больше пользы. Броситься из толпы к телеге, притормозившей у въезда на мост; схватить горсть картофелин, репы или кабачок – что попадет под руку; нырнуть в один из проулков, которые она теперь знала как свои пять пальцев, не хуже, чем в свое время дворцовые анфилады Бевиэра; через подворотни и арки, чтоб запутать преследователей; а затем схорониться в укромном уголке с сердцем, все еще колотящимся от бега и страха, однако ликующим при виде вожделенной добычи плодов земли. Такие налеты помогали Элистэ держаться на плаву, но как же люто она их ненавидела! Ненавидела унижение, невыразимый позор, осквернение всего для нее святого; ненавидела вполне реальную опасность. Если поймают, ее, вероятно, ожидает участь обычной воровки – клеймо, кнут или тюрьма; но окружной судья, стремящийся неукоснительно придерживаться буквы закона, вполне может приговорить и к смерти. «Злая ирония судьбы, – размышляла она, – избежать Кокотты, чтобы угодить в петлю: смех да и только!» Нет, воровство не по ней. Впрочем, нравится оно ей или нет – вопрос имел для нее чисто теоретический интерес, ибо вылазки не могли продолжаться долго. Скудный рацион с трудом поддерживал тлеющий огонек жизни, но не давал сил. С каждым днем Элистэ слабела, ей становилось все трудней убегать от преследования. Когда на бегство не останется сил, налетам на повозки придет конец.

Просить подаяния было делом не столь опасным; так, по крайней мере, ей казалось вначале. Элистэ обнаружила, что ее большие глаза кое-чего стоят; их жалостливый взгляд вкупе с надрывным кашлем способен приносить бикены. К тому же у нее был такой жалкий вид, что к ней крайне редко подкатывались с непристойными предложениями. Люди не хотели к ней прикасаться: то ли их пугал ее чахоточный кашель, то ли страшил смятый платочек в пятнах крови – она содрала с него кружева и измазала, надрезав палец, чтобы все думали, будто у нее кровохарканье. Так Элистэ «проблаженствовала» несколько дней, собирая милостыню, которой хватало на черствый хлеб, два-три яблока и даже миску горячей похлебки. Еще один столь же удачный день – и она сможет позволить себе провести ночь в заведении вроде «Приюта Прилька». В конце концов смерть от голода и холода ей, кажется, не грозит. Что до другого, более страшного исхода – ареста, «Гробницы», Кокотты, – то во всем Шеррине не найдется жандарма или народогвардейца, способного распознать Возвышенную в ее нынешнем облике. Она бы не посмела пойти на обман проницательной Чувствительницы Буметты, охраняющей Северные ворота, но простых солдат ничего не стоило обвести вокруг пальца.

Она их и обвела. Народогвардейцы каждый день проходили мимо, не удостаивая ее даже взглядом. Однако же Элистэ чувствовала, что за ней наблюдают, и от неприятного этого ощущения некуда было деться. Нищие следили за каждым ее шагом, она это знала. Их взгляды она чувствовала на себе и днем и ночью.

После стычки с Каргой Плесси Элистэ ни разу не показывалась на Воздушной улице. Каргу она тоже не видела, даже издали, однако никак не могла забыть о том случае. В ушах до сих пор звучала визгливая брань попрошайки. Ее угрозы – тогда они казались пустым звуком – постепенно обрели под собой почву. «Братство до тебя доберется… Лишай своих в обиду не даст…» Карга хотела сказать, что Нищее братство, хорошо организованная лига шерринских нищих, отомстит за ущерб, причиненный лицу, которое в нем состоит. Но в конце концов Карга первой накинулась на нее, Элистэ только защищалась. С тех пор она не нарушила ни одного их закона, никому не перебежала дороги. Она чуяла, что нищие вот уже несколько дней внимательно приглядываются к ней, но никакого вреда от них пока не было. Может, этот Лишай, что бы он собою ни представлял, сочтет ее безобидной и оставит в покое?

Вскоре, однако, Элистэ пришлось убедиться, что это не так.

Вечер только начинался, становилось холодно, но Элистэ это почти не пугало. У нее выдался удачный денек, она «роскошно» поужинала – пропитанный жиром хлеб и целая миска капустной похлебки, к тому же остались еще деньги, чтобы оплатить место на нарах в «Радушии и тепле у Воника». Ночлежка Воника, где начисто отсутствовали обещанные в названии блага, все же предпочтительней улицы, и Элистэ была рада провести ночь под тряпьем и крышей над головой. Погруженная в свои мысли, она не заметила ни блеска глаз, пристально следящих за ней, ни перебегающих в тени преследователей. Она ни о чем не подозревала и уж меньше всего ожидала, что сзади ее вдруг обхватит чья-то рука. Не успела девушка и пикнуть, как ей зажали ладонью рот, оторвали от земли и поволокли в темный переулок. Нападение произошло на сравнительно оживленной улице Водокачки, но либо осталось незамеченным, либо никто не захотел вмешиваться.

Все ясно – ее, конечно, изнасилуют и убьют. И то и другое не редкость, но чтобы это выпало именно ей – в такое она никогда не верила. Сколько времени пробродила она по самым гнусным трущобам – и ничего такого с ней не случалось; видно, теперь удача отвернулась от нее.

Элистэ сопротивлялась изо всех сил – лягалась, изворачивалась, лупила кулаками, но оказалась бессильна против железной хватки. В переулке было темно, однако она понята, что нападающих двое: здоровенные мужики в лохмотьях, от них исходила крепкая застоялая вонь профессиональных нищих. Тут же ей на голову набросили мешок, крепко затянули завязки на шее. Она перестала видеть и начала задыхаться. Грязная мешковина липла к лицу, в ноздри лезла мучная пыль. Ей сжали руки с обеих сторон, подхватили и быстро потащили какими-то кривыми закоулками со множеством поворотов, Сперва она молчала, но затем, упершись, набрала в легкие пыльного воздуха и закричала. Невидимые пальцы мгновенно засунули складку мешка в ее разинутый рот. Элистэ подавилась, задохнулась, начала вырываться.

– Тихо, не то руку сломаю, – приказал грубый голос, и резкая боль в запястье подтвердила, что это не пустая угроза.

Сопротивляться не имело смысла. Она покорилась, и ее потащили дальше, по каким-то аллеям, закоулкам, все время сворачивая в разные стороны, так что она вконец запуталась. Элистэ не могла понять, почему они идут так долго. Нет чтобы сделать то, что хотят, и разом со всем покончить. Похоже, она попала к ним в лапы отнюдь не случайно; значит, дела обстоят еще хуже. На глаза у нее навернулись слезы, но Элистэ взяла себя в руки: эти скоты не узнают, как она их боится. В лохмотьях, грязи и нищете она все равно оставалась Возвышенной.

Они поднялись на крыльцо и через ворчливо скрипнувшую дверь вошли в какой-то дом. Какой именно, она не могла догадаться, ибо ощущения ей ничего не подсказывали. Вверх по застланной ковром лестнице. Ступенька, вторая, еще одни двери, затем ее втолкнули внутрь, отпустили и сняли мешок. Элистэ огляделась. От удивления у нее перехватило дыхание, на миг она даже забыла про страх.

Воздух в помещении был теплый и очень влажный, а сама комната тонула в полумраке: свет давала только кучка углей в камине. Но Элистэ научилась видеть в темноте и сразу узнала характерный стиль городского дома из тех, что украшали проспект Парабо. Судя по тому, как быстро ее сюда доставили, она все еще находилась в Восьмом округе, средоточии шерринских трущоб. Однако комната, где она сейчас стояла, выглядела типичной библиотекой Возвышенного кавалера – чистая, с роскошными коврами и портьерами, отделанным мрамором камином, она была обставлена мебелью красного дерева; в камине угли, по стенам – книжные шкафы; залах кожи смешивался с резким ароматом каких-то лекарств. Но центральное место, где обычно возвышалось бюро с письменными принадлежностями, занимала огромная медная ванна, имевшая форму башмака с квадратным носом и высоким задником, а в ней по грудь в воде сидел человек. То был мужчина неопределенного возраста, с белыми волосами и совершенно гладким лицом, такой тучный, что его плоть свисала валиками и складками через края ванны. Кожа у него была примечательная: нежная и снежно-белая, как чистое сало, но усеянная сероватыми пятнами со средней величины монету, которые по виду и цвету напоминали плесень. Во многих местах эти пятна полопались, обнажив сочащиеся сукровицей язвочки. Поперек ванны лежала доска, а на ней колокольчик и открытая книга, которую увлечение читал сидящий в ванне альбинос. Он не оторвался от книги даже тогда, когда в комнату втолкнули Элистэ; необычайно острое зрение, судя по всему, позволяло ему обходиться почти без света. Наконец он заложил страницу, не спеша отодвинул книгу и взглянул на вошедших. Глаза у него были неестественно прозрачные и розовые, почти красные, а ресницы – белесые, еле заметные. Мужчина подал знак, и похитители вышли, прикрыв за собой дверь. Затем он принялся долго и внимательно разглядывать Элистэ. Она ответила ему таким же пристальным взглядом, и тень улыбки тронула его губы.

– Так вот она какая, наша маленькая грызунья, – сказал он наконец. – Подойди ближе.

Он выловил из воды губку и осторожно прижал к открытой язвочке на бледном плече. Темный ручеек побежал вниз по телу; в полумраке казалось, что это кровь. Запах лекарств усилился.

Элистэ постаралась не выказать отвращения. Точно так же она скрыла и удивление, услышав его голос – красивый, глубокий, мелодичный, отнюдь не соответствующий внешности. Еще поразительней было то, что его произношение и интонации напомнили людей ее круга. Он говорил, как Возвышенный. Подняв голову, она приблизилась к ванне на несколько шагов.

– Ты знаешь, кто я? – спросил он.

Тут у нее не оставалось и тени сомнения. Доходившие до нее разноречивые слухи и непонятные намеки сейчас обрели плоть и кровь.

– Вы, должно быть. Лишай, – ответила она, памятуя о северном выговоре.

– А, деревенская девчонка! Каким ветром занесло тебя к нам из твоего родного Фабека, милочка?

– Привезли горничной при госпоже, – пробормотала Элистэ. – Госпожи уже нет, забрали в «Гробницу». Пришили ее, я так думаю.

– А ты, разумеется, оказалась совсем одна в Шеррине, никого не знаешь, лишилась и места, и средств. Так?

– Ваша правда, господин.

– Печально, но сейчас такие истории в порядке вещей. Стало быть, пришлось тебе вскоре просить подаяния?

– Ага, господин, пошла с протянутой рукой.

– И небезуспешно, как я понимаю. А скажи-ка, милочка, как Прикажешь тебя называть?

– Карт, господин.

– Что ж, при нынешнем раскладе сей псевдоним сойдет не хуже любого другого.

Элистэ сделала вид, то не поняла мудреного слова.

– А знаешь ли ты, малышка Карт, почему тебя сюда привели?

– Потому как я схлестнулась с одной из ваших и наставила ей синяков.

– Увиливать не имело смысла. – Но, истинное слово, мастер Лишай, она первая начала. Я, право, не хотела ее так отослать.

– Не хотела? Прискорбно слышать, я-то думал, что ты умеешь за себя постоять. Впрочем, это неважно, внешность Карги Плесси Значения не имеет. Небольшое уродство даже поможет ей выручать сверх обычного. В этом смысле ты оказала услугу как ей, так и мне. Могла бы оказать и большую, вырвав ей глаз, однако бессмысленно горевать об упущенных возможностях. Ты знаешь, почему Плесси набросилась на тебя?

– Ну, она, кажись, говорила, что я ее монетку присвоила. Вроде как позарилась на ее кровное. Побиралась на ее участке, и все такое. Но клянусь, я вовсе не хотела, я извиняюсь и больше такого не сделаю. Клянусь, мастер Лишай, я теперь ни ногой на Воздушную улицу.

– Прекрасно, но ты, милочка, по-прежнему не понимаешь самого главного. Что Воздушная улица, что улица Водокачки, что Парабо или площадь Дунуласа – все едино. В любом квартале Шеррина ты окажешься на чужом участке. Нищее братство владеет исключительным правом просить милостыню в черте города. Привилегией «доить», как мы именуем сей промысел, пользуются только члены Братства, а оно, хочу заметить, бдительно и ревностно защищает свои традиционные прерогативы. С самозванцами, одиночками и нарушителями Братство обходится круто, весьма круто. А ты, малышка Карт, как раз и есть такая самозванка.

– В жизни не знала, чтобы люди побирались с чьего-то там дозволения.

– А теперь вот знай, и, полагаю, это знание пойдет тебе на пользу.

– На пользу, как же!

Истинный смысл предупреждения привел Элистэ в ужас. Он лишал ее единственного оставшегося способа зарабатывать на жизнь. Над ней опять нависла непосредственная угроза голода, и это – после всего, что ей довелось вынести, – было несправедливо, чудовищно несправедливо. На секунду возмущение пересилило ужас, и она даже рискнула сердито посмотреть на Лишая. Он же наблюдал за ней самым пристальным образом. Словно раскладывал ее по полочкам и в то же время, как ей показалось, забавлялся этим. Но его взгляд хотя бы не таил в себе ни вражды, ни угрозы. Если она постарается, то ей, быть может, удастся пробудить в нем сочувствие. В конце концов, какой ни на есть, а он мужчина, и поэтому – как знать? – вдруг способен принять к сердцу мольбу женщины, даже такой, как она, грязной и оборванной. Во всяком случае, попытаться стоило. Устремив на него умоляющий взор своих выразительных глаз, она тихо сказала:

– Но, мастер Лишай, мне-то что остается? Я уж как ни искала, но работы нигде нету. Раз уж нельзя побираться, как же мне быть?

– От голода умереть – чем плохо?

«Ну и дрянь!» Но на лице, на лице – все та же мольба:

– Ой, господин, неужто вы позволите мне с голоду помереть? Неужто у вас сердце из камня? Ни в жизнь не поверю! А я-то думала – такой кавалер – из приличных…

– Вот как?

«Да никакой ты не кавалер».

– Истинное слово, господин мой. Вся надежда у меня, что вы поймете мое положение и сжалитесь. Помогите мне, мастер Лишай! Ну, так прошу, так прошу!

Как бы сейчас пустить слезу? Ой, как нужно… Она вспомнила бабушку в забрызганном кровью подвале у тела кавалера во Мерея, и слезы сами полились обильным потоком.

– Гениально, дитя мое. Просто, естественно, берет за сердце. Слезы всегда срабатывают. Дивно. – Лишай снова выжал губку на язвы, и Красноватые ручейки потекли по его груди. – Очаровательные твои мольбы тронули мое сердце. Кто бы мог устоять перед этими обильными слезами? Я уж никак, а потому готов прийти тебе на помощь.

– Значит, вы скажете своим, чтоб они от меня отстали? – спросила Элистэ, радуясь появившейся надежде.

– Ну-ну, не совсем. Попрошайничество в Шеррине остается исключительным правом Нищего братства, таков закон Если хочешь доить на улицах, ты должна вступить в Братство, а это не так-то просто. Братство не может принимать лишних людей, иначе остальным меньше достанется. И все же тебе мы, пожалуй, местечко выкроить сможем.

– Как? Вы примете меня в Нищее братство?

– Может быть. Но не обольщайся Если это и произойдет, то лишь в порядке исключения. В твоем случае, как мне кажется, это оправдано. За тобой, милочка, следили не один день, и все наблюдавшие единодушно отметили, что ты умеешь потрясающе себя подавать. Молящий взор красавицы в беде, безмолвный намек на лучшие времена, что знала бедняжка, – все это действует безотказно. А прием с окровавленным платочком – это вообще восхитительно, тут чувствуется настоящая профессионалка. В прирожденных талантах тебе нельзя отказать. Такие способности заслуживают дальнейшего развития, поэтому мы готовы принять тебя в наше Братство.

– Ой, как же это?

Мысли теснили одна другую. Она, Возвышенная Элистэ во Дерриваль, – и вдруг законная попрошайка? Унизительно, нестерпимо. Однако, с точки зрения здравого смысла, предложение не так уж и плохо. Она все равно побирается, по крайней мере в настоящее время, и если занятие это будет признано за нею, ей нечего опасаться. Противостоять Братству она никоим образом не может, поэтому лучше вступить в него. Шерринские нищие бывали повсюду, все видели и знали. В столице для них не было никаких тайн. Нищее братство могло знать о другом тайном ходе, или ином пути через кордоны, или о способе обмануть Чувствительницу Буметту. Вдруг Элистэ удастся выбраться из Шеррина и присоединиться к другим Возвышенным в Стрелле или возвратиться в Дерриваль, где чары дядюшки Кинца надежно защитят ее от крайностей революционного энтузиазма? Нет, в общем и целом совсем неплохая мысль.

– И что от меня потребуется, господин?

– Поклясться, что будешь соблюдать наши законы, подчиняться им и хранить в тайне. Считаться с привилегиями и правами на участок коллег по Братству. В свою очередь, тебе тоже выделят участок, и в его границах ты станешь полной хозяйкой. Раз в неделю ты будешь передавать пятую часть всего полученного моему личному представителю…

– Не много ли – целую пятую часть?

– Административные расходы, милочка, они ведь немалые. Впрочем, процент отчисления установлен раз и навсегда, тут не о чем спорить. И не советовал бы тебе пытаться утаить что-либо от заработанного, это сразу станет известно. Если что неясно, попроси объяснить Безносую Флаут или Косомордого Брионна. Они дадут тебе добрый совет.

– Слушаюсь, господин.

– Вот и умница. И раз уж мы пришли к взаимопониманию, остается лишь уточнить некоторые мелочи и подобрать участок. Я полагаю – в каком-нибудь состоятельном квартале, где ты, болезненный увядший цветочек, сумеешь собрать наилучшую жатву. Там твой образ Чахоточной Гризетки тронет не одно сострадательное сердце. Впрочем, однако, – протянул Лишай, словно эта мысль только что пришла ему в голову, – боюсь, как бы мы с тобой не продешевили Вот я приглядываюсь к тебе – и за грязью, тряпьем и сероватой бледностью недоедания различаю куда большие возможности. Если тебя отмыть, прилично одеть и с неделю покормить – интересно, что предстанет нашим взорам? Мы, пожалуй, найдем для тебя промысел повыгодней, чем дойка. Да, я просто в этом уверен.

– Что вы хотите сказать?

– В Крысином квартале мадам Доу потакает вкусам безбедных студентов, которые любят разнообразие – по части женского пола. И мадам, увы, постоянно требуются новые девушки. С другой стороны, в «Медовых сотах», что по Кривому проулку, клиенты, понятно, немолоды, зато посолидней, люди степенные и при деньгах. Если там есть вакансия, то ты заработаешь много больше.

Элистэ насторожилась: и этот из тех же сводников. Сколько же их на свете! Не меньше, чем клопов, – и такие же мерзкие, ненавистные. Ох, как ей хотелось бросить в лицо этой горе передержанного теста все, что она о нем думает, – как раньше бросила в физиономию Прилька. Но на сей раз она не могла себе такого позволить, поэтому ограничилась простым:

– Нет, господин, это мне как-то не по душе.

– Привыкнешь, куда тебе деться?

– Мне бы сподручней доить, коли вы, господин, не против.

– Ну, малышка Кэрт, это не тебе решать.

– Значит, моего слова тут никто и не спросит, мастер Лишай?

– Если ты принесешь клятву Братству, то примешь наше решение без всяких споров, оговорок и возражений.

– А если ваши решения мне не по нутру?

– Придется смириться, милочка. А поскольку другого выхода у тебя нет, то ты смиришься.

И он уставился на нее своими красными глазами. Элистэ даже удивилась

– сколько холода может излучать взгляд таких накаленных глаз, и внезапно до нее, словно впервые, дошло, что кроется за насмешливой учтивостью Лишая. Вот тут она по-настоящему испугалась и сказала уверенно, но тихо и как бы с мольбой:

– Мастер Лишай, прошу, назначьте мне участок для дойки, а больше мне ничего не надо.

– Что тебе надо или не надо, дитя мое, – несущественно. Чем скорее ты это поймешь, тем лучше. Довольно пререканий! Соглашайся – и делу конец.

Согласиться? Исключено! А выбор? Выбора нет. Отказаться сразу – нельзя. По выражению его глаз Элистэ поняла, что с ним лучше не спорить. Нужно оттянуть решение. На время. На сутки. На час. В надежде на чудо.

– Вы уж дайте мне поразмыслить, господин мой! – попросила она.

– Вот как? Любопытно. – Лишай, раздумывая, прижал губку к очередной язвочке, и Кровавый ручеек устремился вниз по его бледным безволосым телесам. – Ладно. Даю тебе двадцать четыре часа, и если за это время не получу от тебя согласия, то считай, что я тебе ничего не предлагали впредь не предложу. Ясно?

– Но как мне с вами связаться? Я даже не знаю, где нахожусь.

– Шепни первому встречному нищему, и я тут же узнаю.

– Понятно, господин мой. С вашего дозволения, мастер Лишай, мне бы сейчас уйти.

– Тебя проводят, – сказал он и звякнул колокольчиком.

Дверь открылась, вошел один из ее похитителей. Элистэ позволила завязать себе глаза, хотя все в ней кипело от гнева. Во мраке раздался обольстительный голос Лишая:

– Не ошибись, малышка Кэрт. Подумай о сегодняшнем дне и о том, что ждет тебя завтра. А пока будешь думать, прими мой совет – не смей просить милостыню. Попробуешь – пожалеешь. Понятно?

Элистэ утвердительно кивнула.

– Прекрасно. Надеюсь, мы с тобой еще свидимся, милочка. Рад был познакомиться.

Она не сумела заставить себя ответить, что тоже рада, сделала короткий книксен в сторону ванны и позволила сопровождающему отвести себя вниз и вывести из дома. На улице у нее от холода разом перехватило дыхание. В кабинете Лишая было так тепло, что Элистэ совсем забыла про зиму с ее безжалостным ветром и предательским льдом под ногами. Из-за повязки она ничего не видела, спотыкалась, скользила и была вынуждена опереться на руку своего бывшего похитителя. Он вел ее кривыми переулками, несколько раз сворачивал и вдруг исчез, словно безмолвно растворился в воздухе.

Сорвав повязку, Элистэ растерянно огляделась. Она находилась в каком-то незнакомом безлюдном тупике. Доходные дома по обеим сторонам имели обшарпанный и убогий вид. Она наверняка все еще пребывала в Восьмом округе, значит скоро найдет дорогу. Элистэ выбралась из тупика, прошла переулком и оказалась на улице Водокачки. В двух сотнях ярдах впереди маячила угрюмая громада ночлежки Воника. Элистэ нерешительно потрогала лежавшие в кармане шесть бикенов. Если она потратит их на ночлег, то завтра не на что будет купить еды; просить милостыню ей строжайше запрещено. С другой стороны, ночь обещала быть особенно суровой. Ветер неистово завывал и пронизывал насквозь. Элистэ вот уже несколько дней беспокоил кашель – не судорожные спазмы Чахоточной Гризетки, до этого не дошло, но кашель упорный, временами сопровождающийся легким головокружением. Она не могла позволить себе свалиться с тяжелым недугом. Пока девушка раздумывала, пошел снег. Ветер бросал ледяные хлопья прямо в лицо, и это решило дело.

Ночь она провела в «Радушии и тепле у Воника», а на рассвете покинула зловонный кров. За ночь снег преобразил грязную столицу, теперь она являла взору сказочное зрелище, если, понятно, любоваться им из окна теплой квартиры. Только что поднявшееся над крышами солнце расцветило снежный покров хрустальными блестками. Свежий сухой снежок похрустывал под ногами, как пончик с ганцелем с пылу с жару. Еда. Еда. Наступило еще одно морозное утро, не предвещавшее ничего хорошего.

Элистэ тащилась по улице Водокачки, предаваясь размышлениям о своей горькой судьбе. Всего день, чтобы принять решение. Лишай ждет ответа. Отказаться от его предложения было бы безумием, но и согласиться с ролью, которую он отводил ей в своих планах, было выше ее сил. Она не могла выбраться из Шеррина, а оставаясь в столице, обрекала себя почти на верную смерть от голода. Она в западне, ей грозит гибель – и выхода нет. Мысли ее вращались по замкнутому кругу.

Потеряв надежду, Элистэ уже не понимала, куда ее несут ноги. Очнулась она в начале улицы Винкулийского моста, чуть ли не в тени «Гробницы». Прямо перед ней лежал древний мост, покрытый снегом; по нему уже катили экипажи и повозки. За мостом располагался Набережный рынок со своими лавками и рядами телег. Как знать, может, ей повезет стащить у какого-нибудь фермера репу-другую. К тому же при мысли о том, что между нею и Лишаем пролегает река, хотя река и не представляла собой никакой защиты, на душе все равно становилось спокойнее. Элистэ двинулась вперед, и в тот момент, когда ступила на мост, неожиданно увидела выход из всех своих бед. Выход простой – и самый бесповоротный. Слегка нахмурясь, она словно во сне подошла к каменному парапету и устремила взгляд вниз. Сегодня река была полноводной, течение – быстрым; во взбаламученных бурых водах кружились льдины и мусор. Она сразу пойдет ко дну, и наступит конец страху, отчаянию, холоду и голоду. Лишаю не удастся осквернить ее и продать.

Спасение. На секунду она едва не поддалась соблазну. Нет, разумеется, не сейчас. На мосту полно народу, люди увидят, как она прыгнет, и какой-нибудь непрошеный герой, чего доброго, еще кинется ее спасать. А вот позже, ближе к ночи, когда не будет свидетелей…

Она ясно представила все это и даже почувствовала: бросок с парапета,

– напор морозного воздуха, – юбки и плащ вздуваются колоколом; ужасное, беспомощное, набирающее скорость падение; и кошмарный, неотвратимый миг раскаяния. Удар о воду – при такой высоте это будет как удар о землю; затем вниз, вниз, вниз, в жуткую темень и обжигающий холод. Агония, спазмы, инстинктивная борьба тела за жизнь – слепая, отчаянная, неистовая, в ее угасающем сознании она растянется на много часов. И в завершение – ощущение врывающейся в легкие ледяной воды, последний ужас…

Элистэ содрогнулась. Живое воображение, которое ее, как правило, развлекало и отвлекало, иной раз могло сыграть с ней злую шутку. Она обеими руками оттолкнулась от парапета.

Медленно одолев мост, Элистэ пришла на рынок. Горы еды, открывшиеся взору, заставили ее забыть обо всем на свете. Там был хлеб – свежевыпеченные булки. Она бочком подобралась к прилавку. Но торговца насторожил ее голодный вид, и он не спускал с нее взгляда. Попробуй стащи

– заорет на весь рынок… Бесполезно. Она поплелась дальше.

Картофель, лук, грецкие орехи, сушеные фрукты, солонина – еды полно, и торговцы ревниво ее стерегут. Ей не удавалось даже подойти к прилавку: каким-то шестым чувством торговцы улавливали ее намерение и все как один гнали прочь. От унижения у Элистэ горели щеки, но голод упрямо толкал ее вперед. Она двигалась вдоль внешней границы рынка и примерно через час оказалась на дальнем его краю. Тут ей, наконец, улыбнулась удача – у рыбного прилавка покупатель и продавец вели самозабвенный торг. Продавец стоял к ней спиной, рядом с бочонком копченых сельдей. Уложенная крест-накрест, рыба восхитительно переливалась на солнце. Элистэ осторожно подкралась и схватила самую верхнюю. Торговец ничего не заметил, но покупатель поднял крик. Элистэ бросилась бежать со всех ног, увертываясь и лавируя среди прилавков с ловкостью заправского уличного мальчишки. Торговец, понятно, не мог оставить свой товар без присмотра, чтобы погнаться за нею из-за одной селедки, но все равно было страшно. Поблизости могли оказаться жандармы, а уж они-то наверняка бы пустились в погоню. Элистэ даже не решалась оглянуться.

Когда она наконец выдохлась и остановилась, Набережный рынок остался далеко позади. Элистэ очутилась в совсем незнакомом квартале. Если память ей не изменяла, то она впервые в этом добропорядочном округе, где проживали горожане со средним достатком. Магазины, дома, лица – решительно все было ей незнакомо. Прекрасно. Значит, и ее тут никто не знает. Здесь она не привлечет внимания. Она смахнула снег со ступенек первого попавшегося парадного, села, отдышалась и съела краденую рыбу. Когда чувство голода немного утихло, Элистэ поднялась и пошла восвояси. Забытые на время беды вернулись к ней с новой силой, отравляя своим дыханием все ее мысли. Уйдя в себя, она брела, не глядя по сторонам. Поток пешеходов нес ее в своем русле, а она, не замечая того, что все идут в одну сторону,

– двигалась вместе с толпой и очнулась только тогда, когда узкая улица внезапно кончилась, уступив место широкой перспективе. Дома, казалось, отбежали назад, освободив большую круглую площадь, выложенную трехцветными гранитными плитами причудливой формы. Плиты были составлены таким образом, чтобы взгляд, следуя их узору, сам обращался к середине пустого пространства, где в свое время стоял конный памятник Дунуласу Великому. Теперь памятника не было. На его месте зловеще возвышалась Кокотта.

Элистэ оказалась на площади Великого Государя, недавно переименованной в площадь Равенства. По своей воле она бы никогда сюда не пришла. Но теперь, оказавшись здесь случайно, она застыла как завороженная, впервые в жизни увидев Чувствительницу. Прямо перед ней на дощатом помосте высилась вечно голодная владычица кошмаров в своей колючей короне. Она до последней мелочи отвечала тому, что о ней рассказывали, однако словесные описания были бессильны раскрыть истинную суть внушающего ужас творения, выразить его мощь и ненасытность, но прежде всего – передать исходящее от чудовищной гробоподобной Чувствительницы жуткое ощущение спокойного холодного самосознания. Дверцы Кокотты были распахнуты, являя взору бесцветные внутренние шипы, которые легонько подрагивали. Быстрые беспокойные огоньки пробегали по шипам ее короны, вспыхивали и гасли на стекловидных завитках и стрелках-лучах. Рядом с Чувствительницей стоял громадный мужчина с бесстрастным лицом – несомненно, знаменитый Бирс Валёр, двоюродный брат проклятого Уисса, церемониймейстер Революции, верховный жрец Кокотты, палач. Скольких людей, скольких ее подруг и знакомых этот мясник-великан собственноручно отправил на смерть?! Несть им числа, но сегодня их должно было стать еще больше. Присутствие Бирса на эшафоте и непонятно откуда набежавшая празднично настроенная толпа свидетельствовали о близком массовом жертвоприношении.

Элистэ со всех сторон оказалась зажата толпой зевак. В первых рядах, поя самым эшафотом, резвились дружки и подружки Кокотты. Обожатели и обожательницы, выряженные в рогатые головные уборы, каковые придавали им духу, плясали, пели, выламывались как могли и взывали к Бирсу Валёру. Подружки пришпиливали к столбам эшафота красные гвоздики, так как этот цветок стал, в их глазах, символом Кокотты. Бирс не обращал на цветы никакого внимания. Он застыл, опершись рукой о бок Чувствительницы, и в его затуманенном взоре сквозила неизбывная любовь к ней. Казалось, на всем свете для него не существует ничего кроме Кокотты.

На краю площади Равенства, где торговцы продавали с тележек еду и сувениры, возникло легкое волнение, и толпа раздалась, пропуская ежедневную кавалькаду, въехавшую с проспекта Аркад. Зрелище обещало быть довольно посредственным: всего четыре открытые повозки, в каждой, как всегда, около дюжины голых, дрожащих от холода осужденных, обычная охрана и столь же обычный эскорт вопящих пританцовывающих патриотов. Кое-кто из последних, дабы привлечь внимание толпы, исполнял простейшие гимнастические номера – прыгал, ходил колесом, делал обратное сальто.

Повозки прогромыхали по гранитным плитам и остановились у подножия эшафота. В тот же миг Кокотта преобразилась: огни вспыхнули ярче и забегали быстрее, пронзительное механическое гудение перекрыло ропот толпы. Бирс Валёр отскочил в сторону.

Четыре повозки вытянулись в ряд, народогвардейцы окружили помост, готовые осадить напирающую толпу. За их штыками секретарь Народного Трибунала поднял пачку смертных приговоров – каждый из них надлежало снабдить пометкой о приведении в исполнение и личной подписью ответственного за процедуру. При секретаре толклись двое верзил – подручных Бирса Валёра, с гордостью и охотой прислуживающих главному палачу.

Бирс сошел вниз. С помощью подручных он выгрузил осужденных из повозок и выстроил в ряд спиной к Чувствительнице – отнюдь не из милосердия, но по соображениям чисто практическим: опыт давно научил Бирса тому, что жертвы, увидев работу Кокотты, начинают вопить и сопротивляться; если же избавить их от непосильного зрелища, они, напротив, проявляют покорность. Разгрузка повозок и расстановка жертв происходили в обычной деловой обстановке, исключавшей любые возражения. Все жертвы беспрекословно подчинились.

Элистэ не хотелось смотреть на все это, однако она не могла заставить себя уйти: что-то мешало ей сдвинуться с места.

«Вдруг увижу знакомые лица?»

Этот мучивший ее вопрос в прошлом всегда оставался без ответа – вероятно, к счастью. Но сейчас, впервые в жизни, она видела жертв воочию, а не с высоты четвертого этажа. Впервые она сможет взглянуть в лицо обреченным.

Подручные Бирса уже вели первую партию вверх по лестнице. Когда все три жертвы предстали перед толпой, Элистэ вгляделась в полноватого молодого человека с каштановыми волосами; его круглое лицо и застывший в немом отчаянии взгляд были ей незнакомы. Она и сама не смогла бы сказать почему, но сразу поняла, что он не из Возвышенных. Скорее всего, студент или сын состоятельного купца. А в чем он провинился вообще было невозможно понять: последний Акт об Осуждении, подписанный Уиссом Валёром, годился на все случаи жизни.

На эшафоте жертвы поступали уже в распоряжение самого Бирса, и тот управлялся с ними с легкостью, порожденной огромной физической силой и богатой практикой. Жертва, казалось, не прошла, а пролетела над деревянным настилом прямо в зияющее чрево Кокотты. Свинцовые дверцы сомкнулись в мгновение ока, словно пасть хищника; механическое гудение превратилось в невыносимый для слуха вопль; по двум большим, наставленным в небо рогам побежали электрические разряды, все быстрее и ярче, пока не разрядились ослепительной вспышкой зловещей дуги между двумя остриями. Дверцы разошлись, явив взорам пустоту с обрывком окровавленной веревки; толпа же, давно привыкшая к этому зрелищу, испустила удовлетворенный вздох – и не более. Бирс Валёр длинным крюком подцепил обрывок размокшей веревки и бросил в толпу, где одна из подружек Кокотты ухитрилась перехватить его на лету, о чем возвестил ее восторженный вопль. Тем временем следующая жертва сама поднялась на эшафот, стряхнув с себя лапы Бирсовых подмастерьев. То была женщина, пожилая, но стройная, с царственной осанкой. Элистэ сразу же узнала в ней бабушку.

Подобно другим осужденным, Цераленн была обнажена, но распущенные волосы, седые, однако длинные и густые, как у молодой женщины, укутывали ее до колен словно плащ. Держалась она, как всегда, гордо и выглядела бесстрастно. Если бы не связанные за спиной руки, можно было подумать, что она собралась принять ванну. Поднявшись на помост, Цераленн остановилась и бросила взгляд на толпу. Взор ее карих глаз неспешно прошелся по задранным вверх лицам – внимательно, пристально. Скользнув по лицу внучки, тут же вернулся назад и застыл как прикованный. Цераленн и бровью не повела. Не позволила, чтоб в ее глазах промелькнула малейшая тень узнавания. Но она увидела и узнала, в этом не было никакого сомнения.

Бирс Валёр взял ее за предплечье. Она посмотрела на него и что-то сказала, что именно – толпа не расслышала, но Бирс отшатнулся. Передернув плечами, Цераленн легко освободилась от его хватки, а он – то ли из почтения к ее летам, то ли на миг сраженный ее поистине королевским достоинством, опустил руки. И она, как бы сама приняв решение, направилась к Кокотте твердым решительным шагом. Непривыкшая к подобной самостоятельности, толпа встретила ее поведение удивленным ропотом. Бирс очнулся, бросился следом – но поздно. Он не успел схватить нарушительницу ритуала: она спокойно вошла в чрево Кокотты. Двери с громом захлопнулись, заиграли огни Я разряды.

Элистэ колотила дрожь, зуб на зуб не попадал, но все чувства в ней умерли. Прозрачный зимний воздух вдруг потемнел и затуманился; приглушенное бормотание толпы напомнило ей шум прибоя. Странное ощущение. Почему-то ей стало трудно держаться на ногах. Пытаясь прийти в себя, она помотала головой, затем подняла взгляд на эшафот. Бирс Валёр, который явно пытался загладить только что допущенный промах, взялся за очередную жертву

– молодую белокурую девушку. Кэрт.

Короткая стрижка не позволила ей прикрыть наготу распущенными волосами, и толпа, оценив формы юного женского тела, восторженно завопила:

– Бонбошка! Бонбошка!

В ушах Элистэ громкие ликующие крики на миг слились в непрерывный гул. Мир Снова поплыл у нее перед глазами, она тряхнула головой и прижала ладони к вискам. Эшафот, Кэрт в железных тисках Бирса Валёра – отчаявшееся испуганное дитя. Но радостный визг толпы не смолкал в ушах Элистэ, отдавался в голове, как удары колокола, наполнял слух бряцаньем цимбал и гонгов.

Элистэ, вопреки всякой логике, на миг показалось, что она приобщилась к сознанию самой Кокотты:

«Ибо нет Ей равных – Вечной, Славной. Она есть Мощь, и нет во Вселенной ничего, помимо Нее. Сияние Ее заполняет и согревает Бездну. В Ней заключено Все. Преклоните колени и вознесите хвалу. Принесите Ей жертвы. Кормите Ее и окружите заботой, ибо глад Ее есть глад Бесконечности».

Отработанным быстрым толчком бедняжку Кэрт послали на смерть. Двери лязгнули, и через две секунды игра огней объявила о поглощении. Гул в ушах Элистэ перешел в рев, в завывание бури, затем мгновенно стих, и больше она его не слышала.

Девушка в лохмотьях, с грязными, некогда белокурыми локонами, потеряла сознание и грохнулась на гранитные плиты. Толпа не обратила на это внимания – такое случалось каждый день: упала от переживаний, от болезни, а то и от голода. Конечно, по Акту об Осуждении любое сочувствие врагам народа, выраженное публично либо в частном порядке, надлежало рассматривать как проявление контрреволюционности, то есть измену, однако никому и в голову не пришло истолковать голодный обморок несчастной женщины в этом смысле. Нашлись сочувствующие, которые подняли ее, вынесли из толпы и уложили на скамейку на краю площади Равенства. Там она и очнулась через минуту-другую, преисполненная горя и ужаса и мечтая вновь погрузиться в благодатное беспамятство. Но на сей раз сознание не собиралось ее покидать.

Поднявшись со скамейки, Элистэ поплелась куда глаза глядят. Впрочем, это не имело значения – идти ей все равно было некуда. Она бродила без цели, словно слепая. Порой, притомившись, садилась отдохнуть, расслаблялась и приказывала себе забыться. Когда холод выводил ее из забвения, она вставала и плелась дальше. Так она проблуждала несколько часов, присаживаясь все чаще и задерживаясь все дольше. До улицы Дамского Башмачка Элистэ добрела уже в полубессознательном состоянии. Она опустилась на каменный край большого желоба – в нем скапливалась вода из-под водоколонки – и тупо застыла. Долго сидела она там словно мертвая, упершись в мостовую остекленевшим взглядом, и на нее стали обращать внимание. Двое слуг из соседней харчевни попытались к ней подкатиться, но она не ответила на их дружеские заигрывания. Несколько домохозяек, возвращавшихся с рынка с полными корзинками, остановились осведомиться: не больна ли она или, может, заблудилась? Элистэ словно не слышала их. И тогда ее оставили в покое, решив, что она из городских дурочек.

Элистэ не представляла, сколько времени она так просидела, пока какой-то доброхот, сжалившись над несчастной сумасшедшей, не бросил ей в подол медный бикен. Монетка мелькнула у самых ее глаз, Элистэ бессмысленно на нее поглядела. И в тот же миг рядом возникла тень. Она устало подняла глаза и увидела, что перед ней стоит троица невероятно грязных и ободранных попрошаек, ясное дело, из Нищего братства.

– Тебя предупредили, – произнес один.

– А ты, небось, решила, что тебе это сойдет с рук? – спросил другой.

Она растерянно смотрела на них.

– Не попрошайничать. Приказ Лишая. Ты знала.

Элистэ уже забыла про Лишая, но теперь вспомнила. Ей не хотелось с ними ругаться. Пусть они оставят ее в покое. Она протянула монетку:

– Вот, возьмите. Я ее не выпрашивала.

– Выпрашивала, выпрашивала, – нахально возразил один из нищих. – И сейчас получишь за это сполна.

Он забрал бикен, спрятал под лохмотьями. Затем слегка наклонился, будто приглядываясь, и закатил девушке оплеуху, от которой она повалилась на мостовую.

С трудом поднявшись, она хотела бежать, но ноги ее не слушались. Не успела она сделать и шагу, как другой нищий дернул ее за плечо и развернул лицом к себе.

– С приветом от Карги Плесси, – молвил он и ударил ее наотмашь, отправив в зловонные объятия третьего. Тот кулаком снова сбил ее с ног.

У Элистэ помутилось в голове от боли, в ушах звенело. Она поцарапала изнутри щеку о сломанный зуб; рот стал наполняться кровью. Элистэ и не пыталась шевелиться: стоит ей подняться, как ее опять собьют.

– Погоди, погоди. Из-за нас она вывалялась в грязи.

– А платье-то – ни одного чистого пятнышка. Какие мы нехорошие.

– Давай подумаем, как ее почистить.

– Давай ее искупаем.

Двое попрошаек дружно наклонились, приподняли свою жертву и перевалили в огромный желоб. Какой-то миг лед держал ее вес, затем с резким треском проломился, и Элистэ ушла под воду – грязную, ледяную, глубиной фута в три. Она в панике забилась, расталкивая густой ил и водоросли, нащупала ногами дно и выпрямилась.

Как только ее голова показалась над поверхностью, кто-то толкнул ее назад под воду. Элистэ хлебнула, поперхнулась, начала молотить руками. Опять выбралась, и снова ее заставили погрузиться. Поднимаясь, она уперлась головой в неповрежденный слой льда и решила, что навеки поймана под водой. Тут ее охватил слепой ужас, она с истерической силой начала биться о лед и выпрямилась, подняв фонтанчик блестящих осколков. Вершители правосудия, однако, решили, что с нее хватит, и уже уходили. Один из них оглянулся и бросил через плечо:

– В другой раз так легко не отделаешься.

Скоро вся троица пропала из виду.

Дрожа и рыдая, Элистэ выбралась из желоба. С нее стекали потоки грязной воды, плащ был усыпан ледяным крошевом, в волосах застряла какая-то растительная слизь. Пешеходы на улице Дамского Башмачка обходили ее стороной, равнодушно или стыдливо потупив глаза. Никто, казалось, ее не замечал и тем более не спешил помочь. Поначалу их бессердечие просто ошеломило Элистэ, однако такая реакция была в порядке вещей. Почтенные горожане со средним достатком предпочитали не замечать ссор среди нищей братии. Легкий порыв ветра обжег ей кожу под мокрыми лохмотьями. Элистэ обхватила себя руками, ее била дрожь. Никогда еще ей не доводилось испытывать такого холода – пронизывающего, смертельного. Она смутно подумала, что если не отыщет костра, чтобы просохнуть и обогреться, то и в самом деле умрет. Впрочем, ее это почему-то не очень тревожило. Возможно, так будет даже лучше – она не хотела и не видела смысла жить дальше. Тем не Менее Элистэ обнаружила, что идет по улице Дамского Башмачка и инстинктивно шарит взглядом по сторонам в поисках тепла и укрытия.

В лавку или харчевню ее, конечно, не пустят – ей уже несколько раз не давали войти. Да и кто потерпит под своим кровом грязную нищенку с остекленевшим взором и в мокром тряпье, оставляющем лужи на каждом шагу! Ее место – в доме призрения или в сумасшедшем доме; туда ей не раз и советовали отправиться.

Элистэ вышла на Торговую площадь, уже не соображая, куда несут ее ноги, но где-то на периферии ее сознания маячила память о дымных мусорных кучах Восьмого округа. Вокруг этих самодельных костров, не угасающих круглые сутки, не возбранялось собираться несчастным. Там всякому находилось место. Но Восьмой округ был так далеко, а у нее совсем не осталось сил. Последние дни ее не отпускала усталость, ставшая теперь особенно мучительной. Изнеможение и боль мешали ей двигаться; слабость заставляла останавливаться через каждый квартал, чтобы перевести дух.

Должно быть, она шла очень долго, поскольку день близился к концу. Надвигались сумерки. С одежды уже не текло, неслучайные порывы ветра пронзали Элистэ тысячью острых ножей. Она все так же дрожала, но почему-то перестала ощущать холод; напротив, лицо у нее горело, губы запеклись и потрескались. Ее мучила жестокая жажда, которую не утоляли ни пригоршни грязного снега, ни сосульки, которые она не переставая сосала. Элистэ не могла понять, отчего у нее в глазах все расплывается и почему ее качает и бросает в разные стороны, так что приходится цепляться то за стену, то за первый подвернувшийся столб, чтобы удержаться на ногах. Это было смешно и крайне досадно: такими темпами она доберется до вожделенных мусорных костров Восьмого округа только под утро.

Она вновь очутилась на Набережном рынке. Торговцы запирали свои лавки, значит, уже наступил вечер. Стало быть, темно не у нее в глазах, а на самом деле. Она обрадовалась, испытав огромное облегчение, но предстояло пройти еще так много, а земля под ногами колыхалась, словно желе, и такая страшная, неимоверная усталость…

Элистэ потеряла сознание, и упала на мостовую. К счастью, ее заметили. Будь время более позднее, а на рынке – никого, она провалялась бы несколько часов и к утру замерзла бы до смерти. Падение ее, однако, было отмечено многочисленными исполненными негодования взорами. Послали за жандармами. Поскольку существовала недельная норма на задержания, за невыполнение каковой с жандармов строго спрашивали, для них все было ясно с первого взгляда. Валяющаяся на рынке нищенка, само собою, мертвецки пьяна. Более того, на лице у нее синяки, под глазом – бланш, значит, она принимала участие в драке. За пьянство и нарушение общественного спокойствия полагалась тюрьма. Ближе всех находилась «Гробница», но сие преддверие смерти предназначалось отнюдь не для мелких уличных бродяжек. Элистэ свезли в «Сундук».

22

В тюрьме было чудесно, куда лучше, чем в «Приюте Прилька». Состояние Элистэ не позволило ей предстать перед окружным судьей, поэтому помощник Главного смотрителя «Сундука» определил ей по совокупности проступков неделю тюрьмы. Она пожалела, что всего одну, а не десять, – пожалела, когда пришла в себя. Первые сутки Элистэ либо лежала без сознания, либо бредила в лихорадке. Порой ей представлялось, что она в Дерривале, а все их освобожденные серфы почему-то смахивают на Лишая; порой мнилось, будто ее везут обнаженной в повозке и другие обреченные то и дело толкают ее. Толчки ей, однако, не только мерещились. Ночь она провела на груде кишащей паразитами соломы вместе с другими задержанными, так что от товарок ей нередко доставалось коленом или локтем. Однако те, боясь заразиться, все же старались не прикасаться к Элистэ, и она спала сравнительно спокойно.

Отдых, похоже, был необходим ей в первую очередь. На другой день лихорадка ее отпустила, и она надолго погрузилась в глубокий сон. С наступлением вечера Элистэ очнулась на несколько минут и поняла, что сидит, а какая-то женщина, одной рукой поддерживая ее за плечи, кормит с ложечки кашей словно младенца. Затем она снова уснула и проспала до утра.

Недуг ее оказался не из самых тяжелых. Когда утром Элистэ открыла глаза и увидела, как слабые лучи зимнего солнца пробиваются меж прутьев сквозь оконце в толще стены, она ощущала слабость и страшную апатию, но уже пошла на поправку. Лежала она на соломе, в которой кишели блохи и вши, а какая-то добрая душа прикрыла ее одеялом. Элистэ медленно обвела взглядом помещение. Вероятно, кое-что доходило до нее даже в бреду, потому что она сразу поняла, где находится. Ее доставили в «Сундук», но не в крохотную одиночку, а в обширную камеру, набитую женщинами. В камере не топили, голые стены и пол оставляли мрачное впечатление, но было не так уж холодно. От стены, где лежала солома, исходило слабое тепло – по другую ее сторону располагалась тюремная кухня, в которой царила жара. По сравнению с «Приютом Прилька» или «Радушием и теплом у Воника» тут была настоящая благодать. Вонь, разумеется, стояла чудовищная, однако не хуже той, что в ночлежках, а ведь Элистэ платила деньги за то, чтобы скоротать там ночь. К ее удивлению, дверь камеры была распахнута, женщины свободно входили и выходили. Некоторые являли собой откровенный и законченный тип разодетых и накрашенных проституток, но большинство выглядели убого и затрапезно – рядовые гражданки вроде тех, что каждый день толкутся на Набережном рынке, Одна из таких женщин как раз и сидела рядом с Элистэ. Сравнительно молодая

– лет двадцати восьми или двадцати девяти, – в простеньком платье, высокая, массивная, с широкими плечами и бедрами и крупным носом. Большие руки, груди и подбородок, красноватое лицо, проницательный взгляд, рыжие волосы – все в ее облике говорило о том, что она не может быть уголовницей. Несомненно, именно она заботилась об Элистэ все это время. Вот и теперь женщина приподняла ее голову и поднесла ко рту ложку похлебки.

На вкус – картошка с луком, жиденькая, но какая вкусная! Элистэ жадно глотнула и поперхнулась.

– Не спеши, – предупредила женщина, обнаруживая ярко выраженный шерринский выговор.

Элистэ кивнула в знак согласия. Она готова была согласиться с чем угодно, лишь бы ложка опять оказалась у рта. И когда та появилась, Элистэ с наслаждением втянула в себя благодатную жижу.

Она не вела счета ложкам, но наконец почувствовала, как живительное тепло разлилось по всему телу, проникая в самые промерзшие его уголки. Теперь ей стало тепло, и у нее была еда. Благословляя тюрьму, Элистэ вновь уснула.

Проснувшись, она почувствовала себя почти человеком. Хотелось есть, но можно было терпеть. Она чудовищно заросла грязью, все тело зудело от липкого пота, укусов насекомых, расчесов, сыпи и струпьев, засохшей слизи. Ей хотелось вымыться – желание столь же несбыточное, как полететь. Во всем Вонаре недостанет мыла, чтобы отмыть всю эту грязь. Она неохотно открыла глаза и увидела, что все так же лежит на соломе под тем же изъеденным молью одеялом. Рыжеволосая женщина сидела рядом и что-то вязала. Блохи совсем озверели. Элистэ дернулась, зачесалась и принялась что есть мочи себя охлопывать.

– Эй! – позвала соседка.

– Что? – будучи теперь в полном сознании, Элистэ не забыла про фабекский выговор. А вдруг она что-то наболтала в бреду? По лицу рыжей было не догадаться.

– Полегче, – ответила та. – Все в порядке?

– Еще бы! Но…

– Полегче. Незачем дергаться.

И верно, незачем. Элистэ подчинилась и глубоко вздохнула.

– Лучше покажи, что очухалась. Если ты и вправду собралась загибаться, тебя перестанут кормить. Зачем изводить еду на завтрашний труп?

– Разумно.

Элистэ села – в доказательство того, что не намерена умирать. У нее закружилась голова, но она продолжала сидеть.

– Хорошо. Умница. Только не слишком старайся, а то мигом спровадят работать, – сказала женщина и, заметив вопросительный взгляд Элистэ, добавила: – На кухню, драить чаны. Или макать свечи, топить жир, варить мыло. Или в прачечную – стирать тряпки. А может, в нужник – скрести пол. Или вниз, чесать коноплю. А тебе это, замечу, совсем не нужно.

– Но в камере все сидят и ничего не делают.

– Не все, простая ты душа! Только те, кто откупился от надзирателей. Тебе на это рассчитывать не приходится.

– Откуда ты знаешь?

– У тебя нет ни бикена. Я проверила. И не нужно на меня так пялиться. Я тебя грабить не собиралась и другим бы не дала, окажись у тебя деньги.

Элистэ нахмурилась. Вероятно, следовало поверить соседке. По всей видимости, она должна была испытывать благодарность к незнакомке за то, что та для нее сделала. Элистэ и была благодарна, но отчетливо понимала, что взамен от нее чего-то потребуют. Не денег. Но рыжая явно на что-то рассчитывала, и если не на деньги, то на что именно?

– Спасибо, – выдавила она.

Женщина пристально наблюдала за ней. Элистэ отвела взгляд.

– Если тут тюрьма, почему дверь не на запоре? – тревожно спросила она.

– Даты и впрямь совсем желторотая. Днем все внутренние двери открыты, гуляй где угодно, иди хоть на мужскую половину, если хочешь подзаработать, только не забудь о вечернем двойном звонке. Когда прозвенит первый, значит, у тебя остается десять минут, чтобы вернуться в камеру. Если не поспеешь к закрытию и тебя засекут, ночь скоротаешь за дверью в тюремном дворе и останешься без завтрака. Впрочем, его и завтраком-то не назовешь – жидкая овсянка да, может, кусок плесневелого хлеба. И так изо дня в день. Мерзость, свинья – и та жрать не станет. Конечно, если дать кому нужно на лапу, то и кормить станут лучше, но тут без наличных не обойтись. Не думаешь подзаработать?

– Нет.

– Тогда, по-моему, тебе нужно… кстати, на сколько тебя? Какой срок припаяли?

Вопрос прозвучал как бы между прочим, но Элистэ уловила в тоне рыжеволосой повышенный интерес. Ей не хотелось отвечать, однако вопрос казался вполне безобидным, а увиливать от ответа – бессмысленно. Короткую процедуру у помощника Главного смотрителя она почти не помнила, но приговор почему-то застрял в памяти.

– Неделю, – произнесла она.

– Неделю… А что, неплохо. Совсем неплохо. Сущая чепуха. – Почему-то незнакомку это очень обрадовало. – Пьянство и нарушение общественного спокойствия, верно?

«Тебе-то в этом что за интерес?»

– Ну, а ты? – спросила Элистэ, пытаясь перехватить инициативу.

– Я? В этот раз загремела на девяносто суток. Десять уже отсидела. Участковый подстроил. Потребовал на лапу с каждого узла контрабанды из Стрелла, что я сбывала чернарям, да больно жирно, ну, я его и послала куда подальше. Он затаился, а когда я на двадцать минут опоздала на очередную их Братру, тут он меня и заложил за прогул, ублюдок поганый.

Из сказанного Элистэ поняла, что революционный комиссар участка, где жила эта женщина, – теперь округа Шеррина подразделялись еще и на участки

– потребовал свою долю с ее сделок на черном рынке. Она отказалась, а он в отместку заявил о ее опоздании на одно из недавно учрежденных праздничных сборищ, именуемых Братскими Трапезами Равных. От жителей участка требовалось в обязательном порядке являться на такие сборища. Согласно Акту об Осуждении, отсутствие патриотического рвения рассматривалось как проявление контрреволюционных настроений. Женщина еще легко отделалась. По нынешним временам за такое преступление она могла угодить в Кокотту.

– Он думает, что проучил меня. Как бы не так! Для меня это вроде каникул. А уж мои дружки на воле о нем позаботятся. Нагадят ему в колодец и набросают дохлых кошек. Надеюсь, он это оценит.

Элистэ постаралась изобразить сочувствие, а женщина наградила ее еще одним пронзительным взглядом.

– Я Жунисса, – коротко представилась она. – А ты кто?

– Стелли. Стелли дочь-Цино.

– У вас там на севере имена – язык сломаешь. Ну, что ж, малышка Стелли, считай, что тебе повезло. Я тут все знаю и надумала тебе помочь.

– Я не смогу заплатить.

– Никто и не просит. Забудь об этом. Быть может, еще когда-нибудь окажешь мне услугу, а может, и не понадобится. Кроме того, мне все равно тут нечем заняться.

«Как же!» – подумала Элистэ, однако попробовала улыбнуться. Ей, возможно, и повезло с этой Жуниссой, но верить она ей не верила.

Дня два или три Элистэ ничего не стоило изображать слабость, ибо так она себя и чувствовала. Ее пока не посылали в подвал или скоблить нужник. Лихорадка прошла, но усталость, истощение, упадок сил – все это оставалось; она с трупом могла доковылять от соломенной подстилки до камерной параши. Элистэ подолгу спала, прижавшись спиной к теплой стене, и это было прекрасно, если только ее не тревожил сон о казни Цераленн. Но сон этот часто к ней возвращался, и она просыпалась в слезах. Либо ее мучили кошмары, в которых действовали Кэрт, Бирс Валёр и Кокотта, и тогда она пробуждалась от собственного вдавленного крика, на который, впрочем, соседки по заключению не обращали никакого внимания. Эти женщины являли собой пестрое сборище – от совсем юных до старух, от красивых до безобразных, от здоровых до очень больных. В основном мелкие нарушительницы, да и проступки их были столь же мелки: пьяный скандал, проституция, кража каштанов у уличного торговца, плевок в рожу жандарма, вымазанные дерьмом витрина или старый памятник. Лишь немногие, по всей видимости, не знали удержу и действительно были опасны. Две или три любили бахвалиться и грозить, но их все избегали. В большинстве же своем это были вполне нормальные женщины, отнюдь не утратившие волю к жизни, – в отличие от безнадежных, еле передвигающих ноги клиенток «Приюта Прилька». С утра до вечера они болтали, хихикали, щебетали и бранились, словно птицы в клетке. Когда Элистэ закрывала глаза и не прислушивалась к их трущобному акценту, ей начинало казаться, что она снова в апартаментах фрейлин в Бевиэре.

Ее не обманули – тюремный рацион в «Сундуке» отличался скудостью и однообразием. Большинство заключенных так или иначе ухитрялись покупать еду получше; кое-кто вообще добывал на обед жареную птицу, белый хлеб, даже вино и пирожные. Подобная роскошь была недоступна Элистэ, новее же презренную тюремную жратву, которой повсеместно брезгуют, мог получать всякий, способный ее проглотить, и получать в достаточном количестве. Элистэ могла каждый день есть плесневелый хлеб месячной давности и жидкую кашицу. Ей, едва не погибшей от холода и голода, такое изобилие представлялось роскошеством. Пока что оно было пределом ее желаний.

Другие женщины посмеивались над Элистэ. Поначалу ее заторможенность объясняли болезнью, потом же, когда новенькая явно пошла на поправку, ее начали осаждать советами и подсказками, которые принесли бы ей много пользы, если бы она к ним прислушивалась. Ей объяснили, что тут можно найти по крайней мере полдюжины способов легкого заработка. Многие мужчины с радостью бы ей заплатили, а некоторые женщины с удовольствием наняли бы ее потрудиться вместо них на кухне или в уборной. А если достанет хитрости и нахальства, можно заставить раскошелиться и кого-нибудь из надзирателей.

Но тихая новенькая пренебрегала самыми дельными советами, отклоняла предложения, продиктованные самыми благими намерениями Похоже, ее вполне устраивало лежать себе на грязной соломе и молчать, уйдя в свои мысли. Невольно создавалось впечатление, что она задается, хотя чем можно кичиться грязной голодной замарашке, понять было трудно. И, ясное дело, она еще и бездельница, сама себе не хочет помочь. Что ж, пусть остается при своих блохах и холодной овсянке; ничего лучшего лентяйка не заслужила. Вскоре женщины потеряли и терпение, и интерес к ней. Дня через три они оставили ее в покое – все, кроме Жуниссы.

Отделаться от нее было не так-то просто, она наведывалась к Элистэ не меньше двух раз за день. Подходила, присаживалась на солому, улыбалась, будто считала себя желанной гостьей, и минут двадцать кряду сплетничала, шутила, жаловалась и несла всякую ерунду, хотя односложные ответы Элистэ давали понять, что ей не до болтовни. Жунисса старалась казаться добродушной и туповатой, но Элистэ на ее счет не обманывалась. Женщина была отнюдь не глупой, напротив, она прекрасно понимала, что навязывается со своей дружбой, и тем не менее настойчиво льнула к Элистэ. Это ставило девушку в тупик и действовало на нервы.

«Что ей нужно?»

Эти бесконечные приставания подействовали на Элистэ лучше любого лекарства. Встав на ноги, она сразу сбежала из камеры в общую комнату, где заключенные собирались поболтать и выпить, сыграть в карты и кости. Ее даже приняли играть в «Рулло»; за этим занятием ее и нашла Жунисса.

На другой день Элистэ попробовала укрыться в прачечной, но и тут через час с небольшим преследовательница разыскала ее. Тюремный двор, обнесенный стеной, галерея на первом этаже, где гуляли сквозняки, и даже ниша под лестницей – нигде нельзя было спрятаться. Где бы Элистэ ни находилась, Жунисса неизменно обнаруживала ее, вынюхивала с безошибочным чутьем охотничьей собаки. Элистэ уже заранее поеживалась в ожидании дружеского шлепка по плечу и сердечного: «Ну, сестричка, куда ни пойду, ты тут как тут. Уж не ходишь ли ты за мною следом?!» Она как умела скрывала свою слишком очевидную неприязнь, тем более что Жунисса ей действительно помогала. Та много знала, не скупилась на советы, которые всегда оказывались полезными; порой она угощала Элистэ палочкой ячменного сахара или шоколадом, и делала это так настойчиво, что невозможно было отказаться. Элистэ сдержанно благодарила, но ее грызли тревожные опасения, перераставшие в страх: вдруг Жунисса работает на полицию? Шеррин был буквально нашпигован тайными агентами, в основном состоящими на службе у Комитета Народного Благоденствия. От них требовалось разоблачать контрреволюционеров, и в народе их прозвали «кормильцами», ибо в таком качестве они и выступали по отношению к Кокотте. Может, Жунисса – одна из них и подозревает Элистэ из-за какого-нибудь неосторожного слова, слетевшего в бреду с ее губ? Но если так, почему тянут с разоблачением? Собирают дополнительные улики? Или этой женщине доставляет удовольствие игра в кошки-мышки?

Впрочем, терзаться бессмысленно. Лучше, если получится, думать о чем-нибудь другом. А подумать ей было о чем. Прошла половина недели. Еще три дня – и ее освободят. Она вновь окажется на улице – по-прежнему без единого бикена, без работы и без права просить милостыню. Ее ожидают холод и голод: жуткое будущее. Элистэ не тянуло на свободу. «Сундук» хоть и был страшным местом, но давал крышу над головой и с грехом пополам кормил. Где еще ей так повезет? Нет, ей определенно лучше остаться здесь, но как это устроить? Чего бы проще – совершить мелкий проступок, за который положен арест; но это сопряжено с опасностью. Элистэ понимала, что между приговором к краткосрочному тюремному заключению и осуждением на смерть пролегает крайне тонкая, а по нынешним временам подчас просто неразличимая грань. Тут все нередко зависит от прихоти полицейского судьи. Брюзгливый судья, страдающий несварением желудка, может засадить подростка-карманника в «Сундук» на два-три месяца – и с такой же легкостью отправить на виселицу. С вероятностью подобного исхода следовало считаться.

Зато другая возможность заслуживала внимания: исполнить за деньги чужую работу, как дельно советовала ей Жунисса. Так у нее будет хоть какая-то мелочь, когда она через три дня окажется на улице. Увы, она спохватилась слишком поздно. Ее прогулки не остались не замеченными надзирателем, который решил, что она оклемалась и способна работать. Элистэ определили на кухню и заставили с утра до вечера чистить большие медные чаны, соскребая со дна черную корку пригоревшей овсянки. Вода в огромных лоханях была не просто горячая – почти кипяток, а щелочное мыло разъедало кожу. К концу первого рабочего дня у нее невыносимо ломило спину, плечи и руки.

Так она все три дня и проскребла котлы. Вечером третьего дня Элистэ находилась без сил и по-прежнему без бикена в кармане. В камеру она приплелась за четверть часа до двойного звонка, попеременно впадая то в отчаяние, то в самобичевание. Ну почему она не придумала, как тут остаться! Почему?!

– Эй, Стелли! – Кто-то взял ее за руку. Опять Жунисса!

– Я устала, мне нужно отдохнуть, – отвернулась Элистэ.

– Подожди минутку. Давай отойдем.

Она потянула Элистэ в сторону и прижала спиной к стене бокового коридора, где тусклый свет одинокого фонаря под потолком едва разгонял мрак. Наклонившись, Жунисса впилась в нее взглядом.

– Великий завтра у тебя день, а, подруга?

– Можно сказать и так.

– Ты, верно, ждешь не дождешься. Надоело, небось, скоблить чаны?

Элистэ пожала плечами.

– И что думаешь делать?

– Не знаю. – Она постаралась скрыть свой страх и растерянность, не понимая, что голос и взгляд выдают ее.

– Денег у тебя, как я понимаю, нету. Могла подзаработать, да только гордость заела. Как же ты там жить будешь, без денег?

– Тебе-то какая забота? – не выдержала Элистэ. – Чего это тебя так занимает? Чего тебе нужно?

– Послушай, я за тобой тут всю неделю приглядывала, хоть ни разу от тебя «спасибо» не слышала, помогала чем только могла…

– Зачем?

– Затем, что пожалела тебя, дурочку желторотую.

– А теперь?

– А теперь у меня к тебе предложение, от которого нам обеим светит прямая выгода. Мне нужна фигля на отмашке. – Она имела в виду заключенную, которой предстояло выйти на волю. – Я эти дни присматривалась к тебе, по-моему, ты подходишь. Немного подзаработаешь.

– Да? – Элистэ, сложив на груди руки, приготовилась выслушать заведомо сомнительное предложение.

– Вот именно. От тебя всего-то и требуется, что снести письмо. Дело простое и безопасное, а? За это я дам тебе двадцать пять бикенов вперед, а получатель доложит еще пятьдесят.

«Семьдесят пять бикенов – три четверти рекко!» У Элистэ перехватило дыхание. Этих денег ей хватит на несколько дней. Но чтоб выложить столько

– и всего-то за доставку письма? Тут наверняка какой-то подвох.

– Дурно пахнет, – заявила она.

– А тебе по карману нос воротить?

– Мне не по карману играть в прятки с Кокоттой. Кому письмо и что в нем?

– Не твоего ума дело. Просто я не хочу, чтоб оно попало на глаза «шестеркам» помощника Главного смотрителя. – Письма заключенных в обязательном порядке вскрывались и прочитывались. – Вот и готова платить, чтоб никто его не читал. Остальное тебе знать не нужно.

– Мне нужно знать, кому его отдать.

– Кого пришлют, тому и отдашь. Скорей всего, Беку. Верно, на этой неделе работает он. Отдашь письмо Беку.

– Беку. Где я этого Бека найду?

– Завтра в полночь на Кипарисах у усыпальницы в'Уик Дер„ннов.

– В полночь? Жуть-то какая!

– Он всегда бывает там в полночь, – пожала плечами Жунисса. – Тут уж ничего не поделаешь. Ты знаешь, где Кипарисы?

Элистэ кивнула. Маленькое кладбище, где хоронили только Возвышенных, граничило с садами Авиллака. Там покоились несколько представителей рода Рувиньяков. Цераленн во Рувиньяк надеялась когда-нибудь лечь в землю рядом с ними. Теперь-то…

– По мне, так лучше встретиться с ним в другом месте, – попыталась возразить Элистэ.

– Вот как, по тебе! Простите, Принцесса, но выбор, увы, от вас не зависит. Усыпальница в'Уик Дер„ннов, полночь и хорошие деньги. Все. Говори: «да» или «нет»?

Элистэ не стала долго раздумывать. Предложение выглядело по меньшей мере сомнительным, но она отчаянно нуждалась в деньгах. Девушка неохотно кивнула.

– Вот и ладно. Бери. – Жунисса вручила ей горсть медяков и заклеенный конверт, специально закапанный воском по клапану. Ее проницательные глаза блестели. – И помни – без фокусов. Попробуй что-нибудь сделать с письмом.

– Бек сразу увидит.

– И что?

– Останешься без денег.

– А ты ведь рискуешь, поручая мне это дело, признайся.

– Риск не больно велик. Я за тобой наблюдала и поняла, что зарабатывать ты не научена, а на воле не успеешь и глазом моргнуть, как зверски оголодаешь. Тебе эти бикены во как нужны. Так что письмецо ты передашь, это ясней ясного.

– Что ж, ты, пожалуй, права.

Элистэ спрятала деньги вместе с письмом, и женщины возвратились в камеру за несколько секунд до звонка. Там они разделись и больше не разговаривали. Дверь заперли, фонарь потушили, и заключенные улеглись на прелую завшивленную солому.

На рассвете Элистэ проглотила последний скудный тюремный завтрак, выскоблив из миски овсянку до последней крупицы, и предусмотрительно набила карманы хлебными корочками. Потом ее препроводили в тесную комнатенку на первом этаже, где писарь сделал в одной из толстых тюремных книг пометку против имени Стелли дочь-Цино. Надзиратель провел ее открытым внутренним двориком к маленькой боковой двери в стене, отпер ее и грубо вытолкнул девушку наружу. Дверь у нее за спиной с грохотом захлопнулась. После недельного заключения Элистэ снова оказалась на шерринских улицах, предоставленная самой себе.

Желудок у нее был полон. В наличии имелись двадцать пять бикенов, а ночью появятся еще пятьдесят. Положение нельзя было назвать отчаянным. Весьма вероятно, скоро оно станет таковым, но пока можно какое-то время продержаться. Элистэ глубоко вздохнула. Воздух был сырой и холодный, однако он показался ей не таким морозным, как неделю назад. Высохшие лохмотья защищали от ветра, а слабые лучи утреннего солнца, падавшие на лицо, напоминали о теплой погоде. В душе Элистэ шевельнулся робкий призрак надежды, она чуть было не поверила, что самое худшее уже позади. Еще две недели – и на голых ветвях начнут набухать красные почки. Зима наконец пошла на убыль.

У нее была уйма времени – целый день и половина ночи, – чтобы добраться до Кипарисов. Хорошо, что не нужно спешить. Кладбище находилось за много миль, на дальнем берегу Вира, в другом конце Шеррина. Весь путь ей предстояло проделать пешком, а силы вернулись к ней далеко не полностью. Элистэ шла медленно, то и дело останавливаясь передохнуть, вдыхая полной грудью чистый холодный воздух, не оскверненный тюремным смрадом, и смотрела на улицы столицы, которая оставалась для нее такой же неприветливой. Основательно утомившись к полудню, она сделала остановку, хотя пройти оставалось еще много миль, и зашла в кишащую тараканами забегаловку, где поела весьма скудно, однако растянула трапезу как только могла. Еда, дешевая и простая, показалась ей невероятно вкусной по сравнению с тем, чем кормили в «Сундуке». Она посидела у огня, а хозяин несколько раз, пока у него хватало терпения, бесплатно подливал ей по ее просьбе несладкого чаю. И, сидя вот так и попивая чай, она чувствовала себя почти счастливой.

Время не стояло на месте, и Элистэ снова пустилась в путь. На тот берег Вира она перешла по тихому мосту Шев, что на милю выше по течению от Винкулийского. Ей не хотелось видеть ни Набережный рынок, ни Восьмой округ, ни Крысиный квартал, она старательно избегала мест, с которыми ее связывали воспоминания о преследовании, страхе и отчаянии. В свой срок нужда, конечно, погонит ее обратно в Восьмой округ, но она сделает все возможное, чтобы оттянуть неизбежное.

На том берегу Элистэ несколько раз спросила дорогу, подражая фабекскому говору, и наконец оказалась в начале бульвара Наследного Принца, по которому ей нужно было пройти несколько миль до садов Авиллака. Так она и плелась спотыкаясь и в конце концов добралась до состоятельных кварталов – до той части города, которая некогда была ее миром. Теперь же, в жалких лохмотьях, с лицом нездоровым и грязным, она сама себе казалась тут посторонней. В былые времена нищая оборванка, в которую она превратилась, никогда не посмела бы забрести на эти чистые роскошные улицы Но сейчас, понятно, подонки из истинных патриотов щеголяли в своем тряпье повсюду.

Как странно… Она миновала городской дом в'Эссейль – украшенный ныне красным ромбом, – где они с Цераленн часто попивали ликеры и сладкие наливки в салоне мадам в'Эссейль вместе с ее тщательно подобранными изысканными гостями – острословами, художниками, учеными, государственными деятелями. В памяти всплывали голоса, смех, фейерверк остроумной беседы, – но как давно все это было, словно во сне, а теперь… Теперь это кануло в прошлое навсегда.

Уже в сумерках она добралась до садов Авиллака. Фонарщик занимался своим делом: фонари по обочине Кольца, опоясывающего огромный парк, один за другим расцветали золотыми шарами. Само Кольцо, некогда днем и ночью пестревшее позолоченными кукольными кабриолетами и фаэтонами модниц и щеголей, ныне заполонили патриоты в вызывающе затрапезной одежде. Из экипажей проезжали лишь одни потертые фиакры, ибо достойные и предусмотрительные патриоты в эти дни редко держали выезд.

Элистэ присела отдохнуть на каменную скамью неподалеку от Кольца. Она измучилась, у нее кружилась голова – недуг все еще давал о себе знать. Немного отдохнув, она поднялась и направилась к ближайшей харчевне. Здесь и самые дешевые блюда были ей решительно не по карману. Она опять заказала чай и просидела над чашкой часа три или четыре, после чего выскользнула в ночь. Ей нужно было прокрасться через сады Авиллака к северо-востоку, чтобы попасть на кладбище. Она никогда не бывала в Садах ночью, тем более одна. Парк напомнил ей лес из старой сказки: узкие тропинки в сельском стиле вились между могучими древними ильмами и каштанами. Днем забавно и мило, но во тьме… Голые ветки цеплялись за одежду, словно лапы народогвардейцев.

К счастью, ночь выдалась ясная. Лунный свет мягко проникал сквозь верхушки деревьев. Элистэ торопливо шла по усыпанной гравием дорожке, пугливо оглядываясь по сторонам и кутаясь в остатки плаща. Никого не встретив, она благополучно добралась до северо-восточной окраины парка, где тот граничил с Кипарисами. Здесь ей пришлось основательно передохнуть, перед тем как пробраться на старое кладбище Возвышенных.

Ее обступили массивные мраморные усыпальницы и надгробия великих, отошедших в прошлое. Встречались настоящие мавзолеи, украшенные скульптурами, лепными куполами, изваяниями геральдических зверей в характерных позах. Здесь раскрыл пасть в беззвучном реве полулев-полуорел; там распростер перепончатые крылья летучий змей; впереди, оскалясь, навсегда застыл на задних лапах изготовившийся к прыжку оай. В лунном свете повсюду проступали приметы запустения и упадка. Теперь никто не рискнул бы ухаживать за могилами Возвышенных. Кусты стояли неподстриженные, дорожки поросли травой и куманикой, грязь и мох покрывали надгробия. Странно, но темные пятна, осквернившие некогда белоснежный мрамор, придали выразительности каменным изваяниям. Элистэ казалось, что их мертвые глаза следят за каждым ее шагом. А может, живые? Она метнулась в тень, сердце испуганно забилось. Нет, никого. Она была совсем одна. И следовало поторопиться.

Минут через десять она нашла усыпальницу в'Уик Дер„ннов – большой четырехугольный мавзолей с фамильным гербом над входом. Она потеряла счет времени, но чувствовала, что пришла рано и придется подождать еще минут десять, прежде чем Бек, кто бы он ни был, явится за письмом. Если, понятно, явится. Ошибка, накладка, опоздание – все это в порядке вещей, так что он, может быть, совсем не придет, а значит она напрасно тащилась в такую даль. Прощай полрекко. Обидно. Но теперь, когда у нее наконец нашлось время спокойно подумать, в голову полезли и вовсе неприятные мысли. Она ведь ничего не знает об этом Беке. Явилась в полночь на встречу с каким-то незнакомцем, да еще и в такое заброшенное место. Всю дорогу до кладбища у Элистэ в голове была одна мысль – получить обещанные полсотни бикенов, которые помогут ей протянуть несколько дней. Но вот она у цели, в мраморном бестиарии, близится полночь, а вместе с нею страхи и опасения. Бек может просто-напросто не заплатить или, того хуже, ограбить ее, изнасиловать или даже убить.

Излишняя доверчивость тут ни к чему. Лучше, пожалуй, спрятаться и посмотреть, каков этот Бек и стоит ли с ним встречаться. Элистэ отступила в тень за вертикальным надгробием из черного гранита и стала ждать, пытаясь унять дрожь.

Минуты текли, луна поднималась все выше. Далеко-далеко куранты пробили полночь. Послышался скрип гравия и к усыпальнице в'Уик Дер„ннов подошел мужчина. Из своего укрытия она разглядела его высокую худую фигуру, закутанную в пальто с воротником в форме многослойной пелерины. Судя по легкой походке, он был молод. В тени высокой шляпы с изогнутыми полями разглядеть лицо было невозможно.

Бек остановился, огляделся – словно забрел сюда совершенно случайно,

– подошел к усыпальнице и прислонился спиной к стене, скрестив руки на груди. Перчаток он не носил, и луна, еще не успевшая скрыться за тучи, ясно высветила его худую правую руку с длинными пальцами: на кисти четко обозначилось неистребимое выжженное клеймо – буква «Д», – столь хорошо ей знакомое.

Элистэ покачнулась и вышла из тени.

– Дреф, – прошептала она.

Хорл Валёр, лишившись последних сил, рухнул в кресло. Его сын Евларк упал на колени, а потом свалился на пол.

Уисс Валёр смерил отца и брата холодным взглядом.

– В чем дело? – спросил он. – Что с вами, почему вы остановились? Продолжайте!

– Конец! – пробормотал Хорл.

– Как это – конец? Объясни, да поживей.

– Дело сделано. Дом ожил.

– Не вижу признаков.

– Какие еще тебе нужны признаки?

– Не уклоняйся от ответа, отец. Терпение мое на исходе. Я целых два часа смотрел, как ты бормотал, стенал и дергался. Смотрел и, больше того, прислушивался, так что чуть не рехнулся со скуки и досады. После этого ты вдруг опускаешь руки, и вы оба валитесь как подкошенные. А все остается как было. Нет, ты пойми меня правильно: мне нужны конкретные результаты, а не то вы с братцем будете работать и дальше.

– Говорю тебе, дело сделано. – Хорл потер виски. – Дом ожил, он теперь слышит и слушает. Поверь.

– Что ж, может, и так. – Уисс задумчиво прищурил глаза. – Ты получишь возможность доказать это. В конце концов, для того мы здесь и собрались.

Разговор происходил в доме на улице Нерисант, который Уисс, добравшись до вершин власти, все еще снимал, ибо новоизбранному Защитнику Республики Вонар негоже было роскошествовать в духе осужденных реакционеров. Напротив, следовало вести достойный и скромный – на публику

– образ жизни. Дом, естественно, денно и нощно находился под охраной народогвардейцев, но оставался таким, как всегда, – до этой минуты, если только Хорл не обманывал. Впрочем, это нетрудно проверить.

У всех представителей семейства Валёр вместе взятых до сих пор не хватило чар создать новую Чувствительницу. Так, может, их достанет на другое – хотя бы на время пробудить примитивное сознание в бездушных материальных структурах, таких как дома или памятники. Выбранная с умом структура – таверна, лавка или монумент, – способная зафиксировать происходящее в пределах своего восприятия, может стать для Комитета Народного Благоденствия поистине ценным источником информации. И тогда никакому врагу Вонара – то есть врагу Уисса Валёра – нечего и мечтать ускользнуть от длинной руки Комитета. Неуловимый Шорви Нирьен, и тот недолго будет гулять на свободе. Нирьен-невидимка… Однако его крикливые памфлеты порождали опаснейшее инакомыслие, бесили Уисса, как ничто другое. Он не знал покоя ни днем, ни ночью. Как же так получилось, что изгнание опального философа из Конституционного Конгресса несколько месяцев назад не решило дела и с ним не удалось покончить раз и навсегда? Отчего Нирьен не поспешил достойно наложить на себя руки? Тогда никому и в голову не могло прийти, что он уйдет в подполье и не где-нибудь, а в самом Шеррине начнет печатать свои запретные статьи, словно и не было никакой Революции. Он имел наглость нападать на Республику-Протекторат, как в свое время нападал на монархию. Возмущался, обвинял, обличал. Под укрытием и защитой своих преданных до идиотизма последователей он собирал вокруг себя вероломных предателей, и влияние его распространялось в обществе, как чума. Но скоро этому будет положен конец. Новая хитрость, опирающаяся на чары Валёров, призвана раз и навсегда покончить с Нирьеном – если она, понятно, сработает.

– Докажи, – повторил Уисс. – Перед свидетелями.

Свидетели были налицо – сидели в ожидании доказательств. И среди них Бирс Валёр – в тонком позолоченном кресле, которое каким-то образом выдерживало его непомерную тушу. Нахмурившись, он перебирал в уме свои шестеренки и приводы, ибо, хотя и оказал должное повиновение брату Уиссу, явившись по его требованию, сердцем пребывал с возлюбленной Кокоттой, с которой, к вящей его тревоге, их временно разлучили. Ненадолго, как он надеялся.

За креслом Бирса стояли депутаты Пьовр и Пульп, оба беззаветно преданные Красному Ромбу, соратники, на чью верность Уисс Валёр мог безоглядно положиться. Пьовр обильно потел, его рубашка даже в этот прохладный утренний час была насквозь мокрой. Полное лицо его раскраснелось, он него разило спиртным, но он не позволял себе расслабиться и взирал на Уисса Валёра с верноподданнейшей улыбкой, исполненной истового раболепия. По сравнению с Пьовром Пульп казался воплощением ледяной невозмутимости. Он был молод – никак не старше двадцати пяти, белокур и очень красив: чеканный профиль, золотистые локоны, светло-синие глаза и по-девичьи длинные ресницы снискали ему прозвище Мраморного Красавчика. Он и вправду походил на изваяние классических времен – столь же совершенный и столь же холодный. Им восхищались, но Пульпу до этого не было дела: его поглощала идея создания образцового общественного устройства, опирающегося на положения экспроприационизма.

Хорл помотал головой. Он так долго наводил чары, что усталость, судя по всему, затмила его разум.

– Что ты сделал с Флозиной? – с трудом произнес он. – И где твой брат Улуар?

Уисс не любил вопросов, но на сей раз решил ублажить отца.

– Флозина наверху. Сейчас она спустится к нам, – ответил он, проявив не свойственное ему терпение. – А об Улуаре не волнуйся – он в целости и сохранности.

Тут Уисс не соврал: одиночная камера «Гробницы», где находился Улуар Валёр, была хорошо обставлена, хорошо отапливалась – и столь же хорошо охранялась. Там он сейчас и обретался, ибо Уисс положил себе за правило (и никогда не отступал от него), чтобы четверо его пленных родичей не имели возможности собраться все вместе – не то еще сговорятся и выступят против него, Уисса. По крайней мере одного из них он непременно отделял от остальных, поручая неусыпной заботе народогвардейцев; в результате трое других безропотно повиновались.

– Ты не причинил Улуару вреда?

– Напротив, я страж брату моему.

У Хорла не осталось сил изъясняться околичностями. За месяцы вынужденного заточения в Шеррине старик как бы ссохся, иссяк, от него остались только кожа да кости. Но хоть он и казался бесплотным призраком – дунет ветер, и нет его, – однако не утратил силы духа. Он смело взглянул в глаза сына и тихо сказал:

– Понимаю, о чем ты думаешь. Тебе нужны наши чары, чтобы расправиться с противниками.

– С врагами Вонара, отец. С врагами народа.

– С твоими врагами. С Шорви Нирьеном.

– Да, с этим архипредателем, а заодно и с его самыми гнусными последышами. Скажем, с этим змеем Фрезелем. Или со скорпионом Риклерком. Или с порождением тьмы Беком.

– Тут чары тебе едва ли помогут. – Хорл скрестил руки на груди.

Изящное позолоченное кресло жалобно пискнуло – Бирс Валёр задвигался, подался вперед и вопрошающе взглянул на своего кузена.

– Ты отказываешься мне помогать? – тихо спросил Уисс. – Ты отказываешь мне в помощи, отец?

– Нет. Ты, как всегда, ничего не понял. Чары помогут тебе шпионить, если ты этого требуешь. Они даже смогут помочь уничтожить самого Шорви Нирьена. Но они не в состоянии победить силу мысли Нирьена и верность его учеников. Такое не под силу даже чарам. Уничтожь человека – и получишь врага много страшней: память о нем в сердцах друзей и последователей. Чары бессильны против идеи. Боюсь, однако, что сие выше твоего разумения.

– Старик – нирьенист чистейшей воды, – не моргнув глазом, вынес приговор Пульп. Пьовр согласно кивнул, обдав всех перегаром.

– Спасибо, отец. Твоя политическая мудрость поистине говорит о твоем скудном опыте в мирских делах. Не сомневайся – уж я-то оценю твои слова по заслугам. – Уисс старался говорить с холодной небрежностью, однако дрожь в руках и остервенелый взгляд выдавали его. – Я воздам должное твоим предупреждениям. А ты, в свою очередь, предоставишь свой особый дар в распоряжение истинных патриотов. Либо ты поможешь Республике-Протекторату, либо тебя разоблачат как врага Республики. Ты добровольно исполнишь свой долг или тебя заставят силой. Не обольщайся, отец, и не думай, что твоего сопротивления никто не заметил. – Уисс дал волю кипевшему в нем бешенству.

– По-хорошему от тебя ничего не добьешься, но за тобой долг, и ты обязан его заплатить. Не забудь – долг немалый, и ты… – Уисс раскраснелся и перешел на визг: – Слышишь? Долг, говорю я!

Эта вспышка до такой степени ошеломила и испугала Хорла, что у него отнялся язык. Но за Хорла ответил Евларк Валёр.

– Заткнись, Уисс, – произнес он, поднимаясь с пола. О нем все успели забыть, и тем не менее он – исхудавший, обессиленный и дрожащий – сейчас восстал перед ними. Многомесячное общение с Чувствительницей Заза не прошло для него бесследно, и теперь бешеный норов Чувствительницы, похоже, передался ее бессменному служителю. – Не смей говорить с отцом в таком тоне! Ничего он тебе не должен. Не его вина, что ты родился на свет ничтожным и бессердечным, озлобленным и одиноким. Ты с детства стремился к тому, чем стал, и достиг этого своими силами. Ты всегда был бандитом, тираном и мразью – вот и получил что хотел.

Уисс задохнулся. Он успел позабыть о том времени, когда кто-то осмеливался возражать, тем паче перечить хозяину Комитета Народного Благоденствия. И чтоб родной брат, до сих пор покорный и бессловесный, вдруг так его приложил – Уисс отказывался верить собственным ушам. Но то, что Евларк бросил ему в лицо и в чем обвинил, не просто поразило его – уязвило до глубины души; невероятное оскорбление обожгло так сильно потому, что сказанное было правдой. Ответить, ответить немедленно, но тут Уисс в кои-то веки растерялся.

Бирс Валёр перестал думать о шестеренках и приводах, – кузен Уисс явно нуждался в поддержке. На минуту Бирс забыл даже о ней, своей Кокотте. Он тяжело поднялся, с треском опрокинув позолоченное кресло, сделал два шага и закатил Евларку могучую оплеуху. Вполсилы, но этого хватило, чтобы тот грохнулся на пол. Хорл Валёр жалобно всхлипнул. А Бирс, наклонившись, произнес:

– Не смей ругать Уисса. Ни в жизнь.

Он опять поднял руку, и Евларк скорчился, прикрывая голову, – он свое сказал, на большее его не хватило.

Вмешательство Бирса привело Уисса в чувство. Он постарался взять себя в руки, загоняя ненависть вглубь, кровь отхлынула от лица, черты разгладились. Нет, в свое время он, конечно, посчитается с Евларком, иначе ему не жить, но – не сейчас.

– Прекратить! – приказал он, и отработанная интонация мгновенно вызвала повиновение. Все застыли, обратив взоры к Уиссу. – Сейчас не время ссориться. Мы собрались посмотреть на действие чар, так посмотрим. Бирс, сходи за сестрой.

Бирс пошел наверх. Хорл тем временем помог Евларку подняться и усадил в кресло. Евларк осел, словно тряпичная кукла. Через две или три минуты вернулся Бирс с Флозиной Валёр. Флозина не сопротивлялась. Она застыла на месте, сгорбившись и часто моргая. Пьовр осклабился. Пульп бесстрастно смотрел на нее, как на экспонат на анатомическом столе.

– Флозина, отец и брат утверждают, что дом разбужен, – произнес Уисс.

– Тебе предстоит проверить, так ли это.

Флозина, казалось, не понимала, о чем идет речь.

– Объясни ей, отец, – бросил Уисс, теряя терпение.

Флозина, Хорл и Евларк пустились в разговор, изобилующий ссылками на тайное знание и терминами, непонятными для непосвященных. Когда все было сказано, Флозина кивнула и подошла к камину. Она прижала ладони к каминной полке, склонила голову, закрыла глаза и застыла. Минуты бежали, но Флозина ни разу не пошевелилась и оставалась безмолвной.

Уисс нахмурился:

– Что она там…

– Тише, – приказал Хорл шепотом, однако так непреклонно, что на сей раз его отпрыск замолк.

Молчание нарушали только тиканье напольных часов в холле да приглушенный грохот колес на улице Нерисант. Когда стало казаться, что это будет длиться бесконечно, Флозина вдруг выпрямилась и заговорила. Вернее, открыла рот – и раздался голос. Но голос не принадлежал ей, более того, ее губы даже не шевелились. Глаза были открыты, но пусты, а лицо – мертвая маска каменного идола.

– ОКНА – ГРЯЗНЫЕ, ГРЯЗНЫЕ. – Голос скрипел, будто рассохшиеся половицы, булькал, словно вода в забитом листвой водостоке.

Присутствующие вздрогнули и переглянулись.

– ЧЕРЕПИЦА ВАЛИТСЯ С КРЫШИ. ЗАЕЛ ЖУЧОК-ДРЕВОТОЧЕЦ. МЫШИ ОСКВЕРНЯЮТ, МЫШИ. МЫШИ МЕНЯ ПОЕДАЮТ, МЫШИ. – Скрежещущий, шелестящий, монотонный голос.

– ПОТЕКИ, РАЗВОДЫ, СЫРОСТЬ. – Так дождь выстукивает по крыше. – СУХАЯ ГНИЛЬ, МОКРАЯ ПЛЕСЕНЬ. ШТУКАТУРКА ВСЯ В ТРЕЩИНАХ, КРАСКА ОБЛЕЗАЕТ. СТАРЕЮ, СТАРЕЮ.

– Что с этой женщиной? – бесстрастно осведомился Пульп.

– НОЧНОЙ МРАК, РАССВЕТ. ШАГИ, ГОЛОСА. ШАГИ, ШАГИ, ВВЕРХ И ВНИЗ, ВРЕМЯ, ВРЕМЯ ИДЕТ. ЗИМЫ, ВЕСНЫ, ЛЕТА, ЗИМЫ. ГОЛОСА ВЕТРА, ДОЖДЯ, МЫШЕЙ, ЧЕЛОВЕКОВ. ВРЕМЯ.

– Спроси о людях, – приказал Уисс отцу.

– Дом, будь добр, расскажи нам о людях, – попросил Хорл.

– КАМЕННЫЙ ФУНДАМЕНТ, КАМЕНЬ, СТРОИТЕЛЬНЫЙ РАСТВОР, ЧЕЛОВЕКИ ТРУДЯТСЯ И ВОРЧАТ. СТРОПИЛА РАСТУТ, СТЫКУЮТСЯ, СОЕДИНЯЮТСЯ ПОД СОЛНЦЕМ. ЧЕЛОВЕКИ ИСХОДЯТ ПОТОМ, БЬЮТ МОЛОТКАМИ, РУГАЮТСЯ. Я РАСТУ ИЗ ИХ РУК. ПОДВОДЯТ МЕНЯ ПОД КРОВЛЮ, ДРАНКА И ЧЕРЕПИЦА…

– Ближе к этому часу, – тихо подсказал Хорл. – Что было после того, как солнце прошло зенит?

– ДВА ЧЕЛОВЕКА ГОВОРИЛИ СО МНОЙ, РАНЬШЕ ТАКОГО НЕ БЫЛО. СКАЗАЛИ, ЧТО ВОТ Я И ПРОБУДИЛСЯ. Я СКАЗАЛ, ВОТ ОНИ И СЛЫШАЛИ МЕНЯ. ГРУСТНЫЙ СТАРИК ГОВОРИТ СЫНУ: – ГДЕ ТВОЙ БРАТ УЛУАР? Я СТРАЖ БРАТУ МОЕМУ. ЗЛОЙ, ЗЛЕЕ МЫШЕЙ.

– Флозина не могла этого слышать, – пробормотал Уисс.

ТЕБЕ НУЖНЫ НАШИ ЧАРЫ, ЧТОБЫ РАСПРАВИТЬСЯ С ПРОТИВНИКОМ, – ГОВОРИТ ОТЕЦ. ШОРВИ НИРЬЕН. ДА, С ЭТИМ ЗМЕЕМ ФРЕЗЕЛЕМ. СКОРПИОНОМ РИКЛЕРКОМ. С ПОРОЖДЕНИЕМ ТЬМЫ ВЕКОМ, – ОТВЕЧАЕТ СЫН. – ТЫ ОТКАЗЫВАЕШЬСЯ МНЕ ПОМОГАТЬ? СПОРЯТ СЫН И ОТЕЦ. ЧАРЫ НЕ УНИЧТОЖАТ НИРЬЕНА, ГОВОРИТ ОТЕЦ. СТАРИК – НИРЬЕНИСТ. ЗЛОБА, ЗЛОБА, МЫШИ. ГОВОРИТ ДРУГОЙ СЫН СТАРИКА: – ЗАТКНИСЬ! БАНДИТ. МРАЗЬ. ТИРАН. НЕ СМЕЙ РУГАТЬ УИССА. БОЛЬШОЙ МУЖЧИНА БЬЕТ. КАК ГРАД, КАК МОЛНИЯ. БЬЕТ.

Флозина Валёр вздрогнула и покачнулась. Ладони ее, оторвавшись от каминной полки, метнулись к лицу, словно пытаясь закрыть его от удара. Она вновь стала сама собой и, прервав общение с домом, обратилась к Бирсу, своему кузену:

– Ты ударил Евларка, – прошептала она. – Да как ты смог? Как посмел?

Бирс тупо пялился на нее.

Уисс Валёр расплылся в довольной улыбке. Она только что рассказала про события и разговоры, о которых знать никак не могла. Поведать о них мог только сам дом. Испытание завершилось бесспорной удачей, и метод, только что доказавший свою состоятельность, можно будет весьма успешно использовать для выслеживания наиболее закоренелых нирьенистов.

– Где еще найдешь такую семейку? – заметил он.

23

Вероятно, она не отдавала себе отчета в том, что больна и до крайности ослаблена, ибо все дальнейшее как-то смазалось в ее памяти и позже Элистэ с большим трудом восстановила последовательность событий. В одном она, впрочем, была уверена – Дреф узнал ее, стоило ей открыть рот Она поняла также, что ее теперешний вид привел его в ужас, ибо услышала, как он вполголоса пробормотал нечто вроде: «Из-под какого надгробия восстала ты, о тень?» Этот голос она прекрасно помнила – с его ярко выраженным северным выговором, безупречной грамотностью, неизменный и легко узнаваемый. Дреф был хорошо одет, самоуверен и в отличной форме. Дела у него явно шли в гору. Впрочем, другого она и не ожидала: Дреф всегда был самим собой.

Элистэ как бы со стороны услышала собственное идиотское бормотание:

– Я должна встретить Бека, мне говорили про Бека…

– Так мы и встретились, – ответил он, но его слова не дошли до сознания Элистэ. У нее снова все поплыло перед глазами – очередной приступ дурноты; последние дни с ней часто такое случалось. Она покачнулась – ноги не слушались ее, – и поняла, что не сможет вымолвить и слова, пока не пройдет эта мерзкая дурнота. Дреф поддержал ее за талию, его голое донесся словно издалека:

– Обопритесь о меня.

Она хотела возмутиться – что за глупость опираться на серфа? – но выхода не было. Он крепко ее держал, возражать не хватало сил, да, в сущности, она и не была против: его рука казалась хорошим подспорьем. Она привалилась к нему – как хорошо, тепло и надежно…

– Идемте.

Он заставил Элистэ сделать несколько шагов. Она попыталась его оттолкнуть – ей не хотелось идти, одолевала усталость, да куда и зачем? – однако он твердо влек ее все дальше и дальше, сквозь каменный зверинец надгробных чудовищ, а затем по гравийным дорожкам под деревьями садов Авиллака. Она ничего не видела, шла как слепая, но Дреф без труда находил дорогу. Сначала под подошвами скрипел гравий, потом перестал. Время от времени Дреф брал ее на руки, по крайней мере, Элистэ так казалось, но утверждать она бы не стала – все было так зыбко. А вот что она помнила, так это карету, скорее всего наемную одноколку, не очень чистую, с разорванным кожаным сиденьем, из которого вылезала набивка. Дреф был рядом. Одноколка тряслась по мостовым, а куда они ехали – она не знала, да и знать не хотела. Это забота Дрефа – уж он-то понимает, что делает. Пусть он и решает, думала Элистэ, позволив себе наконец невообразимую роскошь – во всем положиться на другого.

Одноколка остановилась. Дреф помог ей выйти, точнее, вынес ее на руках.

Она глотнула свежего воздуха и немного ожила. Оглядевшись, поняла, что находится в каком-то небогатом, однако оживленном проулке. Где-то рядом, вероятно в таверне напротив, весело наяривали на скрипке. Несмотря на поздний час, сновали прохожие, в основном молодежь, и, судя по виду, отнюдь не голодающая. Дреф повел ее прямиком к дому – большому, ветхому, со старомодным навесом. Они вошли и поднялись на четвертый этаж – без его помощи она бы не одолела лестницы. Квартира Дрефа показалась Элистэ роскошнейшими апартаментами: целых две комнаты, одна просторная, богато обставленная, с кроватью, обитыми материей стульями, тряпичным ковриком и шторами из яркой шерстяной ткани; другая совсем маленькая, вероятно, кабинет или приемная – конторка, стены уставлены книгами. И в обеих – блаженное тепло. За решеткой камина еще тлели угли. Элистэ уставилась на них, не веря собственным глазам.

Дреф уже хлопотал над ней, сноровисто распуская на шее завязки плаща. Сняв с девушки верхний слой лохмотьев, он подтолкнул ее к постели. Ее взору предстали белейшая пуховая перина, глаженые простыни, подушка. Тут до нее дошло, что она неимоверно грязная.

– Белье чистое, – покраснев от стыда, пробормотала она. – Я не могу…

– Снимайте башмаки. Сейчас отоспитесь. Утром поглядим, нужно ли вызывать врача.

– Но…

– Без разговоров!

Спорить не было сил, и Элистэ подчинилась. На пуховой перине ей не доводилось спать с того дня, как она покинула городской дом Рувиньяков. Она уже и забыла, как мягка под щекой подушка, как нежны и теплы свежие простыни. Но она не успела до конца насладиться этими дивными ощущениями, ибо мгновенно провалилась в сон – глубокий черный сон без сновидений.

Когда Элистэ проснулась, солнце стояло высоко, а тени укоротились; время близилось к полудню. Сперва она не сообразила, где находится, и медленно села, щурясь не столько от страха, сколько от удивления. Несмотря на долгий беспробудный сон, чудовищная усталость не отпускала ее. В остальном она чувствовала себя довольно сносно, спокойно и, как ни странно, безмятежно. Итак, она одна в незнакомой комнате. Где именно? На глаза ей попался собственный драный плащ, брошенный на спинку стула. Сама она его тут скинула или кто-то с нее снял?.. Тут она все вспомнила и поняла, откуда эта странная умиротворенность. Жилье Дрефа. Не удивительно, что здесь ей так спокойно.

Дверь скрипнула, и вошел Дреф. Элистэ уставилась на него – удивленно, вопрошающе, на миг утратив дар речи. После столь долгой разлуки, да еще при свете дня ей поначалу показалось, что он стал совсем другим человеком, прекрасным незнакомцем. Интересно. Раньше ей и в голову не приходило, что Дреф так красив: красота и серф – понятия несовместимые. Но теперь Элистэ словно впервые увидела его. Присмотревшись, она нашла, что худое его лицо и высокая фигура, в сущности, не претерпели явных изменений. Те же тонкие черты, те же черные глаза, но выражение их стало другим: появилась суровая настороженность, решительность и властность. Собственно, все это было и раньше, однако теперь проступало с особой отчетливостью. Одет он, понятно, был совсем по-новому – просто и скромно, но как свободный шерринец. Платье ему очень шло, он даже походил на кавалера. Гордая осанка и благородная раскованность жестов, раньше, на ее взгляд, граничащих с дерзостью, сейчас казались вполне уместными.

Он столь же внимательно изучал ее. Она поежилась, вспомнив о своем непрезентабельном виде – грязные лохмотья, сальные висящие космы, серое изможденное лицо. Она покосилась на свои руки, такие отвратительно красные на белизне простыни, в трещинах и волдырях от кипятка со щелоком – результат кухонных дежурств в «Сундуке». Удивительно, как он вообще признал ее. Элистэ почувствовала, что краснеет. Раньше он бы, пожалуй, над ней посмеялся; Дрефу нравилось ее поддразнивать, зная, что это сойдет ему с рук. А теперь?.. Она заставила себя посмотреть ему в лицо, однако не заметила усмешки в черных глазах; ее вид его явно не забавлял.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он, присаживаясь на стул у кровати.

– Лучше. Много лучше.

– Поесть сможете?

«Еда. Он предложил мне еду». Боясь расплакаться, Элистэ молча кивнула, и он протянул ей картонную коробку, которую принес из соседней таверны. Она с жадностью, доходящей до неприличия, сорвала крышку и увидела свежайшие булочки с вареньем, салат из маринованных овощей, заливные яйца и еще теплый яблочный пирог. Невероятно. Столь роскошные блюда ей не доводилось видеть с… она уже и не помнила, с каких пор. У нее защипало глаза, засвербило в носу. Нужно взять себя в руки, а то она и вправду разревется. Схватив булочку, Элистэ мигом ее проглотила, затем так же быстро разделалась со второй. Яйцо как бы само собой проскользнуло в горло. Лишь после этого она опомнилась и, стесняясь, неловко предложила коробку Дрефу. Он отрицательно покачал головой, улыбнулся, налил из кувшина коричнево-красного напитка и подал ей чашечку. Она пригубила. Сладкий сидр! Элистэ почти забыла его вкус.

– Фабекский? – спросила она, из последних сил сдерживая слезы.

– Да. Со старыми привязанностями, похоже, нелегко расстаться.

Она наклонила голову и снова принялась за еду, а Дреф не сводил с нее глаз. Наконец она утолила первый голод и опять поежилась под его внимательным взглядом. Элистэ не нравилось, что он на нее так смотрит.

– Где мы? – спросила она, чтобы отвлечь его.

– В Крысином квартале, в тупике Слепого Кармана.

– Крысиный квартал! Да это прекрасно, Дреф! Вам, верно, улыбнулась удача? Что вы делали все это время?

– Ел, спал, работал.

– Где работали?

– Где придется, где деньги платили.

– Мне это понятно. Скажите, из Дерриваля вы сразу отправились в Шеррин?

– Более или менее. В моей жизни за это время много чего случилось, а в вашей, думаю, и того больше. У вас найдется что рассказать, начиная с того, каким образом вы вчера оказались на Кипарисах.

– Ну… мне… я пришла передать письмо какому-то Беку.

– Кто дал вам письмо?

– Ну… одна женщина. По-моему, Дреф, вчера вы сказали, что вы и есть Бек?

– Как звать эту женщину?

– Какая разница? Но раз уж мы заговорили об именах, почему вас прозвали Беком? Имя какое-то усеченное, словно кличка…

– Шерринцев позабавил мой северный выговор. Сперва меня прозвали Фабеком, потом сократили до Бека. Но так меня называть нельзя. Здесь меня знают под именем Ренуа, запомните и обращайтесь ко мне только как к Ренуа.

– Весьма любопытно. А почему вы…

– Ее зовут Жунисса?

– Кого?

– Женщину, пославшую вас с письмом? Ее зовут Жунисса?

– Возможно. Она ваша приятельница?

– Где вы с ней познакомились?

– Да, но я ведь так и не вручила письмо. Это нужно исправить.

– Не волнуйтесь, письмо уже у меня. Я еще вчера достал его у вас из кармана.

– А, понятно. Надеюсь, известия хорошие?

– Где вы познакомились с Жуниссой, Элистэ?

– Представьте, меня что-то потянуло в сон. Может, сидр так подействовал?

– Нет. По моим сведениям, Жунисса сейчас в тюрьме.

– Странные, однако, у вас знакомства.

– Неужели? Жунисса сидит в «Сундуке», верно?

– Что вы все о ней да о ней? Разве она так уж вам дорога?

– Жунисса, безусловно, стоит очень многого. Не сомневаюсь, что и вы, познакомившись с ней, пришли к такому же выводу. А встретились вы в «Сундуке», верно?

– Не нужно об этом расспрашивать! – воскликнула Элистэ, отбросив бесполезные уловки. – Не могу я говорить об этом, не заставляйте! Да будет вам известно, моя бабушка погибла. Горничная Кэрт тоже – я сама видела их казнь. И, вероятно, кузина Аврелия, и другие мои друзья, их всех убили, а в чем их вина?! Я пока живу, но мне… Нет, не хочу говорить об этом, и думать не хочу тоже, иначе просто сойду с ума…

Чашка в ее руке мелко задрожала.

– Ну, ну, Элли, бедная моя девочка, все, я не стану допытываться. Тише, успокойтесь и допейте сидр. Вот умница. Откиньтесь на подушку, и я развлеку вас историями моих путешествий, слегка их приукрасив – чтоб было интереснее. Хотите послушать?

Она кивнула. Рассказы Дрефа прежде неизменно доставляли ей удовольствие. Сидеть в мягкой постели в теплой комнате, наслаждаться дивной едой и слушать Дрефа – о лучшем она не могла и мечтать!

Он начал с того, как они распрощались и он бежал из Дерриваля. На деньги, что ему вручила Элистэ, он добрался, дилижансом до Шеррина и первое время подрабатывал тем, что писал за богатых студентов-лентяев письменные работы. Затем – весьма прибыльные операции на черном рынке; работа помощником издателя ныне закрытого «Овода Крысиного квартала» – он едва спасся, когда народогвардейцы громили редакцию «Овода»; небезуспешные опыты и приключения на поприще журналистики, благодаря которым он, судя по всему, свел знакомство со многими колоритнейшими шерринцами. Дреф всегда был блестящим рассказчиком, и в истории, которую он ей поведал, имелось все: любопытные случаи, юмор, превратности судьбы, занимательные личности. История оказалась довольно длинной, но невероятно увлекательной. Элистэ слушала затаив дыхание. Неповторимые модуляции столь хорошо знакомого ей голоса будили тысячи воспоминаний. Живая мимика, усмешка губ, изгиб бровей

– все осталось, как было. Почему же, задавалась вопросом Элистэ, он показался ей другим человеком? Полтора года свободной жизни не прошли для него бесследно. В его жестах и манере держать себя появились непринужденность и раскованное достоинство, но в остальном это был все тот же Дреф.

Слушая его рассказ, она, однако, подметила, что он избегает останавливаться на событиях последнего времени и на прямые вопросы отвечает весьма неопределенно – были какие-то встречи, планы, рискованные затеи. Она и вправду не понимала, что он имеет в виду, а когда просила объяснить, он переводил разговор на какой-нибудь случай, смешной или занятный, так что она забывала о своем вопросе. По этой части Дреф был большой мастер. За все годы общения с ним Элистэ ни разу не удавалось вытянуть из него то, о чем он хотел умолчать. Она не сомневалась, что он занимался самыми различными делами, в том числе и сомнительными. В Шеррине Дреф явно добился больших успехов. В прошлом году, по его словам, продал чертеж какого-то затейливого ружья («кремневая винтовка, заряжается с казенной части», – объяснил он) и с тех пор зажил безбедно. А изобретение деревянных щепочек с круглыми головками, которые чудесным образом вспыхивают, если чиркнуть по шероховатой поверхности, со временем обещало принести ему немалое состояние. Ну, а чем он занят сейчас? Да разным – то одним, то другим. И больше ей ничего не удалось от него добиться. Элистэ решила, что лучше пока просто внимать рассказам Дрефа, наслаждаясь самим звуком его голоса.

Она бы с удовольствием слушала его до ночи, но требовалось кое-что уладить. Допив сидр, она заговорила:

– Дреф, я все думаю, как мне теперь…

– Насчет врача, вы хотите сказать? Вчера на кладбище я было решил, что вы на пороге смерти, если уже не переступили его и бродите бесплотным духом.

– Вы же клялись, что не верите в духов?

– Но вчера готов был поверить; непредубежденность – главное достоинство разума. Сегодня мне, однако, сдается, что ваши недуги вполне поддаются лечению отдыхом и хорошей едой.

– О, я уже поправилась. Врач и в самом деле не требуется. Но вы, судя по всему, преуспели и к тому же всегда отличались изобретательностью, вот я и подумала – может, вы посоветуете, где мне найти работу?

– Работу? Для вас, Элистэ?

Он что, смеется над ней? Она украдкой поглядела в его сторону: нет, не смеется. Напротив, вид у Дрефа был скорее печальный.

– Понимаете, у меня нет выхода, – объяснила она, стараясь говорить как можно спокойней. – Ни родных, ни друзей не осталось. Из города мне, конечно, не выбраться. А за жилье и еду, даже самые дешевые, нужно платить. Я должна хоть как-то зарабатывать.

– Где вы ютились все это время?

– Где придется. Порой в «Радушии и тепле у Воника».

– В этом клоповнике?

– Даже в клоповник пускают за деньги. Я как могла пыталась честно заработать на жизнь, но мне повсюду отказывали. Я не представляю, куда податься. Вы можете что-нибудь посоветовать?

– Разумеется. Начнем с того, что сейчас вы работать не в состояние. У вас неважно со здоровьем, не осталось сил, вы пока не сможете заработать ни рекко.

– Здоровье – здоровьем, но уж подмести пол и вытереть пыль я как-нибудь…

– Вы сможете гнуть спину шесть раз в неделю по двенадцать часов? Боюсь, нет. А от вас потребуется именно это, если повезет найти место, что, принимая во внимание ваше состояние, мне кажется маловероятным. Не надо дуться, я говорю то, что есть. При подобном раскладе вам сперва нужно полностью выздороветь, тут и говорить не о чем. Вам необходимы чистый воздух, хорошая еда, отдых, покой. В «Радушии и тепле у Воника» вы этого не найдете. Поэтому лучше всего остаться здесь.

– Здесь? Вы хотите сказать у вас?

– Конечно. У меня две комнаты, зачем мне столько? Вы займете эту, а я поставлю в кабинете походную койку. Тут вам будет сравнительно удобно.

– Я не могу на это согласиться.

– Вы можете предложить что-то другое?

– Дреф, вы добры и великодушны сверх всякой меры, но это невозможно. Как только выяснится, что я здесь живу, хозяин дома вышвырнет вас на улицу.

– Вы не знаете нашего хозяина. В этом пансионе проживает дюжина постояльцев – все, кроме меня, студенты университета. Добрая их половина ухитряются держать при себе своих милашек. Хозяин взимает с каждого по лишнему рекко в месяц и только лукаво подмигивает.

– О, значит все подумают, будто я…

– Какая вам разница, что подумают!

– Возможно, никакой, но есть кое-что поважнее. Вам же известно, кто я я какова кара за оказание помощи Возвышенным? Если народогвардейцы найдут меня здесь, вам не миновать свиданья с Прекрасной Дамой.

Элистэ воспользовалась одним из распространенных выражений для обозначения казни в Кокотте.

– До сих пор мне удавалось избегать знакомства с ней, и я твердо намерен не встречаться с этой Дамой и впредь. Не волнуйтесь, у меня есть кое-какие возможности.

– Я знаю, но…

– А знаете, что самое лучшее в этом пансионе? – как бы между прочим заметил Дреф. – Тут есть ванная комната. Хозяин у нас с причудами – взял и поставил медную ванну с насосом, а в придачу – котлы, полотенца, мыло, – так что постояльцы и их гости могут пользоваться всем этим за вполне разумную плату.

– Горячая вода? Мыло?

– Хоть сейчас.

С таким искушением Элистэ не смогла совладать.

Погрузившись в ванну – огромную, глубокую, восхитительно теплую купель, в которой только и можно было смыть многомесячные слои грязи, она терла руки и ноги, пока сероватый налет не сошел катышками и под ним не заблестела новая кожа, трижды промыла волосы, почистила щеткой ногти и поскребла тело пемзой. Элистэ нежилась в ванне, пока вода не начала остывать. Тогда она вылезла, ощущая удивительную легкость, тщательно вытерлась и облачилась в чистую рубашку белого батиста и камвольные штаны до колен, которые дал ей Дреф взамен ее гнусных лохмотьев. Она утонула и в том и в другом; рукава рубашки болтались в нескольких дюймах от кончиков пальцев, а штаны держались лишь на веревочке, которую она затянула на талии. Элистэ закатала рукава и ужаснулась худобе запястий; оглядев себя, она поняла, что страшно исхудала – кожа да кости. На стене висело запотевшее зеркальце. Протерев его, девушка со страхом уставилась на свое лицо: серое, щеки запали, нос заострился, вокруг огромных испуганных глаз залегли черные тени. Настоящая уродина. Жуть. Не хотелось даже думать о том, что Дреф увидел ее такой безобразной. Она вздрогнула и отвернулась от зеркала.

Несколько дней Элистэ ощущала все ту же усталость и вялость. Она много спала – по девять-десять часов ночью, часто дремала и днем. А когда не спала, то сидела у окна в глубоком мягком кресле, подставив лицо слабому, но уже теплому солнцу, и поглядывала сверху на тупик Слепого Кармана, где зимний снег и лед таяли на глазах. С каждым днем грязно-белые заплаты ужимались по краям. Сугробы оседали как по волшебству, обнажались булыжники на мостовой, крыши освобождались от снега, под карнизами соседних домов выросли огромные сосульки. Время от времени эти тяжелые ледяные дротики срывались и разбивались о мостовую с грохотом мушкетного выстрела, отчего Элистэ всякий раз вздрагивала; потом она, впрочем, привыкла к этому звуку, как привыкла к мельтешению и гомону студентов университета, заявляющихся в таверну напротив в любое время суток. Глядя на них и прислушиваясь к их громким беззаботным голосам, она тешила себя мыслью, что хотя бы эта молодежь живет себе в нормальном и безопасном мире.

Ела она не переставая, словно терзавший ее много месяцев голод искал утоления в одном безудержном порыве обжорства. Дреф изумлялся, но и радовался ее невероятному аппетиту и всячески потворствовал ему, доставляя из ближайшей харчевни горы еды, чем повергал ее в смущение: Элистэ опасалась, что вводит его в непомерные расходы. Однако он так горячо разубеждал ее, что она махнула рукой и перестала стесняться.

К ней возвращались жизненные силы, она стала проявлять все больший интерес к тому, что творится вокруг. Ее начало занимать происходящее в тупике Слепого Кармана, а молодая бурлящая жизнь пансиона и вовсе увлекла. Соседей, студентов и гризеток, Элистэ уже знала в лицо, хотя и не по именам. То была компанейская братия, постоянно сновавшая друг к другу перекусить, выпить и посплетничать. По вечерам они собирались то у одного, то у другого, пили и пели; а ночами на цыпочках шастали по лестницам в погоне за недозволенными усладами. Новая девушка вызывала у студентов законное любопытство, тем более что жила она у мастера Ренуа, которого – в его двадцать пять лет – студенты прозвали Папашей; все считали, что его прошлое таит в себе некую недоступную тайну. Однако Элистэ, опасаясь разоблачения, уклонялась и от расспросов, и от предложений завязать дружеские отношения; почти все время она проводила в квартирке Дрефа.

Но в этих двух комнатах было собрано столько всего, что ей не пришлось бы скучать, проведи она там хоть несколько месяцев: книги по мыслимым и немыслимым дисциплинам, музыкальные инструменты, рисовальные принадлежности, шахматы и всевозможные проекты в разной стадии завершения, ибо Дреф, как и в отрочестве, был неизменно поглощен разработкой какого-нибудь очередного необычного замысла. Да и сейчас невозможно предугадать, какая эксцентричная идея им завладеет. Это могло быть что угодно: от изобретения искусственного свечного воска до усовершенствования алфавита; от проекта образцовой народной больницы до создания летательной машины причудливой конструкции. Дреф охотно делился с Элистэ своими замыслами, и в его изложении даже самая скучная тема выглядела увлекательно. Девушка обнаружила, что его объяснения доставляют ей куда больше удовольствия, чем она могла ожидать. Когда предмет разговора по-настоящему его увлекал, Дреф расслаблялся и на какое-то время забывал о скованности.

Скованность. Это она ощутила чуть ли не с первого дня. Разумеется, ничего хотя бы отдаленно напоминающего смущение или неловкость. Как всегда, Дреф являл собой воплощенную невозмутимость. Держался он ни холодно, ни отстраненно, но как-то уж слишком учтиво. Раньше он любил ее поддразнить, задевая ее тщеславие, уколоть отроческую гордыню. Теперь, однако, он щадил ее чувства, был неизменно внимателен и заботлив. Серфу, не боявшемуся в свое время навлечь на себя гнев дочери сеньора, и в голову не пришло отнестись свысока к бездомной нищенке. Для этого он был слишком отзывчив. Он жалел ее. Она все потеряла – семью, друзей, состояние, высокое положение, даже красоту, которой так гордилась, и Дреф понимал, что пережить это нелегко.

И все же ей казалось, что за его деликатным, на грани предупредительности, обращением кроется нечто большее, чем простая жалость. Он так ловко уходил в разговоре от многих тем, столько вопросов оставлял без ответа! Разумеется, относительно своих занятий в прошлом и настоящем он предпочитал держать ее в неведении. Возможно, студенты в конце концов не ошибались на его счет. Он возвел какую-то стену недоверия между собой и Элистэ. Поначалу это ее только обижало; позже, ожив, она почувствовала себя уязвленной и решила так или иначе вызвать его на откровенность.

Да, Дреф скрытничал и жалел ее, но такого великолепного собеседника она встречала впервые; низкорожденный, наделенный острым и ясным умом, – явление настолько редкое, что Элистэ вновь задумалась, не течет ли в его жилах кровь Возвышенных. Как-то вечером она намекнула на это, и он, забыв об учтивости, высмеял ее, да так беспощадно, с издевкой, что она съежилась и залилась краской. Эпизод покоробил ее, однако навел на размышления. Возможно, Дреф кое в чем прав. События последних месяцев весьма успешно развеяли старые представления о присущем Возвышенным от рождения превосходстве. Тут уж спорить не приходилось. Чары Возвышенных исчезли без следа под грубым напором простонародья. Лишившись былого преимущества, утратив наследственные права на власть и привилегии, потомки многих поколений сеньоров превратились в обыкновенных смертных, вынужденных бороться за место под солнцем наряду с горожанами, крестьянами и даже бывшими серфами. Мысль малоутешительная, явно отдающая нирьенизмом. У Дрефа, разумеется, имелся полный комплект сочинений Шорви Нирьена – он всегда восхищался этим философом. В мире, который предрекали Дреф сын-Цино и Шорви Нирьен, Возвышенным – понятно, тем, кому повезет уцелеть в нынешней бойне, – предстояло трудиться, рассчитывая исключительно на собственные способности. Видимо, справедливо – в глубине души Элистэ с этим смирилась, – но ужасно, ужасно! В тот вечер они больше не беседовали.

Дреф, вероятно, пожалел о своей вспышке, потому что на другой день сделал ей подарок: большой отрез добротной легкой шерстяной ткани серо-голубого оттенка, который ей очень шел, несколько ярдов тонкого белого полотна, иголки, булавки и нитки – все необходимое, чтобы она могла сшить себе платье. Шить Элистэ умела, однако не имела ни малейшего представления о крое. Она догадалась распороть свое старое рваное платье, сделав из него выкройку, а затем несколько дней резала, подкалывала, примеряла и шила. Все оказалось легче, чем она ожидала, и работа доставляла ей удовольствие. Старое платье было простым, но прекрасно скроенным; позаимствовав силуэт, она соорудила себе на редкость изящный наряд с длинной широкой юбкой и белоснежным фишю [2]. Закончив работу, Элистэ надела новое платье и уселась у окна, с нетерпением ожидая Дрефа, который спустился в харчевню. Он появился через несколько минут и застыл в дверях, когда она поднялась ему навстречу. Справившись с удивлением, он улыбнулся своей белозубой улыбкой.

– Ну вот, вы совсем такая, как раньше!

– Нет, и кому об этом знать, как не мне? – возразила она не лукавя.

– Вы всегда были упрямым ребенком, – сказал Дреф, положил пакеты и, взяв ее за руку, подвел к висящему над умывальником зеркалу.

Элистэ отвернулась. Поверив, что безвозвратно утратила свою красоту, она не хотела смотреть на свое отражение.

– А теперь взгляните, – приказал он и, взяв ее за плечи, повернул к зеркалу.

Элистэ во второй раз с тех пор, как он привел ее в пансион, взглянула на себя в зеркало, и возражения замерли у нее на устах.

Чистые пушистые волосы, к которым вернулся их изначальный блеск, волнами ниспадали вдоль щек. Темные круги под глазами исчезли. Лицо все еще выглядело бледным, но губы обрели нормальный цвет, а щеки чуть заметно порозовели. Элистэ не смогла сдержать улыбки. Поразительно, насколько лучше она сразу почувствовала себя.

– Вот прежняя Элистэ, – сказал Дреф, – и, держу пари, ей надоело торчать взаперти в двух тесных комнатенках.

– Да нет же, Дреф, мне тут очень удобно. Мирно, спокойно, тепло и…

– Она чуть не сказала «счастливо», но вовремя спохватилась, понимая, что это прозвучит чистой бессмыслицей.

– Разве вам не хочется выйти на улицу?

– Еще как! Но ведь нельзя.

– Можно. Вам нечего опасаться. Погодите – сами убедитесь.

На другой день он принес узел с теплым, хотя и не новым плащом, вязаными чулками и парой крепких башмаков, которые, как ни странно, пришлись ей в самый раз. Она оделась, оперлась на его руку, и они спустились вниз и вышли в тупик Слепого Кармана. Элистэ полной грудью вдохнула чистый воздух; хоть было довольно морозно, новый плащ хорошо грел. Прохожие не пугали ее – вид у них был вполне мирный. Она не заметила ни жандарма или народогвардейца, ни единой фигуры в постылом мундире. День был солнечный, у нее поднялось настроение. К тому же ее сопровождал Дреф, и они не спеша шли мимо стареньких очаровательных пансионов, знававших лучшие дни, мимо лавочек, палаток и тележек, с которых торговали всякой всячиной, потребной студенческой братии. Порой их внимание привлекали старые книги, подержанная одежда, дешевые украшения или хозяйственные товары, и тогда они на минутку останавливались. Элистэ спросила в букинистической лавке, сколько стоит потрепанный томик стихов Бунарта, и заметила, что Дреф, услыхав ее фабекский выговор – совсем как у него самого, – стал пунцовым, давясь от едва одерживаемого смеха. Около трех они зашли в маленькую кофейню на углу тупика выпить сидра с пряностями и съесть по рогалику. Усевшись за столик у витрины, они разглядывали прохожих и неторопливо беседовали на разные темы. Впоследствии Элистэ не могла бы точно сказать, о чем именно, но она запомнила, что впервые смогла упомянуть о бабушке, не впав в истерику, а Дреф, к ее удивлению, в свою очередь, говорил о Зене сын-Сюбо и его смерти тогда, в Дерривале. Судя по всему, он отчасти винил в этом себя. На ее памяти то был один из тех редких случаев, когда Дреф сбросил маску настороженности и безразличия. Но их беседа отнюдь не ограничивалась тягостными воспоминаниями. Им было над чем посмеяться, и они смеялись; если бы в эту минуту Элистэ взглянула на себя со стороны, чего, понятно, никак не могла сделать, то удивилась бы своему счастливому виду.

В тот день они с Дрефом прекрасно понимали друг друга, но так было отнюдь не всегда. Он умалчивал об очень многом, и чем дальше, тем сильнее обуревало Элистэ совсем уже неприличное любопытство. Днем он частенько отлучался – вероятно, проворачивал свои рискованные делишки, но это ее не особенно волновало. А вот куда он ходил по ночам? С наступлением темноты Дреф нередко исчезал из дому, порой без всего, а подчас с маленькой сумкой, о содержимом которой она могла только гадать. Иногда он уходил на два-три часа, но чаще отсутствовал дольше, иной раз возвращаясь лишь на рассвете. Тогда она просыпалась от скрипа ключа в замке и недовольно бормотала со сна, а он шептал: «Спите, спите, все в порядке». И как бы она ни просила и ни требовала объяснить, чем он занимается по ночам, он ни разу ей не открылся, отделываясь неопределенными ссылками на «встречи», «группы планирования» и «совещания». Большего, как она ни старалась, ей не удавалось добиться, несмотря на все просьбы и уговоры. Дреф невозмутимо отмалчивался, и поначалу Элистэ решила, что он ходит к тайной любовнице. Мысль об этом не давала ей покоя. В Дерривале многие девушки из серфов сходили по Дрефу с ума, но он не обращал на них никакого внимания. Элистэ это почему-то нравилось, хотя тогда она и дразнила его жестокосердым соблазнителем. Но теперь, в Шеррине?.. Он, конечно, был вправе развлекаться как душе заблагорассудится, но вдруг это не обычное увлечение? Впрочем, к ней это в любом случае не имело отношения, никоим образом. Просто он был ее другом, и она, понятное дело, о нем беспокоилась, не более. Однако же Элистэ думала об этом денно и нощно и приставала к нему с расспросами. Бесполезно. Дреф, великий конспиратор и мастак по части уклончивых ответов, тут же сводил разговор к городским новостям.

От него она узнала, что хотя публичных казней отнюдь не поубавилось. Возвышенных среди жертв становилось все меньше, ибо к этому времени все они либо успели бежать, либо глубоко затаились. По новому Акту об Обвинении, утвержденному Уиссом Валёром, преданный суду изменник, представший перед Народным Трибуналом, лишался права привлекать свидетелей в свою защиту. Это значительно упрощало работу Государственного обвинителя, а Кокотте обеспечивало ежедневный щедрый рацион подозреваемых в антиэкспроприационизме; только теперь ее жертвами в подавляющем большинстве оказывались горожане и крестьяне. Новый поворот событий пришелся не по вкусу шерринскому простонародью. Толпа на площади Равенства от казни к казни стала редеть. Дружки и подружки Кокотты, как всегда, предавались самозабвенному веселью, но обычные граждане начали пренебрегать зрелищем. Видимо, люди устали от кровопролития, а может быть, оно стало вызывать у них отвращение. Дреф считал, что революционное насилие достигло своей высшей точки и перешагнуло ее. Ярость масс убывала, и дни остервенелых фанатиков вроде Уисса Валёра сочтены.

Нирьенизм. К этой мысли она была подготовлена, поскольку тревожное любопытство заставило Элистэ прочесть за эти недели несколько сочинений Шорви Нирьена, и ей со всей непреложностью открылось, что Дреф сын-Цино не мог не принять нирьенизм всей душой. О нирьенизме он рассуждал глубоко и серьезно – как о немногих вещах, которые считал для себя особенно важными. Ему не удалось убедить Элистэ в грядущих переменах – она-то знала, что если ее разоблачат как Возвышенную, тут ей и конец, что бы он там ни говорил о спаде революционного террора, – но она перестала подозревать его в тайной любовной связи. Отлучки его, ясное дело, были связаны с чем-то совсем другим.

Однажды он возвратился после очередной своей таинственной «прогулки» довольно рано. Элистэ еще не ложилась и сидела у угасающего камина. Дреф пододвинул к огню второе кресло и удобно расположился в нем, вытянув ноги. Она уловила какой-то блеск на подошве его башмака. Нахмурившись, Элистэ пригляделась и увидела хорошо знакомое ей размазанное золотистое пятно – останки гниды Нану. Значит, за тем местом, где Дреф провел вечер, велось наблюдение. Расспрашивать, почему и где именно, не имело смысла, – ответа от него не добиться, как не узнать и о содержимом сумки, которую он время от времени брал с собой, или о том, почему в полночь он ходит на Кипарисы получать какие-то таинственные записки. Тем не менее она решила это выяснить. Но прошло еще несколько дней, прежде чем перед ней забрезжила истина.

Как-то вечером после ужина они с Дрефом сидели у камина – она в одном кресле, он – в другом. Элистэ читала «Ныне и завтра» – гораздо внимательнее, чем в первый раз. Теперь и книга, и автор полностью завладели ею, и она с головой ушла в чтение. Но вдруг ей сделалось как-то зябко, она оторвалась от книги и поймала на себе немигающий взгляд черных глаз Дрефа – непроницаемых, как всегда. Давно ли он вот так наблюдает за нею? У нее участилось дыхание, на щеках вспыхнул румянец. От него, конечно, и это не ускользнет. Он сочтет ее безнадежной дурочкой – и будет прав. Скрывая замешательство, Элистэ с напускным безразличием спросила:

– А как там с Шорви Нирьеном? Я слышала, его казнили.

Голос у нее, однако, чуть дрогнул.

– Да нет, говорят, он жив и здоров, где-то скрывается, – заметил Дреф.

Небрежный ответ, но дрожь опять пробежала по нервам, все ее чувства на миг обострились, и она поняла. Ну, разумеется. Все знают, что Шорви Нирьена оберегает и поддерживает группа его верных сторонников. И Дреф один из них. Иначе и быть не могло. Его тянуло к нирьенизму задолго до того, как он бежал в Шеррин, а Дреф всегда шел туда, куда его тянуло. Он был дерзок и смел, решителен и расчетлив – прирожденный заговорщик. Этим и объяснялись его сдержанность, уклончивость и ночные вылазки. Доказательств у нее не было – он бы все отмел с порога, но она знала, что не ошиблась.

– Ну-ну, – пробормотала Элистэ, и Дреф нахмурился.

Флозине Валёр наскучило расспрашивать здания. У зданий был свой, крайне ограниченный взгляд на существование, а разговор – скупой и однообразный. Они все время уныло жаловались на погоду и почти поголовно ругали мышей. Флозине смертельно надоели их скрипы, стоны, потрескавшаяся черепица и сухая гниль. При слове «водостоки» ее передергивало. Однако выбора у нее не было. Всем заправлял братец Уисс, а его слово являлось законом в самом прямом смысле. По его воле отец и братья пробуждали дома, и она вместе с ними. Флозина давно поняла, что сопротивление бесполезно, и подчинилась, безропотно внимая унылым жалобам таверн и театров, кофеен и харчевен. Она выслушивала бесконечные повествования о разбитых окнах, гвоздях в штукатурке, потеках и протечках. Какими чудовищными занудами оказались строения! Хуже всех, похоже, были амбары и склады с их невероятной тупостью, но Флозине приходилось выслушивать всех подряд, не то до Уисса дошло бы, что она пренебрегает своими обязанностями. Депутаты Пьовр и Пульп следили за каждым ее шагом и, безусловно, сразу бы донесли Уиссу, что она прослушивает здания вполуха. Уж лучше повиноваться и делать так, как приказал Уисс. Поэтому Флозина день за днем вслушивалась в деревянные жалобы, и ее усилия в конце концов увенчались успехом.

Вокруг Шерринского университета располагалось не менее четырех десятков кофеен и небольших таверн, и любая из них могла быть местом тайных сходок нирьенистов, чья деятельность приводила в бешенство братца Уисса. На пробуждение каждого из этих заведений требовалось два-три месяца. И лишь по чистой случайности облюбованная студентами кофейня «Логово», занимавшая один из складских подвалов под Башней герцогинь (переименованной ныне в Народный зал экспроприационизма), получила возможность высказаться.

– Шорви, Бек, Риклерк и другие соберутся завтра вечером в «Котурне Виомента», – механически повторила Флозина то, что услышала.

Сопровождающие мигом насторожились.

– Что вы сказали, голубушка? – спросил Пьовр.

– Повтори-ка, женщина, – приказал Пульп.

И Флозина послушно повторила.

Тот день выдался на редкость теплым. Около восьми вечера Дреф сын-Цино попрощался с Элистэ и ушел, прихватив сумку. Теперь девушка более или менее понимала, куда он идет, но уж никак не могла догадаться, что первую остановку он сделает, как только выйдет из дому. А Дреф, захлопнув дверь, обогнул пансион и под навесом на заднем дворике, укрытом от чужих глаз, открыл сумку и принялся за дело – быстренько скинул плащ и надел старое потертое пальтецо, напялил на черные волосы длинный сальный седой парик, а сверху насадил помятую шляпу с широкими полями. С ловкостью, порожденной долгой практикой, он в темноте наклеил на верхнюю губу седеющие усы и наложил черные тени под глазами и на скулах. Завершив маскарад и спрятав сумку в кустах, он вышел из укрытия совсем другим человеком; даже давний знакомый – и тот не признал бы его с первого взгляда.

До Кривого проулка он доехал в фиакре, там вышел и дальше двинулся пешком, внимательно поглядывая по сторонам. Он всегда поступал так – на всякий случай, – но на сей раз его бдительность вознаградилась сторицей. Дреф остановился в тени памятника Виоменту; за пятьдесят ярдов от него светились окна кабаре «Котурн Виомента». Дверь в заведение была открыта, изнутри доносилось пение. У входа сшивались шлюхи и нищие, в сточной канаве валялся пьяница, посетители входили и выходили. На первый взгляд, все выглядело совершенно обычно. Но Дреф отметил, что у парадного напротив стоят два народогвардейца, делая вид, будто болтаются просто так, дымя своими глиняными трубками. Однако уходить они явно не собирались. Он кинул внимательный взгляд в обе стороны Кривого проулка: за полквартала подпирал стену еще один народогвардеец в коричневом с красным мундире; рядом с кабаре, в тени навеса у закрытой и зашторенной лавки торговца шелками, застыли еще двое – в темноте нельзя было разобрать, в мундирах они или нет.

Дреф выждал минут пять. Те, за кем он наблюдал, тоже никуда не спешили. Затем он вышел из тени и, чуть прихрамывая – походку он, понятно, изменил, – направился к кабаре. Никто не обратил на него внимания. У дверей он пропустил вперед торопящегося завсегдатая и вошел следом.

В зале, как всегда, было многолюдно и шумно. На эстраде знаменитый комедиант старой закваски Бинубио дурачась распевал куплеты; на втором плане выделывали коленца девицы его фирменного кордебалета – полуобнаженные «Молочницы», каждая с красным ромбом на гофрированной подвязке. Публика покатывалась со смеху, орала, свистела, топала ногами и подхватывала весело-непристойный припев к куплетам Бинубио, – одним словом, оглушительно вопила, как, впрочем, вопила бы и во время других популярных номеров кабаре. Именно поэтому Шорви Нирьен и его сторонники время от времени встречались в «Котурне Виомента» – обстановка здесь была самая что ни на есть подходящая. Тут, скрытые в полумраке и табачном дыму, они могли собираться, не рискуя привлечь внимание и тем более не опасаясь быть узнанными. Тут они могли поговорить, уверенные, что их не подслушают. Гниды Нану – и те не залетали в кабаре, ибо в этом невероятном гвалте даже их тонкий слух не мог ничего уловить. «Котурн Виомента» был идеальным местом для встреч – до сих пор.

Дреф окинул взглядом зал и сразу заметил своих – они сидели за столиком в самом темном углу: Фрезель и Риклерк, оба изменившие внешность; Ойн и Ойна Бюлод, без всякого грима, да они в нем и не нуждались – их лица, от рождения простые и открытые, до сих пор не были известны властям; и Шорви Нирьен собственной персоной, позволивший себе единственную уступку требованиям конспирации – фетровую шляпу с опущенными полями. Они не заметили Дрефа, он же не спешил к ним присоединиться. Юноша сел за столик у самого входа, заказал стакан вина и прихлебывая разглядывал публику. Обычный набор, знакомые лица – и все же: вон двое верзил у входа – в штатском, однако жесты и выправка, как у заправских солдат, а у одного к тому же стрижка ежиком «Свобода», популярная среди народогвардейцев. У бара в одиночестве притулился еще один; его синяя карманьолка [3] отчетливо оттопыривалась: за поясом наверняка был пистолет.

Дреф принял решение, вытащил из кармана обрывок бумаги и угольный грифель и написал печатными буквами: «Уходим. По одному, по двое. Ш. первый. Черным ходом. Немедленно. Б.». Сложив листок, он перехватил взгляд ближайшей девицы, торгующей сладостями, и поманил ее пальцем. Та мигом смекнула, что сможет подзаработать, и поспешила к нему со своим подносом – апельсины, конфеты, засахаренные фрукты, соленые орешки. Дреф купил у нее апельсин, положил на поднос лишний рекко и шепнул несколько слов. Девица поняла сразу – ей, видно, было не впервой, – кивнула и отошла. Он проследил, как она, обходя зал обычным манером, как бы случайно оказалась у столика Шорви Нирьена. Остановилась, улыбнулась, протянула поднос. Белая бумажка мелькнула между пальцами и упала на колени Шорви. Ойн Бюлод купил кулек изюма, и девица отошла. Никто, вероятно, ничего не заметил, поскольку все взоры были устремлены на эстраду: там «Молочницы» Бинубио трясли всем, чем могли.

Нирьен выждал две-три минуты и только тогда прочел записку, скосив глаза на колени. Он и бровью не повел, лишь легкое движение плеча подсказало Дрефу, что записку переправили Фрезелю, который сидел справа от Нирьена. Когда записка обошла всех сидящих за столом, Шорви Нирьен поднялся и непринужденно направился к черному ходу – как обычный посетитель, выходящий справить нужду в проулке за кабаре. В любой другой вечер никто не обратил бы внимания – но только не в этот.

Нирьен не успел пройти и половину пути, как оглушительный свист перекрыл гомон толпы. Свист повторился, и с полдюжины вооруженных мужчин в штатском кинулись на опального философа и его остолбеневших сторонников. Двое самых крепких набросились на Нирьена, другие взяли столик в кольцо. Фрезель вскочил, опрокинув стул, сунул руку во внутренний карман, но получил по голове рукояткой пистолета и рухнул лицом на стол. В зале поднялся гвалт, толпа забурлила, кто-то полез вперед, чтобы лучше видеть, а кто-то, напротив, ринулся к парадной и задней дверям. Однако пытавшихся бежать мигом привели в чувство. Непонятно откуда в обеих дверях вдруг появились народогвардейцы в мундирах, снова раздался свист – и вход и выход из кабаре перекрыли.

Как и следовало ожидать, после первоначальной суматохи порядок навели без особых усилий. Несколько лающих приказов, два-три удара пистолетом и столько же выстрелов из мушкетов в потолок быстро вразумили толпу. Сами нирьенисты сопротивления почти не оказали. Их одного за другим обыскали, разоружили и заковали в наручники. Обыск не дал результатов, если не считать последнего бунтарского нирьеновского памфлета, который как раз собирались переправить печатнику. Что до обличающей Бека записки, то она валялась на полу под столом; умница Ойна Бюлод успела начисто затереть пальцами уголь, так что разобрать текст было никак невозможно.

Дреф стоял и смотрел, засунув сжатые до боли кулаки глубоко в карманы пальто. Он поборол почти неодолимый порыв выхватить пистолет и стоял неподвижно, только лицо его побледнело под слоем грима.

Ликующие народогвардейцы сноровисто скрутили и вывели арестованных; Фрезеля – он все еще был без сознания – вынесли на ставне. Отряд солдат остался обыскать кабаре и допросить служащих. Посетителям, имевшим при себе удостоверение личности, разрешили уйти. У Дрефа сын-Цино были не только фальшивые документы, но и клеймо серфа на руке – свидетельство абсолютной политической благонадежности. Его отпустили одним из первых.

Он прямиком поспешил в тупик Слепого Кармана и вошел, не удосужившись привести себя в прежний вид. Час был не поздний, Элистэ еще не ложилась. При виде нечесаного парика и накладных усов брови у нее поползли вверх; она открыла рот, но Дреф опередил ее.

– Нирьен арестован, – сообщил он.

24

Таким она Дрефа еще никогда не видала, даже в тот раз, когда отцовская челядь избила его до крови и сломала ребро. Вид у него был совершенно убитый. Посмотрев ему в глаза, Элистэ невольно спросила:

– Вам досталось?

– Нет.

– За вами шли следом?

– Не думаю.

– Сядьте, Дреф. Сюда, ближе к огню. Вот так. Хотите выпить? – Он кивнул, и она налила стакан бренди. – Что случилось?

– Я и сам пока что не понимаю. Народный Авангард знал, где найти Шорви, и тщательно подготовил засаду. Времени у них было достаточно. Но как они узнали – и от кого?

Он размышлял вслух, уставившись взглядом в камин, и уже не притворялся, будто она не в курсе его ночных вылазок.

– Гниды Нану? – предположила Элистэ.

– Не исключено, но вряд ли. Мы приняли все возможные меры предосторожности – перекрыли окна, двери и дымоходы, собирались в полупустых комнатах, перед тем облазив весь дом сверху донизу. Спрячься там эта тварь, я бы ее наверняка обнаружил.

– Сколько людей знало, где Нирьен будет нынче вечером? Может, его предал кто-нибудь из последователей?

– Логичное, казалось бы, предположение, и тем не менее я его отвожу. Предать могли всего четверо, не считая меня, а каждому из них я верю как самому себе: они сотни раз доказывали свою преданность.

– Людям свойственно меняться…

– Только не этим, жизнью ручаюсь.

– Но люди, бывает… Ну ладно, допустим, вы правы. Если не это, тогда что?

– Что-то другое. Совсем новое… – Дреф хмуро уставился в огонь; к катастрофе он подходил как к интеллектуальной загадке, что было характерно для него. – Они открыли новый вид слежки, и пока мы не поймем, в чем тут хитрость, никто не застрахован от наблюдения.

– Так они могут узнать, кто вы такой и где скрываетесь? – Элистэ было жаль Шорви Нирьена, но больше она переживала за Дрефа. – Не подыскать ли вам другое жилье? А может, вообще стоит уехать из Шеррина? А, Дреф?

– Этого не требуется. Сегодня я на виду у всех ушел из «Котурна Виомента», и ни один народогвардеец даже ухом не повел. Про меня они не догадываются.

– Спасибо Провидению. Значит, вам ничего не грозит?

– Не грозит? – Он горько улыбнулся ее вопросу, который, судя по всему, нашел забавным. – Да разве в Вонаре найдется хоть один человек, которому ничего не грозит?

– Что вы хотите сказать?

– Когда не станет Шорви Нирьена, кто сможет обуздать безумие Уисса Валёра?

– Революционеры убили короля. Все они стоят друг друга. Уисс Валёр или иной цареубийца – какая, в сущности, разница?

– Не пора ли вам распрощаться с детством?

– Ненавижу, когда со мной говорят в таком тоне.

– Вы сами меня вынуждаете. Вы же умная девушка, не нужно прикидываться простушкой.

– Простушкой?

– Мне кажется, вы это нарочно, но, может быть, я ошибаюсь. В вас с детства воспитывали Возвышенную. Вдруг это воспитание причинило вам необратимый ущерб и то, что я принимаю за каприз, на самом деле – неспособность понять?

– Очень любезно с вашей стороны. Однако из-за так называемого остроумия, которым вы очень гордитесь, вас с колыбели преследуют беды.

В действительности Элистэ возмущалась не так сильно, как хотела показать. Главное, он выглядел уже не таким убитым и отчаявшимся.

– Послушайте. Для Вонара нет худшей напасти, чем Уисс Валёр…

– Значит, худшее свершилось.

– Не до конца. Под властью Валёра мы страдаем от гнета и кровопролития, каких не знали даже во времена монархии. Мы стали свидетелями бессмысленной гибели короля и королевы, планомерного уничтожения Возвышенных, зверств и массовых убийств в провинциях, подавления свободы личности, извращения всех революционных идеалов.

– А я-то думала, что крестьяне теперь живут припеваючи, – съязвила Элистэ.

– Возможно, вам придется пожалеть еще основательней до того, как мастер Уисс Валёр осуществит свои планы. И не вам одной, а всем нам. Жертвы можно было бы как-то оправдать, если бы они вели ко всеобщему благу и изобилию. Всех накормить, всех одеть, обеспечить приличным жильем – тогда многие из порожденных идеологией бед показались бы не столь страшными. Нам, однако, до этого далеко. В Республике-Протекторате крестьянину так же плохо, как и при монархии. Он так же мерзнет, так же голодает, так же боится, и обращаются с ним так же жестоко. Вместо двора и Возвышенных ему приходится гнуть спину на диктатора, экспроприационизм и Кокотту. Он потерял то малое, что имел, взамен же не получил ничего.

– Наконец-то я слышу разумные речи. Все это я могла сказать вам с самого начала. Безумный и гибельный переворот повлек за собой одни разрушения. Он отвратителен и бессмыслен. Вот если бы люди одумались, пригласили Феронта из Стрелла и возвели на трон, тогда…

– Этому не бывать. С монархией покончено, Элистэ. Ее время прошло, и это справедливо. Я думаю, вонарцы никогда более не потерпят над собою власти короля. Мир меняется, но в какую сторону – пока еще неясно. Если б у нас достало ума воспользоваться этой возможностью и пойти новым путем, мы бы поистине хорошо помогли себе и все остались в выигрыше. Но если место свергнутого монарха займет другой деспот, в сущности точно такой же, хотя и нареченный иначе, – тогда вы правы, и переворот становится отвратительным и бессмысленным. Сейчас мы скатываемся в варварство. Весь мир с отвращением взирает на крайности нашей Революции, и зверства будут продолжаться, пока нами правят эти фанатики. Грустное завершение нашей борьбы и наших надежд.

– Ну, конец еще не наступил, – попыталась ободрить его Элистэ. – Я, правда, сомневаюсь, что повседневная жизнь так сильно изменится со сменой формы правления. Можно вое перетряхнуть, поставить с ног на голову, но когда все уляжется, мы убедимся, что жизнь возвратилась в старое привычное русло. А вот с тем, что необходимо избавиться от Уисса Валёра, я согласна

– хуже него никого быть не может. Шеррин не станет вечно терпеть этого гнусного безумного недомерка. Кто-нибудь его непременно свергнет.

– Я рассчитывал на Шорви Нирьена. Но сегодня я не сумел его уберечь, и Шорви выбыл из игры.

– Вы ни в чем не виноваты! Что с ним теперь будет?

– Он, конечно, предстанет перед Народным Трибуналом; наверняка последует долгий показательный процесс. Думаю, экспроприационисты устроят из этого публичное зрелище и будут клеймить Шорви как величайшего злоумышленника против Республики-Протектората. Некогда Лучезарная, но Осквернившая Себя Душа Революции, Архивраг Государства, Агент Монархистов и прочее в том же духе. Его основательно изваляют в грязи, а потом, понятно, приговорят к смерти, причем приговор начнут превозносить как великое торжество правоты экспроприационизма. Уисс Валёр извлечет из этого наиболее возможную выгоду, и по всей стране людей начнут бросать в тюрьмы по обвинению в нирьенизме. Последним аккордом в пышном спектакле всенародного самоочищения станет скорая казнь Нирьена, а с нею придет конец нашим надеждам остановить безумие.

Он говорил с какой-то горькой иронией и выглядел уставшим; Элистэ было больно слушать его, но и возразить было нечего. В каждом его слове звучала почти безнадежная правда. Единственное, на что ее хватило, это робко заметить:

– Ну… раз Шорви Нирьену и в самом деле конец, а мне очень жаль, если так и будет, кто-то другой займет его место и довершит то, что он не успел…

– Нет, – покачал головой Дреф. При этом, вероятно, что-то напомнило ему о маскараде, потому что он рассеянно снял и бросил на пол шляпу с париком и отлепил накладные усы. – Во-первых, гении вроде Шорви не встречаются на каждом шагу. Найти ему замену совсем нелегко. Но, скажем, нашли. Допустим, появился человек, обладающий такими же талантами и даром предвидения. Есть ли основания ожидать, что его преемник преуспеет в том, что не удалось Нирьену?

– Ну… новый человек и действовать будет по-новому, а к тому времени обстоятельства могут перемениться…

– Одно обстоятельство останется неизменным. Бороться с режимом, опирающимся на чары, будет так же трудно, как и раньше. Это обстоятельство сгубило Шорви Нирьена, оно же наверняка окажется не менее роковым для его преемников.

– Чары! Наконец-то! Когда-то давно я говорила вам, что чары Возвышенных защищают наши привилегии, а вы только посмеялись, и то, что случилось, подтвердило мои слова. В то время вы чары ни в бикен не ставили. Что побудило вас изменить о них мнение?

– Те «чары», о которых мы тогда говорили, были в основном чистой выдумкой. Но теперь мы столкнулись с реальным явлением.

– И только потому, что Уисс Валёр раскопал какого-то жалкого отступника, который пробудил древних Чувствительниц? Кстати, кому мы этим обязаны? Как смог Возвышенный даже…

– Чувствительниц пробудили не Возвышенные.

– Конечно, они. Больше некому.

– В этом все дело. Мало кому известно, что родня Уисса Валёра – его отец, сестра и братья – обладают развитым чародейным даром.

– Быть не может! В их жилах нет ни капли Возвышенной крови.

– И тем не менее это так. Мне положено знать подобные вещи.

– Да не могли они, если только… Ох! Вы хотите сказать… если вы намекаете, что… но это же совершенно… – Элистэ залилась краской. «Отвратительно, – собиралась она сказать. – Смешение Возвышенной и неблагородной крови отвратительно, как брак между человеком и обезьяной». Но что-то ее удержало. Ей стало стыдно, она смешалась, сама на зная отчего, и тихо закончила: – Это позор.

– Разумеется, Возвышенная дева, ибо кто может знать, не приведет ли распространение в народе сокровенного знания к катастрофе? Но об этом поговорим как-нибудь в другой раз. Факт остается фактом: Уиссу Валёру оказывают поддержку родственники, наделенные способностью к чародейству. Есть основания думать, что они это делают под нажимом, однако точно не скажу. Что несомненно – Уисс Валёр имеет возможность опираться на чары. Они возвысили его до нынешнего положения, они покончили с Шорви Нирьеном и наверняка будут повергать всех его будущих соперников и врагов еще много лет, если не десятилетий.

– То-то я удивлялась, почему этот гнусный зануда, этот надутый мелкий шарлатан умудрился так невероятно возвыситься.

– Теперь вы знаете, в чем его сила. Я так надеялся, что Шорви Нирьен ее одолеет, но нынче вечером похоронил все надежды. И раз не вышло у Нирьена, то у кого же получится?

Говорил он вполне спокойно, но каким-то чужим, безнадежным и мертвым голосом. Так Дреф разговаривал с нею впервые, Элистэ и не подозревала, что он может впасть в такое отчаяние. Неужели нет нужных слов, чтобы он снова стал самим собою? Она обязана что-то придумать.

– Однако те чародейные силы, которые служат Уиссу, не столь уж и всемогущи, – нашлась она наконец.

Дреф очнулся и выжидательно поднял глаза.

– Родичи Валёра обладают каким-то даром, но до истинно Возвышенных чар, видимо, недотягивают. В конце концов, они ведь не Возвышенные.

– Элистэ, не говорите глупостей. Самонадеянность Возвышенных пережила саму себя, от нее теперь мало толку…

– Чары – свойство Возвышенных и всегда были таковыми. Эти полукровки Валёры, возможно, и получили в наследство разбавленный дар чародейства, но он не идет ни в какое сравнение – тут и спорить не о чем – с гением истинных чистокровных Возвышенных. Так говорит здравый смысл.

– Если и говорит, то неверно. Мы обсуждаем не родословную гончих.

– Принцип тот же. Если Уисс Валёр, как вы утверждаете, заставляет родственников помогать себе, то могут ли их чары иметь полную силу? Разве врожденное чародейство подчиняется грубому нажиму? И как, по-вашему, эти вторичные чары соотносятся с гением настоящего чародея вроде моего дядюшки Кинца?

– Ваш дядя, безусловно, человек необыкновенный.

– Вас он считает таким же, но дело не в этом. Вы и вправду думаете, что эти крестьяне Валёры даже объединенными усилиями способны хоть на миг противостоять настоящим чарам дядюшки Кинца?

Дреф промолчал.

– Вот видите, – подытожила Элистэ. – Так что с ними вполне можно сладить.

Ну, вот. Может, он хоть теперь немного взбодрится. И слова ее, несомненно, возымели действие. Огонь в камине отразился пляской красных бликов в глубине его зрачков.

– Кинц во Дерриваль, – протянул он задумчиво.

– Да, Кинц, и это доказывает, что я права. Скоро объявится кто-то новый, и тогда… – Она умолкла: он не слушал ее. И вероятно, не слышал, уйдя в тревожные мысли о чем-то своем. Опыт давно научил Элистэ, что в такие минуты к нему бессмысленно обращаться. Обидно, но по крайней мере он начал походить на самого себя. Две или три минуты она сидела тихо, не сводя глаз с лица Дрефа.

Он очнулся и спросил, словно вслух делился своими мыслями:

– А он рискнет попробовать?

– Кто? И что?

– Кинц во Дерриваль. Вы считаете, он нам поможет? – продолжал Дреф, оживившись.

– Поможет? Как? О чем вы, Дреф? Чего вы хотите от дядюшки Кинца?

– Вы же сами только что предложили. У вашего дядюшки необычный талант, он сможет противостоять объединенным чарам Валёров. Это как раз то, что нам нужно.

– «Нам»? Кому это «нам»?

– Да всем, кто мечтает избавить Вонар от Уисса Валёра. Пяти минут не прошло, как вы высказали такое пожелание.

– Ну и что? Это же я сказала, а не дядюшка. Не знаю, что именно вы задумали, но мне это не нравится.

– Вы, как всегда, забегаете вперед, не удосужившись ни выслушать, ни подумать. Сразу же…

– Зачем слушать, когда все ясно и так? Я знаю вас, Дреф. Вы отчаянны и безрассудны. Всегда говорите и делаете что взбредет в голову, а там хоть трава не расти. Распоряжаться собой – ваше право, но втягивать дядюшку Кинца в ваши безумные проекты просто несправедливо. Кинц – совсем другой человек – мягкий, доверчивый, не от мира сего. Он не отличит экспроприациониста от нирьениста. Он непрактичен и не представляет, во что может быть втянутым. Несправедливо так с ним поступать.

– Несправедливо… Любопытно, что вы произнесли это слово, ибо я считаю верхом несправедливости, а также самонадеянности принимать решения за вашего дядюшку. Разве он ребенок, простофиля или впал в детство, что ему отказывают в праве решать за себя?

– Да неужели у него останется выбор, после того как вы опутаете его паутиной своих речей? Стоит вам до него добраться – и он пропал. Вы так заговорите его, что он согласится на все, что вы…

– Бросьте. Не стоит переоценивать мой дар убеждения и недооценивать ум вашего дяди. Не такой уж он беспомощный блаженный дурачок, каким вам представляется.

– Вот именно, такой он и есть.

– Он гениальный, блестящий ученый и опытный человек, личность…

– Он не знает настоящей жизни и…

– Кроме того, – оборвал Дреф, не обращая внимания на ее возражения, – мастер Кинц, как Возвышенный и вонарец, лично заинтересован в конечном исходе нынешней схватки. Ведь это его сородичам – Возвышенным – ныне как сословию грозит полное истребление. Это они, в том числе, возможно, его добрые знакомые и их дети, томятся сейчас в «Гробнице», ожидая казни. И это его соотечественников Революция и ее нынешние вожди обманывают, предают, лишают обещанных прав, грабят, гонят на подневольный труд и безжалостно убивают, и так будет продолжаться, пока у власти находится Уисс Валёр со своими присными. Неужели вас удивит, если Кинц во Дерриваль согласится – и даже захочет посодействовать правому делу?

– Он на все согласится, послушав вас, – возразила Элистэ, – но ему это не нужно. Он старенький, затея опасная, и…

– Чем вы оправдываете то, что отказываете ему в праве решать за себя?

– Для его же блага…

– И вы тут верховный судья?

– Не хуже любого другого.

– Значит, его слова никто и не спросит?

Знакомая фраза. «Значит, моего слова тут никто и не спросит, мастер Лишай?» – вспомнила Элистэ и сдалась.

– Я не это имела в виду. Конечно, его нужно спросить…

– А вот это по справедливости, и я рад, что вы согласны.

– Что вам до моего согласия! Вы все равно своего добьетесь, согласна я или нет.

– На сей раз вы ошибаетесь. Связаться с мастером Кинцем, как вы, понимаете, непросто. Возможно, он уже за пределами Вонара…

– Ни в коем случае. Он никогда не сбежит за границу. Он привязан к своей земле. Уверена, что он по-прежнему безбедно живет себе в Дерривале.

– Будем надеяться. О том, чтобы ему написать, не может быть и речи. Нужно подумать, как мне съездить в Фабек и лично встретиться с ним. Тут, однако, возникает другая загвоздка: ваш дядя – человек в высшей степени осторожный и неуловимый…

– А-а, понимаю. Понимаю. Без моей помощи вам до него не добраться. Теперь все ясно. Вот почему вас так необъяснимо волновало мое согласие… Да, все ясно как день.

– Цинизм вам не к лицу – он вас не красит. – Дреф слегка улыбнулся в ответ на ее рассерженный взгляд. – Помнится, домик мастера Кинца в холмах, что над сеньориальными угодьями, защищен от чужих глаз чародейным наваждением и к нему невозможно пройти. Однако, если не ошибаюсь, вы частенько наведывались туда. Вам удавалось одолеть чародейную преграду?

– Не совсем так. У нас был условный знак. Я нажимала на рычаг в нише, укрытой под камнем у старого пня, дядюшка Кинц спускался и проводил меня через скалу.

– Сквозь скалу?

– Ну, не настоящую.

– Конечно, конечно. Мне нужно знать, как найти камень, пень и скалу. Рычаг поворачивается как-нибудь по-особенному?

– Дреф, у вас ничего не выйдет.

– Попробуем заставить вас передумать.

– Это дядюшку Кинца нужно заставить, а не меня. Вас он никогда не пропустит к себе. Нет, вы ему по душе, но я не об этом. Он все тот же, я уверена. Однако дядюшка Кинц и в мирное время отличался застенчивостью, а уж сейчас… Он знает, что вы родились серфом, а теперь, когда такое творится и все охотятся за Возвышенными… он не рискнет вам довериться. Нет, правда, он вас не пустит.

– И будет прав, учитывая, что происходит. Над этим нужно подумать. Может, мне оставить письмо с объяснением под камнем, о котором вы говорили? Нет, не пойдет. Если он не доверится мне лично, с какой стати ему брать на веру мои слова? Пожалуй, напишите-ка ему сами. Ваш почерк он, разумеется, знает…

– Знает, но это не имеет значения, потому что я не стану писать. Путь до Фабека неблизкий, у вас будет при себе изобличающее письмо, и если вас вдруг задержат и обыщут – что тогда? А такое бывает, я знаю.

– Ерунда. Если я спрячу бумагу, ее невозможно найти.

– Можете говорить что угодно, но, по-моему, это слишком опасно, к тому же это не все. Дядюшка Кинц застенчив и робок, как птица лесная. Он может решить, что вы подделали почерк, чтобы его обмануть. Он знает, как вы находчивы и что подделать чужой почерк для вас пустяк.

– Спасибо на добром слове. Но в действительности…

– Нет, письмо не убедит его. Я вообще не представляю, что может его убедить, разве если появлюсь сама собственной персоной. Уж мне-то он поверит, в этом можно не сомневаться. Но вам придется поставить крест на своих планах, потому что мое появление там невозможно.

– Невозможное нередко осуществляется.

– Поскольку мне нет хода из Шеррина…

– Разве?

– Что вы хотите сказать?

– Частица «разве» имеет много оттенков; в данном случае она выражает сомнение, – пояснил Дреф.

– В чем именно?

– В том, что вам «нет хода». Возможно, положение не так безнадежно, как вам представляется.

– Неужели? Рада слышать. Как я понимаю, мне остается всего лишь спокойно выйти через Северные ворота в буквальном смысле под носом у Чувствительницы Буметты, каковая в это время, конечно, забудется сном.

– Не выйти и не спокойно. Все не так просто, и тем не менее думаю, мне удастся вывезти вас из столицы.

– Что вы хотите сказать? Это не шутка?

– Разве я похож на шутника?

– Иной раз вас трудно понять.

– Уверяю, что говорю серьезно. Есть способ выбраться из Шеррина.

– Выбраться! Почему вы молчали все это время? Я столько недель живу за ваш счет, а вы и словом не обмолвились! Почему?

– Во-первых, потому что вам нужно было поправиться, в таком состоянии вы не могли пуститься в поездку.

– Но это сначала. А потом?

– У меня вам было удобно и сравнительно безопасно. Вы казались довольной. Я не предполагал, что вы рветесь уехать.

– О! Впрочем, вы правы. И все же – разве не было другой причины?

Элистэ и сама не знала, что хочет услышать в ответ, но почему-то это представлялось ей крайне важным.

– Бегство скорее всего удалось бы, однако оно сопряжено с известным риском. Мне не хотелось подвергать вас опасности.

– Но сейчас захотелось, поскольку вам это на руку, верно? – съязвила она, ибо его объяснение непонятным образом ее огорчило. – И если вы требуете, чтобы я предоставила дядюшке Кинцу самому решать, хочет он пойти на риск или нет, вам бы следовало до этого дать мне такую же возможность. Или я не права?

Она не сомневалась, что на сей раз загнала его в угол, но Дреф и бровью не повел.

– Откуда мне было знать, что вы мечтаете уехать? Вы ни разу даже не заикнулись, а я не ясновидящий. Даром ясновидения, если он вообще существует, безусловно, наделены только Возвышенные, а я, как известно, к ним не принадлежу. – И он весело улыбнулся.

– Чего не знаю, того не знаю, – возразила она и, отчаявшись, прибегла к самому последнему доводу, который обычно выводил Дрефа из себя: – Возможно, в прошлом веке какой-нибудь сеньор позволил себе неосторожную связь со всеми вытекающими последствиями.

К ее досаде, Дреф рассмеялся.

– Позор, – охотно согласился он.

– Так какой способ бегства вы придумали? – спросила она, сменив тему, чтобы скрыть разочарование – ей так и не удалось одержать над ним верх. – Как мне провести Буметту?

– Нам понадобится грузовая повозка, возница и не менее двух надежнейших сообщников.

– Уже не нравится. Вы что, собираетесь схоронить меня на дне повозки и попытаться вывезти через Северные ворота? Я слышала, что Буметта извлекла не один десяток Возвышенных из-под старых мешков и снопов соломы. Говорят, она улавливает мысли, словно дальние звуки, а мысли проникают сквозь все материальные препоны и предают нас. К тому же не будем забывать о вознице. Уж его-то страх Буметта непременно учует…

– Опять вы торопитесь с выводами. Неужели, по-вашему, я не учел этого? Минутку терпения, я все объясню, а после решайте, имеет ли смысл рисковать. Вот послушайте.

Порой он напоминал ей школьного наставника. Такой его тон часто раздражал Элистэ, но на сей раз показался уместным.

– В день нашего отбытия, – начал Дреф, – за несколько часов до рассвета мы отправимся в дом первого нашего сообщника – я знаю такого, он живет недалеко от университета. Там мы оба выпьем снотворной настойки – не пугайтесь, она совершенно безвредна, – и на восемь или девять часов погрузимся в полное забытье.

Он остановился, словно ждал с ее стороны возражений и протестов, но Элистэ не проронила ни слова.

– Нас спящими, – продолжал Дреф, – поместят в ящики с двойным дном, а ящики перепоручат наемному вознице, который вывезет их через Северные ворота и через несколько часов доставит получателю груза – нашему второму сообщнику в Средней Совани. Возница сдаст груз, с ним расплатятся, и он уедет. Сообщник номер два извлечет нас из ящиков, после чего мы обычным дилижансом отправимся в Фабек и Дерриваль. Преимущества этого замысла…

– Я понимаю, – перебила его Элистэ. – Мы на какое-то время утратим сознание, перестанем думать, и Буметта не учует в воротах запах мысли. Возница ни о чем не подозревает, а поэтому не боится, так что в его мыслях не будет ничего криминального. По-моему, план хороший. Но, выбравшись из столицы, мы не сможем путешествовать дилижансом без подорожной и паспортов, иначе нас арестуют на первой же заставе.

– Совершенно справедливо, но мы обзаведемся поддельными бумагами. Это займет не более суток – у меня на примете есть отменный мастер по этой части.

– Что ж… тогда, похоже, план может осуществиться. Однако почему до сих пор Возвышенные не бежали из Шеррина таким способом?

– Вы в этом уверены?

– Ага! – Об этом она не подумала.

– Остается последний вопрос – вы согласны рискнуть? Никто вас не принуждает, поймите. Если угодно, оставайтесь здесь, тут вам ничто вроде бы не грозит, а я один отправлюсь в Фабек и постараюсь как-нибудь все уладить. Пожалуй, лучше нам так и сделать. Это будет безопаснее.

Элистэ задумалась. Сперва ее подмывало отказаться. Долгие месяцы ее самой заветной мечтой было выбраться из Шеррина. За городскими стенами открывался путь к спокойной и устроенной жизни, и мысль об этом поддерживала ее в минуты самого черного отчаяния. Но вот появилась возможность к бегству, и все оказалось не так, как она себе представляла. Более того, бегство из Шеррина теперь виделось началом новых опасностей и невзгод. Чего бы проще и естественней – ответить отказом и остаться в этом теплом и надежном убежище? Дреф уедет ненадолго. Без ее помощи ему ни за что не добраться до дядюшки Кинца, он возвратится к ней, и жизнь пойдет своим чередом. Если, конечно, у Дрефа все обойдется. Шорви Нирьен погибнет, Уисс Валёр укрепит свою власть, но какое это имеет значение? Вероятно, никакого. Да, но что будет с Дрефом? Что прочтет она в его глазах? Их взгляд станет другим, а ведь это зависит и от нее. Странно, Дреф такой самоуверенный, и тем не менее это правда: в ее власти зажечь или притушить блеск в его глазах.

О, если бы он мог успокоиться, тихо и безмятежно жить в Шеррине! Так было бы лучше для него самого, и для дядюшки Кинца, и для нее, Элистэ. Но он никогда не успокоится, ни сейчас, ни потом: Дреф верен себе.

– Хорошо, я согласна. Вылазка обещает быть занимательной, – сказала она как бы помимо собственной воли и была отчасти вознаграждена взглядом, который он на нее бросил.

С этой минуты события стали развиваться с головокружительной быстротой. Сразу после разговора Дреф куда-то ушел – уладить то да се, как туманно объяснил он. В ожидании новостей Элистэ прождала его сколько смогла – почти до рассвета, тронувшего румянцем небосклон на востоке. Тут веки ее налились свинцом, она сдалась и отправилась в кровать. Пробудившись через некоторое время, Элистэ обнаружила, что Дреф безмятежно спит в своем кабинете. Ей очень хотелось его растолкать, но она взяла себя в руки и дала ему отоспаться. Он очнулся около двух. Как выяснилось, ее долготерпение не оценили и не вознаградили. Дреф торопливо проглотил краюху хлеба со вчерашним супом, который даже не стал разогревать, и снова куда-то исчез, ничего не объяснив и не взяв ее с собой, несмотря на ее настойчивые требования.

И опять Элистэ осталась одна, снедаемая любопытством. День тянулся мучительно долго. Дреф вернулся только к ночи. Элистэ буквально кипела от бешенства. Она встретила Дрефа ледяным молчанием, даже не взглянув в его сторону. А он словно и не обратил внимания на ее раздражение. В отличном настроении он уселся за стол, положил себе еды и налил вина. За ужином Дреф рассказал ей, чем занимался днем – в основном добывал фальшивые подорожные и паспорт для Элистэ. Человек, подделывающий документы для нирьенистов, недавно отбыл на свидание с Прекрасной Дамой. Необходимо было срочно найти другого, не менее надежного, и поиски отняли у Дрефа много времени. Но, судя по всему, он преуспел и в доказательство кинул на колени Элистэ бумажный пакет.

Документы выглядели безупречно – при всех положенных печатях и подписях, по всей форме и даже со слегка потрепанными уголками. Элистэ с восхищением изучала их. Отныне она превращалась в Ивиэн Сузоль, жену Муажа Сузоля, восемнадцати лет, проживающую в Грамманте. Неизвестный мастер предусмотрел все. Нет, это Дреф предусмотрел, как всегда. Устыдившись, что так раскапризничалась, Элистэ заставила себя улыбнуться.

– Как я вижу, тучи рассеиваются, – непринужденно заметил Дреф. – Прекрасно. Мне бы не хотелось, чтобы вы пускались в путь в дурном расположении духа.

– В путь?

– Да. Мы отбываем. – Он извлек карманные часы. – Через четыре часа. У вас хватит времени упаковать небольшой саквояж, если захотите его прихватить.

– Через четыре часа!

– Вот именно. Какой смысл оттягивать?

– Но… так сразу. Я не думала… я не готова.

– Какие еще приготовления вам нужны?

– Дреф, есть вещи, которых вы просто не понимаете.

Но по его довольной улыбке она догадалась, что он прекрасно все понимает.

Часы пролетели, как минуты. Не успела она опомниться, как Дреф уже свел ее вниз и они вышли в тупик Слепого Кармана, где тут же поймали фиакр. Забираясь в карету, Элистэ бросила последний взгляд на пансион, где, как она начинала понимать, прошли счастливейшие дни ее жизни. Она подумала, что, может, уже не вернется сюда. При всей осторожности Дрефа они не были застрахованы от случайностей. Какая-нибудь непредвиденная помеха, неудачное стечение обстоятельств у Северных ворот – и не видать ей больше тупика Слепого Кармана. Через несколько часов они с Дрефом могут очнуться в «Гробнице». А чтобы этого избежать, стоит всего лишь отпустить фиакр, возвратиться в дом, подняться к себе…

Дверца кареты захлопнулась. Фиакр тронулся, и пансион остался позади. На Элистэ нахлынуло чувство беспомощности, свободного падения – как в тот раз, когда она представила, будто бросается с Винкулийского моста. Что ж, она сделала выбор. Назад пути нет.

Они проехали Крысиный квартал – Элистэ этого даже не заметила, – и покатили по Университетской улице, миновали Университетскую площадь. Свободную Башню (бывшую Королевскую) и до омерзения пропагандистскую скульптурную группу «Десять мыслителей», воздвигнутую на месте снесенного ансамбля «Десять монархов». Затем фиакр свернул на одну из примыкающих к площади многочисленных кривых улочек и остановился у какого-то безликого перекрестка. Они вышли. Дреф расплатился и увлек свою спутницу в безымянный переулок, к облупившемуся дому, над дверями которого красовалась расписанная от руки вывеска «Зук и компания. Посредническая контора». Он постучал условным стуком – два удара, пауза, четыре, пауза, еще два, – и им сразу отворил дверь мужчина грубоватого крестьянского вида, с седыми усами и красным ромбом на груди. Элистэ подумала, что это сам мастер Зук, глава посреднической конторы, но убедиться в этом ей не пришлось, потому что Дреф не стал их знакомить. Они перемолвились всего парой слов, но в разговорах, видимо, не было надобности. Седой молча пожал Дрефу руку, повернулся и провел их в скудно освещенную комнату, где стояли два больших, доверху набитых книгами деревянных ящика. Элистэ вопросительно посмотрела на Дрефа, но тот уже занялся делом. Вытащив из одного ящика десятка два книг, он взялся за слегка выступающую внутреннюю нижнюю кромку и поднатужась поднял дно, на котором покоилась добрая четверть груза. Под этим дном обнаружилось второе, а между ними – свободное пространство. В стенках из неполированных сосновых досок были проделаны дырочки для воздуха, хитро замаскированные. Так вот в чем ей предстояло путешествовать! Элистэ невольно подумала о гробе.

– Залезайте, – скомандовал Дреф.

Так сразу? Не переговорив, не объяснив, не ободрив? Чистое безумие, ни в какие ворота не лезет. Она бы с ним поспорила, но он сразу Поймет, что ей страшно. Он и так, вероятно, догадывается, но ей было стыдно открыто выказывать слабость. Вздернув подбородок, Элистэ подошла, села на край ящика, перебросила ноги и улеглась на дно. Места вполне хватает, сразу отметила она. Можно лечь на бок, немного поджав ноги; не так уж плохо. Но ее брала дрожь при мысли о книгах, которые навалят сверху, о темноте и тяжести, которую ей с места не сдвинуть. Да еще крышку заколотят, точно у гроба, – у нее даже похолодели ладони.

Дреф и Зук склонились над девушкой. Зук протянул глиняную кружку, которую она приняла без особой радости. Кружка до самых краев была наполнена темным настоем. Элистэ опасливо принюхалась, вдохнула густой приторный аромат. Все чувства подсказывали – «не пей». Но Дреф и Зук ждали. Какой жалкой трусихой предстанет она перед ними, если заартачится в решающую минуту. Ее начнут уговаривать и уламывать, в конце концов она уступит, а в результате только даром потратит время и будет казаться последней дурочкой. Из гордости, а может, из простого тщеславия Элистэ начала пить. Настой оказался чудовищно сладким и густым, с каким-то горьковатым, даже тошнотворным привкусом. Стоит поперхнуться или, того хуже, не удержать мерзкого пойла – и стыда не оберешься. Она заставила себя проглотить настой, не обращая внимания на вкус, и вернула Зуку пустую кружку.

– Молодчина.

Дреф изобразил это слово губами, но не произнес вслух, – так, по крайней мере, ей показалось, потому что она ничего не услышала. А, возможно, настой уже стал оказывать свое действие, притупляя восприятие. Две или три минуты она смотрела, как Дреф и Зук возятся у второго ящика, но уже не понимала, что именно они делают: она вдруг разом отупела, а потом зевнула во весь рот. Поразительно, до чего быстро сработало варево. Элистэ ощущала, как сон холодком растекается по жилам, обволакивает тело и разум, замедляет жизненные процессы. Может, ей дали слишком большую дозу, и она сейчас не уснет, а умрет? Полагалось бы испугаться, но Элистэ так расслабилась, что не осталось сил бороться. Ощущение и в самом деле не было неприятным. Сомнения и тревоги отступили, на нее снизошла неестественная, но безмятежная благодать. Скоро она целиком отдастся во власть сна, который подхватит ее и унесет на своих крыльях. Но минутку она еще протянет, всего минутку – посмотреть, что там делают Дреф и Зук, хотя различать их становилось все труднее и труднее: они были далеко-далеко и словно в тумане.

– Устраивайтесь поудобней.

Голос Дрефа выплыл из пелены тумана. Она заморгала, тщетно пытаясь сосредоточиться, но увидела только бесформенный силуэт. Оказалось, что она стоит на коленях, опершись подбородком и руками о край ящика. Элистэ почувствовала, как Дреф взял ее за плечи – от его рук исходило тепло – и осторожно уложил на дно. Самодельная подушка – сложенная скатерть или что-то из одежды – легла ей под голову на необтесанные сосновые доски. Мгновенное легкое прикосновение к щеке двух его пальцев – или это ей только приснилось? Теперь все окончательно поплыло у Элистэ перед глазами, а потом она провалилась в забытье без всяких сновидений.

Она не почувствовала, как опустили второе дно и поверх навалили книги. Стук молотка, когда забивали крышку, тоже не дошел до ее слуха. Элистэ не знала, что рано утром ящик, в котором она лежала, вынесли вместе с другим из посреднической конторы Зука и взгромоздили на большую грузовую телегу, в которой уже тесно стояли короба, сундуки и бочонки, отбывающие в разные провинциальные города и местечки. И ни малейшей искры не промелькнуло в ее отключенном сознании, когда возница, забрав последнюю партию груза, тронул с места громоздкую телегу и она со скрипом поползла по серым безлюдным улицам к Северным воротам.

Буметта, Надвратный Страж, находилась на своем обычном посту, где была всегда и пребудет впредь. Давным-давно, в незапамятные времена, как смутно Ей вспоминалось, глаза Ее были обращены на север. Перед Нею до самого горизонта расстилался сельский простор; позади лежал город. С этой высокой точки открывался прекрасный обзор, здесь Она и несла денно и нощно свою вахту, в любую минуту готовая поднять тревогу. Трижды в Ее прошлом существовании Она это делала, и пронзительный вой Ее сирены поднимал людей, защитников Врат, на отражение наступающих чужеземных орд. Затем долгий беспамятный сон смежил Ее железные веки, и Врата остались без присмотра. Когда же Она снова очнулась, то увидела, что позиция Ее изменилась. Теперь Она была обращена к городу, однако призвание Ее осталось все тем же – предупреждать о противозаконных попытках пройти под Вратами.

И сколько же было этих попыток! Сколько тайных врагов тщились проникнуть, просочиться или иным способом осквернить Врата! Сколько заговоров, сколько хитрых уловок! Разумеется, Буметта их всех обнаружила. Никому из живущих на свете врагов нечего было и надеяться обмануть Ее бдительность, ибо преступников выдавали их глаза, голоса, запах, замирание сердца, прерывистое дыхание, ледяной ужас в жилах. Но прежде всего их выдавали проблески и всплески мыслей, что прорывались сквозь жалкие бесполезные ограждения из обмана и притворства и приводили в действие сирену Буметты. Да, Она их всех вывела на чистую воду, и тем не менее они, судя по всему, никак не могли понять бесполезность своих усилий, что было удивительно.

Гнусные посягательства на непорочность Врат продолжались. Заговоры поражали разнообразием, враги кишели повсюду, сам воздух был пропитан злодейством. Вратам каждый миг грозила опасность, их сотни раз успели бы осквернить, когда б не самоотверженность и проницательность Буметты. Врата и люди, к ним приставленные, всем Ей обязаны. Всем. Но видит ли Она от них должную благодарность и почитание? Буметта сильно подозревала, что нет.

А заговоры множились, следуя один за другим с такой быстротой, что даже Буметта с ее сверхъестественной восприимчивостью порой уставала, а иной раз даже терялась, как, например, в эту самую минуту. К Вратам подъехала телега. И повозка и возница были знакомы как Буметте, так и людям – хранителям Врат. Этот возница со своей телегой много раз проезжал под Вратами, и Буметта, как правило, не чуяла ничего подозрительного. Однако время от времени у Нее возникало непонятное чувство; возникло оно и теперь. Телега как телега, возница как возница, да и груз, скорее всего, тоже самый обычный. И тем не менее что-то Ее тревожило, внушало подозрения. Она ощущала какой-то непонятный подвох. Буметта и сама не сумела бы объяснить почему, но чуяла двойную игру. Она не улавливала ничьих потаенных мыслей, в противном случае не стала бы медлить; и все же что-то было не так. Буметта наставила на телегу лопасти ушей, стеклянные Ее глаза загорелись, но Она молчала – и слушала:

– Подорожную, собрат. – Голос начальника караула прозвучал спокойно и беззаботно, ибо все караульные знали этого возницу как твердокаменного экспроприациониста и истинного патриота: по его доносу виконт во Нир Шийярд угодил в Кокотту со всем семейством. Возница, по всем меркам, был человек надежный.

– Вот. Все закорючки как надо. – Он предъявил бумаги, в которые начальник не стал вникать.

– Что за груз, собрат?

– Как всегда, всякая всячина.

– А что в этом вот сундучке? – ткнул пальцем начальник.

– Фарфоровый сервиз для купчихи в'Орц Левре.

– А в двух этих гробах? – начальник постучал по ящикам.

– Книги для народной школы в Дицерне.

– Все ясно. Проезжай, собрат. Да здравствует Защитник Республики!

– Во веки веков!

Телега прогромыхала под Северными воротами и выехала из Шеррина.

Буметта мигнула стеклянными глазами и молча повела лопастями ушей в неопределенной тревоге.

25

Элистэ очнулась раньше времени. Она лежала, поджав ноги, во мраке и тесноте; ее стопы, колени и темя упирались в деревянные стенки. Маленький замкнутый мирок раскачивался и подрагивал, скрипел и стонал. У нее болели голова и живот. Она сразу поняла, где находится; поняла и другое – если ее начнет тошнить, хуже места для этого не придумаешь. Поэтому Элистэ лежала тихо и, борясь с дурнотой, несколько раз глубоко вздохнула. Тонкая струйка свежего воздуха просочилась в дырочку дюймах в шести от ее лица, и стало легче.

Слабый серый свет, что пробивался в отверстие, недвусмысленно свидетельствовал: наступил день. Но ей хотелось знать больше. Извернувшись каким-то немыслимым образом, она прижалась глазом к отверстию: джутовые мешки, дубовые бочонки, сосновые ящики – обычный груз, мало интересного, а ничего другого не видно. Она не могла угадать ни часа суток, ни даже светит ли солнце. Дреф говорил, что она проспит восемь-десять часов; значит, сейчас никак не меньше десяти утра, а то и ближе к полудню. Если возница тронулся в путь до рассвета, то Северные ворота они уже миновали. Стало быть, из Шеррина выехали. Невероятно, вот только бы знать наверняка.

Элистэ приняла прежнее положение и затихла, напрягая слух. Повозка катилась спокойно; не подскакивала, как на столичных булыжниках, но время от времени ухала в глубокую проселочную колею. Да, она выбралась из Шеррина на свободу.

На свободу? Со всех сторон ее сдавливали сосновые доски. Она потрогала нависающий в нескольких дюймах деревянный настил. Крышка ящика – об этом Элистэ ни на секунду не забывала – была заколочена. Ее упаковали, как хозяйка – курицу, чтобы везти на рынок. Она поерзала – ей вдруг стало неудобно и немножечко страшно. Ломило шею, глаза застилал мрак. Сейчас бы снова заснуть, но сна не было ни в одном глазу – и уже не будет, она это знала.

Примерно с час Элистэ пролежала в своей тесной тюрьме, страдая от неудобств и качаясь из стороны в сторону. В тщетных потугах расслабиться она вертелась, пытаясь улечься то так, то эдак, чтобы распрямить затекшие члены, но границы отведенного ей пространства не позволяли принять удобную позу. Ей подумалось, что Дреф, возможно, тоже проснулся и страдает ничуть не меньше. Даже больше – при его-то росте. Если, конечно, он не задохнулся или не погиб от избытка наркотика. Нет, Дреф достаточно умен и предусмотрителен, такие поддающиеся расчету последствия он наверняка исключил. Правда, и Дреф может ошибиться раз в жизни…

Но ее опасениям и мукам вскоре пришел конец. Телега остановилась, дернувшись напоследок, и стало тихо. Элистэ прислушалась, но различила лишь гогот гусей, да и то отдаленный. Прошли минуты. Потом совсем рядом послышались чьи-то голоса. Ящик двинули, дернули и приподняли, громко ухнув при этом. Она затаила дыхание. Ящик пополз вперед, резко завалился набок. На миг Элистэ очутилась вниз головой, но потом ящик принял горизонтальное положение, и его понесли спотыкаясь. Затем пошли ступеньки, свет в дырочках разом померк; стук каблуков по половицам. Ее внесли в помещение и резко опустили – удар, толчок, неподвижность. Нескольких сказанных вполголоса фраз Элистэ не поняла, затем послышался звук удаляющихся шагов. Ей безумно хотелось заглянуть в дырочку, но она себя пересилила: даже самое легкое движение могло привлечь внимание тех, кого она не могла видеть. Тишина. Девушка решила, что они ушли, но по-прежнему не смела пошевелиться. Кто знает – стоят рядом или нет?

Вскоре раздались шаги – вновь тащили явно что-то тяжелое. Ухнули, с грохотом опустив груз на пол. Опять голоса, удаляющиеся шаги, хлопанье затворенной двери, и вновь тишина. На сей раз Элистэ отчетливо ощутила, что рядом кто-то стоит. Она замерла, затаила дыхание, уставившись во мрак невидящими глазами. Прошло еще какое-то время. Вероятно, неизвестный союзник дожидался, пока телега с возницей исчезнет из виду. Наконец, когда ей оставалось либо переменить положение, либо сойти с ума, снова послышались шаги: очевидно, до окна и обратно. Затем стук в крышку, буханье молотка, визг выдираемых из дерева гвоздей. Совсем рядом кто-то вскрывал другой ящик, в котором, вероятно, лежал Дреф. У Элистэ пересохло во рту, но она не шевелилась, только прислушивалась.

Последовали глухие удары, шлепки, затем она услышала два приглушенных голоса – один из них принадлежал Дрефу. Элистэ не поняла слов, но сразу узнала его выговор и интонацию. Значит, он не задохнулся в своей сосновой тюрьме. С ним все в порядке, он рядом! Она облегченно вздохнула, но не решилась подать голос или позвать его: сначала требовалось убедиться воочию, что это ничем не грозит.

Теперь мужчины принялись за ее ящик. Поддев крышку, они оторвали ее вместе с гвоздями, повыбрасывали книги, и Элистэ заморгала, ослепленная обрушившимся на нее светом. Она смутно различила два склонившихся силуэта. Прежде чем зрение вернулось к ней, ее подхватили под руки, поставили на ноги и извлекли из ящике. Девушка покачнулась – ноги плохо слушались и подгибались, кровообращение восстанавливалось медленно, икры и бедра покалывало. Но она быстро пришла в себя и увидела Дрефа – бледноватого, со слегка отекшими веками, но в остальном такого же, как всегда, и другого мужчину – худого, узкоплечего, неопределенного возраста, с пастозного оттенка лицом, который появляется после многолетнего сидения в четырех стенах, и в пенсне с металлической оправой, висевшем на тонком нервном носу. Она украдкой оглядела заурядную комнату, уставленную узкими деревянными скамьями. Как странно! Из окна открывался вид на поля и проселок с разъезженными колеями. Одно ясно – Шеррином здесь и не пахнет.

Удалось! Они таки провели Буметту – с помощью разветвленной и умеющей действовать организации нирьенистов. Теперь, стоя посреди комнаты, Элистэ могла убедиться в этом на собственном опыте.

– Полегчало? – спросил Дреф.

Она кивнула.

– А вам?

– Все в порядке.

– Где мы?

– Позвольте, я объясню, мастер Бек, – вмешался незнакомец. Элистэ не сумела скрыть удивления, услыхав это прозвище Дрефа и уловив уважение, с которым оно было произнесено. – Сестра, вы находитесь в классе народной школы Дицерна, что в Средней Совани. Здесь вам ничего не грозит. Я Туверт, генеральный инспектор народного образования в графстве Дицерн, вонарец и нирьенист. – Он неловко поклонился. – Добро пожаловать под мой кров.

– Благодарю вас, – ответствовала Элистэ и, слегка растерявшись, сделала книксен. Нужно ли ей представляться в свою очередь? Назваться собственным именем или чужим? Каковы требования этикета, принятые в среде беглецов, изгоев и заговорщиков? Хуже того, этот человек, судя по его поведению, еще не знал об аресте Шорви Нирьена. Сказать или нет?

Дреф пришел ей на помощь.

– Приморский дилижанс по-прежнему останавливается в Дицерне?

– В два часа, – сообщил Туверт.

– Мы отбудем на нем, время не терпит.

– Деньги?

– Имеются.

– Бек, вы просто чудо.

– Накормите нас?

– Прошу за мной.

Они проследовали за Тувертом в его кабинет, находившийся рядом с классной, где их ждала простая, но обильная закуска. Элистэ уплетала за обе щеки и помалкивала, тогда как Дреф и Туверт, в соответствии с принятыми, судя по всему, у нирьенистов правилами, изъяснялись скупыми, чуть ли не зашифрованными фразами и намеками. За едой Дреф сообщил их хозяину об аресте Шорви Нирьена. И без того бледное лицо Туверта приняло сероватый оттенок, и Элистэ от души его пожалела. Как, однако, дорожат нирьенисты своим вождем! А сам Нирьен, в сотый раз задавалась она вопросом, – что он за человек, если внушает такую любовь? Должно быть, личность действительно неординарная.

Известие подкосило наставника Туверта, но тем не менее он сохранял присутствие духа; возможно, его поддерживал оптимизм столичного единомышленника. Дреф выказал твердую уверенность, что остается пусть и слабая, однако надежда на отсрочку исполнения смертного приговора, а то и на вызволение Шорви Нирьена. Школьный инспектор с ним согласился или, по крайней мере, сделал вид, что соглашается.

Они просидели до без четверти два, а затем, попрощавшись с гостеприимным хозяином, вышли на дорогу, и, несколько удалившись от школы, стали ждать дилижанс, который следовал до северного побережья через Фабек. Элистэ все еще не могла поверить в реальность происходящего. Она боялась очнуться, разлепить уставшие веки и увидеть, что скорчилась у тлеющей мусорной кучи на улице Винкулийского моста. «Странно, – подумала она, – но почему-то несколько жутких месяцев запомнились мне Куда отчетливее, чем долгие годы благополучия». Они запечатлелись в ее памяти вечным клеймом, вроде того, какое навеки выжигают на теле серфа или преступника. Воспоминания о тех днях в трущобах, считала она, не изгладятся из ее памяти – так же как Дрефу сын-Цино не избавиться от клейма рабства.

Дилижанс прибыл по расписанию. Дреф поднял руку, карета остановилась, он заплатил за проезд, и они сели, затолкав под сиденья свой скромный багаж. У них оказалось всего двое попутчиков – уставшие горожане средних лет, с которыми, судя по их виду, если и можно было поговорить, так только о погоде. Возница щелкнул кнутом, и дилижанс тронулся.

Путешествие было долгим и утомительным. Дороги иной раз оказывались просто-напросто непроезжими. Тягучие часы унылой скуки время от времени чередовались с минутами крайнего напряжения. Приморский дилижанс слишком часто забирал в сторону от Большой Королевской дороги, по которой два года назад карета во Дерривалей проследовала в Шеррин, никуда не сворачивая. Дилижанс не спеша катил по тракту Равенства (так теперь именовалась дорога) через городки и деревеньки Совани, одолел холм Ниэй и въехал в провинцию Фабек, оставив позади лесистые нагорья и города Беронд, Фловин и Граммант. В каждом городе, на многих придорожных почтовых станциях и на границе между Сованью и Фабеком приходилось предъявлять документы обалдевшим от скуки провинциальным чиновникам, сборщикам пошлины, а нередко и офицерам Вонарской гвардии. При первой проверке Элистэ показалось – сейчас она умрет от страха или, по меньшей мере, выдаст себя, что приведет к тому же, то есть к их гибели. Дилижанс остановился у заставы на въезде в Пенод. Начальник заставы подошел, открыл дверцу и потребовал паспорта и подорожные. Пока офицер лениво проглядывал документы, один из подчиненных забрался на крышу кареты проверить багаж. У Элистэ замерло сердце, по телу пробежала дрожь. Чтобы как-то скрыть свое волнение от гвардейца, она зажала дрожащие пальцы меж колен, опустила голову, изобразив, как ей показалось, достаточно убедительно застенчивость воспитанной в строгих правилах молодой горожанки. Она не смотрела по сторонам и поэтому не столько увидела, сколько почувствовала, что Дреф просунул в открытую дверцу свои и ее документы, и ощутила на себе более чем внимательный взгляд лейтенанта, начальника заставы. Неужели он обнаружил подделку? Иначе с чего вдруг такой интерес к ее особе?

– Муаж Сузоль, портновский подмастерье, проживает в Грамманте, – вслух прочитал лейтенант. – Ивиэн Сузоль, жена поименованного. Значит, это и есть молодая женушка?

– Она самая, – подтвердил Дреф.

– Новобрачные? – ухмыльнулся лейтенант.

Дреф подтвердил и это.

– Ха, я сразу понял. Не знаю, как у кого, а у меня нюх на это дело. Что ж, собрат, женушка у тебя премилая, но какая-то бледноватая и застывшая, что ли. Тебе бы ее раскочегарить как следует, а то, глядишь, она тебя на другого сменяет. А, сестрица? Верно я говорю?

Так вот в чем дело. Подонок ничего не подозревает, просто забавляется. Элистэ перевела дух, однако тут же снова насторожилась.

Дреф стал превозносить добродетели, мадам Сузоль – тихая, разумная, работящая и послушная жена, родом из очень почтенной семьи, дочь состоятельного перчаточника, – но лейтенант перебил его:

– Работящая? Почтительная? И только? Печально. Печально. У нашего новобрачного в жилах не кровь, а холодненькая водица. Не мудрено, что у бедной женушки замороженный вид. Нет, собрат, тут ты не тянешь. Коли хочешь ее удержать, так докажи, что любишь. Может, новобрачному показать, как это делается? А, сестрица? Ты не против?

Элистэ упорно не поднимала глаз. Ей уже не требовалось изображать замешательство и стыд – она и в самом деле их чувствовала.

Мадам Сузоль не на что жаловаться, настаивал Дреф. По отношению к ней он неукоснительно исполняет все положенные обязанности, включая чисто супружеские, так что лейтенант может об этом не беспокоиться. Он, Муаж Сузоль, не только сознательный гражданин, но и муж.

– Бедная крошка! Что ж, собрат, наставление тебе вовсе не повредило бы, но поцелуй женушку в доказательство своей любви, и тогда я, пожалуй, отпущу вас с миром.

Не веря собственным ушам, Элистэ покосилась на офицера.

Мастер Сузоль поспешил заявить, что интимные демонстрации подобного рода безвкусны, неуместны и неприличны.

– Вот что, приятель, этот дилижанс не тронется с места, пока ты не сделаешь, как сказано. Или ты поцелуешь ее как положено, или я покажу тебе, как это делается. – Лейтенант от всей души забавлялся, но явно не шутил. – Показать ему, сестричка?

Элистэ покачала головой, по-прежнему не поднимая глаз. Дреф сообразительный, уж он-то придумает, как обойти этого напористого весельчака-извращенца. Дреф, конечно, понимает, что обязан найти выход, – ему ли не знать о пропасти, разделяющей бывшего серфа и дочь маркиза! Об этом ему никогда не забыть, при всей его дерзости. Она немного успокоилась и стала ждать, что же он ответит.

Дреф, однако, ничего не сказал. Элистэ почувствовала, как он повернулся к ней, подняла глаза и окаменела от ужаса, когда он обнял ее за плечи и притянул к себе. О Чары, да как он решился, как посмел – ведь он же серф! Она ощутила слабый аромат душистого кофе, каким их угощал наставник Туверт, – и вот он уже впился поцелуем в ее губы, да так свободно, словно имел на это полное право, словно это было в порядке вещей. Если он не гулял с молоденькими крестьянками в Дерривале, то отнюдь не из робости – уж в этом-то она сейчас убедилась. Его поведение настолько ошеломило девушку, что она даже не оказала сопротивления. Поцелуй Дрефа словно отнял у нее последние силы, и она безропотно подчинилась. Откуда-то издалека до нее донеслись одобрительные возгласы наблюдавших за ними гвардейцев.

Дреф разомкнул объятия, и Элистэ внезапно обдало холодом. Она не могла опомниться – такого она от него никак не ожидала.

– Не переживай, женушка! – утешил Дреф. Во взгляде его черных глаз она прочитала предупреждение, но вместе с тем уловила тень совершенно неуместной проказливости и чего-то еще, а чего – этого она от растерянности не сообразила. Говорил он непривычно раздельно и четко: – Мы же все тут добрые патриоты.

– Что ж, собрат, ты, похоже, не совсем безнадежен, – признал лейтенант. – Я удовлетворен, желаю тебе хорошей дороги. – Он отступил, пропуская дилижанс. – Да здравствует Защитник!

– Во веки веков! – в один голос, как положено, ответили возница и пассажиры, все, кроме Элистэ, которая не смогла заставить себя произнести ненавистную фразу. Однако ее молчание объяснили девичьей робостью и не обратили на это внимания. Дверцы захлопнулись, возница щелкнул кнутом, и Приморский дилижанс, миновав заставу, въехал в Пенод.

После этого случая Элистэ больше не сомневалась в качестве фальшивых документов. Мастер поработал на славу, поддельные бумаги не вызывали ни малейших сомнений на заставах, почтовых станциях и прочих контрольных пунктах. Паспорт на имя Ивиэн Сузоль везде обеспечивал ей свободный проезд, и первоначальные страхи Элистэ постепенно исчезли, уступив место другим проблемам, не столь серьезным, однако не менее неприятным. Она путешествовала в качестве жены Дрефа и по этой причине была вынуждена ежедневно делить с ним ночлег в одной комнате, которую им отводили на постоялых дворах. Попробуй она отказаться – и пойдут вопросы. Но почему, почему, спрашивала она себя время от времени, она вообще над этим задумывается? В Шеррине они столько времени жили в одной квартирке, уж пора бы привыкнуть! Правда, в пансионе в тупике Слепого Кармана у них было две комнаты и спали они каждый в своей, но разве что-нибудь существенно изменилось? Рожденная Возвышенной, она всю жизнь провела в окружении челяди. Ела, одевалась, раздевалась, спала и принимала ванну на глазах у горничных, ничуть не стесняясь, полагая это само собой разумеющимся. И нынешние вынужденные ночевки в одних стенах в принципе не должны отличаться от того, что было. Не должны, однако Элистэ не могла отрицать, что ее взгляд на вещи изменился после памятного случая на заставе при въезде в Пенод; более того, если быть честной, он стал меняться задолго до этого. И виной тому Дреф – своим поступком он все поставил с ног на голову. Но разве он мог поступить по-другому? Элементарная справедливость заставляла ее признать, что на заставе он действовал наилучшим образом, учитывая обстоятельства. Кроме того, у него хватило такта не упоминать о том малоприятном эпизоде, словно его и не было. Он начисто забыл о нем или попросту выбросил из головы как нечто несущественное и вынужденное. Благородный жест с его стороны, но Элистэ это почему-то раздражало. Мог хотя бы признать, что… нет, что там ни говори, а Дреф вел и ведет себя безупречно. И не его вина, если она почему-то стесняется, избегает смотреть на него, когда они располагаются на ночь в одной комнате, и что ей неприятно видеть его на полу укрывшимся вместо одеяла широким пальто. В Дерривале он мирился с такими же, если не худшими бытовыми условиями, но она об этом совсем не думала. Сейчас, однако, это ее беспокоило. Ну и времена пошли – ничего, не понять!

Дни складывались в однообразную скучную цепочку. Приморский дилижанс катил и катил по Фабеку, направляясь к северному его побережью, – по распахнутым до окоема лугам, на которых среди перезимовавших под снегом серых трав изумрудными островками вспыхивали кустики ранней черемши; по лесистым нагорьям, где деревья, с по-весеннему набухшими, готовыми взорваться коричневато-золотистыми почками, напустили на себя обманчиво осенний вид. Хорошая погода благоприятствовала путешествию, за все время выдался только один дождливый день. Да и дорожных происшествий было не так чтобы много: с одним пассажиром случились колики, пришлось останавливаться; потом меняли колесо; и еще раз задержались для мелкого ремонта кареты. Дилижанс всего два раза по-настоящему увязал в грязи. Хуже всего пришлось, когда выехали из Беронда, где дорога по весне превратилась в настоящее болото – как всегда в эту пору года. Там они провозились целый день. Элистэ подобные задержки казались бесконечными. Она считала, что их преследует злой рок, тогда как на самом деле этот рейс дилижанса ничем не отличался от всех других.

На восьмой день около десяти утра дилижанс въехал в Граммант. Элистэ с интересом смотрела в окно. И сам городок, и оживленная рыночная площадь с ратушей и прилегающими к ней зданиями из розоватого фабекского мрамора были ей хорошо знакомы и ничуть не изменились. Вон и «Веселый капрал», где она с таким удовольствием отобедала, когда ехала в Шеррин. А дальше, через площадь, – салон мастерицы Цолиэй, где Элистэ сшили простоватенькие наряды с оборками, решительно забракованные Цераленн во Рувиньяк. Сейчас мастерская портнихи была заколочена и помечена большим красным ромбом. И не удивительно – мастерице, конечно, не могли простить, что она обслуживала провинциальных Возвышенных. Да и многие другие некогда модные лавки тоже были забиты досками и украшены тем же зловещим клеймом. Древняя надпись, высеченная над входом в средневековую городскую ратушу, – «Король, Отечество, Долг» – была закрыта ромбовидным, расписанным от руки транспарантом «Дом Народных Свобод». Тут Элистэ поняла, что она ошибалась: даже старый сонный Граммант – и тот пробудился к новой жизни.

Дилижанс простоял на рыночной площади с полчаса. Как приятно было бы выйти и прогуляться немного – приятно, однако небезопасно. От Грамманта до Дерриваля всего полдня пути. Тут многие помнили маркиза во Дерриваля, его семью и его челядинцев. Элистэ во Дерриваль не видели в Фабеке почти два года, однако ее запросто мог опознать кто-нибудь из горожан, патриот и экспроприационист.

Поэтому всю остановку они провели в дилижансе. Элистэ надвинула капюшон на глаза, опустила голову и притворилась спящей. Так она просидела, пока их старые – и новые – попутчики не заняли свои места и дилижанс не выехал из города. Последние часы путешествия прошли спокойно. Элистэ не отрывала глаз от окна. Фабек был прекрасен даже ранней весной – высокие холмы, низкие тревожные облака. Она впитывала красоту ландшафта, совсем не думая о том, что это ее родные места, ибо подлинной ее родиной, как она теперь поняла, стал Шеррин – с того дня, как она въехала в Северные ворота, и остался таким вопреки всему. Что сказала тогда Цераленн? «Шеррин – это все». Вот именно.

Дилижанс прибавил скорости, и Элистэ, при всем своем напускном равнодушии, не смогла скрыть охватившего ее радостного волнения. Скоро она вернется в Дерриваль. Подумать только! Интересно, что натворила революция в ее родовом гнезде? Она впервые подумала о родных – об отце, матушке, незамужних тетушках с той и с другой стороны. Чужие, в сущности, люди. Отца она не терпела, а все прочие значили для нее не больше, чем она для них. Кого она действительно любила из всех обитателей Дерриваля, так это дядюшку Кинца, но за него она ничуть не боялась. Ему-то, Кинцу во Дерривалю, не страшны никакие банды тупорылых пустобрехов-патриотов. «Не страшны?» В ее душу вдруг впервые закралось сомнение.

Через несколько часов они вышли у развилки, где от тракта Равенства ответвлялся изрытый глубокими колеями узкий проселок к деревне Дерриваль. Элистэ проводила рассеянным взглядом Приморский дилижанс, который покатил дальше по весенней распутице. Вот она и вернулась в родные места, где каждый холм, каждая лощина были знакомы ей, будили воспоминания – и в то же время почему-то казались чужими. Дреф, стоя рядом, окинул взглядом угодья Дерривалей. Она поймала себя на том, что ждет от него подсказки, и разом опомнилась: что за глупость! Наследница во Дерривалей, она же на своих землях! Кто тут Возвышенный? Разумеется, она, и приехали они, чтобы встретиться с ее родственником, поэтому кому, как не ей, взять дело в свои руки?

– Деревню следует обогнуть. Сделаем крюк и пойдем подлеском – дорогу вы знаете. Потом напрямик полями – и в лес, а там выйдем на тропу к дому дядюшки Кинца.

Элистэ утратила былую самоуверенность, и распоряжаться ходом событий теперь ей казалось как-то негоже. Впрочем, с Дрефом ей всегда было неудобно играть роль хозяйки.

На сей раз, однако, он воздержался от язвительных замечаний и, бросив короткое: «Идет», молча последовал за нею. Они прошли по тракту около двадцати минут, потом углубились то ли в лес, то ли в рощицу – чахлые деревца и кустарник, – у подножия холма над деревней Дерриваль.

Прошлое возвратилось. Десять лет, если не больше, миновало с того дня, когда она в последний раз бродила по этим местам с Дрефом сын-Цино, но ничего не изменилось. Элистэ узнавала деревья, по которым когда-то лазала, валуны, наполовину ушедшие в землю, ручей с илистым дном – сколько раз она жаркими летними днями бегала по нему по щиколотку в воде. На миг она словно вернулась в прошлое и, одолевая ручей, переступая по мокрым камням, как в детстве, оперлась на руку Дрефа и столь же естественно не отпускала ее на всем протяжении долгого петляющего спуска с холма. Наконец они добрались до густой рощи, стоявшей на южной границе сеньориальных угодий, вернее, бывших сеньориальных угодий. Здесь Дреф повернулся к ней и тихо сказал:

– Теперь я пойду один.

– Что? – Элистэ сразу выдернула руку.

– Ждите на этом месте и не попадайтесь никому на глаза. Меня не будет часа два с небольшим.

– Хм! Если вы решили…

– Выслушайте и, прошу вас, не кипятитесь. Нельзя нам просто так взять и пройти полем, а затем подняться к дому вашего дяди. Мы здесь давно не были, мало ли что могло случиться за это время. Тут наверняка многое изменилось…

– Изменилось, ну и что? Из-за этого прикажете мне прохлаждаться в одиночестве непонятно где, скорчившись под деревом на манер больной белки, пока вы будете там резвиться…

– Элистэ! Придите в себя! А если Кинц уехал? Если его домик захватила Вонарская гвардия и народогвардейцы или местные экспроприационисты из бдительных обходят дозором нагорья по границам земель Дерривалей?

Она промолчала.

– Сначала нужно все узнать, – продолжал Дреф. – Вам тут ни в коем случае нельзя показываться, но мне-то опасаться нечего. Меня, как бывшего серфа Дерривалей, примут с распростертыми объятьями, и любые мои расспросы не вызовут никаких подозрений. Батюшка первый на них охотно ответит.

– Цино, – пробормотала Элистэ. Как же она могла об этом забыть? Стыд и позор. Ведь родные Дрефа все еще живут здесь – отец и сестра. В памяти Элистэ возник образ вечно недовольной Стелли дочь-Цино, и она сразу вспомнила ее лицо – маску застывшего ужаса – в день гибели Зена сын-Сюбо. Малоприятное воспоминание.

– Сами видите, – заключил Дреф, – необходимо соблюдать осторожность.

Элистэ кивнула – доводы были достаточно убедительными. Он не дал ей времени передумать, повернулся и пошел быстрым шагом, бросив через плечо:

– Постараюсь не задерживаться. Спрячьтесь, если кого-нибудь увидите.

«Где же тут спрятаться?» – хотела она спросить, но Дреф был уже далеко. Она проводила его взглядом – он шел напрямик через поле на север, к домам серфов, что находились по ту сторону дальнего строевого леса во Дерривалей. И вот он исчез, растворился среди стволов, оставив позади пустое и невыразимо печальное поле. Весенний ветер прошелся по роще, обдав Элистэ холодом, правда, уже не зимним. Она огорченно вздохнула, поставила саквояж под дерево, уселась, прижавшись спиной к стволу, и принялась ждать.

Дреф сын-Цино преодолевал топкие поля едва ли не бегом. Время от времени он поглядывал на небо – бледноватое усталое солнце уже спускалось к закату. Дреф хмурился и шел еще быстрее. Вскоре он добрался до участка строевого леса, а потом – до подернутого ряской пруда, в котором мальчишкой частенько плавал и ловил рыбу. На другом берегу стояли домики серфов во Дерривалей. Сейчас развалюхи предстали перед Дрефом еще более низенькими и жалкими, чем он их помнил, – унылые, заброшенные, безлюдные. Вот именно – безлюдные. Он не увидел ни одной живой души. Женщины не обменивались сплетнями у колодца, мужчины не склонялись над жерновами или верстаками, ребятня не сновала с веселыми криками. Все словно вымерло, как в страшной волшебной сказке.

Первым делом Дреф направился к отцовскому домику. Постучался, но никто не ответил. Он подождал немного и распахнул дверь. Комната – единственная в доме – была пуста, в очаге, судя по всему, давно не разводили огня. Глаза юноши потемнели. Он вышел, огляделся и, заметив тонкую струйку дыма над трубой, соседней лачуги, сделал несколько широких шагов и оказался перед другой дверью. На этот раз ему ответили. Взору предстала высохшая старуха со сморщенным лицом, хитрыми черными глазками-бусинками, с глиняной трубкой в руке. На голове у нее была безобразная вязаная шапочка. Дреф помнил ее еще с детских лет и отметил, что она ничуть не изменилась. Бабушка вдова сын-Дросо, или Бабка Дро, как ее всегда называли, судя по всему, не поддалась прогрессивным веяниям – по-прежнему жила в старой халупе, все так же заплетала жидкую челку в косицы, как то делали женщины-серфы, и по-прежнему с поразительной проворностью начинала кланяться и приседать, стоило ей завидеть штаны до колен и отделанную кантом жилетку. Почтение к хозяевам вошло у нее в плоть и кровь. Стоило ей, однако, узнать Дрефа, как она разразилась обличительной тирадой. Что это он о себе возомнил и с чего перед ней задается? Он всегда был паршивой овцой, больно умный и шустрый, совсем не по чину, вот и вбил себе в голову всякие глупости. Одним Словом, набаламутил.

Да, Бабка Дро была все так же остра на язык, самая злобная старуха во всем Фабеке. Дреф к ней подольстился, и старуха радостно заквохтала. Куда все подевались? Бабка Дро для виду пожаловалась и попеняла, но потом удовлетворила его любопытство. «Времена переменились, – поведала она тоном, равно исполненным осуждения и злобного торжества. – Серфов нынче нету, а которые были серфами, так они теперь в барском доме строят из себя патриотов». – «В барском доме?» – «Вот-вот, в барском, только сейчас он принадлежит народу, по крайней мере, тем, которые нынче называют себя народом». – «А сеньор и его родня?» – «Ну, сеньор помер тому месяцев десять, коли не больше, и сам кругом виноват – не нужно было велеть слугам стрелять в членов Народного Комитета экспроприационистов. На что напросился, то и схлопотал. Его же серфы в ту самую ночь захватили дом, выволокли маркиза в ночной рубашке и вздернули на одном из высоких деревьев, что стоят вдоль подъездной парадной аллеи». Бабка Дро все ждала, что вот-вот нагрянут солдаты и поквитаются за убийство маркиза, но солдаты, странное дело, так и не объявились. «Ну, а родня маркиза, что с нею?» – «Вдову с тетушками и прочими приживалками выставили, позволив взять с собой ровно столько, сколько те смогли на себе унести, и скатертью им дорожка. Дочка маркизова, эта балованная сопливая задавака, еще раньше куда-то исчезла, и что с нею стало, никому неизвестно». – «А мастер Кинц?»

– «Про него никто ничего не знает, как есть ничего. Странный он был человек, всегда на отшибе, а? Нет, про мастера Кинца не могу сказать ничего определенного». – «Челядинцы маркиза?» – «Которые были самые порченые, скоты и жополизы, вроде Борло сын-Бюни и ему подобных, – так их перевешали – и по заслугам. Другие, поумнее, – продолжала Бабка Дро, – унесли ноги, пока было не поздно. Взять хотя бы твоего батюшку, Цино, – у него хватило ума перебраться в Беронд, где он, по слухам, прилично зарабатывает столяром-краснодеревщиком. Но большинство крестьян и освобожденных серфов остались, объединились в Народную коммуну экспров Дерриваля и поселились в барском доме. Думают, коли зажили в хозяйском доме, так сразу научились вести хозяйство». Бабка Дро от всей души желала им удачи – она им ох как будет нужна, ведь глупые они, глупые, словно только что из скорлупы вылупились. Ничегошеньки не соображают. Каждый лезет в управляющие да бригадиры, мотыгой махать никого не заманишь. Весна, самая пора сеять, а никто и не чешется. Посмотреть бы на этих самозваных бригадиров по осени, как придет время убирать урожай, – то-то смеху будет. А пока у всех на уме одни только мудреные разговоры, особенно у некоторых. При этих словах черные глазки весьма красноречиво уставились на Дрефа, так что он легко догадался, кого именно старуха имеет в виду. Но он не стал с нею спорить. Вежливо попрощавшись, он вышел и направился через поле и сад к дому во Дерривалей, оставляя позади вымерший поселок серфов.

В запущенной живой изгороди из кустов самшита зияла дыра; Дреф нырнул в нее – и перед ним предстал старый особняк: не столь роскошный и величественный, как рисовала память, свежерасписанный красными ромбами и с выбитыми кое-где стеклами, но в основном почти не изменившийся. Не успел Дреф приблизиться к дому и на сотню футов, как двое вооруженных серпами караульных встали у него на пути. Он знал их еще со старых времен и окликнул по именам. Караульные растерялись, осторожно приблизились, разглядывая его, узнали и радостно поздоровались. Ибо перед ними предстал легендарный Дреф сын-Цино, который разбил сопатку самому маркизу еще тогда, когда серф и помыслить не мог поднять руку на хозяина, пусть даже для самозащиты. Дреф сын-Цино, который единственный на памяти серфов провел собак сеньора и бесследно исчез из Фабека. Дреф – настоящий герой; Народная коммуна экспроприационистов Дерриваля всегда окажет ему самый сердечный прием. Ему сообщили, что он как раз поспел к послеполуденной трапезе. Не окажет ли честь?

Еще как окажет.

Его провели через кухню – грязную, вонючую и запущенную; во времена старого маркиза такое было бы невозможно. Длинный, не застеленный ковром коридор привел Дрефа сын-Цино в покои, где ему еще не доводилось бывать. Впрочем, он слышал об этих комнатах. Знакомые слуги нередко расписывали ему их невероятную роскошь. Действительность не оправдала его ожиданий. Вероятно, эти большие старые комнаты с высокими потолками и окнами и резными каминами некогда были красивы. Но сейчас в оконных стеклах зияли дыры, люстры были разбиты, а паркет поцарапан и не натерт. Мебели почти не осталось – растащили или продали, чтобы выручить деньги; последнее всего вероятней, ибо разграбленный, холодный и заросший грязью дом вопиял о нищете. Дреф повсюду наталкивался на следы нерадивости и наплевательского отношения к собственности. Возможно, Бабка Дро говорила правду – крестьяне и бывшие серфы быстро научились презирать честный труд. Но, скорее всего, деревенька Дерриваль просто взяла да и переселилась в барские хоромы, прохватив с собой все свое безнадежное лихо.

В столовой было многолюдно, но тихо. Коммуна экспроприационистов собралась тут в полном составе на послеполуденную трапезу – зрелище, напоминающее Братские Трапезы Равных, введенные декретом в Шеррине. На Братрах, однако, царила обязательная шумиха, тогда как здесь застольная беседа велась вполголоса и довольно вяло. Трапеза проходила за длинным столом красного дерева – тем самым, за которым покойный маркиз закатывал грандиозные пиры. Но полированный лак со столешницы давно облез, стулья с парчовой обивкой исчезли; их место заняли длинные скамьи из необтесанных досок, на которых свободно могли разместиться несколько десятков патриотических задниц. В конце комнаты, на грубом возвышении, наскоро сколоченном из таких же некрашеных досок, находился стол поменьше, накрытый грязной скатеркой. За этим столом восседали десять человек, прекрасно знакомых Дрефу: самые остервенелые, отчаянные и горластые в Дерривале. Девять мужчин и всего одна женщина – его сестра Стелли, с красным рубином на корсаже. Она первой увидела Дрефа, когда тот вошел, и наградила брата долгим недобрым взглядом.

Появление Дрефа возымело эффект разорвавшейся бомбы. Бывшие его сотоварищи, словно проснувшись, столпились вокруг своего героя – жали руку, хлопали по спине, орали и спрашивали, спрашивали, спрашивали… Он отделывался краткими отговорками и в свою очередь задавал вопросы, запоминая ответы по мере того, как галдящие собратья увлекали его к столику на помосте, за которым, как он впоследствии выяснил, занимали места члены местного Народного Совета Экспроприационистов. Советники, видимо, вызывали у всех остальных такое же безграничное, чуть ли не подобострастное уважение, как в свое время – Возвышенные.

Решив, что ему будет приятно сесть рядом с сестрой, советники уступили ему соседнее место. Дреф оправдал их ожидания, запечатлев на сестринской щечке сухой поцелуй, встреченный ликованием всех присутствующих. С таким же успехом он Мог бы приложиться губами к статуе. Стелли и бровью не повела. Только когда он уселся, она изволила повернуться и смерила его долгим пристальным взглядом, начиная от башмаков с пряжками до жилета с кантом и пальто без единой заплаты.

– Великолепно, – наконец сухо заметила Стелли. Сама она по-прежнему носила обычное платье фабекских женщин-серфов. Вероятно, так было нужно. – Насовсем пожаловал или как?

Отнюдь, заявил он. Теперь он служит агентом у одного шерринского буржуа, и завтра у него деловая встреча в Луиссе…

– Заделался деловым человеком? Великолепно, – повторила Стелли.

Кстати, он заглянул всего на пару часов, ему нужно поспеть к дилижансу на север.

– Приморский дилижанс проехал час тому с небольшим, – тут же сказала Стелли, припечатав его взглядом недоверчивых черных глаз, словно двумя чугунными гирями.

Да, но скоро будет почтовый дилижанс, напомнил Дреф.

– И верно, – ухмыльнулась она. – Смотри, как хорошо рассчитал!

Что правда, то правда, признал он. «Нет, она безусловно не забыла о Зене сын-Сюбо. Не забыла и не простила».

Известие о ближайших планах Дрефа мигом облетело весь стол. Почтовый дилижанс! Оплатить место в скором почтовом дилижансе по карману лишь важным Лицам. Послышались восхищенные перешептывания. Дреф сын-Цино прекрасно устроился, тут и говорить не о чем. Значит, серф и вправду способен добиться многого в этом мире? Здесь, в Дерривале, жизнь по-прежнему не балует, но, может, в других местах?.. Однако поди убедись – кто позволит! Они ликовали, когда организовывали экспроприационистскую коммуну, принимали ее устав и голосовали за Совет, который сам себя выбрал, но веселье было недолговечно. Скоро выяснилось, что новооперившейся утопии потребуются усилия и самоотверженность всех ее членов, чтобы она не сгинула во младенчестве. Возникла острая нехватка рабочей силы. Не прошло и полугода после смерти сеньора, как Совет был вынужден установить новый «рабочий налог». Отныне каждый член Народной коммуны экспроприационистов Дерриваля, желающий сменить местожительство, обязан был в порядке возмещения ущерба за то, что лишает коммуну рабочих рук, внести в общий котел соответствующую сумму наличными. Это, считал Совет, не только законно, но и справедливо: коммуна объединяет всех, и если кто-то своим уходом подрывает коллективный трудовой фонд, то обязан возместить собратьям эту потерю. Однако, при всех разговорах о справедливости, оставалось признать очевидное: дерривальские крестьяне, проснувшись в одно прекрасное утро, обнаружили, что прикованы к земле так же накрепко, как в дни монархии с ее рабской системой.

Тут с кухни принесли еду, и беседа временно прервалась. Верхний стол обслужили в первую очередь. Подали жидкое овощное рагу – безвкусное и в малом количестве, несколько ломтиков хлеба грубого помола, чуть подкрашенную винным уксусом воду и жилистую курицу – одну на одиннадцать человек. Подавальщица – их было две – плеснула водой на скатерть. Стелли недовольно хмыкнула, и девушка отпрянула, словно ее ударили. На нижний стол подали то же самое, кроме курицы. Чем эта еда отличалась от той, что они ели, будучи серфами? Ничем, только посуда была другая. Теперь ту же нищенскую жратву им подавали на фамильных тарелках во Дерривалей – с золотым ободком по просвечивающему фарфору, а розоватое пойло наливали в бокалы тончайшего хрусталя. К этому и сводился их экспроприационизм.

По просьбе советников Дреф потешил собратьев занятными историями из шерринской жизни. За нижним столом те, раскрыв рты, внимали его рассказам о столице и бесчисленных ее чудесах: о революционных преобразованиях в Шеррине; о легендарных патриотах, каковых ему довелось видеть мельком, включая самого Уисса Валёра и его кузена Бирса. Пока Дреф разглагольствовал, сестра не сводила с него немигающего свинцового взгляда. Она никогда не скрывала своих чувств. Вот и сейчас на ее лице отчетливо проступали мрачность, враждебность и недоверие. Однако за последние, столь богатые событиями месяцы она изменилась, возможно, впервые почувствовала собственную значимость – ведь она стала советницей. Раньше она не раздумывая шла напролом, теперь научилась ждать, взвешивать, прикидывать. И за этим внушающим страх спокойствием ощущалось какое-то потаенное удовлетворение человека, знающего то, чего не знают другие.

Дреф оправдал ожидания слушателей и при этом соврал самую малость. Покончив со своей частью, он получил право самому расспрашивать о местных новостях. Советники с готовностью начали распространяться о победах экспроприационизма – все, за исключением его сестры, которая хранила зловещее молчание и внимательно слушала. Лишь изредка она вставляла коротенькое замечание или наблюдение, и тогда остальные внимали ей с уважением, переходящим в почтительность. Похоже, они ее побаивались, что удивило Дрефа: Стелли, хоть и сильная личность, была всего лишь молодой женщиной из бывших серфов. Правда, десять месяцев назад она шла во главе толпы, штурмовавшей дом во Дерривалей, но отношение к ней со стороны коммунаров все равно было трудно понять.

Земляки, перебивая друг друга, осыпали Дрефа новостями, но их сообщения, в сущности, мало чем отличались от рассказанного Бабкой Дро. Маркиза-преступника по заслугам лишили жизни, а его собственность отошла победившему народу. О мастере Кинце никто ничего толком не знал, что было уже интересней. Старый господин и по сю пору мог обретаться в своем тайном укрытии, если таковое существовало на самом деле, ибо две-три вооруженные вылазки в горы не дали никаких результатов, а регулярно патрулирующие округу отряды патриотов ничего не обнаружили. Кинц во Дерриваль, вероятней всего, бежал или давно умер, но об этом оставалось только гадать.

– Ну что, выяснил все, что хотел? – спросила Стелли с издевкой.

Лицо Дрефа не выразило ни удивления, ни каких иных чувств. Если она надеялась застать его врасплох, то ее ждало разочарование. «Разве можно выяснить о событиях в Дерривале все, что хочется?» – вежливо ответствовал Дреф, и Стелли нахмурила черные брови. Возможно, когда-нибудь она научится управлять своим лицом – и тогда-то станет по-настоящему опасной.

Пока же еще не научилась. Ее черты исказились от бешенства, она порывисто вскочила, едва не опрокинув стол. Разговоры разом смолкли. Напуганные коммунары тревожно уставились на нее, разинув рты, но она не обращала на них внимания. Глаза ее метали молнии, кулаки сжимались, она стояла, пожирая брата яростным взглядом. Тот, однако, и ухом не повел.

– Думаешь, ты такой умный? Думаешь, умнее всех прочих? Но погоди, может, и мне известно кое-что, о чем ты не знаешь!

Не дожидаясь ответа, она повернулась и вышла из столовой, дробно простучав по доскам настила деревянными башмаками.

Дреф проводил ее взглядом. Лицо его по-прежнему оставалось спокойным, только меж бровей обозначилась вертикальная складка.

Смущенное неловкое молчание воцарилось за столами, но Дреф спас положение – поведал несколько историй, долженствующих наглядно продемонстрировать превосходство доброго надежного фабекского здравого смысла над бестолковой шерринской ученостью. Он умел польстить самолюбию земляков, не перегибая палки. Анекдот про умного фермера, продающего яблоки, и простоватого, но самодовольного покупателя-горожанина заставил благодарных слушателей покатиться со смеху. Дреф посмеялся вместе со всеми, однако вертикальная складочка меж бровей не разгладилась. Он часто поглядывал в окно, за которым тени становились длиннее, а небо покрывалось багрянцем. Наконец он извлек карманные часы – обычную «луковицу» в простом металлическом корпусе, которая тем не менее вызвала восхищенный ропот обитателей Дерриваля, ибо никто из них в жизни не владел подобным сокровищем. Пора идти, заявил Дреф. Нельзя терять ни минуты, если он намерен поспеть к почтовому дилижансу на тракт Равенства. Нет, никаких провожаний, он не хочет доставлять друзьям лишние хлопоты. Последовали теплые слова и прощальные объятья. Вертикальная складочка обозначилась еще резче. Дреф сын-Цино откланялся и покинул Народную коммуну экспроприационистов Дерриваля со всей быстротой, на какую были способны его длинные ноги.

Из столовой Стелли дочь-Цино прямиком направилась в свою комнату – бывший кабинет маркиза во Дерриваля. Войдя, она закрыла дверь, но запирать не стала, ибо никому не могло взбрести в голову нарушить ее покой. Люди безотчетно обходили стороной рабочий кабинет своего бывшего сеньора – комната сама по себе внушала страх, к тому же там хранилась жуткая коллекция препаратов, плававших в химических растворах за стеклом бутылей и банок. Даже в ту буйную ночь, когда барский дом взяли штурмом, лишь немногие нападавшие осмелились, переступить порог кабинета. Стелли, понятно, была среди этих немногих, поскольку содержимое кабинета давно вызывало у нее интерес особого рода. Она знала, что ей нужно, и легко нашла искомое, не сомневаясь, что это именно то: выстроенные в ряд на полке большие стеклянные банки с законсервированными внутренними органами явно недавнего происхождения, погруженными в прозрачную жидкость. Одна из этикеток гласила: «Человек, муж. пола; подвид – серф; от роду – двадцать лет; недоразвит, причины не установлены». Вот и все, что осталось от Зена сын-Сюбо. Если эта находка кого-нибудь и удовлетворила, так только Стелли, благо остальные о ней не узнали. Осматривая кабинет, Стелли, однако, обнаружила нечто такое, о чем никто до тех пор и не подозревал. Почерневшая от старости угловая комнатка, примыкающая к кабинету, хранила в своих стенах настоящее сокровище – тусклое древнее зеркало из серебристого полированного металла в изысканной резной раме слоновой кости работы неизвестного мастера той далекой эпохи, когда Возвышенные впервые проявили свой чародейный дар. Зеркало словно излучало чары; Стелли и сама не сумела бы ответить, как разгадала его тайну. Она знала только одно: что-то побудило ее заговорить вслух, обратиться к зеркалу с вопросом. И чудесное зеркало, почему-то настроенное на восприятие простых смертных, откликнулось. Исполнило ее просьбу, и даже более того. Она и думать не смела, что получит такое преимущество перед своими собратьями-серфами. Откуда ей было знать, что в их глазах она может заменить собою Возвышенных? Но зеркало наделило ее невероятным могуществом, и с его помощью она, будучи женщиной и всего двадцати четырех лет от роду, не только вошла в Совет Экспроприационистов, но заставила всех остальных уважать себя. Они ловили каждое ее слово, хотя не имели привычки слушать других. Они почитали ее и во всем ей подчинялись. Просто-напросто боялись ее. А ей это нравилось. Власть опьяняла ее.

Стелли прошла в угловую комнатку, опустилась на колени, извлекла зеркало и поставила перед собой.

– Покажи мне брата, – приказала она и, как всегда, опасаясь, что ее неверно поймут, уточнила: – Покажи, чем в эту самую минуту занят Дреф сын-Цино.

Иной раз приказ не срабатывал, и зеркало, непонятно почему, не показывало то, о чем она просила. А иной раз, напротив, показывало – что тоже было непонятно. Показало и теперь. Тусклая поверхность пошла волнами и прояснилась. Туман рассеялся, и Стелли узрела высокого худого мужчину, который спешил по грязному полю. Она узнала местность – старый дуб вдалеке и еще две-три знакомые приметы. Мужчина явно направлялся не к тракту. Стелли удовлетворенно кивнула.

Он спустился к роще в низине, где проходила южная граница угодий во Дерривалей. Там его встретила светловолосая женщина.

– Покажи ближе, – приказала Стелли, и зеркало почему-то снова повиновалось. Она ясно разглядела эту женщину – огромные глаза, белокурые локоны, лицо сужается к подбородку. Дочь покойного маркиза! Стелли снова удовлетворенно кивнула. Открытие это, как ни странно, ее не удивило. Дреф всегда чересчур много воображал о себе, пусть ни перед кем в этом не признавался, даже перед самим собой. Он всегда стремился возвыситься – за чужой счет. Ему наплевать на народ. Он даже не убежденный республиканец и уж тем более не экспроприационист. На самом деле он элитист, враг народа, и его надлежит разоблачить.

Она продолжала смотреть. Дреф и маркизова дочка – уголовная преступница пс определению, потому как уродилась Возвышенной, – вышли из рощи и полями направились к поросшим лесом холмам. День убывал, приближались сумерки. Однако магическое устройство зеркала в оправе слоновой кости нарушало законы природы, и Стелли ясно видела, как ее братец и бывшая молодая госпожа дошли до крутой узкой тропинки, которая заросла травой и кустарником, и стали подниматься по ней, причем дорогу показывала она. Они добрались до высохшего каменистого русла, где когда-то стекал поток, и дальше по этому руслу до маленькой ровной площадки, по другую сторону которой вздымалась отвесная гранитная скала выше ста футов. Тут бы им и остановиться. Но нет. На глазах у Стелли спутница ее брата уверенно подошла к старому замшелому пню, где между корней лежал плоский камень. Под камнем оказалась выемка, а в ней – рычаг, который дочь маркиза несколько раз повернула в разные стороны. Несомненно, условный знак, – зеркало позволило разглядеть все до мельчайших подробностей. После этого Дреф и его подружка опустились на землю. Через несколько минут скала шевельнулась и начала испускать слабое свечение – днем бы его никто не заметил. Стелли впилась взглядом в зеркало. Скала задрожала и начала оплывать, как лава. Свечение усилилось, что-то вспыхнуло, и из скалы выступил эдакий стареющий мотылек во всем сером: мастер Кинц во Дерриваль собственной персоной, почти не изменившийся с того времени, как его видели в последний раз. Племянница обнялась с дядюшкой. Они что-то сказали друг другу – зеркало не воспроизводило звуков, – и Дреф и старик Возвышенный обменялись рукопожатием. Затем они еще о чем-то поговорили, и мастер Кинц попел гостей прямо в скалу; все трое, казалось, ступили в гранит да в нем и исчезли. Тут зеркало погасло, словно потеряв из виду Дрефа и его спутницу.

Стелли глядела еще две или три минуты.

– Спасибо, братец, – произнесла она наконец мертвым голосом. – Спасибо. – И дернула сонетку, призывая посыльного.

26

Убежище дядюшки Кинца ничуть не изменилось. Старенький деревянный домик на каменном фундаменте под соломенной кровлей по-прежнему прятался среди высоких деревьев. Сама природа укрыла его столь надежно, что охранные чары единственному его обитателю, как правило, были не нужны. Время в доме словно остановилось. Тот же порядок, удобство и простота, какие Элистэ хорошо помнила, та же потертая мягкая мебель с продавленными сиденьями и небогатые украшения на стенах, тот же старый чугунный чайник над огнем, те же высокие деревянные шкафы с пыльными томами и загадочными предметами, которые Элистэ называла «штуковинами». Да и сам Кинц был все тем же бледным, хрупким, как бабочка, кротким и обманчиво неискушенным ночным созданием; как всегда, деликатным, любящим и суетливым. Сидя на своем обычном месте у камина с кружкой сдобренного пряностями сидра в руках – той самой, в красный цветочек, из которой всегда пила у дядюшки Кинца, – Элистэ как будто бы снова вернулась в детство. Вот сейчас он предложит ей поиграть в «Голубую кошечку» – ведь все осталось по-старому. Впрочем, нет, не совсем; в одном отношении знакомое окружение существенно изменилось – на сцене впервые возник Дреф сын-Цино, а его присутствие никогда не оставалось без последствий.

Дреф держался в тени, пока родственники обнимались и обменивались новостями. Дядюшке Кинцу, как ни странно, было почти нечего рассказать. Он и в лучшие времена крайне редко появлялся в родовом гнезде Дерривалей, а после гибели старого маркиза вообще ни разу не наведывался туда. Бывшие серфы, огорченно сообщил Кинц, похоже, учинили в поместье большие волнения, насилия и беды. Наблюдать столь бурные страсти было бы для него больно и неприятно, выбило бы из колеи и помешало заниматься любимым искусством, а этого он не мог допустить. Кинцу, судя по всему, не приходило в голову, что восставшие крестьяне, чего доброго, захотят и с ним свести счеты. Однако он знал про вооруженные отряды и их регулярные вылазки в горы – при всей своей очевидной рассеянности он каким-то образом всегда бывал в курсе того, что творится вокруг, – и, в свою очередь, уплотнил чародейную завесу, скрывавшую домик от чужих глаз. До сих пор ему не докучали, он вел привычную мирную жизнь.

Элистэ наскоро поведала дядюшке о своих приключениях в Шеррине, благоразумно опустив кое-какие подробности и сосредоточившись на самом главном. Из ее рассказа он получил представление о происходящем в столице

– о страданиях и гибели Возвышенных, о господстве экспроприационизма, о главной Чувствительнице и ее «кормильцах», о безобразиях, безумстве и кровопролитиях на улицах, об аресте Шорви Нирьена и о бегстве Элистэ на дне ящика с книгами под самым носом у Буметты. Дядюшку Кинца, однако, избавили от описаний «Приюта Прилька», «Тепла и радушия у Воника», Лишая и «Сундука». К сожалению, ей волей-неволей пришлось упомянуть, что она несколько недель пользовалась гостеприимством Дрефа. Не то чтобы это нужно было скрывать, отнюдь, но сама ситуация могла показаться в чем-то двусмысленной, а дядюшка Кинц принадлежал все-таки к старому поколению.

Но ее тревоги оказались напрасными. Дядюшка выслушал рассказ очень внимательно, а когда она закончила, заметил:

– Детка моя, да тебе удивительно повезло! – и, обратившись к Дрефу, сказал: – Мы в большом долгу перед вами, мой мальчик.

Затем он поинтересовался, уж не родственник ли пресловутый Уисс Валёр некоему Хорлу Валёру, с коим он, Кинц, познакомился много лет назад, во время недолгого своего пребывания в общине Божениль.

О таком вопросе Дреф мог только мечтать. Ну, конечно, Хорл – родной отец Уисса Валёра, доложил он ошарашенному дядюшке Кинцу и принялся расписывать, в каком страшном положении очутились захваченные Уиссом чародеи Валёры – об этом он несколько дней назад говорил Элистэ, правда, не столь образно. Как же здорово у него подвешен язык, в тысячный раз отметила про себя Элистэ; даже страшно становится. Дядюшка Кинц на глазах у нее проникался чувствами Дрефа: взгляд его затуманился от ужасай сострадания к доле злополучных родичей Уисса; к уделу неповинных арестантов, Возвышенных и простых, что томятся во мраке; к Шорви Нирьену и его сторонникам, оклеветанным и обреченным на позорную смерть; к…

Но зачем продолжать? Неужто Дреф не видит, что дядюшка уже на его стороне? Через миг на его глазах за толстыми линзами очков выступят слезы. И как быстро все вышло у Дрефа, это даже несправедливо! Она так и знала. Дядюшка Кинц с его добрым сердцем стал легкой добычей.

– А не сможем ли мы их выручить? – спросил он, не дав Дрефу закончить. – Хорла и его детей заставляют профанировать дар – немыслимо! Чудовищно, да что там, просто жутко – и к тому же затрагивает всех тех, кто посвятил себя изучению чародейных искусств. Сие граничит со святотатством, с осквернением всего чистого и высокого. Этого нельзя допустить. И мы не допустим.

– Что с вами, дядюшка? – поразилась Элистэ. Она никогда не слышала от него столь горячих речей. В детстве она считала, что видит дядю насквозь, но теперь усомнилась в этом.

– Ох, простите, дети мои. Конечно, старик замучил вас своими сетованиями. Стало быть, так: мы сделаем все, что сможем, для несчастных родичей Валёра, это дело решенное, тут не о чем говорить.

Элистэ подумала, что Дреф не удовлетворится подобным решением, и оказалась права.

– А что с Шорви Нирьеном, сударь? – спросил он, приподнявшись из кресла. – Ему вы не сможете помочь?

– Я мало что знаю о господине Нирьене, – мягко возразил Кинц.

– Узнаете, и очень много, если он уцелеет. Сударь, вы сами видели несчастья, выпавшие на долю семейства Дерривалей, но их несчастья блекнут перед бедами, что обрушились на всех вонарцев. Вы не видели, как Кокотта за какие-нибудь четыре часа пожирает восемь десятков жертв. Вы не видели, как Заза пышет огнем на безоружных мирных жителей…

– Столь великие плоды чародейства – и так пошло использовать! Подумать только! Позор! Недопустимо!

И вновь Элистэ взглянула на дядюшку так, словно видела его в первый раз.

– Тем не менее так их используют в Шеррине, – продолжал Дреф, нащупавший уязвимое место хозяина. – И впредь будут использовать, пока у власти Уисс Валёр со своими присными. Для таких, как они, чары – всего лишь орудия пытки и смерти, с их помощью они порабощают соотечественников. Шорви Нирьен – один из немногих, способных, как мне кажется, спасти государство; а вы, быть может, единственный, кто способен спасти Нирьена.

– Вы очень его почитаете, дружок, этого Шорви Нирьена?

– Он человек необыкновенных способностей.

– Не сомневаюсь, особенно по части привлечения верных сторонников. Что-то, однако, следует предпринять, это ясно. Вероятно, я слишком долго пребывал в одиночестве, предаваясь своим занятиям. Это было прекрасно, но, кажется, пришло время защищать все, что мне дорого, а это во что-то обойдется. Значит, мне предстоит вновь окунуться в суету мирскую. Как странно! Этот ваш Нирьен, как вы говорили, томится в застенке?

– Томился десять дней назад. Кто знает, где он теперь. Когда процесс над ним кончится, его, понятно, отвезут из Дворца Правосудия назад в «Гробницу». Там, на выходе, его разденут донага и свяжут запястья; затем – в тюремный двор, на Бирсову повозку – и прямиком на площадь Равенства, в пасть Кокотты…

Дядюшка Кинц содрогнулся.

– У них не принято тянуть время, – сухо заметил Дреф. – Тут многое зависит от распорядка процесса – когда он начнется и сколько продлится. Экспры, несомненно, постараются выжать из него все что можно, поэтому процедура затянется. Может быть, суд отложат на несколько дней, чтобы подогреть общественный интерес к нему брошюрами, памфлетами и выступлениями в газетах. Да и сам процесс может затянуться не в пример всем прочим. Я видел, как Народный Трибунал за какой-нибудь час отправлял на смерть добрую дюжину человек, но Шорни Нирьен – особая статья. Пойдут опросы свидетелей, предъявление улик, разумеется подтасованных, ритуальные обличения…

– Как я рад, что столько времени прожил вдали от всего этого, – пробормотал Кинц.

– Скорее всего, он еще жив и содержится в «Гробнице». Но долго ли? – спросил Дреф, словно обращаясь к себе самому.

– Мальчик мой, я сделаю все, что в моих силах. Но вызволить вашего мастера Нирьена из «Гробницы» – задача труднейшая, я не уверен, что моих скромных способностей достанет на…

– Мастер Кинц, у нас будет время обсудить это на обратном пути. А сейчас я бы хотел попросить вас собраться в дорогу. Завтра чуть свет нам нужно ждать на тракте – а то не поспеем к дилижансу на Шеррин. Нельзя терять ни минуты. В Фабеке отвратительные дороги, путешествие займет дней восемь, если не больше. – Дреф, казалось, вернулся к тому, что не давало ему покоя: – И если достигнем столицы, то не затем ли, чтобы узнать, что Нирьен погиб?

– Вот тут-то я безусловно смогу вам помочь, – оживился дядюшка Кинц.

– Нам не придется путешествовать дилижансом. Глориэль доставит нас в Шеррин.

– Глориэль?

– Это… она… то есть… Проще вам ее показать, чем объяснять. Идемте, друг мой. И ты тоже, моя дорогая.

Дядюшка Кинц поднялся, взял горящую свечу и поспешил к черному ходу. Элистэ и Дреф, растерянно переглянувшись, пошли следом.

Ночь уже вступила в свои права. Свеча Кинца по Дерриваля, пробивающийся из окон свет и сияние почти полной луны позволили им разглядеть какое-то непонятное и необычное устройство. На маленькой поляне в нескольких ярдах от дома возвышалась платформа с круглым отверстием посередине. С обеих сторон от платформы поднималось по высокой деревянной мачте, оснащенной блоком. Между мачтами свисал огромный бесформенный опавший тряпичный мешок; его удерживали канаты, пропущенные сквозь кольцо в верхней части, – они проходили через блоки и были закреплены специальными зажимами. К нижней части мешка с помощью многочисленных веревочек, притороченных к ткани, крепилось нечто вроде огромной плетеной корзины с перильцами. В корзине же находилось некое сложное механическое устройство из стекла и металла, напоминающее приплюснутую полусферу.

– Что это, дядюшка? – спросила заинтригованная Элистэ.

– Минутку, дорогая моя, все увидишь сама. Свет. Нам нужно больше света. – Кинц поднес свечу к двум фонарям на мачтах у помоста. – Ну вот. Позвольте представить – Глориэль.

– Но что это?

– Воздушный шар, – вполголоса заметил Дреф, и Элистэ удивленно взглянула на него. Дреф как зачарованный уставился на причудливое устройство. – Я не ошибся, сударь?

– Отнюдь. Не многие бы узнали его в спущенном виде, но вы всегда отличались сообразительностью.

– Давно он у вас, дядюшка Кинц?

– Пожалуй, больше года. И только благодаря тебе, моя милая. Если б не твоя подсказка, я бы не догадался, что на свете есть подобные чудеса.

– И он взаправдашний? Он в самом деле летает?

– Как птица.

– И отнесет нас в Шеррин поверх этих грязных дорог?

– Нынче же ночью, дорогая моя. Правда, дух захватывает?

– Да! О да! И еще как! Я об этом и мечтать не могла – Дреф, вы только подумайте!

– Этим я и занимаюсь, – ответил Дреф, не сводя глаз с огромного тряпичного кокона. – Я думаю, мы отдадимся на милость любого случайного ветерка. Если верить прочитанному, воздушный шар легко поднять в небо, был бы он правильно сделан и наполнен разогретым воздухом, а еще лучше – горючим газом. Но в полете им невозможно управлять. Глориэль может, конечно, поплыть по воздушному океану в Шеррин, но с равным успехом ветер понесет шар и в обратную сторону.

– Вы блестяще осведомлены, юноша, – кивнул дядюшка Кинц, – и сразу определили самое уязвимое место этого чудесного изобретения. Я бился над этой проблемой много недель. В конце концов я нашел выход и за несколько месяцев сотворил Глориэль.

– То есть, сударь, вы изменили конструкцию шара?

– О нет, мой мальчик. Простите, я плохо объяснил. Глориэль – это не шар, который сам по себе всего лишь огромный мешок из пропитанного раствором шелка. Нет, Глориэль – Чувствительница, я создал ее, чтобы она управляла полетом шара. Видите? – Кинц забрался на платформу и любовно погладил сферу из стекла и металла, притороченную к корзине. От его прикосновения на сфере вспыхнули стеклянные рожки. – Вот она – наконец завершенная, пробужденная и бодрая, готовая к полету.

– Чувствительница. Вы и в самом деле сотворили Чувствительницу? – Элистэ подумала о Кокотте, Буметте и Нану с ее летучими гнидами. – Пожалуйста, дядюшка, не нужно ее касаться, умоляю, отойдите от этой твари.

– Дорогая моя, я позволю себе одернуть тебя и указать на то, что ты недостаточно вежлива. Не следует называть мою маленькую подругу «этой тварью». У нее есть имя, по-моему, очень красивое – Глориэль. Нужно щадить чужие чувства, дитя мое.

– Неужели у механического устройства могут… Ладно, дядюшка Кинц, пусть будет, как вы говорите. Но вы уверены, что… Глориэль… не представляет опасности? Не пускает пламени? Или ядовитого пара? Не поглощает плоти?

– Насколько я понимаю, нет. До сих пор она не выказывала столь варварских поползновений. Правда, – высокий лоб Кинца прорезала задумчивая морщина, – должен признаться, я не совсем ясно представляю, на что она способна, если ее прогневить. Мы общались совсем недолго, я не успел изучить все причуды ее характера. Кто знает, какие нас ждут неожиданности? До чего увлекательна жизнь!

– В высшей степени. Но, дядюшка…

– Мастер Кинц, – прервал ее Дреф, – как Глориэль управляет полетом воздушного шара? Это требует огромной механической энергии, куда большей, чем до сих пор удавалось высвободить – из-за ограниченных возможностей шара. Откуда она берет энергию?

– На этот вопрос, юноша, я не знаю ответа. Я ведь не ученый и не ремесленник. Могу лишь сказать – я попросил Глориэль, и она оказала любезность, перестроив саму себя таким образом, чтобы выполнить мою просьбу. Она была очень милой, очень сговорчивой.

– Но как ей это удалось, сударь? И как удалось вам?

– Дорогой мальчик, я не сумею вам объяснить. Мы заговорили об определенной способности, с которой я появился на свет и которую развил в себе упорным трудом. Теперь я умело пользуюсь ею, но как именно – объяснить выше человеческих сил. Я не знаю ответа, о чем глубоко сожалею.

Дреф улыбнулся и покачал головой.

«Ну, я-то уверена, дядюшка, вы знаете гораздо больше, чем говорите, – подумала Элистэ. – Дреф тоже это подозревает. Ну и ладно, держите про себя свои тайны. Может, оно и к лучшему». Вслух же она заметила:

– Неважно, как вы этого добиваетесь, главное – чтобы все сработало. Вы уверены, что сработает?

– Воздушный шар парит безупречно, дорогая моя. Я много раз наблюдал – захватывающее зрелище.

– И не только наблюдали, дядюшка, но и сами летали?

– Нет, моя дорогая, ни разу. Нынче я впервые поднимусь в воздух. Жду не дождусь!

– А ваша Чувствительница, мастер Кинц? Она доказала свою надежность?

– Сегодня ей впервые представится такая возможность. Подумать только

– первый полет! Но не тревожьтесь, мой мальчик. Уверяю вас, Глориэль сделает все, что от нес потребуется. По натуре она благожелательна, нужен только верный подход.

– Гм-м-м.

– А теперь, дети, – за дело! Нам надо многое успеть, если мы намерены подняться вовремя, – собраться, распределить груз в корзине и наполнить шар.

– Сколько времени занимает процесс наполнения, мастер Кинц?

– На удивление мало. Как только жаровня разгорится по-настоящему, шар будет готов к полету через час с небольшим. С этого, пожалуй, мы и начнем.

Взяв свечу, Кинц нырнул в отверстие в центре платформы и поджег топливо. Через миг он появился с довольным видом.

– Какое зрелище ожидает вас, дети мои!

Шелковая оболочка начала надуваться. Элистэ недоверчиво смотрела на нее:

– Неужели простой тряпичный мешок способен поднять всех нас в воздух?

– Безусловно, дорогая, моя. Ты глазам своим не поверишь. Вот погоди…

– Судя по размерам, шар вполне способен поднять груз, равный нашему общему весу, – перебил Дреф. – Однако проверять это не понадобятся. Вы не летите с нами, Элистэ. Вы останетесь здесь, в доме вашего дяди.

Это было так неожиданно, что Элистэ, забыв о своем статусе Возвышенной, всего лишь растерянно спросила:

– Что заставило вас так решить?

– Элементарная осторожность, – просто ответил Дреф, словно это само собой разумелось, однако поджал губы и принял неприступный вид, явно ожидая сцены с ее стороны. – Вы Возвышенная. Если вас опознают в Шеррине, то прямым ходом отправят в Кокотту. А так как столица кишмя кишит народогвардейцами, вероятность разоблачения велика. Вам улыбнулась редкостная удача – вы бежали из столицы и сейчас в относительной безопасности. Тут вам ничто не грозит. Грех пренебречь такой возможностью из-за пустого каприза.

Элистэ молчала. От удивления она вконец растерялась. Возвращение в Шеррин с Дрефом и дядюшкой Кинцем было для нее делом решенным, другого ей и в голову не приходило. Теперь же, когда Дреф предложил остаться, вернее приказал, – как он посмел ей приказывать?! – Элистэ пришлось крепко задуматься. Конечно, он сказал чистую правду, тут не о чем спорить. Трудно опровергнуть столь четкие, ясные и разумные доводы, однако она обязана это сделать. Она не позволит оставить ее в Дерривале, ни за что! Элистэ принялась лихорадочно подыскивать возражения, но не придумала ничего лучшего, как ответить:

– Не вам за меня решать, куда мне можно, а куда нельзя. Я предпочитаю вернуться в Шеррин, и я вернусь в Шеррин. И хватит об этом.

– Нет, погодите. Соблаговолите объяснить доводы вашего решения – признаюсь, они выше моего разумения. Чего вы добьетесь, Возвышенная дева, с большим риском возвратившись в Шеррин? Что именно вы рассчитываете там делать? Просветите меня.

Он был несносен, и, как назло, в голову не приходило ни одной резкой и достойной отповеди. Правда, на его вопрос невозможно дать обоснованный ответ. Ее мучительно подмывало сказать: «Разве вы не хотите, чтобы я была рядом?» – но этого она не могла себе позволить, в этом не было никакой логики. Впрочем, главное – не дать загнать себя в угол. Элистэ выпрямилась, вздернула подбородок и бросила с напускным равнодушием:

– Я не обязана перед вами отчитываться. Я объявила о своих планах, и поставим точку. Мне не хочется пререкаться по этому поводу, это слишком утомительно.

– Элистэ, вы ведете себя как наивный ребенок.

– Всякий раз, когда вас что-то не устраивает в моих поступках или словах, вы называете меня «ребенком». Мне это надоело.

– Чего вы хотите, если ведете себя, словно вздорная маленькая капризница? Скажите спасибо, что другие готовы о вас позаботиться, раз уж сами вы неспособны. Вы не летите в Шеррин, и я не намерен с вами об этом спорить.

– Прекрасно, вот и не будем. А поскольку вы не в силах помешать мне отправиться туда, куда я хочу, то и говорить нечего.

– Если придется, я применю силу.

– Чепуха!

– Испытайте меня. Я не шучу. Вы не летите.

Элистэ не верила своим ушам. Он действительно не шутил. Она читала это у него на лице, которое вдруг сделалось каким-то чужим, жестким и неуступчивым. Он не позволит ей лететь. Два года назад она впала бы в бешенство, принялась кричать, топать ножкой и пообещала бы закатить ему оплеуху. Теперь же ей хотелось расплакаться. Гнев и то лучше этого жалкого, бессильного и позорного желания пустить слезу. К счастью, она сумела взять себя в руки и ответила довольно ровным голосом:

– Дреф, сие от вас не зависит. Воздушный шар принадлежит дядюшке Кинцу, вы не вправе решать, кому на нем лететь. Вам-то я нужна, дядюшка? – уверенно обратилась она к Кинцу.

– Еще как, дорогая моя, – ответил тот с чувством, как она и надеялась. Что-то, однако, было не так – дядюшка мялся и слишком уж суетился. Элистэ собралась спросить, что случилось, но он опередил ее и добавил: – Мне очень не хочется с тобой разлучаться, но твой молодой человек говорит истину. До сих пор я как-то об этом не задумывался, по он сказал сущую правду. Мне не следует потакать своим капризам, ставя тебя под удар.

«Твой молодой человек?»

– Но, дядюшка…

– Дитя мое, в столице тебя подстерегают опасности, зачем же рисковать? Так ты ничего не выиграешь и ничего не добьешься.

– Но, дядюшка Кинц! – Этого Элистэ от него никак не ожидала и решила идти напролом. – Неужели вы хотите бросить меня в горах одну-одинешеньку? Как же я тут управлюсь без вас? Я умру с голоду или замерзну.

– Ни-ни, дорогая моя, все будет в порядке. Вот увидишь, у меня тебе будет очень удобно, – заверил Кинц. – Запасов еды и угля хватит на много месяцев, а наваждение избавит тебя от незваных гостей.

– Но, дядюшка… ох, дядюшка Кинц, все это не избавит меня от одиночества. Если вы меня бросите, я просто умру от тоски. Вы этого добиваетесь? – спросила она обиженным голосом с сознанием собственной правоты.

Не будь рядом Дрефа, она бы добилась своего. Милый старик пришел в ужас, на глаза у него навернулись слезы. Да, будь они вдвоем, он бы уступил. Но, к сожалению, Дреф не дремал.

– Три-четыре недели как-нибудь переживете, – заявил он. – А там, вероятно, ваш дядя вернется.

«Ваш дядя». Не: «Мы с вашим дядей». Три-четыре недели. На миг ее обдало волной ненависти к ним обоим – как же, они ведь мужчины, вот и объединились против нее, списали ее со счетов. Неважно, что у дядюшки Кинца виноватый и несчастный вид, – он все-таки поддержал Дрефа. Она могла бы плакать, спорить, умолять, но решила не унижаться. Им она не нужна – ну и ладно, она тоже без них обойдется. Элистэ выпрямилась и вздернула подбородок.

– Что ж, – холодно бросила она. – Как вам угодно. – Дреф и бровью не повел, но она с удовлетворением отметила, что Кинц тоскливо поежился. Прекрасно, пусть помучается, что бросает ее. – Хорошо. Принести из дома свечи и одеяла?

Дядюшка Кинц кивнул. Элистэ круто повернулась на каблуках и направилась к домику. В горле у нее першило, в глазах стояли слезы. Ей почему-то очень хотелось расплакаться. Почему? Вся эта сцена что-то напоминала ей. Ну, конечно, как же она не сообразила? Те вечера, когда Дреф уходил, несмотря на все ее просьбы, и она не могла этому помешать. Он просто-напросто уходил – и все. Но теперь он уводит с собой дядюшку Кинца. Бросит ее здесь совсем одну – и глазом не моргнет; а с другой стороны, ему-то зачем переживать? Да и ей не с чего. Что ей за дело, куда направит свои стопы ее новоосвободившийся серф и чем пожелает заняться? Не пристало ей думать об этом. Однако она думала, и сердце ее сжималось от боли.

Тут Элистэ поняла, что не хочет с ним расставаться – ни теперь, ни впредь. Сама мысль о разлуке была нестерпимой. Глупо, невероятно – но правда. И давно уже было правдой. Она закрывала на это глаза, всячески противилась, но сейчас уже не могла отрицать факты. Сейчас она призналась себе, что не может без него, что не найдет без него покоя. Он бывший серф

– ну и что? Это ничего не меняет.

Абсурд. Чудовищная нелепица. Она, Возвышенная, нуждается в обществе простолюдина, который вот-вот улетит от нее в самом прямом смысле слова. Она отвергла герцога Феронтского и всех прочих, чтобы сдаться низкорожденному подпольщику-нирьенисту, который видит в ней всего лишь капризную девчонку. Дреф, конечно, от души посмеялся бы, узнав об этом. У него отнюдь не вульгарное чувство юмора, он способен оценить иронию.

Нет, лучше ни о чем не думать. Веки обожгло непрошеными слезами, и Элистэ сердито смахнула их. Она и без того в унизительном положении, нечего в этом расписываться у всех на глазах. Капелька выдержки позволит ей сохранить хотя бы видимость собственного достоинства. Она простояла две или три минуты, овладела собой и лишь после этого огляделась в поисках свечей и одеял, за которыми пришла. Тут Элистэ обратила внимание на странное зеркало на стене у себя за спиной. Небольшое зеркало в простой деревянной раме, насколько ей помнилось, всегда висело на этом месте. В детстве она частенько торчала передним, строя гримасы. На сей раз, однако, у нее бы это не получилось – зеркало почему-то перестало отражать, в нем вообще ничего не было видно. Его поверхность затянулась совершенно непроницаемым загадочным серым туманом, который ритмично пульсировал непонятными вспышками. Элистэ застыла в тревожном любопытстве, но тут же очнулась и кликнула дядюшку. Кинц и Дреф поспешили на зов.

– Что случилось? Почему зеркало мигает? – спросила Элистэ.

– Ничего страшного, дорогая моя, – успокоил ее Кинц. – Меня вызывает дом, только и всего. Должно быть, он хочет мне что-то сказать.

– Дом? Сказать? Дом может разговаривать с вами?

– Разумеется. Я пробудил его лет сорок, если не пятьдесят назад. Разве ты не знала?

– Нет, даже не догадывалась. А о чем дом рассказывает?

– Больше всего о мышах. Еще о прогнившей соломе на кровле, о проржавевших петлях и неисправных водостоках. Entre nous [4], его разговоры не блещут разнообразием, но не будем придираться. Лучше подождем и послушаем.

Дядюшка Кинц оперся ладонями о стену по обе стороны зеркала и, наклонившись, тихо забормотал нечто неразборчивое, с чего, как давно знала Элистэ, у него всегда начиналось чародейство. Сперва ничего не случилось, по крайней мере, ничего существенного. Хлопнула ставня, скрипнула половица, в камине взметнулась зола, и дядюшка Кинц кивнул, словно понял тайный смысл всего этого. Потом он снова что-то сказал, поверхность зеркала прояснилась и появилось изображение – но вовсе не комнаты и их самих. Элистэ увидела знакомую узкую тропинку, что вела по холму к отвесной скале, закрывавшей проход к дому. И, разглядывая крутой неприступный обрыв высотой в сто с лишним футов, она впервые в жизни постигла суть наваждения. Скала оставалась скалой, ее знакомый четкий силуэт нельзя было спутать ни с чем; но скальный гранит приобрел воздушную фактуру густого тумана, сквозь него просматривалось продолжение тропинки, взбегающей по крутому склону реального холма. Вот, стало быть, как это делается. Любопытный пейзаж, но живые люди, вписанные в него, выглядели куда интересней. Ибо у самого подножия отвесной скалы мельтешило с полдюжины вооруженных мужчин в алых нашейных платках и с эмблемой красного ромба на рукавах – дозор местной коммуны экспроприационистов.

Элистэ насторожилась.

– Дядюшка, – шепнула она, – в доме есть оружие?

– Разумеется, нет, дорогая моя. К чему мне держать такие опасные вещи? Неужто ты сомневаешься в скромных дарованиях своего дядюшки?. Этим дозорным отрядам никогда до нас не добраться.

Не успел он, однако, договорить, как один из собратьев подошел к плоскому камню, угнездившемуся меж корней гнилого старого пня, отодвинул его и, обнажив потаенную выемку с бронзовым рычагом, уверенно подергал его в той последовательности, которую Элистэ запомнила еще ребенком. В доме звякнул колокольчик, а в зеркале туманная завеса с изображением скалы-наваждения тем временем стала настолько прозрачной, что оставалось диву даваться, почему братья-экспроприационисты не видят сквозь нее.

– Мы погибли! Откуда он узнал, где искать рычаг и как его нажимать? Дядюшка, вы никому не говорили?

– Нет, дорогая моя. В высшей степени непонятно. – Кинц явно пребывал в растерянности. – А не могло так случиться, дети мои, что за вами шли следом?

– Нет, сударь, – уверенно возразил Дреф. – За нами никто не шел, я ручаюсь.

– Странно, очень странно. Но как интересно! Что ж, вы сами могли убедиться – существует множество разных способов наблюдения. Вероятно, кто-то получил к одному из них доступ, а может быть, и открыл совсем новый

– над этим стоит подумать. Весьма занимательно.

– Дядюшка, как вы их остановите?

– Дитя мое, я всегда считал, что наваждения надежно ограждают меня. Если они сдадут, я просто не знаю, что делать. Но не будем думать о худшем. Быть может, нам еще удастся их провести.

– Быть может… – протянул Дреф, глядя в зеркало: собратья суетились у скалы, пробуя ее прочность прикладами мушкетов и кулаками. – Похоже, они знают, в чем тут хитрость. Мастер Кинц, какой натиск способны выдержать ваши наваждения?

– Иной раз их может развеять легкое дуновение, но большей частью они сильны, как страх, непроницаемы, как тщеславие, и устойчивы, как надежда. Все зависит от тех, кто их видит, юноша.

– В таком случае эти бандиты окажутся здесь через несколько минут, – сказала Элистэ. – Нам лучше покинуть этот дом, и как можно скорей. Надеюсь, с глупыми разговорами, чтобы я осталась здесь, покончено?

Неожиданное нападение на неприкосновенное убежище дядюшки Кинца тысячекратно увеличило угрозу ее собственной жизни, но как же Элистэ обрадовалась этому – вопреки здравому смыслу! С большим трудом ей удалось подавить довольную улыбку.

– Ох, мое дорогое дитя, – искренне сокрушался дядюшка Кинц, – мне так жаль…

– Оставим сожаления на потом, сударь, – оборвал его Дреф. – Нам всем еще, может, придется жалеть. Когда шар будет готов к полету?

– Очень скоро, но точно не берусь сказать. Давайте посмотрим.

Они так и сделали, вернувшись на лужайку. В свете луны и двух фонарей перед ними возник огромный пузырь, темный, как закатное небо, и так же расписанный золотыми полосами и блестками. Элистэ замерла в восхищении. Удивительное зрелище, но не менее удивительной была скорость, с какою этот пузырь распухал. Он нависал над ними, рос на глазах, но шелковая его оболочка все еще обвисала многочисленными складками.

– Понадобится еще минут пятнадцать, – заметил Кинц. – Правда, он чудо?

– Нельзя ли побыстрее, сударь?

– Не думаю. Терпение, юноша. А фонари, пожалуй, возьмем с собой – Глориэль любит свет.

Следующие четверть часа они загружали корзину продуктами, топливом, фонарным маслом, кувшинами с водой и балластом. Всем распоряжался Дреф, который позаботился даже о равномерном распределении груза, о чем Кинц не подумал. Когда они с этим покончили, шар был готов к полету и рвался вверх, натягивая державшие его канаты, как струны. Глориэль, судя по всему, тоже полностью пробудилась – мигала огоньками, вибрировала своим металлическим корпусом и издавала напряженный пронзительный гул.

Под самой горловиной шара висела на цепях жаровня из стальной проволоки. Кинц во Дерриваль, стоя в корзине, то подбрасывал солому в отверстие жаровни, находящейся прямо под горловиной, то раздувал огонь. Элистэ с минуту понаблюдала за дядей, а потом, с тревогой и в то же время с любопытством, вернулась к зеркалу: чем там заняты дозорные?

На ее глазах один из собратьев прорвался сквозь скалу-наваждение, пробежал по инерции с десяток шагов, споткнулся и упал на руки. Потом сел, огляделся, и глаза у него полезли на лоб. Его товарищи, что остались внизу, словно с ума посходили – тыкались и изо всех сил стучали в скалу, которая представлялась им и на взгляд, и на ощупь твердым камнем. При этом они что-то кричали: Элистэ видела их широко открытые рты, хотя, понятно, не могла их услышать. Прорвавшийся дозорный встал на ноги, повернулся лицом к тому месту, где должны были находиться его собратья, и принялся звать их. При этом он размахивал фонарем, подавая сигналы. По ту сторону скалы все замерли, словно прислушиваясь. Конечно же, они слышали голос сгинувшего собрата; другое дело – доходил ли до них свет его фонаря. Тогда он спустился вниз, протягивая руку, и легко преодолел скалу-наваждение изнутри. Товарищам его наверняка показалось, что рука выступила из камня. И так, одного за другим, ом протащил остальных сквозь завесу наваждения.

Элистэ не стала ждать, что будет дальше. Подобрав юбки, она поспешила к шару и доложила:

– Прошли.

– В корзину, – приказал Дреф. – Шар готов к взлету.

– Шар-то готов, юноша, – согласился дядюшка Кинц. – Но не знаю, готова ли Глориэль. Мне кажется, ей требуется еще минута-другая.

– Для чего, дядюшка?

– Собраться с мыслями, как я полагаю.

– Так объясните ей, что у нас не осталось времени.

Дреф помог Элистэ забраться в корзину, что было не так-то просто: раздувшийся шар рвался вверх, дергал и раскачивал корзину.

– Нет, дитя мое. Нам нужно считаться с настроением Глориэли. Я, видимо, требовал от нее слишком многого, поэтому она у меня такая норовистая и порой склонна упираться по мелочам.

– Упираться?

– Если ее рассердить, она, чего доброго, опрокинет корзину, сбросив нас на землю с высоты в три тысячи футов. Только не поймите меня превратно

– она вовсе не зла от природы, всего лишь немного капризна.

– Но, дядюшка Кинц, мы…

– Тише, дорогая моя. Глориэль требуется ублажить, поверь мне. – Кинц погладил Чувствительницу, и та засияла мигающими огоньками, переходящими в розоватое свечение. – По-моему, она немного боится – не совсем в себе уверена. Ей нужно время, чтобы обрести веру в себя. Пойдем ей навстречу и чуть-чуть подождем.

«Взять бы молот да хорошенько стукнуть по этой проволочно-шестереночной примадонне», – подумала Элистэ, но у нее хватило ума промолчать. Она посмотрела на Дрефа. Тот был, как всегда, невозмутим, но Элистэ почувствовала его нетерпение и нервно забарабанила пальцами по перильцам корзины.

Минуты три-четыре они прождали в молчании, и тут в кустах замелькали фонари и послышались грубые голоса экспроприационистов – они наконец добрались до дома.

– Дядюшка! – в отчаянии взмолилась Элистэ.

– Тише, детка.

Кинц прижал ладони к полированной сфере Чувствительницы, наклонился и ласково прошептал:

– Глориэль, моя милая. Мы надеемся на тебя. – По всей видимости, он нашел верный тон, ибо Глориэль осветилась теплым пульсирующим светом и разразилась мурлыкающими пощелкиваньями. – Благодарю тебя, моя дорогая. Ты очень добра. – Кинц распрямился: – Нам повезло. Глориэль разрешает взлетать.

«Очень мило с ее стороны». Вслух, правда, Элистэ ничего не сказала.

– За дело, дети!

Они мигом отцепили канаты. Собратья как раз выбежали из-за дома, когда последние путы были сброшены и огромный темный шар бесшумно взмыл к звездам, сопровождаемый криками и злобными воплями, донесшимися откуда-то снизу. Два или три выстрела взорвались карнавальными хлопушками, но Элистэ не обратила на них внимания. Земля как по волшебству проваливалась куда-то вниз. Элистэ летела по воздуху, летела легко и бесшумно, словно избавившись от тела с его весом. Она впервые ощутила столь невероятное чувство свободы. Ее переполнял восторг, она не решалась поверить, что это происходит на самом деле. Девушка смотрела вниз, на купающуюся в лунном свете затененную землю, и на какое-то время забыла обо всем на свете.

Холод заставил ее очнуться от восторженного забытья. Словно вернулась зима. Элистэ дрожала и стучала зубами, хотя рядом горело пламя, которое Дреф и Кинц подкармливали пучками соломы. Пламя взметнулось, и она подумала, что шар тоже должен рвануться вверх, но если он и рванулся, то Элистэ этого не ощутила. Внизу проплывали, разворачиваясь, поля и холмы Фабека, погруженные в сон деревеньки и фермы; корзина же с путешественниками, казалось, неподвижно висела между небом и землей.

Но они летели, и с огромной скоростью. Далеко справа уже слабо обозначилось скопление огоньков – то был Граммант. Ветер уносил шар в юго-восточном направлении; при таких темпах они к утру могли бы долететь до границы с Эрестом. «Не так уж и плохо», – подумала Элистэ. Теперь, когда Дреф и дядюшка Кинц с нею, хорошо бы сбежать из Вонара и зажить себе спокойно и мирно в какой-нибудь дальней стране. Элистэ такой выход казался вполне приемлемым, но, к сожалению, мужчины никогда бы с нею не согласились, и, что еще хуже, Глориэль могла совладать с любыми ветрами.

Дядюшка Кинц поглаживал Чувствительницу, что-то нежно ей нашептывая. Глориэль светилась, мигала, мурлыкала. По ее стеклянным рожкам пробегали яркие вспышки, подчеркивая семейное сходство с ее знаменитой кузиной Кокоттой. Вдруг она испустила пронзительное голодное жужжание, вспорола воздух тремя или четырьмя сетчатыми лопастями; послышался хриплый свист. Глориэль издала могучий выдох, и пущенный ею воздушный поток направил шар на юг, к Шеррину. Шар дернулся, ветер ударил в лицо, засвистел в ушах.

Они легли на нужный курс, и волшебство свободного полета рассеялось. Элистэ огорченно вздохнула.

Шар летел быстро, несмотря на многочисленные помехи. Каким образом Глориэль выбирала правильное направление, никто не знал. Возможно, ориентировалась по звездам, возможно, по ландшафту внизу, а может быть, путь ей указывали огни и вехи скрытых измерений. Как бы там ни было, она ни разу не ошиблась; шар, не отклоняясь, летел точно на юг, что подтвердили наблюдения Дрефа за звездами. Шли часы, земля проносилась под ними, словно увлекаемая могучим потоком. Элистэ, спасаясь от холода, закуталась в одеяло и занялась огнем – поддерживала и гасила. Ибо пламя в железной жаровне надлежало подкармливать соломой и деревянными чурками, тогда как многочисленные язычки огня, высыпающие подобно сыпи на шелковой оболочке шара, следовало тушить с помощью мокрых губок. О том, что случится, если позволить язычкам разгореться, лучше было не думать: чудовищный взрыв, головокружительное падение. Элистэ и не думала. Она механически выжимала губки, промокала шелк, так что у нее заболели руки, и совала в жаровню все новые пучки соломы и чурки. Дреф занимался тем же, а дядюшка Кинц у них за спиной общался с созданием своих рук. Внимание пожилого кавалера, видимо, льстило Глориэли, ибо в ответ она старалась изо всех сил, не давая себе ни передышки, ни отдыха, и гнала шар на юг сквозь ночь и мрак. Порой они попадали в поток попутного ветра и тогда скользили вперед легко и плавно. Порой же им приходилось прибегать к услугам Чувствительницы, и тогда огромный шар медленно волокся по небу, будто каторжник с прикованным к ноге ядром.

– Вы не подумывали, сударь, придать шару другую форму?

Элистэ обернулась и увидела, как Дреф изобразил руками эллипс; если Кинц ему и ответил, она не услышала.

Вопреки неблагоприятным ветрам Глориэль уложилась в рекордно короткий срок. Путь, что дилижанс проделывал по дорожной слякоти за восемь дней, шар одолел менее чем за ночь. Они мягко приземлились на безлюдном поле милях в двух северо-восточней Шеррина за час до рассвета. Якорь зацепился с первого раза, корзина опустилась горизонтально, и они даже не почувствовали толчка. Однако пока путешественники выбирались из корзины, шар окончательно испустил дух и горой шелка упал им на плечи. В нескольких местах ткань загорелась. Огонь быстро погасили, но оболочка сильно пострадала и нуждалась в основательном ремонте, так что шар пришлось бросить. О том, чтобы бросить Глориэль, не могло быть и речи. К счастью, Чувствительница оказалась небольшой и не очень тяжелой. Ее упрятали в парусиновую сумку, которую Дреф взвалил на плечо, и все двинулись по полю к ближайшей дороге. На небе светили звезды, к тому же у путников были фонари, и они легко дошли до ворот улицы Латной Перчатки в юго-западной городской стене.

Войти в столицу не составило никакого труда. Считалось, что враги народа, будучи в здравом уме, за мили обходят Шеррин. Путешественники прошли под воротами на рассвете, затесавшись в толпу спешащих на рынок фермеров; их не задержали, не потребовали предъявить паспорта или удостоверения личности. На улице Латной Перчатки они остановили ранний фиакр, и тот довез их через пробуждающуюся столицу до тупика Слепого Кармана. Солнце еще не встало из-за крыш, когда они высадились у пансиона. Их прибытие не вызвало особого интереса и вообще едва ли было замечено. Путники спокойно вошли в дом и через десять минут уже спали в квартирке Дрефа за запертыми на ключ дверями – Элистэ в постели, Кинц на койке, Дреф на полу.

Стелли дочь-Цино с любопытством следила за братом в волшебном зеркале покойного маркиза во Дерриваля. Ничего не упустив, она пронаблюдала его встречу с юной маркизой, их путь к горному убежищу чудного старика Возвышенного, неудачную операцию собратьев и бегство на воздушном шаре. На ее глазах чудовищно раздувшийся шелковый мешок воспарил и пропал из виду, унося на свободу врагов народа, и растерянные собратья не смогли им помешать. Она все это видела, но теперь пришло время от наблюдений перейти к делу.

Стелли спрятала зеркало, открыла верхний ящик конторки маркиза, порылась – она прекрасно знала, где что лежит, – и вытащила миниатюру, писанную на слоновой кости. С ненавистью поглядела на изображение, отбросила миниатюру и извлекла на свет бумагу, перо и чернила. Разложив на столешнице письменные принадлежности, Стелли задумалась, уставившись на белый лист своими черными зрачками, словно двойными мушкетными дулами. Наконец она взялась за перо, прикусив нижнюю губу и наморщив лоб от напряжения. Изложение давалось ей с огромным трудом. Стелли не привыкла писать, но умела – спасибо братцу, научил в свое время. Ее неизменно выводила из себя его привычка щедро делиться крохами знания, подобранными под столом у Возвышенных. Теперь Дрефу пришло время сполна расплатиться за свое великодушие.

Подавив чувство неуверенности, она обмакнула перо в чернила и принялась писать.

«Шеррин, Комитет Народного Благоденствия, Защитнику Республики.

Собрат Уисс Валёр, пишет тебе патриот-экспроприационист из Фабека уведомить, что деется в твоей столице, потому как никто другой об этом тебе не скажет. Собрат Уисс, тебя ждут неприятности. Старый Возвышенный по имени Кинц во Дерриваль прибудет в Шеррин чинить тебе беды. Он костлявый старик весь седой и в смешных очках, смотрится чудным старым дурнем, но на этот счет не обманывайся. При ем его родственница Элистэ во Дерриваль, расфуфыренная Возвышенная потаскуха, портрет прилагаю, очень похожий. Оба они враги народа и якшаются со смутьянами. Они хочут тебя убить и убьют, коли ты не обережешься. Старик – чародей, он чары напустит и хуже его врага у тебя нет и не будет. Ежели ты не поймаешь старика с его девчонкой, так они скинут тебя чародейством, будь уверен. Сообщаю тебе про это, потому как я верный патриот. Ты уж попробуй изловить Возвышенных этих предателей, не то они такое устроют, а ты и знать не будешь. Все это правда, истинное мое слово.

Фабекский Патриот».

Стелли перечитала написанное. Стиль неотесанный, много ошибок, но она сказала все, что хотела. Из осторожности она не упомянула про брата – как-никак он носит ту же фамилию. Провидение, в своей милости, возможно, еще предоставит ей случай посчитаться с Дрефом. А пока что Уисс Валёр, если он и вправду таков, каким его выставляют собратья, о себе позаботится.

Стелли завернула в исписанный листок миниатюру с портретом своей бывшей госпожи, запечатала конверт воском и дернула за сонетку, вызвав свободного от дел коммунара – ему она и поручит перехватить утром почтовую карету на Шеррин и отдать письмо. Через несколько часов оно отправится в путь, а когда дойдет до адресата…

При этой мысли у Стелли потеплело на душе.

27

Элистэ предполагала, что они втроем как-нибудь разместятся в квартирке Дрефа – тесноватой, конечно, но все равно удобной и просторной в сравнении с «Приютом Прилька» или «Радушием и теплом у Воника». Дядюшка Кинц, однако, не преминул положить конец этим надеждам. Старому кавалеру была нужна отдельная комната, где он мог бы отдыхать, обдумывать свои планы и в одиночестве предаваться созерцанию, необходимому для воплощения его чародейных замыслов. Ему не было дано обрести в Шеррине истинную безмятежность духа, по своя комната служила залогом успеха. Дедушка Ренуа, как он себя теперь называл, соответственно снял в пансионе уютную однокомнатную квартирку на втором этаже с окнами во двор, чем несказанно удивил соседей-студентов, которые прозвали его Старым Эльфом. Первые несколько дней его странные манеры и внешность вызывали всеобщее любопытство. Человек его возраста являл собой в стенах пансиона зрелище весьма непривычное; заметили также, что он любит глубокой ночью украдкой отлучаться из дому по каким-то загадочным делам; да и его произношение явно отличалось от фабекского говора его мнимого внука. Дядюшка Кинц, конечно, старался скрыть свой Возвышенный выговор, но частенько забывал о такой мелочи.

Это могло бы оказать ему плохую услугу, если бы он больше общался с соседями. Однако старик вел уединенный ночной образ жизни, поэтому его видели довольно редко. Время от времени замечали, как он с глубокомысленным видом поднимается или спускается по лестнице между полуночью и рассветом. Сталкиваясь с обитателями пансиона в коридоре, он улыбался любезной, но какой-то неопределенной улыбкой, рассеянно кланялся, а иной раз вообще проходил мимо, не обращая ни на кого внимания, словно погруженный в некое таинственное полузабытье. Дедушка Ренуа, понятно, не хотел никого этим обидеть, да никто его в этом и не подозревал, однако же невозможно было удержаться от мысли, что старый господин не без странностей, если вообще не помешанный. Через неделю студентам надоело строить догадки на его счет; все успокоились на том, что новый жилец – безобидный милейший чудак и любит гулять при луне.

Переселение дядюшки Кинца в отдельную квартиру поставило Элистэ в затруднительное положение. В ее жизни все возвратилось на круги своя – она снова в Шеррине и делит жилье с Дрефом сын-Цино. Поначалу она рассчитывала, что ее старший родственник, по обычаю и безотносительно к собственному его желанию превратившийся в ее опекуна, положит конец этой двусмысленной ситуации. Но Кинц во Дерриваль, похоже, не находил в ее проживании вместе с Дрефом ничего предосудительного – не столько из презрения к общепринятым нормам приличия, сколько по чистоте душевной. Перебираясь утром в свое новое жилье, он просто заметил: «Ну вот, дети, теперь вам станет гораздо удобнее». И удалился с улыбкой. Хорош опекун.

Элистэ такое его поведение застало врасплох, даже огорчило. Она-то надеялась, что дядя распутает этот узел, указав ей, как поступать, а он предоставил ей самой принимать решение. Элистэ и вправду оказалась перед необходимостью выбора, более острой, чем когда-либо. Раньше ей приходилось во всем зависеть от Дрефа: факт неприятный, но неоспоримый. Уйти из тупика Слепого Кармана значило вновь очутиться на улице. Теперь же рядом был ее родственник, во Дерриваль, который, при всей своей наивности, озаботился запастись деньгами, и не бросовыми бумажными купюрами Республики-Протектората, но полновесными старорежимными рекко. Дядюшка Кинц, стоит ей только сказать, тут же снимет для нее отдельную квартиру. Она может переехать в любую минуту.

Но – отбыть, и сразу! Разумеется, именно так ей и следовало бы поступить. Давно пора разделаться с этим тягостным унизительным положением. Так для нее будет лучше. «И для Дрефа тоже», – подумала Элистэ с грустью. Его великодушие и твердая поддержка превысили любые обязательства давнего знакомства, но даже Дрефова щедрость должна иметь границы. Он, несомненно, будет рад снова зажить один. Да, если по совести, то она должна переехать – и без сожалений, ибо сама понимает, что отнюдь не счастлива в тупике Слепого Кармана. Напротив, ей тяжело и горько. Даже не верится, что она прожила здесь столько недель в бездумном довольстве и радости. Почему тогда она чувствовала себя такой умиротворенной, а теперь

– такой несчастной? Ведь внешне ничего не изменилось. Да, но изменилась она сама, полностью осознав наконец природу нелепого, жалкого, извращенного и позорного чувства, которое женщина, носящая титул Возвышенной, не имела права испытывать к серфу – тем более к серфу, не отвечающему взаимностью.

«Но серфов больше нет. Как нет и титулов».

Неважно. Ей было неловко и мучительно стыдно. Она с трудом заставляла себя смотреть Дрефу в глаза. Если он догадается о ее мыслях, а при его проницательности это вовсе не исключено, последствия будут ужасны. Из добрых побуждений он начнет опасаться оскорбить ее чувства, проявит заботу и такт. Он будет ее жалеть. Элистэ боялась, что не вынесет этого. Нет, он не должен ничего знать.

Днем и ночью ее терзали опасения – как бы ненароком не выдать себя. На самом-то деле она прекрасно видела, что ей не о чем волноваться. Она могла бы выдать себя не один, а сотню раз – Дреф все равно бы не заметил. Все эти дни он почти не обращал на нее внимания, с головой уйдя в хлопоты, связанные с Шорви Нирьеном. Суд над «бандой Нирьена», как именовались в газетах пять обвиняемых, начался в день возвращения аэронавтов из Фабека. Громкий процесс, как предсказывал Дреф, вылился в безвкусное представление, сопровождаемое газетной шумихой и всевозможными грубостями. Ввиду исключительного его характера Нирьену и его приспешникам – Фрезелю, Риклерку, брату и сестре Бюлод – была дарована немыслимая привилегия: подвергнуть свидетелей обвинения перекрестному допросу. Стало быть, слушанье дела наверняка затянется надолго. Экспроприационисты, несомненно, собирались нажить на процессе политический капитал, не упустив ни малейшей возможности.

Дреф пропадал в городе, собирая информацию. Больше всего времени он проводил в распивочных и кофейнях, рассчитывая ухватить там полезные сведения. Он ежедневно бывал возле Дворца Правосудия – унылого здания по соседству с «Гробницей», оставшегося в наследство от времен монархии; теперь там заседал Народный Трибунал. У дверей Дворца во всякое время толклась кучка любопытствующих, однако суд над Нирьеном привлек целые толпы, и на высокого молодого человека с клеймом на руке никто не обращал внимания.

Вечерами, как подозревала Элистэ, Дреф обычно исчезал на встречи с единомышленниками нирьенистами. Отчаянные и дерзкие последователи философа были вполне способны предпринять попытку освободить его – напасть на Дворец Правосудия и даже на саму «Гробницу». Нападение не могло оказаться успешным, но разве это помешало бы им безрассудно пойти на такую попытку? Ради своего вождя эти люди были готовы на все. Однако расспрашивать Дрефа, где он пропадает, – пустое дело. Он знал тысячу способов уйти от ответа, когда же его загоняли в угол, только пожимал плечами и заявлял, что лучше ей об этом не знать. Элистэ едва сдержалась, чтобы не ударить его, впервые услышав эти слова, однако она знала, что если Дреф решил держать рот на замке, у него ничего нельзя выпытать. Теперь он почти все время молчал, да и видела она его редко. Домой он приходил в основном отоспаться, а когда бодрствовал, то зарывался в журналы и брошюры, заполненные красочными отчетами о процессе. Если верить репортерам, «банда Нирьена» держалась стойко. Они блестяще защищались от предъявленных обвинений, особенно Шорви Нирьен, который в прошлом был адвокатом. Осудить их всех скопом оказалось делом куда более трудным, чем представлялось поначалу.

Элистэ изнемогала от скуки. Ей нечем было заняться, не к чему приложить свои силы; никто, похоже, в ней не нуждался. Живи она в полном одиночестве – и то не чувствовала бы себя такой потерянной. Укрыться бы ей где-нибудь в Фабеке. Здесь Дреф не обращал на нее внимания, а она, в свою очередь, не могла ответить ему тем же. И даже напротив. Сама того не желая, Элистэ постоянно думала только о нем, он вытеснил в ее мыслях все остальное – и что же? На нее у него просто не оставалось времени. Книги Дрефа и его поделки, казавшиеся некогда столь занимательными, перестали ее интересовать. Элистэ не знала, что делать: выходить на улицу она боялась, а сидеть в четырех стенах ей надоело. Она явно была Дрефу в тягость.

Ей не хотелось докучать дядюшке Кинцу своими заботами, но дни убегали, она вконец извелась и решила, что надо излить душу. Но излить душу оказалось не так-то просто: застать дядюшку Кинца было отнюдь не легко. По ночам он отсутствовал – бродил по улицам, беседовал, по его словам, с Бездумными. Так он именовал дома, статуи и монументы, у которых кое-что узнавал. Некоторых он пробуждал сам, но многие оказались уже разбуженными благодаря чарам, умению и трудам родичей Уисса Валёра. Кинц смог немало почерпнуть от Бездумных, и тайные беседы с ними занимали почти все его время. Элистэ понимала это и дожидалась удобного случая, но наконец не выдержала, как-то ночью устроилась на площадке перед его квартиркой и долго просидела там. Кинц вернулся в промозглый предрассветный час, но она все-таки его изловила.

– Дядюшка, позвольте с вами поговорить.

– Разумеется, моя дорогая. Разумеется. Входи. – Кинц выглядел уставшим, но был явно рад ее видеть. Открыв дверь, он пропустил Элистэ вперед. – Присядь, деточка. В этом кресле тебе будет удобно. Кружку сидра? Или чаю с лимоном? А может быть, сыграем в «Голубую кошечку»?

– Спасибо, нет. Простите, дядюшка, что я докучаю вам в этот поздний час, я ведь знаю, вы устали. Я бы не стала, но мне очень нужно с вами поговорить, а застать вас так трудно…

– Ни слова больше, дорогая моя. Я сам виноват. Погряз в своих расследованиях и забыл обо всем на свете. Ушел в себя, как последний эгоист, но, надеюсь, племянница простит мне эту слабость.

– Да нет, тут моя вина… ох, дядюшка Кинц, мне в любом случае нужно выговориться. Я должна кое в чем вам признаться. Меня это страшно угнетает, мне стыдно, я саму себя не могу понять.

– О, это уже другой разговор. Но сразу скажу, дорогая моя, – что бы тебя ни мучило и что бы ты там ни натворила, я знаю одно: зла ты никому не хотела.

– Верно, дядюшка. Вообще-то я вовсе ничего особенного не натворила. Если мне и есть чего стыдиться, то не поступков, а только мыслей. Но… не смотрите на меня так, с любовью и доверием! Вот послушайте – и разом измените свое отношение, будете меня презирать…

– Тише, девочка, успокойся, – неожиданно твердо одернул ее Кинц. – Или ты думаешь, будто моя любовь к тебе слаба и ее легко поколебать? Мне больно от твоих слов. Но хватит об этом, я вижу, как ты переживаешь. Ты считаешь себя преступницей. Посмотрим, насколько велико твое преступление. Возможно, все отнюдь не столь страшно, как тебе представляется.

– Хорошо, – уступила Элистэ, тяжело вздохнув. Продолжать было трудно, но она уже заранее смирилась с презрением, которое наверняка прочтет в глазах дядюшки Кинца. – Скажу. Я питаю к Дрефу сын-Цино определенные чувства. Чувства недостойные и неуместные.

«Ну вот, сказала».

– Об этом я никому не говорила, и он о них не подозревает.

– А, понимаю. В этом вся загвоздка. Не удивительно, что ты вне себя. Что ж, бедная моя девочка, тебе остается только одно, верно? Сказать юному Дрефу о своих чувствах. Ты, конечно, стесняешься, боишься ему признаться, но в твоем положении лучше всего откровенно…

– Дядюшка, по-моему, вы не поняли! Я говорю не о дружеском расположении – его-то мне негоже стыдиться после всего, что Дреф для меня сделал. Я питаю к нему нечто большее, неизмеримо большее. Если говорить честно – вернее, почти определенно, – извращенную…

– Дитя мое, поправь меня, если я ошибаюсь, но ты ведь хочешь сказать, что влюблена в этого юношу?

Сама Элистэ ни за что не смогла бы выговорить такого. Она опустила глаза и молча кивнула.

– Но это же восхитительно, дорогая моя! Так дивно и так естественно.

Он явно отказывался понимать ее затруднения.

– Дядюшка, неужели вы забыли, что Дреф…

– Великолепный парень и умница в придачу…

– Разумеется, но…

– Выдающихся достоинств и предан тебе всей душой.

– Верно, он друг надежный и великодушный.

– Да? И только-то? Прости, дорогая моя, не мне об этом судить, однако я бы сказал, что паренек влюблен по уши…

Влюблен? Дреф? Она решительно покачала головой.

– Нет, вот уж кто не влюблен, так это он. Дреф не из таких.

– А из каких, позволь спросить?

– Ну… из тех, кто умеет обуздывать свои чувства. Он слишком умен, сдержан и рассудителен. Ему недоступна сильная страсть.

– Вот как? Недоступна? Конечно, моя милая, ты его хорошо знаешь, и не мне с тобой спорить, но я просто теряюсь. Возможно, я ошибаюсь, но разве не вспышка сильного чувства, приведшая к насилию, в конечном счете стала результатом бегства юного Дрефа из Дерриваля позапрошлым летом? Поднять руку на твоего покойного батюшку – это уж было никак не в его интересах. И зачем он на это пошел, если ему недоступны сильные страсти?

– Ну… он… на миг забылся.

– А может, дитя мое, ты недооцениваешь этого юношу?

– Не знаю. Возможно. Но, дядюшка, дело вовсе не в этом. Вы не забыли, что Дреф некогда был нашим серфом?

– Так вот что тебя гложет!

– Что же еще? Мы ведь Возвышенные!

– Ах да, Возвышенные! Серфы. Сеньоры. Но разве тебя, дорогая моя, иной раз не посещает догадка, что в мире, где мы живем, эти определения утратили изначальный смысл? И даже сами слова устарели? Я лично думаю, что это не так уж плохо.

– Дядюшка, уж не начитались ли вы, с подсказки Дрефа, писаний Шорви Нирьена? В теории все это, конечно, прекрасно, но ответьте по совести – как бы вы отнеслись к тому, если бы ваша прямая родственница, урожденная Дерриваль, Возвышенная чистейших кровей, родила ребенка от простого серфа?

– Я бы только порадовался, дорогая моя, – лишь бы серф был хорошим малым.

– И вы не стали бы ее презирать?

– Я бы любил ее не меньше, чем раньше, и желал бы ей всяческого благополучия.

– Дядюшка, вы это серьезно? Не могу поверить! Ох, право, я не заслужила такой доброты, но вам не придется ее доказывать. Ибо хоть я и слаба, однако никогда себя не унижу – Дреф не позволит, пусть сам он и не подозревает об этом. На уме у него один лишь Шорви Нирьен, а на меня он не обращает внимания, словно я какая-то невидимка или вообще меня нет на свете. Правда, забавно?

– Судьба несчастного мастера Нирьена вскоре определится, – спокойно заметил Кинц. – Это вопрос всего нескольких дней.

– Боюсь, это ничего не изменит. Да, честно говоря, и не нужно. Может быть, если я просто пересилю себя, недостойные чувства пройдут сами собой?

– Хм-м. Скажи-ка, дорогая моя, есть признаки, что они проходят?

– Ни малейших. Я сама собою не владею, и мне это противно. В таком безвыходном положении, дядюшка, мне еще не доводилось оказываться. Нет, доводилось – один раз, и было так же гнусно.

– Когда же?

– В позапрошлом году, когда я была фрейлиной Чести и жила в Бевиэре. Некий кавалер двора – лицо значительное, его имя вам хорошо известно – какое-то время удостаивал меня своими ухаживаниями. Он послал мне серебряный медальон с веществом необычного аромата…

– Восхитительное подношение!

– Как посмотреть. Я носила медальон днем и ночью – почему-то мне казалось, что его нельзя снимать, – и постоянно вдыхала его запах. Время шло, аромат исподволь порабощал мой разум, и думала я только о том, кто подарил медальон. Мне это казалось дурным и даже противоестественным, но я не могла прогнать мысли о нем. Дядюшка Кинц, вы знаете все на свете, вам не приходилось слышать о каком-нибудь волшебном веществе или духах, способных действовать на людей таким образом?

– Воистину приходилось, – ответил Кинц с тревогой в голосе. – Позволю себе заметить, что сей неназванный кавалер вел себя отнюдь не безупречно.

– Это еще мягко сказано. Как бы там ни было, через несколько дней кавалер пригласил меня отужинать с ним в его покоях. Я приняла предложение.

– Быть может, тебе лучше остановиться, мое бедное дитя? Боюсь, ты скажешь такое, о чем сама пожалеешь.

– Нет, дядюшка, мне скрывать нечего. Я отправилась к нему, мы поужинали, а затем последовали ухаживания, на которые мне очень хотелось ответить. Но внутренний голос не переставал нашептывать мне, что все происходящее нереально, надуманно, неестественно. Что на самом деле я вовсе не питаю к нему таких чувств. Тогда я вспомнила, как мы спасали Дрефа, – мне тогда показалось, что вы превратили меня в волчицу, хотя, конечно, на самом деле я оставалась собой; нечто подобное происходило со мной и в тот раз. Я поняла, что он обратился к чарам, чтобы подчинить меня своей воле. От этой мысли я так разозлилась, мне стало так страшно и мерзко, что я собралась с силами, сорвала и отбросила медальон. И в тот же миг словно очнулась – пришла в себя, наваждение рассеялось, и я ушла.

– Правда, дорогая моя? Блестяще, просто блестяще! Все гораздо интереснее, чем тебе представляется.

– Сейчас я чувствую себя почти так же, как если бы на мне был тот медальон. Даже еще хуже, потому что внутренний голос молчит, не предупреждает меня, что это плохо и неестественно.

– Понимаю. Скажи мне, девочка, а других голосов такого рода ты не слышала?

– Пожалуй, нет. Хотя однажды мне на миг показалось, будто в голове у меня раздается голос одной из великих Чувствительниц. – Ничего большее своих ощущениях при казни бабушки она бы не смогла рассказать даже под страхом смерти. К счастью, дядюшка и не подумал ее выспрашивать.

– Да, все гораздо интереснее, чем тебе представляется, – повторил он.

– Дитя мое, ты никогда не задумывалась над тем, что, может быть, в какой-то мере унаследовала чародейный дар Возвышенных?

– Что вы, дядюшка, откуда? Ни малейшего намека.

– А если намеки все-таки были, только ты их не распознала?

– По-вашему, два незначительных случая, мимолетные ощущения, о которых я вам рассказала, что-то значат? Но ведь такое изредка бывает со всеми, и никто не придает этому особого значения.

– Иной раз значат, а иной раз нет. Тебе не хотелось бы выяснить?

– Честно говоря, меня это мало интересует. Сейчас у меня голова другим занята.

– И даже слишком, дорогая моя, ты и сама видишь. Тебе непременно нужно отвлечься, придумать, чем занять свое время и мысли.

– Не так-то это легко, дядюшка.

– Совсем не легко. Дитя мое, я не так глуп, чтобы думать, будто безделушки или какой-нибудь модный наряд могут тебя развлечь. Прости за откровенность, но твой нынешний образ жизни весьма поощряет уныние. Ты целыми днями сидишь одна-одинешенька без дела в четырех стенах, тут и не захочешь, а захандришь. Деятельность едва ли избавит тебя от проблем, но по крайней мере скрасит твою жизнь. Хочешь попробовать?

– Еще бы! Чем же мне заняться, дядюшка?

– Значит, так: ты каждый день приходишь ко мне. Мы будем пить лимонный чай, болтать в свое удовольствие и притворяться, что эта милая комната – мой домик в Дерривале.

– Ну, с этим я уж как-нибудь справлюсь.

– Прекрасно. А по ходу наших бесед мы выясним природу твоего дара.

– По-моему, у меня его нет.

– Возможно. Но мы проверим. Если ты унаследовала хотя бы сотую долю чародейных способностей, ты научишься этим пользоваться.

– Как-то не верится, но отчего не попробовать?

– Ты у меня просто умница!

– Когда начнем?

– Скажем, завтра же вечером, перед тем как мне уходить. Время тебя устраивает? Для этого лучше встречаться регулярно и в одни и те же часы, однако, боюсь, в ближайшем будущем никак не избежать перерывов.

– Каких перерывов?

– Последние ночи Бездумные Шеррина были особенно разговорчивы и любезны, я узнал много важного о пленных чародеях из рода Валёров и их работе. Бедные, бедные, как им тяжко! Но, думаю, им недолго терпеть, ибо их вызволение близко.

– Правда, дядюшка?! Вы хотите сказать, что и в самом деле…

– Я готов. Полагаю, я придумал способ освободить Улуара Валёра. Как только он окажется в безопасности, я займусь остальными несчастными – братом с сестрой и отцом. Буду спасать их одного за другим. Ты только представь, моя дорогая, как это заманчиво!

В самых глубоких подвалах «Гробницы» покоились пребывавшие в спячке древние устройства весьма зловещего свойства. Было бы преувеличением назвать их Чувствительницами или хотя бы Оцепенелостями, ибо никогда, даже в зените своих возможностей, ни одно из них не обладало самосознанием Заза или Кокотты. И все же они, несомненно, находились в некотором родстве с Чувствительницами, поскольку их сотворили чары Возвышенных, наделив зачатками воли и самоощущений, а также великой целенаправленной злобой. Созданные как орудия пытки, они умели искажать восприятие своих жертв, подбирая для каждой из них самое жуткое наваждение – свойство весьма полезное. Пыточницы – ибо таково было назначение этих устройств – долгое время пылились в подвалах, брошенные и всеми забытые, но вездесущие приспешники главы Республики-Протектората их отыскали. Бирс Валёр заинтересовался Пыточницами, а сам Защитник Республики повелел их пробудить.

Поручили это, естественно, Улуару Валёру, доказавшему своим успехом с Кокоттой, что он понимает природу Чувствительниц, сотворенных для зла.

Его привезли в подвалы «Гробницы» и заставили работать в древнем пыточном застенке. Дни и ночи он проводил в сыром погребе без окон, где пол был красен от глубоко въевшейся крови, а стены пропитаны воплями истязуемых, словно губка – водой. Не смыкая глаз, бился он над спящими Пыточницами, и труды его не пропали втуне: они пробудились, они заявили о себе. Их тупые желания и стремления заполнили затхлую темницу и тяжким грузом легли на сверхвосприимчивое сознание Улуара Валёра.

Со столь примитивной злобой он столкнулся впервые; она была еще хуже откровенного солипсизма Кокотты, ибо в Пыточницах непомерная жестокость не уравновешивалась разумом. Они жаждали ломать, крушить, подавлять; безоговорочное подчинение жертвы – вот на что их изначально нацелили. Они были упорны и неутомимы – в отличие от Улуара, который смертельно устал от их безжалостной тупости. Она настигала его даже во сне, ибо механическая жестокость окрашивала собою его сновидения. Это сильно подрывало его здоровье, но еще хуже ему пришлось, когда пробужденных Пыточниц впервые опробовали на живых заключенных, а его заставили присутствовать при этом. Улуар во всякое время ощущал усталость, упадок сил, подавленность и отчаяние. У него болела голова, слезились глаза, тошнота подступала к горлу; ему часто казалось, что он не выдержит еще одной ночи подневольного напряжения. Тем не менее он как-то держался. Этого требовал Уисс, а требования Уисса надлежало исполнять любой ценой.

Он почти забыл свет солнца и запах свежего воздуха. Впрочем, глотнуть последнего ему представился случай. Улуару дозволили на короткое время, ночью, под усиленным конвоем, покинуть подвалы «Гробницы». Ни о каком великодушии со стороны тюремщиков речи быть не могло – просто услуги Улуара понадобились в другом месте. Чувствительнице Кокотте, дабы пребывать в безмятежности, требовалось время от времени общение с другим разумом. Таким образом она давала знать служителям из плоти и крови о своих нуждах и пожеланиях. Для этого Улуар, понятно, подходил, как никто другой, – ведь он пробудил Кокотту. Улуару это было не по душе, но хотя бы давало возможность на два-три часа вырваться из подвала; да и в любом случае его согласия никто не спрашивал.

Народогвардейцам предстояло вывезти его ночью в закрытой карете. По такому случаю площадь Равенства очистили и выставили кордон из жандармов. Кокотта предпочитала общаться без свидетелей. Улуар – тоже, хотя его желания не имели значения.

Когда настал час и за ним пришли, Улуар с удивлением глядел, как с его рук и лодыжек сбивают оковы – он уже успел привыкнуть к ним.

Его торопливо извлекли из подвала, провели по многочисленным лестницам, вывели на воздух и затолкали в карету. Улуар еле держался на ногах; он был бледен, нездоров и совершенно сломлен. Его усадили между двумя ражими верзилами народогвардейцами, возница щелкнул кнутом, и карета со скрипом тронулась. Окна, разумеется, были закрыты. Внутри царил почти непроглядный мрак, но сквозь щели под шторками проникали сладкие струйки свежего воздуха, от которого щипало в носу. Улуар вспомнил о своем домике на болотах в родном Ворве. Последнее время он почти забыл Ворв, представлявшийся теперь бесконечно далеким, чудесным и утраченным сказочным уголком, память о котором лишь бередила душу. Но сейчас Улуар невольно подумал о Ворве, и на глаза у него навернулись жгучие слезы. Он порадовался, что в карете темно, – тюремщики не увидят его слез; хоть в этом повезло, они и без того его презирают.

Цокот подков сделался более гулким, колеса заскрипели чуть по-иному, и Улуар понял, что карета въехала на Винкулийский мост. Они следовали тем же путем, что повозки с осужденными, которых везут из «Гробницы» к месту казни. Путем, которого могло бы не быть, не пробуди он… Впрочем, что толку себя винить? Останься Кокотта в оцепенении, Уисс и его присные наверняка измыслили бы другой, не менее действенный способ массовых казней.

Винкулийский мост остался позади; сейчас они, верно, приближаются к Набережному рынку. До площади Равенства оставалось еще ехать и ехать, поэтому Улуар оторопел, когда карета дернулась и внезапно остановилась. Его бросило вперед, чуть ли не на колени сидящего напротив народогвардейца. Он умудрился сохранить равновесие, откинулся назад и съежился. В темноте конвойные принялись от души ругаться, потом кто-то из них поднял шторку, впустив слабый свет каретных фонарей. Однако Улуар еще раньше ощутил присутствие чар – сродни его искусству, но много сильнее. После возвращения из общины Божениль ему не приходилось встречаться со столь подавляющим могуществом. Как ни вымотан и подавлен был Улуар, он понял, что происходит настоящее чудо.

Собственное мастерство ограждало Улуара от наваждения, но он видел призрачные очертания того, что его спутники восприняли как реальность, – баррикаду, возведенную из бочек, козлов для пилки дров, мешков и тюков. Она на глазах расплывалась клубами тумана, но в остальном напоминала самое обычное заграждение, какое разъяренные горожане могли устроить на скорую руку за час-другой. Но горожан не было видно – за полночь на Набережном рынке царило безлюдье, – да и кому могло прийти в голову преграждать путь карете? Лишь Улуар понимал, что это обман, но даже он не сразу постиг его смысл.

Не восприимчивые к наваждениям лошади беспокойно били копытами. Народогвардейцы злились и проклинали все на свете, Улуар ждал и всматривался. Он увидел, как от туманного облака оторвался клок, сгустился и принял облик невысокой тонкой фигуры – седого, хрупкого на вид старика в очках. Лицо его было незнакомо Улуару, но наваждение, вне всякого сомнения, исходило именно от него; незнакомец буквально излучал осязаемые волны чародейного могущества. Улуар подивился, как это его спутники ничего не видят. Правда, в их теперешнем состоянии им было не до наблюдений: на глазах у них внезапно оказались призрачные повязки, во рту – мнимые кляпы, а на руках и лодыжках – просвечивающие оковы. Народогвардейцы остервенело И бестолково крутились, пытались освободиться от несуществующих пут и повязок, издавая при этом судорожное глухое мычание. Поистине впечатляющая картина. Чтобы сотворить наваждение, способное противостоять физическому сопротивлению, требовалось совершенное чародейное искусство. Неизвестный мастер, кто бы он ни был, не только справился с этим; он одновременно удерживал под контролем сознание пятерых народогвардейцев. Улуар дивился и восхищался.

Незнакомец спокойно подошел к карете, открыл дверцу, заглянул и робко осведомился, словно спрашивая дорогу:

– Мастер Улуар Валёр?

У него оказался приятный, немного неуверенный голос с характерным для Возвышенных произношением. Растерявшийся Улуар молча кивнул.

– Не окажете ли любезность прогуляться со мною, молодой человек?

Улуар ошарашенно уставился на него.

– С вашего позволения, прошу сюда. – Незнакомец, не обращая внимания на извивающихся конвойных, подался вперед, взял пленника за руку и вытянул из кареты.

Улуар оказался на Набережном рынке. Его либо освободили, либо похитили – что именно, он и сам не понимал, да это и не имело значения. Он вконец растерялся. Немного кружилась голова, ноги стали как ватные, его слегка покачивало. На миг он утратил сопротивляемость к наваждению, и ему показалось, будто карета остановилась перед высокой неприступной баррикадой, а пять народогвардейцев и впрямь закованы в железо. Пока он пялился, таинственный чародей что-то шепнул, и все четыре больших колеса кареты подломились одно за другим – великолепное по своей тонкости наваждение, сопровождаемое звуковыми эффектами, работа великого мастера. Испуганные конвойные разразились сдавленными криками.

– Теперь, полагаю, они не скоро очнутся и пустятся в погоню, – безмятежно заметил незнакомец. – Прошу, друг мой.

«Но наваждение мгновенно исчезнет с уходом создателя. Как только незнакомец удалится, народогвардейцы сразу поймут, что их обманули». Тот, должно быть, почувствовал опасения Улуара и поспешил его успокоить:

– После нашего ухода чары будут действовать не менее четырех минут, а то и все девять. Фиакр ждет нас в неполных пяти минутах ходьбы. Не правда ли, замечательно?

Всему этому могло быть только одно объяснение.

– Община Божениль? – высказал догадку Улуар.

– Совершенно верно. Ах, какие приятные воспоминания! Жаль, у нас нет времени посидеть, выпить сидра и поболтать о былом. Ну, как-нибудь в другой раз. Идемте, друг мой. Вот сюда.

Улуар Валёр безвольно последовал во мрак за своим спасителем.

Никто не хотел докладывать о случившемся Уиссу Валёру. Являться к Защитнику с дурными известиями и раньше было делом малоприятным, а теперь стало просто небезопасным. В лучшем случае черного вестника могли облить потоком гнуснейшей брани. Не столь удачливым нередко доставались оплеухи и зуботычины, а иногда их передавали в руки народогвардейцев для крепкой порки. А сейчас и того хуже: за одну неделю двух несчастных вестников лишили чинов и упекли за решетку. Судя по всему. Защитник, печально известный своей вспыльчивостью, становился и вовсе необузданным, что начинало не на шутку тревожить его окружение. Возможно, виной тому были заботы и тяготы его огромной ответственности, ибо за последнее время Защитнику и впрямь выпали беспримерные неприятности и нервы у него сдали, что было вполне естественно. Открытый процесс над «бандой Нирьена», первоначально задуманный как обычный пропагандистский спектакль, принял вовсе нежелательный уклон. Суд был призван возвеличить экспроприационистский режим, но почему-то привел к результатам прямо противоположным. Власти допустили грубейший промах, разрешив обвиняемым защищаться, ибо все пятеро повели защиту с таким искусством, которого никто не ожидал. Что языки у них прекрасно подвешены – в этом не было ничего удивительного, но кто бы подумал, что предатели завладеют мыслями и чувствами собравшихся в зале суда! Публике они просто нравились; абсурд, но исправить положение было уже невозможно. Толпу покоряли тонкое умение сестры и брата Бюлод запутать свидетелей, страстность Риклерка, стойкость Фрезеля, являвшегося в суд с картинно перебинтованной головой. Наибольшие восторги, однако, вызывало красноречие и одухотворенность самого Шорви Нирьена. Потенциальную опасность этих неуправляемых выступлений нирьенистов было невозможно просчитать наперед. Порой начинало казаться, что обвиняемые, чего доброго, еще добьются оправдания. Зловещие признаки вероятности такого исхода были налицо. Вопреки ожиданиям, нирьенизм в Шеррине вновь поднял голову. Люди ворчали, задумывались и даже поругивали политику экспроприационистов. Кое-кто уже ставил под сомнение необходимость продолжения массовых казней, официально именуемых «Чисткой Вонара». Пошли пустые разговорчики об умеренности и терпимости, словно все забыли о требовании экспроприационизма считать терпимость по отношению к подстрекательским речам и писаниям контрреволюционной. Слабые духом заскулили о том, что пора бы прекратить кровопролития, вернуться к нормальной жизни и начать все с начала. Несколько популярных памфлетистов

– у них хватило ума скрыть свои имена – осмелились порицать самого Уисса Валёра; их мерзкие сочинения расползлись по столице и проникли даже в зал заседаний Конгресса.

Немудрено, что все эти дни Защитник был взвинчен и возбужден, раздражителен и особо подозрителен. Немудрено, что он похудел, лицо его приняло зеленоватый оттенок, а внезапные приступы нервного тика и бешенства участились. И не было ничего удивительного в том, что желающих доложить ему о побеге брата не нашлось.

Потом, однако, решили разделить удар поровну и сколотили группу из числа самых доверенных приспешников Уисса; в нее вошли депутаты Пульп, Пьовр, Лемери и Мийетт. А чтобы Защитнику было на ком разрядиться, добавили еще Хорла Валёра и двух из пяти конвойных, которые упустили пленника. Утром посланцы опасливо протиснулись в кабинет хозяина, находившийся в здании Комитета Народного Благоденствия.

Уисс Валёр сидел за бюро с пером в руке. День только начинался, но он проработал уже несколько часов. На нем был хорошо известный в народе черный наряд; одежда и внешний вид Защитника, как всегда, находились в образцовом согласии и порядке. Но глубокие тени под его наводящими ужас глазами говорили о бессонных ночах, а худое лицо выглядело неимоверно измученным. Когда посланцы вошли, он поднял взгляд от бумаг, и глаза его сузились. Появление столь представительной делегации сразу заставило Уисса насторожиться.

Уведомить Защитника о случившемся выпало на долю одного из незадачливых конвоиров. Несчастный народогвардеец заикался на каждом слове, но все же выдавил из себя совершенно неправдоподобную историю: непонятно откуда вдруг взявшаяся на Набережном рынке баррикада; слепившийся из тумана старик в очках; кляпы, повязки на глазах и железные оковы; подломившиеся колеса; а когда наваждение рассеялось – мастер Улуар Валёр бесследно исчез. Второй народогвардеец, тоже переживший все это, мрачно подтвердил рассказ товарища.

Воцарилось гнетущее молчание. Посланцы застыли в ожидании грандиозной выволочки, но Защитник повел себя совсем по-другому. Он молча, с застывшим лицом, уставился в окно; затем, как бы случайно, опустил взгляд на лежавшее на бюро распечатанное письмо, придавленное миниатюрой с портретом молоденькой девушки – красивой, с большими глазами и белокурыми локонами. Уисс еще раз просмотрел письмо, глянул на миниатюру и пододвинул то и другое к пришедшим:

– Прибыло вчера. Извольте ознакомиться.

Заинтригованные посетители, толкаясь у бюро, прочли заляпанное кляксами послание «Фабекского Патриота». Отдельные фразы сразу бросились им в глаза:

«…Старый Возвышенный по имени Кинц во Дерриваль прибудет в Шеррин чинить тебе беды… Они хочут тебя убить… Ежели ты не поймаешь старика с его девчонкой, так они скинут тебя чародейством, будь уверен…»

– Вот, убедитесь, – произнес Уисс тихо, невыразительно и не то чтобы спокойно, но с какой-то железной выдержкой. – Сами видите. Что вы на это скажете?

Высказываться никто не спешил. Наконец молодой депутат Пульп, знающий, что если кто-то и пользуется скоропреходящим расположением Защитника, так именно он, бесстрастно заметил:

– Собрат, события минувшей ночи подтверждают истинность этого сообщения. Старый уродец чародей действительно существует, он проник в Шеррин и строит тебе козни. Следовательно, его нужно изловить и уничтожить, ибо враги Защитника Республики – враги Вонара.

– Верно, – согласился Уисс, величественно кивнув. – Среди моих так называемых приверженцев нашелся хотя бы один, кто не побоялся сказать мне правду в лицо и на кого я могу опереться. Прямота депутата Пульпа достойна всяческого одобрения. Но даже до лучших и умнейших из вас, похоже, не доходит весь смысл случившегося. Как всегда, мне приходится додумывать все самому. Ну же, что, по-вашему, из этого следует?

– Следует поднять на ноги Народный Авангард, Вонарскую гвардию и жандармерию и сделать все возможное, – рискнул высказаться Пьовр.

– А то мы не знаем! – отрезал Уисс. – Неужто ты так глуп, что не можешь предложить ничего нового? Враг нам известен. И он уже нанес первый удар. Не станешь же ты утверждать, что он действует в одиночку или с помощью всего лишь какой-то девчонки?

– Вполне возможно, – впервые подал голос Хорл Валёр. Он, как обычно, был уныл и подавлен, но нашел в себе силы возразить своему грозному отпрыску: – Если у этого Кинца во Дерриваля достанет чародейной силы, он вообще может обойтись без помощников.

– Ну, конечно, отец, от тебя я и не ждал ничего другого. Этот предатель из бывших Возвышенных, разумеется, вызывает у тебя уважение и восторг. Может, ты даже доволен, что он объявился в Шеррине? – Уисс не стал ждать ответа на свой чисто риторический вопрос. – Но нет, не испытывай мой здравый смысл подобной чушью. Он не способен действовать в одиночку. Тут разветвленный заговор. Я давно это подозревал, теперь же окончательно убедился. Нам еще неизвестны истинные размеры заговора – число участников, их имена и местонахождение, – но это со временем выяснится. Заговорщики, весьма вероятно, просочились в Конгресс, а возможно, даже в Комитет Народного Благоденствия. И пока все не будет расследовано надлежащим образом, тень подозрения лежит на всех вас.

Уисс вперил испытующий взгляд в каждого из присутствующих, и у каждого душа ушла в пятки. Лишь депутат Пульп встретил его взгляд в упор и, не дрогнув своим мраморным ликом, заметил:

– Я восхищаюсь мудростью и решимостью Защитника. Я безоговорочно поддерживаю его предложение и в доказательство этого готов лично возглавить охоту на бывшего Возвышенного Кинца во Дерриваля и его сообщницу. Ради этого я пойду на все возможное и невозможное.

– Отлично. Именно это мне и хотелось услышать. Что ты намерен предпринять, собрат?

– Мы располагаем именами предателей, описанием старика и портретом девушки. Нам известно, что они проникли в столицу недавно. Это существенно. Я поставлю на ноги гвардию и жандармов. Я закажу с миниатюры гравюру на дереве, распечатаю и расклею по всему городу. Я соберу пятерых народогвардейцев, видевших старика, составлю с их помощью словесный портрет, по которому художник, быть может, создаст похожий облик, и распространю изображение точно так же. Я поручу надежным агентам прочесать все гостиницы и пансионы – не появлялись ли там в последнее время новые жильцы. И также, само собой разумеется, передам всю имеющуюся информацию Нану – пусть запустит на поиски своих гнид. Буду просить Защитника, чтоб его родные расширили общение с шерринскими домами и памятниками. Это, понятно, лишь для начала. Если перечисленные меры не дадут быстрых результатов, подумаем о других путях. Положитесь на меня, я испробую все имеющиеся возможности.

Тут Уисс, впервые с начала разговора, поднялся с кресла.

– Ум, напористость, проницательность, решимость, расторопность, преданность. От истинных патриотов ничего другого я и не ожидаю. – Бесцветные глаза Защитника увлажнились, он воздел руку. – Собрат Пульп, приветствую тебя от всего сердца. Ты – мое второе «я».

– Защитник! – депутат с чувством пожал протянутую руку, и тень румянца впервые легла на мраморную белизну его щек.

Остальные тревожно переглянулись.

– Так ступай и будь моим охотничьим псом! – повелел Уисс. – Уверен, ты преуспеешь. А вы берите пример с нашего безупречного патриота.

Правда, Защитник не уточнил, в чем именно надлежит брать пример.

Уисс Валёр еще раз пожал руку своему главному приспешнику.

– Задача перед вами поставлена, – объявил он присутствующим. – Теперь за дело. Отныне вы поступаете в распоряжение депутата Пульпа. Учитесь у него, как надо работать.

Злобные взгляды впились в великовозрастного мраморного купидона, но Пульп не обратил на это внимания. Его голубые глаза, холодные и блестящие как лед на солнце, были пусты: он ушел в себя.

– Ступайте, – приказал Уисс, и депутаты-марионетки, послушные воле своего хозяина, гуськом потянулись из кабинета. – Отец, останься.

Хорл неохотно остановился.

– Ты изучал чародейство и должен знать многих вонарских мастеров по этой части. Тебе знакомо имя Кинца во Дерриваля?

– Мне приходилось слышать о нем, – признался Хорл.

– Ага, я не ошибся – я прочел это в твоих глазах. Я вижу тебя насквозь, отец. Что ты можешь рассказать о предателе Дерривале?

– Очень мало. Я слышал, он великий гений и великий отшельник по сравнению с другими адептами нашего тайного знания.

– И только-то? Если ты знаешь что-то еще, будь уверен – я все из тебя вытяну. Отец, ты не сможешь ничего утаить от меня.

– Мне нечего утаивать.

– Что ж, возможно, и так. Будущее покажет. Представь себе, я ничего не упускаю Почти ничего. – Уисс резко оттолкнулся от бюро и принялся расхаживать по кабинету. – У меня прекрасное зрение, я вижу все – и вижу ясно. Далеко не все понимают, что от моего взгляда невозможно укрыться. Те же, кто недооценивает мою проницательность, порой совершают глупую ошибку и начинают строить козни. Но никаким заговорщикам не обмануть бдительности такого, как я. Ведь я почти не нуждаюсь в сне, как ты знаешь, я могу бодрствовать по многу ночей подряд, что нередко и делаю. Это дает мне дополнительное время, продлевает сознательное существование. Я дорожу этими украденными у забытья часами, стараюсь распорядиться ими наилучшим образом и поэтому, конечно, вижу гораздо больше, чем все думают.

Хорл со страхом глядел на сына.

– Например, тебе могло показаться, будто я не заметил, с каким удовольствием ты воспринял известие о бегстве моего брата Улуара. – Уисс резко обернулся, и Хорл вздрогнул. – Ты ведь обрадовался, верно, отец? Обрадовался?

– Не отрицаю, – тихо промолвил Хорл.

– Ты хотя бы не лицемеришь, и на том спасибо. Что ж, радуйся, пока есть время, ибо я непременно верну брата. У меня все еще остаетесь ты, Евларк и Флозина. Объединив усилия, вы обнаружите, где скрывается Улуар. Даю вам на это двое суток.

– У Улуара вполне достанет могущества, чтобы оградить себя от наблюдения. Не думаю, что мы способны его найти.

– А если б могли, так не захотели, да? Я вижу тебя насквозь, отец. Знаю, ты уповаешь на то, что Евларку и Флозине тоже удастся меня обмануть. И ты, конечно, был бы рад, если бы они совместно выступили против меня. Ты и сам бы охотно к ним присоединился, откройся перед тобой такая возможность. Разве не этого ты желаешь?

– Я желаю, чтобы они спаслись.

– Они, но не я! Мою отрубленную голову могут насадить на пику и носить по улицам, а ты и бровью не поведешь. Или нет? Ну, так не надейся на это. Я сумею себя защитить, я неуязвим. Брат и сестра знают, чем грозит им предательство, и никогда на него не пойдут. Что до Улуара и его спасителя из бывших Возвышенных, то их доставят сюда через несколько часов, и впредь этот Кинц во Дерриваль поставит свои таланты на службу святому делу патриотов. Я поговорю с ним и перетяну на свою сторону. Вижу, ты не веришь, что мне это удастся, но ты ошибаешься – я способен убедить кого угодно и в чем угодно. Кинц во Дерриваль станет моим сторонником и разоблачит всех изменников в моем окружении. И когда предателей уничтожат и суд над Нирьеном завершится вынесением надлежащего приговора, мы подавим мятежи в провинциях, ликвидируем угрозу вторжения из Стрелла, а иностранные державы признают Республику-Протекторат, – когда все эти вопросы будут раз и навсегда решены, вот тогда мы сможем позволить себе отказаться от террора и приступить к построению в Вонаре образцового государства. У больного тела надлежит отсечь пораженные гангреной конечности и выжечь заразу каленым железом; тогда останется всего лишь помочь ему залечить раны и полностью восстановиться.

– Останется? Но что останется? – пробормотал Хорл. – Да ничего не останется.

– Не вечно же нам купаться в морях крови, – продолжал разглагольствовать Уисс. Слова лились из него безудержным потоком, словно прорвало плотину. – Недолго ждать, когда Вонар очистится, очистится полностью, смыв с себя последние пятна позора, и тогда он превратится в прекрасное, идеальное, мирное и правовое государство. За это стоит заплатить любую цену. Что? Разве не так? Нечего пялиться на меня, как коза на бикен. Боишься возразить? А может, крыть нечем? Давай, выкладывай честно, что ты об этом думаешь.

– Я думаю, тебе не мешало бы отоспаться.

– Ты что, шутки изволишь шутить? – К бледным щекам Уисса прилила кровь. – Или хочешь вывести меня из себя? Берегись, даже мое терпение небезгранично. Ступай прочь, отец. И зачем только я пытался с тобою поговорить? Знал же, что это бессмысленно, что даром трачу время! Убирайся! Ты ждешь не дождешься, чтобы я тебя отпустил, я это знаю. Так убирайся! Слышишь? Пошел вон! Вон!

Уисс не говорил – визжал. Глаза у него вылезли из орбит, жилы на шее и на висках грозили лопнуть от напряжения.

Хорл с облегчением ретировался. Выскочив в коридор, он, однако, остановился и прислушался. По ту сторону двери Защитник Республики вновь принялся лихорадочно мерить шагами свой кабинет. Он уже не ходил, а метался. Хорл Валёр задержался, навострив уши, однако его сын по-прежнему не находил покоя, и шаги отдавались по половицам раскатистой дробью. Минуты уходили одна за другой, а дробь шагов все не смолкала. Все не смолкала. Не смолкала.

28

– И как вы поступили с Улуаром? – спросила Элистэ. Она сидела перед камином в плетеном кресле у дядюшки Кинца. Начинало смеркаться. Окна были зашторены, горели свечи. Над головой, скрипя половицами, расхаживал верхний жилец. За стеной кто-то пел, неимоверно фальшивя. В углу тихо гудела и мурлыкала Глориэль. Нормальные шумы нормальной жизни.

– Отвел бедного паренька к Северным воротам, снабдил деньгами, чтобы тот смог добраться до Ворва, а уж там он, конечно, сумеет схорониться. Проследил, как он прошел под воротами, и вернулся сюда – отдохнуть и побыть в одиночестве. Я так устал, дорогая моя.

– Еще бы! Но, дядюшка, как вам удалось вывести его под Буметтой?

– Ну, тут мастер Улуар не нуждался в моей помощи, это было проще простого. Ему вполне хватило собственных сил запутать Буметту. Позволю заметить, что Буметта не очень умна. Куда ей до моей Глориэли. Правда, голубушка?

Чувствительница самодовольно пискнула из своего угла.

– Буметта руководствуется самыми благими намерениями, но ее кругозор весьма ограничен. Обмануть ее проще простого.

– Хм-м. Вам, быть может, и просто. Но, дядюшка Кинц, правильно ли вы сделали, отослав Улуара Валёра? Раз уж у него есть дар, не мог бы он посодействовать вам в освобождении остальных – своих собственных родичей и Шорви Нирьена?

– В принципе – да, но на самом деле все не так просто. Несчастного Улуара предали, запугали, избили и подчинили, да так, что новых испытаний, мне думается, он просто не вынесет. Увы, он сломлен. Будем надеяться, что со временем нанесенные его душе раны залечатся, но пока не стоит рассчитывать ни на его чародейные силы, ни на действенную помощь. Пусть лучше вернется на родину, отдохнет и придет в себя. Что до вызволения Шорви Нирьена – боюсь, это мне не по силам.

– Вам, дядюшка?

– Да, мне. Видишь ли, дорогая моя, мастер Шорви Нирьен, бедная его душа, заключен в «Гробницу», а ее гробовое молчание даже я не сумел одолеть, как ни старался.

– Гробовое молчание? Вы хотите сказать, что пытались общаться с самой «Гробницей»?

– Много раз. Но она не отвечает. Нет, она пробудилась, тут я уверен; она меня слышит, но говорить не желает – а быть может, просто неспособна. Судя по всему, она утратила дар общения или забыла о нем. Я исключаю, что так задумал ее строитель, и потому прихожу к единственному возможному выводу – «Гробница» сошла с ума.

– Сошла с ума?!

– Иначе не объяснишь. Бешенство, ужас, злоба и отчаяние многочисленных заключенных поглотили ее сознание. Она не в состоянии ни общаться, ни понимать, ни внятно высказаться. Чудовищная несправедливость! Молчание обрекло ее на одиночество, ее, великую гранитную твердыню; не дай Провидение такую участь ни единой Бездумной. Несчастная, несчастная «Гробница». Когда-нибудь, возможно, она обретет язык, но сейчас одинока, нема и безумна.

– Значит, о заключенных – нирьенистах и всех прочих – вам ничего не удалось разузнать?

– Почти ничего. Мастерица Флозина Валёр содержится в «Гробнице». Нирьен и его друзья находятся там же, это я установил. А сверх того мне ничего неизвестно.

– Так что теперь делать, дядюшка?

– Дитя мое, у меня нет ответа. Давай-ка займемся тем, что имеет к нам самое прямое отношение. Скажем – ты делала упражнения, какие я предписал?

– Почти все, дядюшка. По мере сил. – Элистэ виновато потупилась и добавила: – Но я не вижу в них никакого смысла. У меня ничего не получается, как есть ничего.

– Проверим. Следи, дитя мое. – Кинц опустил голову и принялся бормотать себе под нос. Через две-три секунды в комнате появилось много бабочек размером с десертную тарелку – дивные создания с прозрачными разноцветными крылышками.

– Ой, как красиво! – всплеснула руками Элистэ.

– Это не все. Прислушайся.

Бабочки запели, и нежный их хор скорее напоминал соловьиные трели, нежели звуки, издаваемые насекомыми. Элистэ с удивлением уставилась на ближайшую бабочку и между прозрачными радужными крылышками насекомого обнаружила крохотную головку с клювом, дрожащее горлышко, округлую грудку и пернатый хвост миниатюрной птички. Она вытянула палец – тотчас же бабочка-птица подлетела и уселась на него, не переставая петь.

– Ой, дядюшка Кинц, – зачарованно выдохнула Элистэ, – это самое прелестное из ваших созданий!

– Я в восторге, дорогая моя, что она тебе понравилась. А теперь заставь ее исчезнуть.

– Не могу, она такая красивая.

– Дитя мое, умоляю, постарайся.

– Ну, ладно, попробую. – Элистэ сосредоточилась, напрягла сознание, но и несколько минут спустя бабочка-птичка отнюдь не сгинула; она по-прежнему пела, переливаясь всеми цветами радуги. Элистэ расслабилась и вздохнула: – Простите, дядюшка. Я старалась как могла.

– Странно. Странно. Не понимаю, в чем дело.

– Я же вас предупреждала. Мне это просто не дано.

– Дорогая моя, небольшие способности у тебя есть. Честно говоря, очень маленькие, но я готов поставить на кон мои долгие годы учения, что в тебе есть «нечто» и это «нечто», если его развить, поможет тебе не поддаваться чародейному наваждению. Давай проверим. Для начала – чувствуешь ли ты в эту минуту, что на твое сознание воздействуют извне?

– Да, – сразу ответила Элистэ. – Это я способна почувствовать и сразу понимаю, что передо мной наваждение.

– Великолепно, дорогая моя. Просто великолепно. Это действительно трудно – распознать наваждение. Остальное сравнительно легко. Раз убедилась, что это наваждение, – просто-напросто отмети его.

– Но я не могу, дядюшка. Я знаю, что оно призрачно, но от этого оно не исчезает.

– Тут возникла помеха, которую мы проглядели.

– Не переживайте, дядюшка. Ваши наваждения такие милые, что я с радостью им поддаюсь. Готова любоваться на них целыми днями.

– Здесь я, возможно, и ошибался. Отсутствует побудительный стимул Попробуем что-нибудь другое, не столь милое.

Он махнул рукой, и бабочки-птички, к большому разочарованию Элистэ, пропали. Затем Кинц что-то произнес, и возник новый образ. Между кроватью и бюро заворочалась какая-то гнусная тварь – огромное обезьянье туловище, поросшее шерстью, бородатая рогатая козлиная голова, но с клыками, грязный петушиный хвост и торчащие над лопатками нелепые недоразвитые крылья. Жесткая шерсть существа была заляпана пометом и грязью и кишела паразитами, по лапе стекала моча, собираясь на полу в лужицу. У них на глазах тварь раскорячилась и нагадила; воздух наполнился чудовищным зловонием.

– Ну, не отвратителен ли он? Не мерзок ли? – спросил дядюшка Кинц со скромной гордостью. – Правда, невероятная гадость? Не бойся, дорогая моя, он не причинит тебе никакого вреда. А теперь смелее, дитя, заставь его исчезнуть. Я уверен, у тебя получится. Только не позволяй ужасу овладеть сознанием.

Элистэ хихикнула.

– Ой, дядюшка, такого безобразия я в жизни не видела! Он потешный, мне он нравится.

– Так заставь его исчезнуть, дорогая моя.

– Но я не хочу, пусть еще немного побудет!

– Я рассчитывал совсем на другое, – растерянно и не без разочарования заметил Кинц, махнул рукой, и тварь сгинула вместе с исходящей отнес вонью.

– Пожалуйста, дядюшка, верните его!

– Вероятно, требуется совсем другой подход. Попробуем еще раз, – произнес Кинц. Из коврика выросли крохотные цветущие яблони; повеяло нежным ароматом.

– Чудесно, – улыбнулась Элистэ.

– То ли еще будет. Смотри.

Под деревцами возникла кукольная фигурка девушки: тонкий стан, красивое лицо, большие глаза, волна белокурых волос.

– Это же я!

– Несомненно, дорогая моя. Но смотри дальше.

Рядом с ней появилась другая фигура, на сей раз мужская, – молодой человек, высокий, стройный, подвижный, с острыми чертами, черноволосый и черноглазый.

– Дреф? – Элистэ нахмурилась. – Дядюшка, что вы задумали?

Молчание.

Две маленькие фигурки шли под цветущими деревьями. Мужчина обнял девушку за талию, она же склонила голову ему на плечо.

Щеки Элистэ покрылись румянцем.

– Дядюшка, это не смешно! – воскликнула она. – И даже несправедливо! Мне это не нравится.

Молчание.

Неслышный ветерок всколыхнул крохотные ветви, и малюсенькие лепестки дождем осыпались на волосы девушки. Молодой человек смахнул их, и девушка наградила его улыбкой.

– Дядюшка, я вам доверилась, а вы надо мной издеваетесь. Как вам не стыдно! Как вы могли?!

Молчание.

Молодой человек поцеловал девушку в губы.

Элистэ вскочила На глазах у нее выступили слезы.

– Не хочу этого видеть! – закричала она. – Не желаю!

Ее переполняли злость и стыд. И как солнечный свет, пропущенный сквозь линзу, так и все ее возмущение и решимость сфокусировались на миниатюрной пасторальной сценке. Впервые упражнения, которыми она исправно занималась все эти дни, обрели для нее реальный смысл – они научили ее, что такое полное неприятие и как его добиться.

Деревца, цветы и кукольные фигурки исчезли в мгновение ока.

– Ну и ну! – сказал Кинц. – Какие страсти, дитя мое.

Она ошеломленно поглядела на пустой коврик, подняла взгляд на Кинца и вновь посмотрела вниз.

– И это сделала я?

– Воистину ты, моя дорогая, и еще как успешно Поздравляю! Я горжусь моей красавицей племянницей. – Элистэ продолжала во все глаза смотреть на дядюшку Кинца, и его восторги уступили место замешательству. – Дитя мое, ты не гневаешься? Я уже сожалею, что прибегнул к такому недостойному приему. Ты прощаешь своего старого дядюшку?

– Ну, конечно. О чем говорить! Но наваждение – оно и вправду исчезло по моей воле? Это не вы его уничтожили?

– Разумеется, нет. Разве тебе самой ничто не подсказывает?

– Нет… то есть, может быть… не уверена…

– Недостает уверенности и самоконтроля, но ежедневные упражнения разовьют и то и другое. Ты ведь продолжишь упражнения, дорогая моя? Теперь, когда убедилась, что дело того стоит?

– Убедиться-то убедилась, но радости от этого мало. Убедиться, что наваждения – всего лишь тени, узнать, что мысль, простое усилие сознания способны их уничтожить… Чары наполовину утратили для меня свою прелесть и тайну.

– Увы, дитя мое, это печальная правда. Такова плата за знание. И все же натренированный разум надежно защищает от наваждений. Я хочу быть уверенным, что разум моей племянницы недоступен внушениям.

– Я тоже, так что придется привыкнуть видеть вещи в их истинном свете. Я продолжу упражнения, дядюшка.

– Отлично, моя дорогая. Полагаю, ты об этом не пожалеешь.

Дядюшка Кинц вскоре ушел – последнее время он ночами общался с конными статуями в районе столичного Арсенала. Элистэ вернулась к себе, смирившись с тем, что в очередной раз будет ужинать в одиночестве. Но тут она ошиблась: Дреф вошел следом за ней. Она не видела его и не говорила с ним уже двое суток – он все время где-то пропадал. Элистэ сразу поняла: что-то произошла – вид у него был подавленный и усталый. Он был сам на себя не похож.

– Дурные известия? – тревожно спросила она.

– Да. Вы лучше присядьте.

Она села. Судя по всему, дурные известия имели к ней самое прямое отношение. С нарастающим беспокойством Элистэ следила, как он вынул из кармана бумагу, развернул, разгладил и положил на стол.

– Полюбуйтесь. Вечером расклеили по всему городу.

Элистэ осторожно взяла бумагу и прочитала:

«Распоряжение Комитета Народного Благоденствия: НАГРАДА В СТО РЕККО за сведения, которые помогут задержать…»

Это превзошло ее самые мрачные опасения. Два портрета, два врага народа, два имени: бывший Возвышенный Кинц во Дерриваль, бывшая Возвышенная Элистэ во Дерриваль. Описание внешности разыскиваемых верно до последней мелочи. Изображения: две гравюры на дереве грубой работы – дядюшки Кинца, весьма неточное, и ее, удивительно похожее – лицо сердечком, широко расставленные глаза, изгиб губ, все как есть.

Недоумевая, Элистэ долго изучала бумагу.

– Нам никогда не установить наверняка, откуда у них ваши имена и изображения, но кое о чем я догадываюсь, – ответил Дреф на ее невысказанный вопрос. – Помните, в Дерривале отряд собратьев добрался до домика вашего дяди? Их не остановило наваждение, скрывающее тропинку, они прекрасно знали, куда идут.

– Я тогда так и не поняла, в чем дело. Дядюшка Кинц говорил, что за нами, должно быть, следили, но я не представляю, каким образом.

– Я тоже, но зато догадываюсь, кто именно. Сестрица тогда заявила мне на прощанье: «Но погоди, может, и мне известно такое, о чем ты не знаешь». Боюсь, она не шутила.

– Стелли? Но что она могла узнать и что сделать? И почему вы ничего мне не сказали?

– Я тогда не придал ее словам большого значения. Возможно, тут я ошибся. У вашего отца не было устройства, с помощью которого она могла бы нас выследить? Скажем, подзорной трубы, изготовленной одним из ваших талантливых предков?

– Не знаю. Страшно подумать, что они рылись в наших вещах.

– Ну, это еще полбеды. Безусловно, однако, что ясновидение, которое так помогло нашим обремененным заботами друзьям в Комитете, не проникает дальше столичных ворот, а то с чего бы им заваривать всю эту кашу? Вы понимаете, какая вам грозит опасность?

Элистэ разглядывала свое изображение. Невероятное, просто удивительное сходство. «Награда о сто рекко…» Ей с трудом в это верилось. Она молча кивнула.

– Не вздумайте выходить на улицу. Отныне вам предстоит скрываться в этих стенах.

Скрываться. Здравая мысль. Она словно очнулась.

– А как же дядюшка Кинц? Он только что ушел. Откуда ему знать про плакат? Нужно его догнать, предупредить…

– Спокойнее. Во-первых, ваш дядя не слепой, и раз уж он вышел, то наверняка увидит плакат – их расклеили по всему городу.

– Но он такой рассеянный, он просто не обратит внимания…

– Во-вторых, у нас нет причин бояться за мастера Кинца – способности надежно ограждают его от обычных опасностей. Волнуюсь я главным образом за вас. Не следовало вам возвращаться в Шеррин.

– Тогда у нас не было выбора.

– Теперь есть. Я вам устрою побег. Мы переправим вас в Стрелл.

– Ничего подобного. Я не поеду, и на сей раз вам придется с этим смириться. Прошу – оставьте при себе ваши бесконечные доводы и не называйте меня неразумным ребенком. Сперва выслушайте, что я хочу сказать. Поймите, именно сейчас я не хочу бросать дядюшку – бросать одинокого беглеца в незнакомом городе, который, вероятно, кажется ему чужим враждебным миром. Со мной ему спокойнее, а вам ведь нужно, чтобы он чувствовал себя спокойным и довольным, верно? В противном случае он не сможет помочь вашему Нирьену. Кстати о Нирьене. Разве вы сами не просиживаете с единомышленниками дни и ночи, обсуждая планы вызволения наставника? Знаю, отвечать вы не станете, тогда я задам другой вопрос: у вас есть лишнее время на организацию моего побега? Времени потребуется немало, а у вас хлопот выше головы. Не лучше ли подождать, пока судьба мастера Нирьена решится в ту или иную сторону?

– Напрасно боитесь, что я назову вас неразумным ребенком. Вы меняетесь прямо на глазах.

– Нет, всего лишь взываю к здравому смыслу. Я останусь в этой квартире и затаюсь как мышка. Соседи видели меня редко, да и то мельком, теперь же не будут видеть совсем. Я сменю прическу, чтобы не так походить на портрет. Во всяком случае, сходство не столь уж полное – разве у меня такой острый подбородок? Я буду вести себя так, как нужно, но из Шеррина не уеду. Это мое последнее слово.

– Будь в моих силах заставить вас уехать, не сомневайтесь, я бы это сделал. Оставаться в столице для вас – чистое безумие, неужели не ясно? Как вам объяснить…

– Ох, Дреф, не стоит драматизировать. Здесь я в сравнительной безопасности; тем более что ждать недолго – как только дядюшка управится со своим делом. Так будет лучше для всех.

– Для всех, но не для вас. Ваше безрассудное упрямство…

– Лучше позаботьтесь о Шорви Нирьене, он нуждается в этом больше, чем я. Как идет суд?

– Как и следовало ожидать. Шорви и остальные слишком хорошо защищаются, их красноречие весьма досаждает Государственному обвинителю, судьям и присяжным Народного Трибунала. Я думаю, этому положат конец – обвиняемым скоро заткнут рты.

– Вы хотите сказать, что Нирьена с друзьями убьют до окончания процесса?

– И лишат Кокотту ее законного лакомства? Вряд ли. Куда вероятнее, что под каким-нибудь надуманным предлогом Шорви просто лишат права защищаться, и это решит исход дела.

– Что вы тогда предпримете, Дреф? Я ведь знаю, вы что-нибудь да сделаете.

– Я? Если уж сам Кинц во Дерриваль признался, что бессилен одолеть молчание «Гробницы», то на что надеяться мне?

– Ложная скромность вам не к лицу; ваши надежды не имеют границ, как и ваша смелость. Я знаю, вы с друзьями обязательно попытаетесь помочь Нирьену, и бессмысленно вас от этого отговаривать. Вы твердили о моем безрассудном упрямстве. Ха! Я уповаю лишь на то, что вы не дадите себя убить. Своей смертью вы отнюдь не послужите Шорви Нирьену, а без вас на свете станет скучнее.

– Вот уж не чаял, что моя персона вызовет столь глубокое сочувствие! Что ж, я постараюсь, не обрекать вас на скуку.

– Постараетесь? И только-то? Вы, если захотите, способны на большее.

– Возвышенная дева, я начинаю подозревать, что вас волнует моя судьба.

– Разумеется, волнует, – вырвалось у нее против воли. Как некстати! Глупо. Обидно. Но слова сказаны, и она запнувшись продолжила: – Вы слишком умный и занимательный собеседник, чтобы умереть молодым. Я не выношу расточительства.

Так небрежно, так бесстрастно могла бы сказать только сама Цераленн. Элистэ покосилась на Дрефа – интересно, заметил ли он ее невольный ляпсус? Ей показалось, что он на миг помрачнел – от разочарования? Впрочем, скорее всего именно показалось.

– Вот как? Совсем не в стиле Возвышенных, но годы и жизненный опыт, несомненно, избавят вас от этого недостатка.

Как всегда, он побил ее своей невозмутимостью. У нее должно было бы полегчать на душе, однако не полегчало.

– А пока что, – продолжал Дреф, – не стоит из-за меня волноваться. Куда большего внимания сейчас заслуживает совсем другое.

– Например?

– Ваш дядя. Если не ошибаюсь, в самое ближайшее время он намерен освободить Евларка Валёра.

В столичном Арсенале царил вечный полумрак. Дни и ночи незаметно сливались, переходили друг в друга, и в ровном однообразии жизни их было не различить. Евларк Валёр потерял счет дням заключения – время для него застыло на месте. Он уже не вспоминал о Ворве, родной провинции с ее заболоченными лугами, высоким небосводом, мирной и вольной жизнью. Все это кануло в прошлое, вероятно, навсегда. Теперь он существовал в мире каменных стен и дверных засовов, железных оков, жестокосердных тюремщиков и огненных видений Заза, к которой был прикован цепью. Постылое постоянное общение с Чувствительницей привело к возникновению между ними особых уз, которые были ему в высшей степени тягостны. Он проник в сознание Заза – и так основательно, что расстался с душевным покоем. Стремление убивать снедало Заза денно и нощно, и Евларк все время ощущал гнет ее кровожадного вожделения. Он был изнурен и подавлен, пребывал в отчаянии, однако не решался протестовать. Огромные кулаки кузена Бирса напрочь выбили из него саму мысль о бунте. Раз Уисс решил, что ему, Евларку, надлежит оставаться здесь, значит так тому и быть до тех пор, пока Защитник не передумает.

Сломленный и раздавленный, Евларк искренне полагал, что все остальные чувствуют себя точно так же. Вот почему он удивился не меньше своих тюремщиков, когда Арсенал загорелся в самом прямом смысле слова. Правда, в отличие от стражей, Евларк сразу распознал чародейную природу огня.

Он спал, так что время, надо полагать, было ночное. Ему снился пламень, зеленый огненный выдох дракона в самую гущу толпы, – обычные видения помешанной на насилии Заза. Пробудили его истошные вопли народогвардейцев. Евларк разлепил веки и ужаснулся. Ему показалось, что он все еще барахтается в огненных грезах Заза. Со всех сторон взлетали языки пламени и рассыпались искрами, дым валил удушливыми клубами, метались обезумевшие народогвардейцы. Евларк жалобно вскрикнул, но тут выработанное суровыми упражнениями мастерство пришло ему на помощь, и он распознал действие чар, разом увидел наваждение во всей его силе – работу поистине великого мастера, соединившего обман зрения с безупречным воздействием на слух, обоняние и осязание. Евларк слышал треск пламени, вдыхал едкий дым, ощущал его привкус на языке и горечь в горле, чувствовал на коже обжигающее дыхание огня. Отменный спектакль, но кто же его поставил?

Народогвардейцам, однако, было не до художественных изысков. Они видели самый настоящий пожар. Что двигало поджигателем, кто он и чем завершится этот ужас – уж не гибелью ли незаменимой Заза? – над этими вопросами у них не было времени задуматься. Как и над диким бешенством Защитника, который наверняка разжалует, а то и арестует офицеров караула. В мыслях у народогвардейцев было только одно – спасаться, и как можно скорее, ибо в подвалах Арсенала хранилось достаточно пороха, чтобы поднять на воздух весь округ, если огонь доберется до бочек. Задыхаясь и кашляя, ослепленные народогвардейцы ринулись к деревянным дверям, которые тоже начали заниматься огнем.

Но элементарная человечность, не говоря уже о прямых должностных обязанностях, требовала спасти пленника. Не мог же несчастный просто так сгореть заживо, тем более что он приходился родным братом самому Защитнику? Поэтому начальник караула и капрал бросились к Евларку. У начальника имелись два ключа: один – от ножных оков, которыми пленник был прикован к Чувствительнице, другой – от ошейника, прикрепленного цепью к вделанной в стену скобе.

Евларк с любопытством следил за собственным освобождением. В его глазах наваждение было одновременно и жизнеподобным, и призрачным. Оковы с ошейником щелкнули и упали, народогвардейцы же видели совсем другое – замки заело. Начальник караула, ругаясь на чем свет стоит, перебирал ключи, пробовал то один, то другой, совал в скважины, дергал, поворачивал

– все без толку: замки не открывались. Капрал выстрелом из пистолета перебил цепь в том месте, где она крепилась к скобе, однако в его восприятии цепь осталась невредимой. А призрачное пламя тем временем разгоралось; языки его взлетали по стенам, плясали на потолочных балках и уже лизали серебристые бока Заза. От чудовищного жара трещали волосы, одежда начала тлеть, кожа пошла волдырями. Народогвардейцы не выдержали. В последний раз с жалостью глянув на обреченного, они молча рванулись к выходу.

Евларк проводил их взглядом, и не подумав встать. Они бежали, кидаясь из стороны в сторону, подскакивая и как-то нелепо горбатясь. Все это напомнило Евларку ужимки клоунов, потешавших народ на сельских ярмарках в Ворве. За спиной у него беспокойно завозилась и загремела Заза, испустив из обоих рыл по тоненькой струйке вполне настоящего ядовитого дыма.

– Она, похоже, слегка взволнована, – раздался мягкий неуверенный голос, несомненно принадлежавший Возвышенному. – Неужели ее могло испугать наваждение?

Евларк обернулся и увидел пожилого кавалера – тот как бы выступил из завесы огня. Незнакомец был невысок, худ, сед, очень хрупок и к тому же в очках. В распахнутых его глазах сияла детская безмятежность. Но именно от него – тут не могло быть никакого сомнения – исходила великая чародейная сила.

– Наваждения на нес не действуют – она их попросту не воспринимает, – объяснил Евларк. – Но ее взбудоражило необычное поведение людей.

– Что за удивительное создание, просто поразительно. С каким удовольствием я бы с ней пообщался! Но, увы, сейчас не время и не место. Быть может, как-нибудь вечерком, в другой раз. Теперь же нас ждут дела поважнее. Вы готовы, мастер Валёр?

– Готов? К чему?

– Уйти отсюда.

– В самом деле? Я могу уйти?

– Разумеется, мой бедный друг. Отныне вы свободны.

– Уиссу это не понравится.

– Ничего, как-нибудь переживет.

– Но каково придется моим родным – брату, сестре и отцу?

– Ваш брат Улуар уже покинул Шеррин. И вы, если решитесь, можете сегодня же ночью отправиться в Ворв.

– На родину…

– Вслед за этим я намерен вызволить вашу сестру и отца.

– Да? – Евларк совсем растерялся.

– Мне неприятно, что моих коллег по тайному знанию заставляют профанировать высокий дар. Поймите, мне оскорбительно это видеть. Этому нужно положить конец.

– И вам такое под силу?

– Судите сами. – Незнакомец обвел рукой пылающий подвал.

– Община Божениль?

– О, тут есть о чем вспомнить!

– Воистину. Но кто вы?

– Все объясню по дороге. Неподалеку нас ждет экипаж. Идемте же, друг мой. Прошу сюда.

На этот раз охотников идти к Уиссу с дурной вестью не нашлось. Даже любимчик Защитника депутат Пульп не посмел доложить ему о втором побеге. Два часа мудрые головы в Комитете Народного Благоденствия мучительно искали выход. Не придумав ничего путного, они в конце концов остановились на письме. Одинокий гонец перед самым рассветом отнес сложенное вдвое послание, подсунул в освещенную щель под дверью кабинета Защитника и спасся бегством, не став дожидаться, пока листок исчезнет, словно втянутый ураганом.

Никто не видел, как отреагировал на послание Уисс Валёр. Если он и бесновался, то за закрытыми дверями. Двое или трое членов Комитета, явившиеся спозаранку, утверждали, что безмолвие рассветного часа нарушал грохот, словно Защитник швырял стулья о стены своего кабинета, однако никто не мог подтвердить их слова. Потом призвали стекольщиков вставить в окна кабинета новые стекла; отчего разбились старые, так и осталось невыясненным.

Защитник заперся в своем святилище, откуда не поступало ни устных, ни письменных указаний. Члены Комитета ходили мимо дверей на цыпочках, замирая от ужаса. Впрочем, Комитет Народного Благоденствия вполне мог функционировать и в отсутствие своего главы; он распорядился ужесточить бдительность, усилить охрану двух оставшихся пленников и произвести новые аресты. Самого Уисса было не видно и не слышно – зловещий признак.

Только по прошествии полутора суток из-под двери вылетела в коридор записка, на которую тут же набросились изнывавшие от неопределенности патриоты и из которой они уяснили, что Защитник хочет видеть отца. За Хорлом послали, и он вскоре пришел.

Хорл выглядел подавленным и нервничал, как всегда, а может быть, больше, чем обычно. Внимательные наблюдатели заметили, что старик простоял перед кабинетом сына добрых две минуты, прежде чем набрался мужества постучать.

Прозвучало резкое «Да», и Хорл вошел.

Разговор был короткий и, видимо, бурный. Из-за дверей доносились яростные вопли Уисса и неразборчивое глухое бормотание Хорла. Через несколько минут старик появился, испуганный и бледный, и поспешил восвояси со всей быстротой, на которую был способен.

В помещениях Комитета вновь воцарилась напряженная тишина. Через три часа из убежища Уисса вылетела новая записка. Защитник потребовал, чтобы Комитет Народного Благоденствия собрался на заседание. Всем пятнадцати его членам было велено прибыть незамедлительно.

Так как шел двенадцатый час ночи, свыше двух третей состава Комитета отсутствовало. За ними послали курьеров в разные столичные округа, что потребовало немало времени. В конце концов всех благополучно разыскали и вытащили из постелей, но заседание смогло начаться лишь в час ночи.

Пятнадцать зевающих, сонных и слегка испуганных мужчин расселись за длинным столом в зале заседаний на верхнем этаже Дворца Правосудия. За незашторенными окнами по ту сторону маленького дворика возвышалась темной твердыней «Гробница», чьи камеры, стараниями Комитета, никогда не пустовали. Говорили, что вид «Гробницы» вызывает чисто патриотическое удовлетворение, и теперь у членов Комитета было время от души насладиться им, ибо следующие два часа они просидели за столом в мертвом молчании. Самые смелые уже начали поглядывать на часы. Когда куранты пробили три удара, вошел Уисс Валёр и занял место во главе стола.

Выглядел он ужасно: изможденный, измученный, желтая кожа лица приобрела совсем уже зеленый оттенок. Защитник, казалось, пребывал на грани нервного срыва или истерики, однако каменное его лицо не дрогнуло, когда он с нарочитым спокойствием бросил:

– Вас, конечно, интересует, зачем я вас вызвал?

Никто не ответил, да Уисс, видимо, и не ждал ответа, потому что сразу продолжил:

– Я давно понял, что предательство угнездилось в самом сердце Республики – в Комитете Народного Благоденствия. Среди нас есть изменники, продавшиеся врагам Свободы. Пришло время сорвать с них маску.

Члены Комитета вздрогнули, разом сбросив с себя сонливость.

– Они хитры, решительны, неутомимы и дерзки. Им все удается вопреки усилиям тех, кто заявляет о том, что служит мне, кто клянется мне в верности. – Уисс пригвоздил Пульпа обвиняющим взглядом, но тот и бровью не повел. – Они все отравили своим ядом, они развратили Конституционный Конгресс и просочились в Комитет Народного Благоденствия. В эту самую минуту они здесь, в этой комнате. Они улыбаются, они лгут, они притворяются патриотами и тешат себя надеждой, что провели нас, безмозглых кретинов. Они считают себя неуязвимыми, но они ошибаются – в Республике Вонар каждому врагу народа грозит разоблачение. Мы их всех уничтожим. И приступим к этому прямо сейчас.

Пятнадцать членов Комитета окончательно проснулись, насторожились и перепугались. Комитет так долго служил орудием террора, что они свыклись с мыслью о том, что неприкасаемы и неуязвимы. Предположение, что в их среду затесались предатели, было для них неожиданным и страшным. А существует ли измена на самом деле или она всего лишь плод всевозрастающей мнительности Защитника – это не имело особого значения для тех, кого он прочил в козлы отпущения: обвиненные были заведомо обречены. Но кто именно? И сколько? Все украдкой присматривались друг к другу – вдруг виновные как-то выдадут себя.

– Комитет Народного Благоденствия всегда олицетворял незыблемые моральные устои Вонара. Его члены неизменно выступали патриотами вне подозрений. Я считал, что меня окружают мужи доблестные и преданные, верные экспроприационисты, готовые отдать жизнь за Отечество и своего Защитника. Я убедился в обратным. Найдется ли среди вас хоть один, способный понять всю мою боль? Уисса Валёра предали те, кому он больше всех доверял. Это как удар ножом в сердце.

К ужасу присутствующих, на глаза Защитника навернулись слезы. Голос его сорвался, губы задрожали, он вынужден был замолчать и опустить голову. Комитет оцепенел.

– Но не ждите, что я принесу себя в жертву! – крикнул Уисс, резко вздернув подбородок и обдав приспешников бешеным взглядом выпученных глаз, так что кое-кто из членов подпрыгнул на стуле. – Уисс Валёр никогда добровольно не подставит грудь под кинжал убийцы. Сам я ни к чему не привязан, ничего не боюсь и охотно бы все это бросил. Слава, которой домогаются остальные, для меня ничто, слышите – ничто! Я бы с радостью бежал от нее в лачугу отшельника на вершине какой-нибудь дальней горы, где до меня не доберутся зависть и злоба. Я бы пил из чистых горных ручьев, питался кореньями и лесными ягодами, подпевал птицам и жил бы одной жизнью с природой. И тогда бы наконец обрел счастье.

От удивления двое членов Комитета разинули рты.

– Но я нужен Вонару, – продолжал Уисс. – Долг перед Отечеством повелевает мне беречь себя. Именно поэтому я выследил заговорщиков. Я наблюдал и слушал – о, никто ничего не заметил, вам не догадаться о моих методах, – и наконец выяснил, кто меня предает. От моей бдительности никому не скрыться, я быстро разоблачало обманы. У меня есть список изменников в Комитету и Конгрессе. Длинный список, он наверняка поразит неосведомленных.

Комитет Народного Благоденствия затаил дыхание. Сейчас Защитник огласит имена врагов.

Уисс, однако, не стал с этим спешить, а продолжил свою речь. Его словно прорвало. Он говорил бессвязно, местами невнятно, сыпал преувеличениями и обвинениями, отклонялся от темы, приводил доводы в свое оправдание, разражался пространными тирадами. Он долго разглагольствовал о трудностях и опасностях, выпавших молодой Республике, об угрозе Свободе и необходимости сильной власти.

Он осудил всех инакомыслящих, всех реакционеров, всех равнодушных и в первую очередь нирьенистов. Он требовал возродить былой революционный энтузиазм, былое экспроприационистское рвение. Он призывал к верности, патриотизму и самоотверженности. Временами его голос гремел, словно он обращался к тысячным толпам, временами почему-то звучал глухо и даже невнятно. А один раз, когда он заговорил о тяжком бремени вождя, голос вообще изменил ему, он замолчал, и по щекам его потекли слезы.

Уисс говорил около двух часов, но никто не посмел пошевельнуться. Когда словесный ливень перешел в мелкий дождичек, а затем прекратился, небо над «Гробницей» уже посерело. Уисс постоял с минуту, обводя взглядом вконец обалдевших слушателей.

– Я открыл перед вами душу, – заявил он, – и тем исполнил свой долг. Настал черед другим выполнить свой.

Он трижды постучал по столешнице бронзовым пресс-папье, подавая условный сигнал. Двери с треском распахнулись, и в комнату ворвался отряд народогвардейцев. Членов Комитета охватило смятение, переросшее в панику после того, как Уисс приказал гвардейцам арестовать депутатов Пьовра, Лемери и Мийетта, числившихся среди ближайших помощников Защитника. Комитет был потрясен, и больше всех – арестованные депутаты, но их громкие и отчаянные протесты не возымели действия. Уисс Валёр бесстрастно наблюдал, как его бывших задушевных соратников, орущих и упирающихся, выволакивают из комнаты.

Вопли постепенно удалились и стихли. Если б через две минуты кто-нибудь глянул в окно, он бы увидел, как злополучную троицу протащили через двор к «Гробнице», но все старательно смотрели в другую сторону. Смятение улеглось. Поредевший Комитет ждал распоряжений хозяина.

Уисс по очереди обвел их внимательным взглядом, отчего те сникали один за другим, лишь молодой Пульп сохранил свою невозмутимость.

– Вы мне больше не требуетесь. Уходите, – приказал Уисс и, обратившись к Пульпу, добавил: – А ты останься.

Измученные ночным бдением, члены Комитета поплелись из комнаты, вознося в душе благодарность за избавление. Депутат Пульп сидел, как мраморное изваяние. На его лице не было и тени усталости. Золотые локоны лежали как приклеенные, одежда выглядела безупречно чистой, словно только что из прачечной; казалось, ничто на свете не способно осквернить его совершенство.

Они остались одни.

– Ты подвел меня, – заявил Уисс. – Брат мой Евларк последовал примеру Улуара. Мой враг Кинц во Дерриваль и его сообщница по-прежнему на свободе и замышляют ниспровергнуть меня. Рано или поздно они наверняка доберутся до меня в самом Конгрессе, и никто им не помешает. Ты не сдержал слова.

– Охота ведется. Я направил в бывшее поместье Дерривалей в провинции Фабек человека, чтобы тот разузнал о чародее Кинце. Мы поймаем его, и скоро, – невозмутимо возразил Пульп.

– Это ты мне уже обещал. Мне надоело ждать, когда ты исполнишь обещанное. Я рассчитывал на большее усердие и проницательность. А может, и на большую преданность.

– Усердие мое не ослабло, собрат, – ответил Пульп недрогнувшим голосом, сохраняя все ту же бесстрастность. – И вся проницательность, на какую я способен, по-прежнему в твоем распоряжении. Что до моей преданности – не сомневайся в том, что она безгранична, неисчерпаема и вечна, как океан. Ты – творец экспроприационизма. Экспроприационизм же средоточие всего, а ты – его сердце, всеобъемлющий направляющий ум, солнце, вокруг которого все мы вращаемся и которое дарует всему жизнь и свет. Не требуй. Защитник, чтобы в доказательство своей верности я отдал жизнь – жертва эта будет слишком ничтожной. Я отдам больше. Я отдам разум и честь. Я отдам душу.

– Довольно. Я убедился. Друг, я не сомневаюсь – в тебе.

Уисс раскрыл объятия, и Пульп упал ему на грудь Когда депутат отступил назад, его белоснежные щеки – невиданное дело – слегка порозовели.

– Я жду твоего приказа. Защитник!

– Продолжай поиски, друг мой. Но поспеши, удвой рвение. Тебе по первому требованию выделят дополнительные средства и людей, ибо опасность велика. Моим врагам несть числа. Я отнюдь не исключаю, что эти изменники Дерривали снюхались с нирьенистами, которые действуют организованно и повсеместно. Они могут нанести удар в любую минуту. Моя жизнь под угрозой. Стоит ли удивляться, что я не сплю ночами?

– Нирьенисты, – задумчиво протянул Пульп Едва заметная морщинка прочертила белоснежную гладь его лба. – Нирьенисты. Гениальная мысль, Защитник. Эту связь мы еще не расследовали. Мы допросим Нирьена и его сообщников. Если им хоть что-то известно о Кинце во Дерривале, Бирс из них все вытянет – он это умеет.

– Прекрасно, но до завершения процесса эти бандиты должны выглядеть, как раньше.

– В таком случае вновь обратимся к Бездумным. Твоя сестра и твой отец помогут нам. Недалеко от университета есть известная кофейня – настоящее гнездо нирьенизма. Мы порасспрашиваем «Логово». Да, именно с него мы и начнем.

– Этого мало. Мало! Убийцы должны трепетать передо мной, и ты их этому научишь. Следует преподать наглядный урок, который надолго запомнится. Забудь о здании – ты подвергнешь допросу завсегдатаев кофейни. Они, конечно, начнут запираться, как все нирьенисты, но мы умеем обращаться с изменниками. Оставляю проведение операции на твое усмотрение. Верю – ты меня не разочаруешь.

– Защитник, я оправдаю твое доверие. – Пульп откланялся и вышел. В его лазурных глазах появилось задумчивое, чуть ли не мечтательное выражение.

Через двенадцать часов Народный Авангард обрушился на «Логово». Узнав, что их берут под арест, студенты-завсегдатаи заведения повели себя со свойственной молодости непредсказуемостью. Одни бросились к черному ходу, где прямиком угодили в лапы поджидавших народогвардейцев, другие не оказали сопротивления. Но многие, включая нескольких вооруженных нирьенистов, быстро возвели заслон, нагромоздив столы и стулья, укрылись за ними и принялись палить по народогвардейцам. Ничего хуже они не могли придумать, что и было вскоре наглядно доказано.

Гвардейцы, более опытные, лучше вооруженные, и не подумали штурмовать стихийно возведенную баррикаду. Вместо этого они занялись входными дверями

– стали крушить топорами дверную раму, чтобы расширить проход. Студенты со страхом и удивлением наблюдали за ними из своего ненадежного укрытия.

Закончив работу, народогвардейцы отступили, а в проломе появилась бесконечно длинная змееподобная шея, увенчанная серебристой головкой, точнее вытянутым рылом. Заза окинула взглядом зал и пустила облако зеленого дыма. Ее разъедающее дыхание проникло в каждую щель. Обороняющиеся зашлись судорожным кашлем. Сухо щелкнули выстрелы, несколько пуль расплющились о непробиваемую чешую Чувствительницы. В ответ Заза выпустила струю пламени. Зеленый огонь обволок баррикаду и превратился в оранжевый, когда дерево вспыхнуло. Сизый дым смешался с зеленым паром ядовитого выдоха Заза. Горящее дерево чернело, гнулось и лопалось с сухим треском, повторявшим, словно эхо, звук выстрелов. Студенты задыхались, почти ничего не видели, кашель выворачивал их наизнанку. Они побросали пистолеты и, подняв руки, вышли из-за горящего заслона.

Заза, вытянув вперед одну из двух шей, наполовину протиснула свое бочкообразное тело в расширенный дверной проем и застряла. Последовала напряженная пауза, затем дерево хрустнуло, взвизгнуло, проломилось – и Чувствительница прорвалась. Она с лязгом ринулась вперед, перебирая бесчисленными змеевидными ножками. Обе пары ее створчатых челюстей раскрылись, вспыхнули накаленные горловые связки, и восставших обдала двойная струя ядовито-зеленого пламени. К дымной вони добавился кухонный чад подгорелого мяса. Вопли ужаса смешались с криками боли и горькими бессильными рыданиями. Студенты кинулись в стороны, пытаясь укрыться; воздух огласили мольбы и проклятия. Еще один испепеляющий выдох, баррикада рухнула, крики сменились всхлипами и стонами.

Из-под обломков выползло несколько обожженных фигур – беспомощные жалкие существа, добивать которых не имело смысла. Чувствительница ретировалась, предоставив своим двуногим подручным завершить дело. Из студентов осталась всего горстка живых и способных передвигаться без посторонней помощи. Их мигом окружили, погрузили в кареты без окон и увезли. Тем временем огонь, охвативший деревянную обстановку и портьеры кофейни, продолжал разгораться. Из подвала он перекинулся на первый этаж, потом еще выше – и так до самого верха. Древнее строение, называвшееся при старом режиме Башней герцогинь, запылало в ночи гигантским факелом.

Пожар, бойня и многочисленные аресты вызвали в народе гнев и возмущение. Самых убежденных экспроприационистов – и тех покоробила бессмысленная жестокость Народного Авангарда, а граждане более умеренных взглядов просто пришли в ужас и ярость. Никто, понятно, не высказывался в открытую – за это мигом призывали к порядку, но обилие гневных анонимных памфлетов, листовок и брошюрок, появившихся в Шеррине в считанные часы после описанных событий, красноречиво свидетельствовало о всеобщем осуждении. Никаких публичных заявлений и протестов не последовало, однако разговоры не прекращались, – разговоры вполголоса, затихавшие при появлении народогвардейца или жандарма, разговоры возмущенные, сочувственные, предательские. Вонарский патриотизм, похоже, был уже не тот. Исчерпав порожденную Революцией ярость, народ начинал терять вкус к кровопролитию. Толпа, ежедневно собиравшаяся на площади Равенства, заметно поредела, что с тревогой отмечали «кормильцы» Кокотты и их хозяева. Граждане словно очнулись от глубокого похмелья и ощутили пресыщение, тошноту, стыд или просто усталость. Увы, слишком многие из них оказались на поверку негодным сосудом, не способным вместить поток изливаемых экспроприационистами благ.

Решив, что хорошая доза здоровой пропаганды взбодрит затухающий энтузиазм масс, «Сосед Джумаль» вновь взялся за перо. За одну ночь Уисс Валёр состряпал апологию на четырнадцать тысяч слов – сочинение до такой степени косноязычное, бестолковое, изобилующее повторами и отступлениями, что никакое редактирование не могло привести его в читабельный вид. Только тут до властей дошло, что они создали для себя проблему, требующую скорейшего и окончательного решения. Процесс над «бандой Нирьена» был приостановлен, и перед Народным Трибуналом предстали уцелевшие жертвы бойни в «Логове», основательно перебинтованные.

Номинальный суд состоялся, разумеется, при закрытых дверях. Решение и приговор были вынесены с достойной всяческих похвал быстротой, и уже на другой день – а он выдался по-весеннему солнечный – в пять часов пополудни преступники, обнаженные и со связанными руками, тряслись в повозке, которая везла их на площадь Равенства.

Проводить их на казнь собралось много народу. Дружки и подружки Кокотты, как всегда, толпились у помоста, преисполненные бурных восторгов. Расставленные в толпе агенты с красными ромбами на одежде, как всегда, усердно дергались и орали; разносчики громко расхваливали свой нехитрый товар. И шуму, и толкотни, как всегда, было предостаточно.

Но все это тонуло в мрачном безмолвии народа. Лучи весеннего солнца падали на море человеческих лиц – застывших, если не сказать – угрюмых. Собравшиеся отнюдь не походили на жаждущую крови толпу недавнего времени, и эта разница стала еще заметней, когда с проспекта Аркад с грохотом выкатила одинокая повозка. Раньше ее появление было бы встречено остервенелыми криками. Но в этот день вопли наемных крикунов потонули в великом молчании народа. Молчание это сопровождало студентов на всем протяжении их последнего пути: когда их высадили из повозки, построили в ряд у подножия эшафота и одного за другим скормили Кокотте.

Чувствительница, палач и его подручные, как всегда, были на высоте. Дружки и подружки Кокотты, как и прежде, вопили, махали руками и бросали красные гвоздики всякий раз, когда на рогах их богини вспыхивал разряд поглощения. В первых рядах, как всегда, дрались за обрывки окровавленной веревки. Но подавляющая масса народа застыла в безмолвии, и это было не к добру.

К счастью, все быстро закончилось: в этот день Кокотте досталась только одна повозка. Чувствительница завершила трапезу, когда солнце еще и не думало заходить. Площадь быстро очистилась – горожане исчезли, но в их тихом уходе было столько немой ненависти, что даже Бирса Валёра проняло. Он очнулся и поглядел им вслед с недовольной гримасой.

Все говорило о том, что казнь предателей-студентов положит конец бессмысленной операции Народного Авангарда. Палачи ровным счетом ничего не достигли. Мало того, что тупые шерринские горожане проявили совершенно неуместную сентиментальность; допрос захваченных в сущности не дал результатов. Пыточницы в подвалах «Гробницы» легко сломили несчастных мальчишек, превратив их в зареванных осведомителей, и извлекли из них кое-какие сведения, не имеющие, впрочем, отношения к главному. Палачи так ничего и не узнали о таинственном Кинце во Дерривале и его сообщнице.

29

– Евларк Валёр давал о себе знать? – поинтересовалась Элистэ как-то вечером, сидя у дядюшки.

– Нет, моя дорогая, – ответил Кинц.

– Мог бы сообщить, что благополучно добрался. После всего, что вы для него сделали, мог хотя бы спасибо сказать.

– Бедняга поблагодарил меня от всего сердца перед отбытием. Что до сообщений, так это дело сложное и опасное. Будем считать, что с ним все в порядке, раз нет других известий.

– Дядюшка, вы и впрямь намерены в одиночку разделаться с этим мерзким Уиссом Валёром? Кто теперь? Сестра?

– Увы, с ней не так просто. После освобождения Улуара и Евларка их отца и сестру стерегут с удвоенной бдительностью. Мастерицу Флозину содержат в «Гробнице», а в эту твердыню я неспособен проникнуть. Пока я бессилен, и тем не менее положение отнюдь не безнадежно. Я, кажется, придумал способ, как ее оттуда извлечь, но для этого нужна помощь, и тут, моя дорогая, я рассчитываю на тебя.

– На меня, дядюшка? Вам нужна моя помощь? Но что я могу?

– Поработать носильщиком. Ага, вижу, ты удивилась. Не тревожься, дитя мое, я все объясню. Но сперва посмотрим, насколько ты преуспела в искусстве. Ты выполняла упражнения, как я просил?

– Неукоснительно.

– Отлично. В таком случае будь добра, покажи, чему ты научилась.

Дядюшка Кинц что-то пробормотал и взмахнул рукой. В тот же миг вокруг потемнело и комнату заполнил густой непроницаемый туман, поглотивший стены, потолок, обстановку и даже самого Кинца.

Элистэ опешила. Дядюшкины наваждения, как правило, бывали привлекательны, даже обольстительны, им было трудно противиться. На сей раз, однако, обошлось без соблазна. Ее удивление возросло, когда в каждом углу комнаты материализовалось по высокой фигуре – их ослепительная белизна просвечивала сквозь клубы тумана. Поначалу Элистэ приняла их за статуи, мраморные изваяния в древнем духе, богоподобные фигуры немыслимого совершенства. Но она ошиблась. Фигуры действительно напоминали классические статуи – ниспадающие одежды, правильные черты лица, мертвый взгляд пустых глаз, – тем не менее они были живые. Это стало ясно, когда ближайшая фигура медленно воздела вытянутую правую руку. В кулаке у нее появился слепящий зигзаг молнии. Белая фигура на миг застыла – совершенный образ карающего божества – и метнула огненную стрелу.

Элистэ невольно вскрикнула, отскочила в сторону и укрылась за креслом. Молния, с шипением вспоров воздух, пролетела мимо и ударила в пол в том месте, где она только что стояла. Коврик и половицы вокруг обуглились. Поразительно. Творения Кинца впервые выказали столь смертоносную ярость. Элистэ, впрочем, было не до размышлений, ибо уже вторая фигура подняла руку, нацелив магическую стрелу. И вновь метнулась жгучая молния, поразив кресло, за которым укрывалась Элистэ. В воздухе запахло паленым, кресло вспыхнуло. Девушка отшатнулась, но искры, летящие во все стороны, попали ей на юбку, и ткань загорелась. Она принялась лихорадочно сбивать пламя, катаясь по полу. Ей почти удалось затушить огонь, но тут тлеющая оборка подола вспыхнула и пламя язычками поползло вверх по юбке, обдавая жаром ноги. Огонь жег ее, сжигал заживо…

– Дядюшка Кинц! – завопила Элистэ от боли и смертельного ужаса. – Дядюшка!

Он не ответил, она его даже не видела. Наверно, он задохнулся от дыма. Потерял сознание, не способен помочь ни ей, ни себе, повержен своим же собственным наваждением…

Дядюшка Кинц – и повержен наваждением, тем более им же сотворенным?

Смешно.

И знание, о котором она забыла, поддавшись панике, вновь вернулось к ней. Ведь все происходящее нереально. А она-то, дурочка, попалась на этот обман.

Дальше все было просто. Элистэ глубоко вздохнула, собралась с мыслями, напрягла волю, вспомнила приемы, которые отрабатывала последнее время, и разом убрала огонь с юбки. Встала, огляделась и сама подивилась, каким образом, пусть на минуту, этот кукольный театр смог ввести ее в заблуждение. Туман по-прежнему висел в воздухе, но стал для нее прозрачным. У камина сидел и внимательно наблюдал за ней дядюшка Кинц. Кресло, коврик и половицы не претерпели ни малейшего ущерба. Живые белые статуи продолжали стоять по углам, но теперь она видела их призрачную нематериальность и не спеша рассматривала их, восхищаясь дядюшкиным мастерством. Две фигуры воздели руки и одновременно метнули в нее ослепительные стрелы. Развеять наваждение было проще простого, но из чистого любопытства Элистэ решила не делать этого. Молнии ударили в цель; она была готова, но все равно ощутила слабую тень удара – настолько могущественным было наваждение. Самообладания она не потеряла, но что-то почувствовала и невольно зажмурилась, когда жгучий блеск ударивших молний взорвался призрачным сиянием. Наваждение совершенно безвредное, и тем не менее неприятно. Элистэ сосредоточилась, распознала сквозь туман подлинную реальность и тем самым развеяла чары. Дым, статуи и призрачные следы разрушения исчезли. Комната обрела прежний вид.

Элистэ облегченно вздохнула и заметила:

– Чуть было не поддалась.

– Ну, всего на минутку, и сразу преодолела. Только что, дитя мое, ты развеяла довольно сложное наваждение. Поздравляю! – Кинц улыбнулся, подошел к ней и поцеловал в щеку. Не успел он, однако, коснуться ее губами, как из угла послышалось возбужденное гудение и пощелкивание. Дядя и племянница удивленно обернулись и увидели, что Чувствительница Глориэль загорелась пульсирующими огнями, а ее полированный металлический купол дрожит мелкой дрожью.

– Что с ней? – спросила Элистэ, в то время как гудение Чувствительницы поднялось до пронзительного механического визга.

– Она разволновалась. Мне не следовало целовать тебя в ее присутствии.

– Почему?

– Это ее расстроило. Бедная моя красавица чувствует себя неуверенно. Ей требуется любовь, понимание и, в первую очередь, заверения.

– В чем?

– В любви.

– Да неужто она ревнует?

– Попытайся ее понять, дитя мое. Она чрезвычайно ранима, а главное – ей не хватает самоуверенности.

– Вот уж не сказала бы. Ладно, ладно, дядюшка Кинц, не нужно ничего объяснять.

– Я прошу тебя не говорить так о ней.

Кинц, опустившись на колени перед обиженной Чувствительницей, принялся оглаживать ее стеклянные рожки и бормотать какие-то нежности. Глориэль перестала раздраженно мигать и засияла ровным мягким светом. Пронзительный механический визг перешел в тихое мурлыканье и пощелкивание Кинц посмотрел на Элистэ:

– Она пришла в себя. Сейчас самое время к ней обратиться. Иди-ка сюда, моя дорогая, и положи на нее ладони.

– Я? Зачем? – опешила Элистэ.

– Глориэли нужно привыкнуть к твоему прикосновению, дитя мое, иначе ты не сумеешь помочь нам нынче ночью.

– А, понимаю… Хорошо. Что вы там говорили о носильщиках?

Элистэ опустилась на колени рядом с дядей и осторожно протянула руку.

– Видишь ли, мой скромный план освобождения мастерицы Флозины Валёр предполагает участие Глориэли. Глориэль великодушно согласилась помочь, но нам предстоит решить одну проблему. Дитя мое, просто приложи к ней ладони. Она не будет против. Обе ладони – вот так. Умница.

Элистэ прикоснулась пальцами к металлической поверхности, затем прижала ладони к серебристым бокам Глориэли, ожидая то ли отталкивания мертвой материи, то ли удара. Но она почувствовала под руками всего лишь тепло и идущую откуда-то изнутри дрожь. Мурлыканье Глориэли перешло в другую тональность, а огни из золотых превратились в густо-оранжевые.

– Как мило с ее стороны! Полный успех. По-моему, дитя мое, ты пришлась ей по душе.

«Отнюдь, – подумала Элистэ. – Как и она – мне. Но ради вас, дядюшка, она меня перетерпит. Не понимаю, откуда пришло ко мне это знание, но пришло».

– Дивно, дивно, все восхитительно!

– М-м-м… – протянула Элистэ. «Вовсе нет».

– Отлично. Теперь – к делу. Ты мне поможешь, дитя мое?

– С радостью, дядюшка. Что нужно сделать?

– Отнести нынче вечером Глориэль в сады Авиллака. Увы, мне одному не под силу ее поднять. У юного Дрефа свои дела, а это задание я мог бы доверить только ему и тебе.

– В сады Авиллака? Но зачем и что будет делать там Глориэль?

– Сперва она освоится. А потом… потом поглядим.

– Дядюшка, вы говорите загадками. Я понимаю, после вы все объясните. Правда, вы расскажете мне, когда мы будем в Садах? А сейчас, раз нам нужно идти, вы, конечно, придадите нам иной облик, верно?

– Разумеется. Я все продумал, моя дорогая. Ты только представь себе, какие у нас возможности! Кем ты хочешь стать? Брюнеткой? Выше ростом? Или, напротив, коротышкой? Полноватой матроной? Юной гризеткой? Старой торговкой с Набережного рынка? Выбирай.

– Молодым парнем! Девушкой, обряженной под парня. В театре такое все время показывают.

– Неужто? Однако любопытно. Но зачем?

– Затем, чтобы актрисы могли покрасоваться в облегающих панталонах.

– Ага, понимаю. Понимаю. Ну что ж, хочешь стать пареньком, будь им. Но никаких облегающих… этих… дорогая моя. А я стану матросом, – заявил Кинц. – В расцвете лет, с черными курчавыми бакенбардами и великолепными усами. Сплошные мускулы и потрясающие татуировки. Быть может, шейный платок в горошек. Повадка дерзкая, убийственно самоуверенная. Характер вспыльчивый, явно любит подраться. Кольцо в ухе… нет, в обоих ушах. Вот именно. Мне это нравится.

– Мне тоже. Дядюшка Кинц, мы превратимся прямо сейчас?

– Сию же минуту.

Превращение осуществилось мгновенно и как бы само собой. Элистэ почувствовала, что тело ее начало меняться – как уже было много месяцев назад, когда Кинц придал ей обличье волчицы. Она стала выше, обросла мускулами, раздалась в плечах, руки и ноги у нее удлинились. Волосы стали короткими, щеки обросли юношеским пушком, обещающим превратиться в бородку. Длинное платье и белое фишу преобразились в мешковатые штаны, потрепанную карманьолку и шейный платок. Она посмотрела на свои широкие ладони, глянула в зеркало на новоприобретенный курносый веснушчатый нос – и захихикала. Тогда Элистэ испугалась перемены и растерялась, но теперь все было наоборот. Ведь она научилась преодолевать наваждения и видеть под маской саму себя – настоящую, неизменную, не преображенную чарами. И подлинный облик дядюшки Кинца, стоящего рядом, тоже проступал под ложной личиной бицепсов, бравады и боевитости. Она веселилась от всей души.

– А ты и вправду кое-чему научилась, моя дорогая, – заметил Кинц; его мягкий голос приобрел призрачную хрипоту. – Кажется, тебе это пошло на пользу.

– Спасибо, дядюшка, ведь это благодаря вам.

– Ну что ты, девочка, не стоит благодарности. Учить тебя – сущее наслаждение. Однако, как это ни мило, время торопит. Подготовим мою Глориэль.

– С помощью наваждения?

– Пока что в нем нет надобности. Будем действовать, как обычно. – Кинц извлек из бюро уже знакомую парусиновую сумку и ласково обратился к Чувствительнице:

– Уверен, моя красавица все поймет и любезно позволит на короткое время подвергнуть себя процедуре, которая может показаться ей унизительной. Однако я прошу мою Глориэль потерпеть – все это ради доброго дела и совсем ненадолго.

Чувствительница ответила мурлыканьем, вероятно, в знак согласия, ибо Кинц кивнул с явным облегчением и упрятал ее в сумку, словно в саван.

– Прекрасно. Прекрасно. Она у нас великодушна! И как добра!

Элистэ воздержалась от комментариев.

– Дорогая моя, выгляни, пожалуйста, в коридор.

Элистэ выполнила просьбу и доложила:

– Ни души.

– Отлично. Выходим. Будь добра… – Кинц указал на сумку. Случись тут кто посторонний, он бы наверняка посмеялся, увидев, что силач-матрос не может без посторонней помощи управиться с таким незначительным грузом.

Тащить вдвоем сумку с упакованной в нее Глориэлью было не очень удобно. Они благополучно одолели коридор, спустились по лестнице и вышли в тупик Слепого Кармана. На улице болтались студенты, в таверне играла музыка, из ближайших харчевен доносился запах жареного мяса. Элистэ с удовольствием вздохнула полной грудью.

Весна. Воздух прохладный, но мягкий и ласковый; зима явно миновала, оставив о себе жуткие воспоминания. Как хорошо выйти на улицу, не опасаясь обжигающей стужи! Как хорошо чувствовать себя в безопасности и не испытывать страха – вдруг кто-то тебя опознает. Как чудесно быть парнем!

До садов Авиллака они доехали в фиакре, а дальше пошли пешком, спотыкаясь на сумеречных безлюдных дорожках, осененных ветвями с только что пробившейся листвой. Белый гравий скрипел под ногами, неподалеку заходились кваканьем лягушки. Глориэль помалкивала в сумке, лишь изредка производя тихое жужжание, приглушаемое парусиной.

Еще до полуночи они успели добраться до прогалины под названием Средоточие Света – излюбленного места свиданий, которое в последнее время, по причине соседства с Кипарисами, утратило присущее ему в прошлом романтическое очарование. Юные парочки по большей части предпочитали теперь встречаться в других местах. Как и предполагал Кинц во Дерриваль, они не встретили на поляне ни души.

Осторожно опустив сумку посреди поляны на круг мелкого белого гравия, Кинц высвободил Глориэль, и вместо парусины над ней засияло усыпанное звездами небо. Чувствительница, судя по всему, начала приспосабливаться к своему новому окружению. По ее стеклянным рожкам пробежали прерывистые огоньки, она испустила несколько тревожных посвистов и задумчиво загудела.

Кинц во Дерриваль склонился над своим творением.

– Верь мне, красавица моя, – произнес он умоляюще, – не бойся и не сомневайся.

Элистэ не терпелось уйти.

– Что теперь, дядюшка? – спросила она.

– Теперь-то и начнется потеха. Отойди. Нет, дальше, к самому краю прогалины. Скорее, детка.

Взяв Элистэ за руку, он увлек ее под сень деревьев, окружающих Средоточие Света. Элистэ безмолвно повиновалась, уверенная, что сейчас все объяснится.

Так оно и произошло. Под деревьями Кинц во Дерриваль остановился, глубоко вздохнул и принялся шевелить губами. И тут началось такое…

Элистэ не сводила глаз с дядюшки, который, казалось, не замечал ее. Он что-то бормотал себе под нос, и хотя она не слышала, что именно, но почему-то посмотрела на Глориэль – и поймала миг великого преображения. Лишь секунду назад Чувствительница спокойно пребывала посреди прогалины – низкая овальная сфера, испускающая пульсирующее свечение, – и вдруг выросла в нечто чудовищное, огромное, выше самых высоких деревьев. Огни погасли, урчание стихло. Она омертвела. Внезапная метаморфоза заняла всего миг и произошла в полнейшей тишине. Элистэ научилась противиться наваждениям, но даже ее это застало врасплох. Такого она никак не ожидала. Глориэль и под огромным своим подобием оставалась все той же приземистой полусферой во всеоружии своих ощущений. Но неподготовленный взгляд никогда бы не различил малой Чувствительницы под гигантской новоявленной Оцепенелостью.

– Ну, дядюшка, нет слов!

– Она тебе нравится, дорогая моя?

– Занятно. Очень занятно. Но зачем?

– Наживка, дитя мое. Наживка. Глориэль останется здесь на ночь, и уж не заметить ее – в теперешнем-то виде – вряд ли возможно.

– Еще бы! Утром тут будет не протолкнуться. Но для чего вы… Ой, поняла! Сюда приведут сестру или отца Уисса Валёра, чтобы пробудить Оцепенелость, правда?

– Ты у меня, как всегда, умница.

– А вдруг они что-то заподозрят? Они же знают, что в столице действует чародей из Возвышенных, знают про вас, и внезапное появление огромной невиданной Оцепенелости заставит их насторожиться…

– Чистая правда, дитя мое. Однако я думаю, что новая Чувствительница с ее неизведанными возможностями будет для них непреодолимым соблазном. Народному Авангарду не под силу транспортировать Глориэль в Арсенал. То есть им так покажется, а стало быть, у них не останется иного выхода, как доставить к Оцепенелости кого-нибудь из пленных чародеев.

– И, вероятно, под особо усиленной охраной?

– Разумеется, но с этим я, пожалуй, управлюсь К тому же мне помогут. Тут Глориэли предстоит сыграть свою роль.

– Вот как? А что она будет делать? – спросила Элистэ, снедаемая любопытством; у нее дух захватывало от того, что дядя приобщил ее к своим чародейным замыслам. – И когда?

– Вскоре. Завтра вечером я вернусь сюда, и все начнется.

– Дивно! Я приду с вами.

– Ох, дорогая моя, я бы тебе не советовал.

– Как? Отстранить меня после того, как я вам помогла? Нет, это просто несправедливо!

– Дитя мое, я же забочусь о тебе.

– Ну, пока я с вами, мне ничего не грозит, – заявила Элистэ и вдруг поняла, что ни за что не позволит дядюшке лишить ее такого захватывающего приключения. – А кроме того, вдруг понадобится унести Глориэль? Вам одному не справиться, да и Дреф, скорее всего, будет занят своими делами. А я сумею вам помочь. Сумею помочь Глориэли.

«В яблочко».

Дядюшка Кинц поежился.

– Дорогая моя, лучше поговорить об этом в другом месте, но не здесь и не сейчас. Давай-ка вернемся домой.

Элистэ не стала спорить, и они направились к дорожке.

Вдруг позади раздалось гневное шипение, заставившее их обернуться. Глориэль под своим огромным подобием вся тряслась и вибрировала, ее огоньки разгорелись яростным алым свечением, маленькие лопасти вращались во всю свою мощь.

– Что с ней? – спросила Элистэ. – Почему… ох!

Белый камешек просвистел в воздухе подобно пуле и угодил ей в ногу. Многочисленные юбки смягчили удар, но она все равно пошатнулась. В нес полетел второй камешек – и тоже попал в цель. Элистэ вскрикнула от боли, бросилась за дерево и осторожно выглянула из-за ствола.

Глориэль стояла на декоративной площадке, посыпанной белым гравием. Каким-то непонятным образом – происходящего под ее металлическим корпусом не было видно – Чувствительница подбирала с земли камешки, втягивала в себя и выстреливала ими через воздушные клапаны с поразительной силой и точностью. Элистэ мигом убрала голову. Гравийный залп обрушился на дерево, за которым она спряталась.

– Глориэль! Красавица моя, попробуй успокоиться, я очень тебя прошу. Глориэль! – Кинц бросился к Чувствительнице, пырнув в сотворенное им огромное наваждение, как корабль входит в полосу тумана, и опустился перед ней на колени. – Ну же, красавица ты моя, зачем так расстраиваться? Никто тебя не бросает, завтра я вернусь, обещаю тебе. Мы же обо всем договорились, разве ты не помнишь? Поверь, никто не уводит меня от моей Глориэли. Все в порядке, все хорошо, успокойся.

Нежные уговоры постепенно возымели действие. Обстрел гравием прекратился. Алые вспышки уступили место тревожным оранжевым огонькам, а пронзительный свист перешел в капризное гудение. Кинц поднялся и начал осторожно пятиться. Глориэль взвыла, однако воздержалась от военных действий.

– Ну вот, по-моему, удалось ее переубедить, – удовлетворенно заметил Кинц. – Правда, она повеселела? Думаю, теперь она разрешит нам уйти.

– Разрешит? – Элистэ трясло от страха и бешенства. – Разрешит! С каких это пор жалкая ничтожная кучка железных деталей стала распоряжаться нашими приходами и уходами?

– Тише, моя дорогая, она может услышать!

– Ну и пусть!

– Дитя мое, будь терпеливой, пойми – мы имеем дело с чрезвычайно сложным устройством, хрупким и очень ранимым…

– Она чудовищно избалована! Добрый удар кувалдой пошел бы ей только на пользу.

– Нет, нет, насилие никогда не помогает. Если б ты могла проникнуть в ее многочисленные тревоги, в ее нужды и страхи…

– А как быть с моими страхами? Эта тварь пыталась меня убить!

– Что ты, ничего подобного! Она всего лишь расстроилась, подумав, что ее бросили…

– Она прекрасно знала, что делает! А я в результате не могу и шагу ступить.

– Умоляю, дитя мое, постарайся! Нам бы только выбраться на дорогу. Сумеешь? Обопрись на меня.

Дядя Кинц пришел в такое волнение, его узкое лицо под обличьем усатого матроса покрылось такой смертельной бледностью, что Элистэ пожалела о своей вспышке и умерила тон.

– Со мной все в порядке. Я преувеличила. Прошу прощения. Идемте, дядюшка, – сказала она.

Кинца не пришлось просить дважды. Взявшись за руки, они покинули Средоточие Света и быстрым шагом прошли по извилистым темным дорожкам. Выйдя из садов Авиллака, они разжали руки. На улице видавшему виды моряку с его юным спутником удалось сесть в ободраннейший из фиакров.

Кинц распрощался с Элистэ у дверей пансиона и отправился по своим ночным делам. Она не знала, чем он будет заниматься, он же не приглашал ее с собой. Элистэ проводила взглядом крепкую высокую фигуру, пока та не растворилась во мраке, потом обошла пансион и на заднем дворе, спрятавшись в тени от случайного взгляда, развеяла наваждение, скрывающее ее подлинный облик. Вернув себе прежний вид, она вошла в пансион и поднялась в квартирку Дрефа. На лестнице и в коридоре, к счастью, не было ни души. Дреф, конечно, отсутствовал; последнее время он редко появлялся дома. Не приходилось сомневаться в том, что он и его дружки-нирьенисты где-то обсуждают очередной безумный и безнадежный план вызволения наставника и товарищей. Ох, не сносить ему головы! Впрочем, нет, он слишком умен. Но безрассуден – всегда безрассуден. Арест грозил ему каждый день, и никакие ее слова или действия не могли его удержать – или помочь ему. Он не хотел от нее помощи и в помощи не нуждался – как не нуждался и в ней самой. Элистэ ненавидела этого выскочку серфа почти так же сильно, как собственное бессилие и бесполезность. Хорошо хоть она понадобилась дядюшке Кинцу, пусть в качестве носильщика. Завтра вечером он возьмет ее с собой, не отвертится. Ей надоело вечно сидеть без дела, хватит!

Немного приободрившись, Элистэ разделась до нижней юбки. Резкая боль в ноге напомнила ей об обстреле. Там, куда угодили пущенные Глориэлью камешки, кожа уже потемнела. К утру появятся черные синяки. Не будь не ней столько юбок, она могла бы остаться хромой на всю жизнь!..

Глориэль. Что за бешеная, ревнивая, зловредная и балованная Чувствительница! К тому же опасная Но дядюшка Кинц не хочет этого замечать

– носится с ней, как балбес с шарманкой, и ничто на свете не способно открыть ему глаза. Что ж, в конце концов он ее сотворил. А она, безусловно, может приносить пользу – один раз она это уже доказала и скоро, может быть, даже завтра, докажет снова.

Завтра.

Элистэ задула свечу и легла в постель. Она таки пойдет завтра с дядюшкой. Элистэ закрыла глаза, и ни боль в ноге, ни тяжесть на сердце не помешали ей мгновенно провалиться в сон.

Когда она проснулась, в квартирке было пусто и тихо. Дверь в комнату Дрефа стояла открытой, постель аккуратно застелена; он явно не ночевал дома. Поднявшись, Элистэ обнаружила, что ушибленная нога распухла да еще и разболелась, так что согнуть ее в колене было почти невозможно Опустившись на край постели, она осторожно помассировала ногу. Нужно наложить компрессы – лед, масло, грязь, все что угодно, лишь бы расслабить мышцы: хромать ей никак нельзя Если дядя Кинц решит, что ей трудно передвигаться, он ни за что не возьмет ее с собой.

Легкие упражнения вроде бы принесли облегчение. Благодаря разным процедурам к десяти утра Элистэ уже могла пройтись ровным упругим шагом. Теперь оставалось всего лишь сохранить себя в форме.

Как она и предполагала, день тянулся страшно медленно. Дреф не появлялся. Элистэ коротала время за чтением, вышиванием и бесконечными чаепитиями. Обычный день в ряду остальных: одиночество, скука – и все же благодать по сравнению с зимними ужасами Восьмого округа. Время от времени она вставала размяться – прохаживалась, приседала, подпрыгивала. Нога вела себя неплохо, и все должно быть нормально.

Наконец наступил вечер. Когда солнце зашло и последние закатные блики догорали в небе теплыми оттенками красного, Элистэ постучалась к Кинцу. При других обстоятельствах она бы не стала беспокоить его так рано: старый кавалер вел сугубо ночной образ жизни и в этот час мог еще отдыхать. Но сегодня Элистэ не выдержала.

Кинц сразу открыл; ее приход явно доставил ему удовольствие. Выглядел он, возможно, чуть озадаченным и рассеянным, впрочем, не более, чем обычно, и уж совсем не похоже было, что он сейчас только проснулся. Большие бесцветные глаза за стеклами очков смотрели внимательно и ясно, свободная серая одежда была в образцовом порядке – как всегда. Элистэ впервые в жизни задалась вопросом: а спит ли он вообще? Не входит ли сон в число тех житейских мелочей, без которых он решил обойтись?

Она приготовилась упрашивать и спорить, но, к ее облегчению, не понадобилось ни того, ни другого. Дядюшка Кинц охотно согласился взять ее с собой в сады Авиллака при условии, что она примет личину по его выбору.

– Как, матросу дана отставка? И юнге тоже? – удивилась она.

– Фигуры, Дитя мое, если хочешь, можем сохранить, – ответил Кинц. – Я и сам не против – успел привязаться к черным усам. Фигуры годятся, но сегодня мы облачим их в другое платье, только и всего.

– В какое?

– В форму народогвардейцев.

– Ну, дядюшка, вы настоящий старый лис.

На сей раз Кинц навел чары после того, как они вышли на улицу – расхаживающие по пансиону народогвардейцы легко могли вызвать панику. Под прикрытием благодатных весенних сумерек Элистэ вновь превратилась в юношу; правда, теперь она была одета в мешковатую, гнусно простонародную коричнево-красную форму личной гвардии Уисса Валёра. Роскошные усы дядюшки Кинца вполне соответствовали столь же мешковатому мундиру лейтенанта Народного Авангарда.

Элистэ никак не могла опомниться: она, Возвышенная, – и обряжена в форму заклятых врагов своего сословия! Дико, невероятно, однако в высшей степени полезно. Она быстро поняла преимущества, даруемые принадлежностью к Народному Авангарду. Пешеходы торопились уступить им дорогу; уличные торговцы, нищие и бродячие музыканты подобострастно кланялись; купцы и кучера почтительно приветствовали их. Но все это раболепие было так же фальшиво, как наваждения Кинца во Дерриваля. Люди выказывали им уважение, но про себя думали совсем другое.

До садов Авиллака они доехали в фиакре, и тут-то мудрость дядюшки Кинца предстала во всей своей убедительности. Кольцо вокруг парка обычно бывало оживленным, да и сейчас здесь толклось немало любопытных. Однако никто не пытался проникнуть в Сады: вооруженные народогвардейцы несли караул по всему периметру. В эту ночь гражданским лицам доступ в сады Авиллака был закрыт.

Власти заглотнули наживку – это ясно.

Простые граждане не могли проникнуть сквозь цепочку охраны, но никто не удивился прибытию подкрепления – офицера Народного Авангарда и его денщика. Кинц во Дерриваль ответил на приветствие и невозмутимо проследовал за оцепление вместе с племянницей, почтительно державшейся сзади. Элистэ невольно поразилась тому, как воспринимают народогвардейцы их новый облик. Теперь, научившись проникать взглядом сквозь обман наваждения, она только дивилась, что остальные ничего не замечают. Ни у кого не возникло и тени подозрения; все оказалось до смешного просто.

Миновав охрану, они молча пошли по безлюдной узкой дорожке Голоса и мелькание фонарей за деревьями подсказали им, что Средоточие Света близко. Через минуту они вышли на поляну, и у Элистэ перехватило дыхание. Посередине возвышалась Оцепенелость-наваждение – огромная, подавляющая, жуткая в своей неподвижности, а у ее основания, подобно крохотному семечку в плоти перезрелого плода, затаилась Глориэль – незаметная, молчаливая, но отнюдь не погруженная в спячку. Оцепенелость охранял взвод народогвардейцев. Охрана смотрела в оба, но вела себя спокойно, поскольку явно не ожидала подвоха. Новоявленная Оцепенелость не представляла непосредственной угрозы. Сады очистили от посторонних, а неуловимый чародей из бывших Возвышенных, за которым в настоящее время охотился Комитет Народного Благоденствия, понятное дело, и не подумает соваться со своими пустыми наваждениями к столь могучей Чувствительнице. Так что тревожиться не было оснований, и солдаты с любопытством и интересом, граничащим с предвкушением, ожидали развития событий.

Кинц уверенно пошел вперед. Элистэ испуганно посмотрела на него и хотела было схватить за руку, но вовремя опомнилась. Во рту у нее пересохло, ноги отказывались повиноваться. Добровольно лезть в толпу народогвардейцев показалось ей чистым безумием. Кто-нибудь непременно увидит. Кто-нибудь поймет.

«Сама ведь напросилась».

Она последовала за дядей и, очутившись в гуще солдат, обдавших ее запахом чесночной похлебки, которую им давали на ужин, убедилась, что все не так уж страшно. Никто из народогвардейцев и бровью не повел, никто не проник в наваждение, сотворенное Кинцем во Дерривалем, да никто и не обратил на них внимания. Все взгляды были прикованы к дальнему краю поляны, где, вероятно, что-то происходило. Элистэ немного успокоилась и тоже посмотрела в ту сторону.

На фоне темной стены деревьев возникло какое-то движение, замелькали фонари, послышались голоса… и вот появился новый отряд народогвардейцев. В гуще высоких бравых солдат Элистэ различила низенькую полноватую фигурку с поникшей головой. Отвисшая грудь, согбенные плечи, одутловатое лицо, вопрошающий взгляд кротких глаз – это могла быть только Флозина Валёр.

«Глаза у нее, как у дядюшки Кинца, но сколько в них грусти!»

Рядом с Флозиной выступал человек, являвший собой полную ее противоположность, – стройный, высокий, юный, божественно прекрасный, с блестящими локонами, которые отливали золотом даже при скудном свете фонарей; безупречная осанка, тонкие черты лица, беломраморная кожа.

«До чего красив», – подумала Элистэ, но, приглядевшись, изменила свое мнение. Его неподвижное лицо походило на маску, а взгляд голубых глаз напоминал застывший немигающий взгляд статуи. То было лицо восковой куклы или живого трупа, отвратительное в своем совершенстве. «Кто бы он ни был, самомнения ему не занимать».

Выйдя на Средоточие Света, пришедшие все как один уставились на Оцепенелость. Даже Флозина, и та на миг поддалась всеобщему порыву. Но затем, пока ее тюремщики продолжали разглядывать призрачную корону мнимой Оцепенелости, она украдкой опустила глаза и узрела настоящую Глориэль, притаившуюся в сердцевине наваждения. Если Флозина и удивилась, то никак этого не проявила, только вздрогнула. Она обвела взглядом Средоточие Света и, скользнув глазами по многочисленным фигурам в коричнево-красной форме, безошибочно остановилась на Кинце во Дерривале. Искушенные в чародействе внимательно посмотрели друг на друга, не меняя, однако, выражения лица. Потом Флозина глянула на Элистэ, моргнула и отвела взгляд.

«Она видит нас такими, какие мы есть. Интересно, чем все кончится?» То, что произошло дальше, застало Элистэ врасплох.

Дядя Кинц едва заметно кивнул ей и, даже не убедившись, что она поняла, направился прямиком к Глориэли. Элистэ, на мгновение замешкавшись, пошла следом. На них не обратили внимания – все взгляды были прикованы к чародейке Валёр и Оцепенелости, которую ее привели смотреть. Юный красавчик – он не отходил от Флозины – что-то говорил ей. Слов не было слышно, но, судя по надменно задранному подбородку и горделивой осанке, он, скорее всего, отдавал какие-то распоряжения. Флозина выслушала и кивнула. Ее одутловатое лицо оставалось невыразительным, как бланманже.

Глориэль заметила Кинца, когда тот был от нее в двух шагах, сразу узнала – наваждение не могло ее обмануть, – и на ее стеклянных рожках заиграли радостные золотые огоньки; их увидели лишь три человека, способных проникать взглядом сквозь обманную завесу. Элистэ не сводила глаз с дяди, пытаясь угадать, что он затеял. Она заметила, как он наклонился к Чувствительнице и что-то шепнул ей, потом поднял голову Элистэ не столько услышала, сколько прочитала по его губам:

– Приступай, моя красавица.

В тот же миг на короне мнимой Оцепенелости вспыхнули огни – один к одному копии огоньков на рожках маленькой Глориэли, и даже в той же последовательности. Дядюшка Кинц, несомненно, еще крепче связал маленькую Чувствительницу с ее громадным подобием.

Глориэль наверняка ожидала знака, потому что немедленно откликнулась

– чудовищная Оцепенелость внезапно пробудилась. Золотые огни, перебегающие по ее рогатой короне, превратились в кроваво-красные, а пронзительный свист перешел в оглушительный ураганный вой. Пораженные народогвардейцы отшатнулись, разразившись ругательствами.

«Красиво, но недостаточно, – подумала Элистэ. – Добавить бы чего-нибудь эдакого».

И добавлено было. Глориэль принялась изрыгать дым – кто бы подумал, что она на такое способна? Из ее клапанов вырвались тонкие струйки серого газа. Народогвардейцам, однако, они показались облаками клубящегося черного дыма, слепящего и удушливого. Растерявшиеся солдаты топтались, будто в тумане, ругательства и проклятия сменились сухим кашлем. Несколько человек свалились, задохнувшись воображаемым дымом.

«Как бы они не умерли», – подумала Элистэ.

Но народогвардейцев ожидало куда худшее испытание: Глориэль принялась выбрасывать искры и крохотные язычки пламени. Распознающие наваждение увидели красивое зрелище, напоминающее фейерверк в миниатюре, но для всех остальных эта потеха обернулась огненным светопреставлением пострашнее драконового пламени Заза.

Элистэ, затаив дыхание, наблюдала, как Средоточие Света охватили языки огня – они с трудом пробивались сквозь угольно-черную дымовую завесу и лизали несчастных, которые пытались спастись бегством. У нее на глазах кожа народогвардейцев краснела и покрывалась волдырями мнимых ожогов. Невероятно! Волдыри были настоящие: солдаты настолько поддались наваждению, что даже их плоть приняла обман за действительность. Девушка даже готова была их пожалеть.

Она очнулась, когда дядюшка Кинц легонько тронул ее за руку, и безмолвно последовала за ним к цели, от которой их отделяло всего несколько футов. Флозина Валёр оставалась спокойной и обманчиво безучастной посреди мнимой огненной бури. В одну ее руку вцепился народогвардеец, в другую – белокурый красавчик. Они задыхались, почти ничего не видели, однако не отпускали пленницу, напротив, пытались увести ее с поляны. Но справиться с Флозиной оказалось труднее, чем в шторм – с перегруженной баржей. Она отмякла и всей тяжестью повисла у них на руках. Не оказывая на первый взгляд ни малейшего сопротивления, как бы случайно заваливаясь то в одну, то в другую сторону, она заставляла своих растерянных тюремщиков мотаться с нею по кругу, центром которого являлась Чувствительница.

Дядюшка Кинц прямиком направился к Флозине, но даже не взглянул на нее, а обратился к народогвардейцу. Тот увидел знаки отличия лейтенанта и вытянулся по стойке «смирно».

– Чем вы тут занимаетесь?

– С вашего дозволения, офицер, мы с депутатом Пульпом пытаемся увести мастерицу Валёр из Садов и…

– Кретины, вы топчетесь на месте, как бестолковые овцы! – оборвал его Кинц. – Отпустить! Я лично займусь ею.

– Офицер, мне приказано…

– Заткнись. Еще раз откроешь свою ослиную пасть – угодишь в рапорт. Ясно? – Не дожидаясь согласия, он освободил Флозину Валёр из цепких лап тюремщиков. – Ты, – Кинц ткнул пальцем в сторону Элистэ, – чего стоишь разинув рот, как последний болван? Живо ко мне!

Ей пришлось напрячься, чтобы под начальственным обликом и черными усами различить дядюшку Кинца. Разумеется, он оставался самим собой и от души забавлялся. Элистэ подскочила и взяла женщину за другую руку. Флозина изобразила повиновение.

– Лейтенант, – сиплым от дыма голосом заявил белокурый молодой человек, – считайте, что вы поступили в мое распоряжение…

– Отставить! Недосуг мне болтать со штафирками.

Депутат хотел было возразить, но приступ кашля согнул его вдвое.

– Выводим ее. Живо! – распорядился дядюшка Кинц и как бы случайно повел их в ближайшее черное облако, колодец мнимой тьмы, в какую наваждение преобразило испускаемые Глориэлью тонкие струйки сероватого газа. Вслед им понеслись гневные крики, сменившиеся хриплым кашлем. Затем тьма поглотила их, они стали невидимы.

– С вами все в порядке, милые дамы? – осведомился Кинц своим обычным голосом.

– Да, дядюшка.

– Община Божениль? – предположила Флозина.

– О, тут есть о чем вспомнить!

– Дядюшка, как быть с Глориэлью?

– Увы, моя красавица помешает нам быстро скрыться. Сейчас ее придется оставить К ней, в ее теперешнем обличье, никто и близко не подойдет, поэтому с ней ничего не случится, а завтра мы вернемся и заберем ее. Уверен, она нас поймет.

Вот тут-то он чудовищно обманулся. Глориэль решила, что ее бросили.

За спиной у них раздался яростный свист, чародейно преобразившийся в оглушительный, невероятный рев. Этот звук ударил по нервам даже тем, кто знал его обманный характер. Гнев Чувствительницы был непомерен и стихиен, как буря или пожар. Рев нарастал, пока не превратился в пронзительный, непрерывный, невыносимый визг. Зажав уши, Элистэ бросила взгляд через плечо и пришла в ужас. Глориэль, окутанная кровавым сиянием, дрожала и сотрясалась, словно маленький вулкан за секунду до извержения. Ее лопасти бешено вращались, а обманные стальные тросы рассекали воздух и молотили по прогалине. Элистэ невольно поежилась, когда один такой трос прошел сквозь нее. Если б она не видела наваждения, чем бы такой удар мог закончиться?

Однако гравий, которым начала плеваться пришедшая в полное неистовство Глориэль, был самый что ни на есть настоящий, а в скорости и убойной силе полетевших в них камешков не приходилось сомневаться.

Все случилось мгновенно – Элистэ только и успела что… возмутиться. Их настиг гравийный залп, разом поразив всех троих. Элистэ и Флозине крепко досталось – теперь долго придется ходить в синяках, – но гораздо хуже, хотя и по чистой случайности, пришлось Кинцу во Дерривалю. Два камешка, просвистев наподобие пуль, угодили старику прямо в голову: один – в затылок, другой до крови рассадил висок. Кинц коротко вскрикнул и упал как подкошенный. Очки его полетели в кусты.

– Дядюшка! – крикнула Элистэ, бросившись на колени рядом с ним. Кинц лежал неподвижно, залитый кровью. Она боялась к нему прикоснуться. Стиснув зубы, Элистэ тронула его за плечо. Кинц дернулся и посмотрел на нее остекленелым взглядом близоруких глаз. Он пошевелил губами, но не смог издать ни звука.

– Дядюшка… – Элистэ заставила себя говорить спокойно и тихо. – Дядюшка, вам нужно подняться. Давайте, попробуйте, я вам помогу.

Кинц глядел на нее пустыми глазами, она даже не могла сказать, понял ли он ее.

– Дядюшка, попытайтесь!

Никакой реакции.

– Дядюшка Кинц, умоляю, вставайте!

Элистэ подтолкнула его, он в ответ лишь вопросительно хмыкнул, но не пошевелился. В беспамятстве – если не хуже. Она, как ни странно, до этой минуты сохраняла почти детскую веру в неуязвимость своего родича чародея – и была дурой. Кинц ранен, и в этом отчасти виновата она – не нужно было помогать Дрефу сын-Цино втягивать дядюшку в эту историю, так что теперь ее прямой долг – спасти его. Элистэ быстро огляделась, проникнув натренированным взглядом сквозь клубящийся мрак наваждения. На прогалине не осталось ни одного народогвардейца, но сады Авиллака, несомненно, кишели ими. Их крики доносились со всех сторон; враги были повсюду. Каким-то образом ей предстояло протащить Кинца через это окружение. А дальше? Впрочем, она и дядюшка по-прежнему замаскированы под народогвардейцев. Тут ее осенило – почему бы не заставить солдат им помочь? Уж своему-то раненому лейтенанту они не откажут в помощи. Пусть Народный Авангард и спасет Кинца во Дерриваля. Удачный план, он должен сработать, обязательно сработает…

Дядюшка Кинц глубоко вздохнул и закрыл глаза. Шапка черных волос и усы мгновенно исчезли. Мускулистый торс ссохся, военная форма превратилась в серую мантию, он стал самим собой. То же самое произошло и с Элистэ: в мгновение ока она обернулась девушкой с медовыми локонами и в длинном платье. А в нескольких футах от них исчезло чудовищное подобие Чувствительницы, оставив после себя настоящую Глориэль – маленькую, дрожащую, в ореоле беспорядочно мигающих, огоньков, словно запоздалых рыданий по своему создателю, которому она причинила зло. В тот же миг клубы дыма бесследно рассеялись, и все встало на свои места. Средоточие Света и те, кто в нем находились, предстали в их истинном виде.

Умер. Умер? Нет! Узкая грудь Кинца продолжала слабо подниматься и опускаться. Элистэ перевела дыхание.

– Увы, он не может его поддерживать, – произнес невыразительный голос с ярко выраженным ворвским акцентом.

Элистэ очнулась и посмотрела на говорившую.

– Наваждение. Оно исчезло. А жаль – у него дивно получилось.

Флозина. Элистэ о ней напрочь забыла. Почему-то полноватую сестрицу Уисса Валёра с ее грустным взглядом она выпустила из виду – и напрасно: ведь та обладала чародейным даром.

– Вы способны его восстановить? Или хотя бы наши мундиры? – с надеждой в голосе спросила Элистэ.

– Ну… м-м-м… думаю… приблизительно… не так совершенно… но нечто похожее… полагаю… вероятно…

– А вы сами сможете вырядиться под народогвардейца?

– Ну… м-м-м… вырядиться? Вы имеете в виду обман восприятия окружающими по методу Абсолютного Знания во Нескьерра? Что ж… вероятно… полагаю… у меня должно получиться…

– Сколько времени вам потребуется?

– Ну… немного… минут двадцать… быть может, даже шестнадцать…

– Слишком долго!

Флозина виновато потупилась.

– Простите. – Элистэ постаралась взять себя в руки. – Но послушайте, Флозина Валёр, мой дядюшка пришел вас освободить, а теперь ему самому нужна помощь. Если его арестуют, он погиб. Вы сделаете все возможное, чтобы вывести нас из Садов?

– Ну, еще бы… я постараюсь… надеюсь… то есть…

– Раз вы согласны, давайте до возвращения народогвардейцев унесем дядю с этого открытого места и где-нибудь спрячем.

Флозина робко кивнула. Элистэ не знала, дошли ли ее слова до сознания чародейки, но, вероятно, та была гораздо умнее, чем выглядела.

Дядюшка Кинц оказался почти невесомым, и они легко поставили его на ноги. Больше того, в нем еще тлело какое-то сознание и он мог переступать. Женщинам удалось увести его с прогалины, поддерживая под руки с обеих сторон. Они провели его по узкой кривой дорожке и через несколько ярдов свернули, углубившись в тень под деревьями. Шли они медленно, часто спотыкались о корни и камни, но этот участок садов Авиллака выглядел относительно тихим; под сенью старых деревьев народогвардейцев слышно не было. Добравшись до густых кустов, обещающих надежное укрытие, женщины решили остановиться.

Кинца уложили на землю, Флозина тяжело осела рядом. Свет луны едва пробивался сквозь заросли. Опустившись на колени, Элистэ с трудом различала бледное дядюшкино лицо и хрупкие белые руки на черной земле. От Флозины остался всего лишь бесформенный силуэт и едва очерченный смутный профиль. Она нервно переплетала свои короткие пальцы, изготовившись, судя по всему, напустить чары. Элистэ знала, что когда она приступит, прерывать ее нельзя, а ей еще нужно было сказать одну вещь.

– Флозина, прежде чем начинать, послушайте… Флозина, вы меня слышите?

Та слабо кивнула.

– Если случится непредвиденное… если мы потеряем друг друга и вы останетесь с дядюшкой одни, доставьте его в дом номер сто шесть, тупик Слепого Кармана, что в Крысином квартале. А там – в квартиру мастера Ренуа на четвертом этаже. Ренуа наш друг, он о вас позаботится. Запомнили?

Еще один кивок. Теперь оставалось лишь положиться на сестру Уисса Валёра. Элистэ затихла и принялась наблюдать. Флозина съежилась, уйдя в себя. Она опустила голову, так что даже профиля ее не было видно, и стала что-то бормотать.

Элистэ ждала. Поначалу она пыталась прислушиваться, но это было бессмысленно: речь Флозины казалась ей сплошной тарабарщиной. Тогда она стала глядеть на хрупкое лицо дядюшки, застывшее в жуткой неподвижности, и ловить посторонние звуки. В садах Авиллака царил мрак, но слышались голоса народогвардейцев – и слышались близко.

А Флозина все бормотала – очень тихо, себе под нос, но Элистэ казалось, что бродящие по Садам народогвардейцы могли услышать ее. И как же долго она бормочет! Если у нее что-то и получалось, то пока этого не было видно.

«Похоже, она не торопится, а между тем солдаты уже рядом». Элистэ встала, осторожно огляделась и различила между деревьями мелькание приближающихся фонарей.

«Ну скорей же!» Она не решилась произнести это вслух, побоявшись нарушить сосредоточенность Флозины. Но у той что-то явно не клеилось – сколько можно тянуть?! Секунды убегали, а народогвардейцы были уже в двух шагах. Теперь они, конечно, сообразили, что подпали под влияние чар Возвышенных, а самые умные догадались, для чего все это было разыграно; сейчас они прочесывали сады Авиллака в поисках Флозины Валёр. И вот-вот схватят ее, а в придачу – неожиданная удача – еще и покалеченного чародея-Возвышенного, который пытался ее вызволить.

Флозине требовалось время, и нужно было что-то срочно предпринять, чтобы дать ей возможность закончить.

Элистэ бесшумно вышла из кустов. Флозина, скорее всего, не обратила на нее внимания, потому что продолжала сосредоточенно бормотать. Элистэ остановилась – ее так и подмывало нырнуть обратно в кусты. Она глубоко вздохнула и заставила себя двинуться вперед, навстречу свету и голосам, скользя, как призрак, и прячась за деревьями. Солдаты должны заметить ее лишь тогда, когда она достаточно удалится от Флозины и Кинца.

Народогвардейцы, однако, оказались сноровистей и бдительней, чем она ожидала. При всей осторожности она смогла отойти от кустов лишь на три или четыре дюжины ярдов, когда фонарь, которым размахивали во все стороны, выхватил из темноты ее белое фишу, лицо и золотистые волосы. Элистэ знала, что это случится, но не думала, что так скоро. Она развернулась и побежала, мелькнув во мраке белой нижней юбкой. Народогвардейцы – их было четверо – с улюлюканьем пустились в погоню, продираясь сквозь заросли с таким треском, будто это стадо овец или волчья стая. Элистэ бежала легко. Она была молода, быстронога, и ей совсем не хотелось умирать. Она пустилась на опасную, но отнюдь не безнадежную хитрость: у нее оставался шанс исчезнуть под покровом тьмы. Оторвавшись от преследователей, девушка на секунду остановилась и сбросила фишу вместе с нижней юбкой. Ночной ветерок погладил ее обнаженную шею легким дыханием весны, что в других обстоятельствах доставило бы ей наслаждение. Теперь на ней не осталось ничего белого. Она нырнула в заросли и пригнулась, услышав пронзительную трель свистка, каким преследователи подзывали друг друга. Элистэ стало страшно, но она хотя бы увела врагов подальше от дядюшки Кинца.

Первым ее желанием было затаиться. Зарыться в валежник, спрятаться, застыть, как загнанный кролик, доверившись мраку, тишине и безмолвию – они-то спасут! Нет, она должна действовать. Ей нужно еще до рассвета бежать из садов Авиллака, и не просто бежать, но при этом привлечь к себе внимание народогвардейцев.

Шаги в кустах, луч света. Элистэ съежилась от ужаса, потом набрала полную грудь воздуха и рванулась из укрытия.

Легкое чавканье сырой весенней земли под подошвами, удары гибких ветвей, по лицу и вскинутой руке. Метания вслепую. Металлическая трель свистка за спиной и громкие голоса словно пришпорили ее, заставив кинуться в тень под черными деревьями. Бежать стало труднее, она задыхалась, поврежденная Глориэлью нога плохо слушалась.

Голоса окружали ее – сколько их доносится со всех сторон? И давно ли она бежит? Кажется – целую вечность, но, может быть, этого мало? Она снова совершила ошибку, притаившись во мраке, и снова ее вспугнули оглушительные крики и свет. Она бросилась в другом направлении, где было темно, но через миг и тут замелькали фонари, рассекая своими лучами густой от влаги воздух. Метнувшись через прогалину, Элистэ угодила в объятия второго отряда народогвардейцев, выбежавших со стороны просеки.

Им не составило никакого труда задержать ее и скрутить. Она почти не сопротивлялась – в этом уже не было смысла.

– Кого повязали?

К ее лицу поднесли фонарь. Элистэ зажмурилась, отвернулась от яркого света, но кто-то – неизбежное свершилось! – произнес:

– Где-то я ее видел.

Где именно, поняли быстро.

Ее доставили на Средоточие Света; разбежавшиеся было народогвардейцы вновь собрались вокруг разоблаченной и беспомощной Глориэли. Элистэ подвели к белокурому молодому человеку. Тот, словно врач, подверг ее бесстрастному осмотру и равнодушно молвил:

– Вы Элистэ во Дерриваль. Это ваш преступный родственник Кинц во Дерриваль учинил нынче нападение на народных представителей?

Элистэ наградила его взглядом, каким, по ее мнению, могла бы наградить кого-то только Цераленн во Рувиньяк, – так смотрят на нечто неприятное, однако не заслуживающее особого внимания, скажем, на таракана или кучу лошадиных «яблок» на мостовой.

– Вы сообщите нам о местонахождении предателя Кинца во Дерриваля?

Элистэ и бровью не повела.

– Доставьте ее в «Гробницу», – распорядился депутат Пульп. – Пусть ею займется Бирс.

Дальнейших указаний не последовало, да они были и не нужны. Ее провели садами Авиллака до Кольца, где ждали закрытые кареты, затолкали в одну из них и увезли в ночь.

Элистэ оставалось только надеяться, что Флозина Валёр воспользовалась теми несколькими драгоценными минутами, которые она смогла подарить ей, завладев вниманием преследователей.

И Флозина не подвела.

Вернувшись домой поздно ночью, Дреф сын-Цино обнаружил у себя в спальне двух народогвардейцев. Один – дюжий черноволосый малый в мундире лейтенанта – ничком лежал на постели. Голова у него была перебинтована окровавленной тряпкой, а сам он, видимо, находился без сознания. Второй солдат, полный и какой-то непатриотически франтоватый, сидел в кресле у кровати.

В правой руке Дрефа словно из воздуха возник пистолет.

Франтоватый народогвардеец вздрогнул и удивленно воззрился на него, потом забормотал в том духе, что, дескать, «забыл» и «потерял осторожность». Он опустил голову, шепнул что-то нечленораздельное, и все переменилось. В своей постели Дреф обнаружил Кинца во Дерриваля, раненного и без сознания. В кресле же оказалась виноватого вида женщина с пухлыми пальцами, неопределенного возраста и весьма заурядной внешности.

Дреф убрал пистолет и спросил:

– Мастерица Валёр?

– Я… м-м-м… я… как бы лучше сказать… вы мастер Ренуа? Она наказала обратиться к мастеру Ренуа.

Дреф утвердительно кивнул и спросил:

– Что случилось?

По ходу ее рассказа лицо его покрывалось смертельной бледностью.

30

Многие опасались, что, узнав о бегстве сестры, Уисс Валёр окончательно спятит. На людях Защитник Республики не выказывал своих чувств. Если он и бесился, так за плотно закрытыми дверями кабинета, а Шеррину являл свой привычно бесстрастный лик. Однако же то, что он делал и как вел себя в последующие сутки, слишком явно отдавало безумием.

Исчезновение Флозины, несомненно, укрепило веру Защитника в существование некоего разветвленного заговора с целью его убийства. Это было доказано самым недвусмысленным образом: вооруженная гвардия стала охранять его круглые сутки. Из скромного домика на улице Нерисант он перебрался в роскошно обставленные неприступные покои на верхнем этаже «Гробницы», вековую резиденцию Главного смотрителя темницы; а с единственного оставшегося у него пленника-чародея, Хорла Валёра, тюремщики не спускали глаз. Старику запретили разгуливать по дому на улице Нерисант, получать и отправлять письма. Его перевели в «Гробницу» – разумеется, в теплую, светлую и хорошо обставленную камеру, но с решетками на окнах и засовами на двери, у которой несли караул двое вооруженных гвардейцев; ему было отказано во всяком общении с внешним миром.

Страхи Защитника не ограничились усилением охраны – они затронули всех и вся. Комитет Народного Благоденствия еще раньше подвергся чистке. Теперь пришла очередь Конституционного Конгресса. На другой день после исчезновения Флозины Валёр Народный Авангард обрушился на Старую Ратушу. На глазах у охваченных тошнотворным страхом депутатов человек двадцать, не меньше, из их числа изобличили, арестовали и грубо выволокли из зала заседаний. Народных избранников ужаснула не столько внезапность этой зловещей акции или даже ее вопиющая противозаконность, сколько выбор жертв, среди которых оказались многие, пользовавшиеся до тех пор симпатией и безоговорочным доверием Защитника. Кто бы мог подумать, что Рендурси, депутат от Жерюндии, один из первых проголосовавший за суд над монархом, последует по стопам Дунуласа? И в страшном сне никому не привиделось бы падение столь рьяных экспроприационистов, как Клессу, Данво или Женор. И уж подавно никто не мог и помыслить о том, что гвардейцы выведут из зала приближеннейшего из приближенных – депутата Пульпа. Сей юный политик, несомненно, был ошеломлен более всех прочих, однако не расстался со своей привычной невозмутимостью. Видимо, он считал, что арест племянницы Кинца во Дерриваля вкупе с захватом в садах Авиллака малой Чувствительницы, которую он лично преподнес Уиссу Валёру, полностью искупят бегство Флозины. Как выяснилось, он жестоко ошибся.

На сей раз судебного фарса не понадобилось. Поскольку сам Защитник Республики заверил своей подписью и печатью документ, изобличающий преступных депутатов, требовалось всего лишь установить личности – и приговор воспоследовал молниеносно. К трем часам пополудни все бывшие члены Конгресса, раздетые донага и со связанными руками, оказались на площади Равенства. Шерринцы были потрясены этой казнью, но обошлось без эксцессов. Судя по всему, жертвы не успели опомниться, – внезапное падение и смертный приговор их подкосили. Они приняли смерть покорно, как овцы. И только юный Пульп, как рассказывали очевидцы, до конца сохранивший невозмутимость и достоинство, поднимаясь на эшафот, произнес: «Революция, как безумное божество древних мифов, в конце концов пожирает собственных детей».

Все надеялись, что по завершении Весенней Бойни – так назвали чистку Конгресса – Уисс Валёр на какое-то время угомонится. Однако это оказалось не так. Ликвидация надуманных врагов не успокоила его – напротив, посеяла в его душе новый, еще больший ужас. Страх Защитника явно сказывался в его нервозной дергающейся походке, в хроническом дрожании рук и, главное, в подозрительном взгляде, несущем гибель тем, на ком он останавливался. Зеленые глаза, горящие негасимым огнем и казавшиеся огромными на высохшем лице, неустанно шарили по сторонам – и те несчастные, на которых задерживался их взгляд, могли считать себя обреченными: от них все шарахались. Уцелевшие депутаты как могли скрывали свой ужас, а некоторые, самые отчаянные, начали объединяться в интересах самосохранения. Если до Весенней Бойни подозрения Уисса Валёра были совершенно беспочвенны, то теперь против Защитника и впрямь назревал заговор.

Тем временем до шерринцев дошло, что казнь двадцати депутатов отнюдь не умиротворила Защитника. Пошли аресты – массовые, непредсказуемые, то был откровенный произвол. Народный Авангард забросил широкие сети, в которые попадались люди уже и вовсе случайные. По слухам, после бегства Флозины Валёр за двое суток арестовали несколько сотен. Жертвам, конечно, не вели строгий счет, но одно не вызывало сомнений: все столичные тюрьмы оказались опять переполнены – как в те времена, когда Кокотта еще только приступила к своей великой трапезе.

Понять, чем руководствуются власти в выборе жертв, было невозможно, однако насчет конечной цели повальных арестов сомнений не оставалось. Во всех трех тюрьмах Шеррина задержанных подвергали допросам и пыткам, от которых наиболее слабые умирали на месте. Увы, лишь немногим счастливцам выпала удача мгновенной смерти; большинству арестованных предстояли неизбежный суд и казнь.

Допрашивали круглосуточно, но вопросы оставались все те же. Знай хотя бы один из истязуемых что-то о неуловимом Кинце во Дерривале, его планах и местонахождении, рьяные народогвардейцы не преминули бы «расколоть» жертву. Но никто, решительно никто не имел ни малейшего представления о чародейном враге Защитника. Народному Авангарду так и не удалось ничего выяснить. Время шло, и Уисс Валёр тихо сходил с ума: Кинц во Дерриваль по-прежнему оставался загадочным невидимкой. Правда, ретивым сыщикам не дано было знать, что теперь он далеко не так опасен, как раньше.

Лежащий на постели старик пошевелился и открыл глаза.

– Вам полегчало, мастер Кинц? – спросил Дреф сын-Цино.

– Голова просто раскалывается. Это ты, мой мальчик? Ох, в глазах все плывет. – Кинц говорил еле слышно. Он поднял дрожащую руку к лицу: – А где очки?

– Вероятно, остались в садах Авиллака.

Дрожащая рука потянулась ко лбу, коснулась повязки.

– А это?..

– Вам угодили камнем в голову. Рассечен висок, большая потеря крови.

– Я ничего не помню.

– Не удивительно. Вы пролежали без сознания целые сутки.

– Да? Неужто? Ну и ну. Как же я здесь очутился, мой мальчик? Не иначе, как меня притащили сюда малышка Элистэ и мастерица Валёр. Верно?

– Нет, только одна Флозина.

– Прекрасно. Позовите ее, я хочу сказать ей спасибо.

– Она отбыла. Полагаю, в провинцию Ворв. Сорвалась, как испуганная голубка. Я ее уговаривал, но не сумел удержать.

– И не стоило, ей требуется побыть в одиночестве, чтобы залечить раны. Разве можно ее винить?

– Можно и нужно. Ей следовало остаться, она перед вами в неоплатном долгу. Меня так и подмывало ее задержать.

– Ни-ни! Забудьте и думать об этом, мой мальчик. Вы поступили бы очень жестоко, а она и без того настрадалась сверх меры.

– Переживания сестрицы Уисса Валёра меня не волнуют. Есть заботы поважнее – например, судьба Элистэ.

– Элистэ? Ах да, пусть девочка навестит меня, мне нужно ее за многое поблагодарить.

– Вряд ли она сможет вас навестить. Она исчезла. Так и не вернулась из садов Авиллака. Я жду подтверждения, но, судя по тому, что мне стало известно, прошлой ночью она наверняка попала в лапы Народного Авангарда.

Дреф говорил спокойно и ровно – как всегда, когда сообщал о большом несчастье.

Кинц отнюдь не отличался подобной выдержкой.

– Не может быть! Ох, быть такого не может!

Старик попытался встать, но тут же, задыхаясь, упал на подушки.

– Успокойтесь, сударь. Вам предписано лежать. Вставать на ноги вам еще рано.

– Как же такое могло случиться?

– Флозина так толком и не объяснила – ей тогда было не до того. Когда вы потеряли сознание, наваждение с народогвардейскими мундирами рассеялось. По просьбе Элистэ Флозина принялась его восстанавливать, и тут появился отряд Народного Авангарда. Флозина лишь краем сознания отметила, что Элистэ куда-то исчезла. По всей видимости, она отвлекла на себя внимание народогвардейцев. Но какой ценой!

– Это моя вина, только моя! – У Кинца на глазах выступили слезы. – Зачем я ее туда привел?! Но я и мысли не допускал об опасности – считал, что мое искусство надежно нас защитит. Самонадеянный дурак! И вот теперь Элистэ страдает из-за моей неосмотрительности, моей самоуверенности, моей чудовищной глупости! Как же мне ей помочь?!

– Тише, мастер Кинц. Успокойтесь, соберитесь с мыслями. Бесполезно корить себя, да и бессмысленно – только силы напрасно потратите.

– Как вы можете рассуждать так спокойно, так сдержанно? Разве вам безразлична судьба моей племянницы? Неужели вы за нее не переживаете?

– Сейчас не время предаваться переживаниям – ни мне, ни вам. Лучше подумаем, как ее вызволить.

– Верно, мой мальчик, вы, как всегда, правы. Простите старика, я ведь понимаю – вам она так же дорога, как и мне. Если б у меня в голове прояснилось! А то все спуталось и перемешалось, как в тумане. Я ничего не вижу, это так мне мешает…

– Последствия травмы, но вы оправитесь и, будем надеяться, скоро. Что до очков, то найдем вам другие, это проще простого. А вы тем временем постарайтесь собраться с силами и сосредоточиться па самом главном. Флозина Валёр бежала вместе с моими надеждами использовать ее чародейный дар для освобождения Элистэ и Шорви Нирьена. Флозины нет, но вы-то остались. До сих пор «Гробница» считалась неприступной. Но после того, как я узнал, что вы можете менять внешний вид человека, у меня возникли кое-какие идеи. Вы в силах изменить мой облик, мастер Кинц? Придать мне внешность и голос другого лица?

– Из ныне живущих, мой мальчик? Но кого именно?

– Скажем, Уисса Валёра.

– О, понимаю. Блестящая мысль! Раньше у меня бы, конечно, получилось, но не уверен, что справлюсь с этим в моем нынешнем состоянии. Однако попробуем. Будьте добры, помогите мне подняться.

Дреф подхватил Кинца во Дерриваля под мышки, осторожно приподнял, подсунул под спину подушки и поднес стакан воды. Кинц немного посидел, собираясь с силами, затем опустил голову и начал вполголоса бормотать что-то непонятное. Он бормотал и бормотал; от губительного для магических чар напряжения он даже охрип, на лбу у него выступили предательские капельки пота.

Наконец он замолк, поднял голову и открыл полные слез глаза.

– Не получается, – прошептал он. – Волшебство не дается, все усилия тщетны. Дар покинул меня.

– Вернется вместе с новыми силами, – успокоил Дреф сын-Цино, не позволив прорваться наружу и малейшей тени охватившего его сомнения и глубочайшего разочарования.

– Что будет с Элистэ? Я так боюсь за нее! – расплакался Кинц, и крупные слезы покатились по его серым щекам. – Простите меня, мой мальчик. Ох, как же я виноват!

«Гробница» обманула ее ожидания. Из перешептываний, какие в свое время Элистэ удалось подслушать, явствовало, что заключенные там имеют возможность общаться друг с другом почти без помех. Для многих Возвышенных, которым приходилось скрываться долгие страшные месяцы, отказываясь от имени и от наследия предков, заключение отчасти позволяло расслабиться, перевести дух. Оно хотя бы клало конец неопределенности, страхам, притворству и одиночеству. Тут гибель последних надежд освобождала несчастных от кромешного ужаса, и жертвы революции нередко проводили отпущенные им перед смертью часы в относительном мире, ободряя и поддерживая друг друга.

Но Элистэ была уготована иная участь.

Ее провели в тюрьму через боковую дверь, незаметную, если не тайную. В нос ей ударила неимоверная вонь – тошнотворная смесь кислой грязи, потного страха, дыма, чадящего масла и прежде всего неизбывной застоявшейся сырости. Пахло куда хуже, чем в «Сундуке», – вероятно, потому, что «Гробница» была древнее и ее миазмы вызревали на протяжении веков. Элистэ чуть не задохнулась.

– Пообвыкнешь, бонбошка, – посочувствовал какой-то народогвардеец. – Дыши ртом.

Поразительно, но поймавшие ее солдаты, казалось, отнюдь не испытывали к ней ненависти; они, скорее, вели себя как гладиаторы, готовые побрататься с противником после окончания схватки. Впрочем, народогвардейцы могли себе это позволить: каждый из них, несомненно, уже прикидывал, сколько ему достанется из сотни рекко, обещанных за поимку Элистэ во Дерриваль. Добродушие их, таким образом, было вполне понятно.

Ее обыскали – не распуская при этом рук. Затем провели зловонной галереей и вниз по сырой спиральной лестнице, потом по другому коридору с лужами на полу и остановились перед крохотной темной камерой. Элистэ вошла, обводя взглядом отвратительно влажные стены, парашу в углу и узкую койку-полку, напоминавшую нары в «Приюте Прилька». Дверь захлопнулась, лязгнул засов, солдаты ушли и унесли фонарь, оставив ее в кромешном мраке совсем одну. Такого она никак не предполагала.

Девушка на ощупь добралась до койки, села и стала ждать, пока глаза привыкнут к темноте. Тем временем пелена благодетельного тумана, что окутывала ее сознание с минуты ареста, начала рассеиваться. Мысли и чувства возвращались к ней, как ни гнала она их от себя. Ее охватил слепой ужас, скрутил в жгут, заставил бешено биться сердце. Промозглая сырость и тьма обрушились на нее; тело покрылось холодным потом, она задыхалась. Куда лучше было бы остаться в ступоре – но отупенье прошло, и вернуть его невозможно. Она застыла, проклиная очнувшееся сознание, ибо в мертвом безмолвии ее слух не улавливал ни звука.

И тут мысли хлынули потоком.

Ее специально посадили в одиночку – она ведь не такая, как все. Не заурядная Возвышенная пленница, а племянница Кинца во Дерриваля, чародейного врага Республики; его родственница, сподвижница и сообщница. Уж она-то сможет рассказать им о Кинце – о его планах, чародейных приемах и (если Флозине удалось извлечь его из садов Авиллака) о его местонахождении. Кровопийцы «Гробницы» наверняка попробуют все это из нее выпытать.

Выпытать.

Элистэ содрогнулась во мраке. Об ужасах «Гробницы» ходили легенды. Если она позволит себя сломить, дядюшке Кинцу конец. Дрефу тоже. А с Дрефом – и всей подпольной организации нирьенистов. Ее предательство навлечет гибель на всех.

Но есть ли надежда выстоять? Если за нее возьмутся всерьез, разве она не выболтает все на свете? Разве найдутся такие, кто смог бы молчать?

«Найдутся. Были. Цераленн смогла бы».

И бабушка тут же возникла перед ее мысленным взором. Никакие угрозы и пытки не сломили бы волю Цераленн во Рувиньяк, не было в мире силы, способной заставить ее предать человека. И не то чтобы она была наделена чародейным даром сопротивления – нет, она просто приняла как данность определенные убеждения, которые стали источником ее духовной силы и в то же время роковой – для нее – неспособности приноравливаться к обстоятельствам. Она прожила и умерла в согласии с этими убеждениями. И от своей внучки имела право требовать того же.

Цераленн всецело принадлежала прошлому и ни за что не примирилась бы с теперешним, чудовищно изменившимся образом жизни. Но есть понятия неизменные и переменам не доступные – например, верность и честь. Цераленн во Рувиньяк умерла бы под пытками, но не предала родных и друзей. Что ж, Элистэ следует поступить так же.

Она будет хранить молчание. От нее ничего не добьются. Это решение ужаснуло ее, но, как ни странно, принесло удовлетворение. Совсем одна, в безмолвии и мраке, она лелеяла свою новообретенную решимость, как мать – больное дитя.

На нее наваливалась кромешная тьма – ни лучика света. Может, утро принесет перемены?

Но ждать до утра не пришлось.

Она вдруг поняла, что различает очертания параши в углу, прямоугольник койки. Элистэ встала, подошла к двери и заглянула в зарешеченное квадратное оконце. Блики желтого света в коридоре делались все ярче, послышался стук башмаков по каменным плитам. Она отпрянула от двери и забегала испуганным взглядом по крохотной камере, в которой становилось все светлее, надеясь отыскать укрытие. Смешно! Где тут укрыться? Элистэ глубоко вздохнула и выпрямилась во весь рост.

За оконцем появились фигуры. Скрипнул засов, дверь отворилась. Двое народогвардейцев вошли, молча схватили ее за руки и вытащили из камеры. Элистэ не сопротивлялась и не расспрашивала, куда ее ведут: первое было бы глупо, второе – бессмысленно. Вот собраться с силами и призвать на помощь все свое мужество – это действительно сейчас необходимо.

Они прошли коридором до уже знакомой ей сырой спиральной лестницы и начали бесконечный головокружительный спуск – вниз, вниз, вниз, в мрачное подвальное чрево «Гробницы», царство желто-серых испарений, запотевших сводов и стен в корке минеральных наростов. Подземелье больше напоминало естественную пещеру, нежели творение человеческих рук. Затем – по наклонному туннелю с таким низким потолком, что солдатам пришлось пригнуть головы, через двери черного кованого железа они наконец вошли в печально знаменитую камеру пыток.

Элистэ не представляла себе ни самой камеры, ни того, что ее там ждет. Этот застенок был окружен покровом тайны, что многократно усиливало внушаемый им ужас – ужас, призванный сломить сопротивление узника задолго до начала допроса, как прекрасно понимали хозяева древней темницы. Против ожиданий Элистэ застенок вполне отвечал традиционным представлениям: без окон, само собой, так как находился глубоко под землей; промозглый холод и застоявшаяся вонь; необычно высокий потолок – этажа на три, так что ребра свода терялись в тяжелом плотном тумане; сочащиеся влагой каменные стены, в пятнах сырости пол; чад фонарей, потухшие жаровни; набор мерзких древних орудий пыток – одни непонятного назначения, другие, напротив, до жути очевидного, но все одинаково ржавые и покрытые толстым слоем пыли: ими явно давно не пользовались. И три устройства поновее – чистые, отполированные, смазанные затейливые механизмы, снабженные зажимами, ремнями и пряжками; украшенные проволочками, шипами, металлическими зубцами и блестящими стеклянными рожками – по образцу Чувствительниц, с которыми они состояли в ублюдочном дальнем родстве. Наконец простой сосновый стол и пара удобных кресел, в одном из которых сидел мужчина; Элистэ сразу признала его по массивной фигуре, широкому плоскому лицу и огромным рукам – Бирс Валёр, верховный жрец Кокотты.

Высвободившись из рук народогвардейцев, Элистэ сама подошла к столу и остановилась перед Бирсом Валёром. Солдаты стали на страже у двери. На столе были только перо, чернильница и исписанный лист бумаги, который Бирс Валёр подтолкнул к ней.

– Подпишите, – приказал он.

Элистэ взяла бумагу. Она ожидала увидеть хитро составленное признание в многочисленных преступлениях, подписать каковое ей не позволило бы чувство собственного достоинства. Однако это оказалась всего лишь запись о том, что она действительно бывшая Возвышенная Элистэ во Дерриваль, родственница бывшего Возвышенного Кинца во Дерриваля, чародея из провинции Фабек. Чистая правда, а поскольку они все равно об этом прознали, запираться бессмысленно. Элистэ пожала плечами и поставила подпись. Она не имела представления о последнем декрете Конгресса, а потому не догадывалась, что для осуждения ее на смерть достаточно всего лишь официального подтверждения личности. Признав, что она – это она, Элистэ тем самым лишала себя права обратиться в суд. Впрочем, учитывая настроения в Народном Трибунале, она не много потеряла.

Бирс Валёр долго изучал подпись, кивнул и отложил листок в сторону. Затем поднял глаза и подверг арестованную не менее долгому изучению; она выдержала его взгляд не дрогнув. Наконец он спросил:

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

От такого верзилы можно было ожидать поистине громового рыка. В действительности же голос его, как и взгляд маленьких глазок, оказался пустым и бесцветным.

Значит, дядюшке Кинцу удалось скрыться из садов Авиллака!

«Не знаю». Ложь едва не сорвалась у нее с языка, но Элистэ успела себя одернуть. Этот заплечных дел мастер, разумеется, ей не поверит, как не поверит никто другой. Не имеет смысла пятнать себя ложью.

– Я не намерена отвечать, – сказала она.

Бирс тупо воззрился на нее. Если ее упорство и удивило его, он не подал виду.

– Где скрывается Кинц во Дерриваль? – опять спросил он ровным голосом, словно задавал вопрос в первый раз.

Она повторила, что отвечать не желает.

Бирс вновь спросил, она промолчала в ответ, но ее молчание, казалось, его отнюдь не обескуражило. Он продолжал задавать вопрос снова и снова, теми же словами и тем же голосом – спокойным, ровным, тусклым. Элистэ пыталась сохранять неприступный вид, но в ее душе замешательство сменилось ужасом, а это подрывало волю к сопротивлению. На угрозы она бы ответила вызовом. Прибегни он к уговорам и софистике, она бы даже могла разразиться речью. Но перед этой неумолимой глухой тупостью она просто терялась. Монотонное повторение одного и того же вопроса наводило жуть; вопрошала, казалось, некая сверхъестественная сила, а не живой человек. Этот неутомимый бесцветный голос мог скорее принадлежать механическому устройству – Бирс Валёр словно позаимствовал его у Чувствительниц, с которыми был на короткой ноге.

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

В двадцатый раз? Двадцать пятый? А может, она нечаянно угодила в порочный круг времени, где одна и та же минута повторяется до бесконечности?

Но конец все же наступил. Вероятно, терпение Бирса Валёра иссякло. Он вскочил и мгновенно очутился по другую сторону стола – такой быстроты и внезапности от столь полного и массивного человека ожидать было трудно. Вот он уже рядом, впился ей в предплечье словно клещами, легко развернул и играючи отбросил к противоположной стене. Именно так он отправлял жертвы в чрево Кокотты. На сей раз, однако, Элистэ ожидала не Кокотта, а дальняя родственница последней, безымянная полу-Чувствительница; но вожделела она ничуть не меньше.

Девушка увидела плоское прямоугольное устройство, смахивающее на кожаную кушетку. Не успела она опомниться, как Бирс подхватил ее и бросил на лежак. Сообрази она вовремя и действуй быстрее – могла бы ему глаза выцарапать. Но Элистэ опоздала. Ее опутали ремни, на тело легли зажимы, Бирс подтягивал и закреплял их, умело орудуя своими ручищами. Она дернулась, пробуя путы на прочность, но тщетно. На запястьях сомкнулись наручники, на шее – ошейник; хуже того – на голову водрузили шлем с шипами и рожками, а слепое железное забрало, опустившееся на глаза, ввергло ее в кромешную тьму. Но Элистэ отметила, что забрало не доходит до рта. Свобода говорить – или кричать – была ей оставлена.

«Ни того, ни другого он от меня не дождется», – решила она и застыла в напряжении, как туго натянутая струна.

Однако палач не спешил.

Она слышала, как Бирс Валёр возится с устройством, хотя не могла знать, что он делает и что будет дальше. Мучительная неизвестность тянулась и тянулась, что, несомненно, входило в расчеты Бирса Валёра. Она уловила тихий металлический щелчок, за которым последовали треск и тонкий механический вой. Кушетка, на которой лежала Элистэ, начала вибрировать, и девушка непроизвольно вцепилась в ее края.

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

Невыразительный голос оставался таким же бесстрастным.

Элистэ молчала.

Еще щелчок, глухой лязг – и вой Пыточницы перешел в ровное гудение, похожее на то, какое испускала Глориэль, когда бывала довольна.

Боли не было, но тьма перед глазами Элистэ постепенно рассеялась. Забрало по-прежнему прилегало к ее лицу, она ощущала его металлический холод на лбу и щеках, однако железо почему-то вдруг обрело прозрачность. Элистэ разглядела высокие своды камеры, вытянувшихся у дверей народогвардейцев и Бирса Валёра, который возвышался над лежаком, не сводя с нее пустых мертвых глаз. Немного приподняв голову – единственная свобода, какую ей позволяли путы, – она увидела свое тело: обнаженное, как подобает всем жертвам, приготовленным для Кокотты, опутанное ремнями и скованное зажимами. Когда же ее успели, раздеть?! Она что-то не помнила. Такого просто не могло быть, и здравое это умозаключение подтвердил тихий внутренний голос, подсказавший, что здесь все не так, – тот самый голос, который учил ее отличать чародейное наваждение от реальности. Однако голос и вправду был очень тихий, она его почти не слышала из-за страха и чудовищного унижения.

Элистэ не отрываясь следила за Бирсом Валёром. В огромных его ручищах не было ни ножа, ни кнута, ни какого другого орудия истязания. Он то и дело склонялся к безобидным на вид рычагам и колесикам, которыми манипулировал как бы даже автоматически, ни словом, ни жестом не выдавая своих намерений.

Элистэ уловила в воздухе легкое жужжание. Оно становилось все громче, более того, приближалось. Она обвела взглядом камеру.

Звук исходил от обычной черной мухи, правда, неимоверно большой, но не мухи же ей бояться! И как эта тварь ухитрилась проникнуть в глубокое подземелье? Впрочем, нет такого места, куда не залетали бы мухи. Но ее почему-то особо притягивало тело Элистэ. Она кружила над ней, время от времени садилась на голую плоть, чтобы снова взлететь, когда Элистэ непроизвольно вздрагивала и дергалась, однако всякий раз возвращалась.

Мерзкая тварь, безусловно, обладала каким-то сверхъестественным чутьем, ибо быстро постигла – как бы Элистэ ни дергалась, сделать она ничего не может. Муха уселась на нее, вцепилась лапками в обнаженное тело и громко зажужжала, словно издеваясь над беспомощностью жертвы. Элистэ перестала дергаться: в конце концов, бессмысленно тратить силы, чтобы согнать одну-единственную муху. Но, как оказалось, не единственную.

Над головой опять зажужжало, появилась еще одна мельтешащая точка и тоже опустилась на распростертое тело. За ней другая. И еще одна. Целая туча черных тварей, чьи жирные брюшки отливали зловещим сине-зелено-золотистым цветом. Они заполнили всю камеру – кружились, садились, царапали кожу лапками, больно кусали. Элистэ дергалась, извивалась, хрипела, но тщетно. Мухи вцепились в нее словно пиявки. Ползали по векам, пробегали своими гнусными лапками по судорожно сжатым губам, лезли в уши и ноздри. Мерзкое, сводящее с ума ощущение, и все же она могла его выдержать. Ведь они не были способны причинить ей вред.

А ее облепляли все новые полчища гнусных тварей. Что их приманивало? Разве ее обмазали медом или полили сиропом?

Тут Элистэ уловила слабый запах – запах склепа, тяжелую сладкую вонь разложения, вонь протухшего мяса, сгнившего и сопревшего до такой степени, что на него не позарились бы и умирающие от голода бродяги из Восьмого округа. Но для мух это было истинным пиршеством.

Могильная вонь густела, распространялась вокруг, приманивала новые полчища мух. Источник мерзости – разложившееся мясо – должен находиться совсем рядом, у нее под боком Или ее уложили на гниль? Элистэ приподняла голову и посмотрела на свое усеянное мухами тело. Они так и кишели на коже, а там, где еще можно было что-то разглядеть, проступала сероватая и какая-то ноздреватая плоть. Упругое молодое тело словно опухло и пошло пятнами.

Сначала она ничего не поняла, подумав, что это просто игра света. Но на коже у нее появились серовато-зеленые, похожие на лишай участки, тонкие струпья лопнули, выпустив гнилую зеленую жижу, и тут Элистэ пришлось признать, что она заживо разлагается. Так вот откуда исходила столь сладкая для мух вонь! Ее плоть гнила на костях.

И тогда здравый смысл и мужество покинули ее. Она завопила и принялась рваться из ремней и зажимов, но добилась лишь того, что на истонченной коже появились трещины и разрывы, в серовато-коричневые глубины которых жадно устремились мухи.

– Где скрывается Кинц во Дерриваль? – И тут Бирс Валёр в первый и последний раз нарушил мертвое однообразие допроса: – Ответьте, и все прекратится.

«Нет».

Само время свихнулось в подвалах «Гробницы», ибо только сдвиг во времени мог объяснить быстроту, с какой вызрели отложенные мухами яйца. Им потребовались секунды, чтобы превратиться в личинки, и вот уже целое войско белых мерзких червей закишело в разъеденной гнилью плоти, служившей им одновременно и домом, и пищей. Элистэ словно обрядилась в белый шевелящийся саван.

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

Трубный глас, и нельзя не ответить. Но как он не понимает, что она не может открыть рот – в горло полезут личинки и мухи, проберутся в самое нутро! Разве ему невдомек, что она этого никогда не допустит? Она и хотела бы ответить, да не способна – как он не видит?!

«Не видит, потому что знает – все это наваждение, созданное Пыточницей, которой он управляет».

И тут недавно обретенный опыт пришел Элистэ на помощь. Долгие часы общения с дядюшкой Кинцем и напряженные упражнения неожиданно даровали ей силы. Она признала наваждение, однако ее сознание, одурманенное ужасом и тошнотворным омерзением, не сумело его развеять. Она не смогла даже собраться с мыслями и настроиться. Попыталась – но ничего не вышло.

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

«Нет».

Она хранила молчание. Пока еще это ей удавалось.

Пыточница, призванная сломить и подчинить волю жертвы, вероятно, почувствовала сопротивление и сменила наваждение.

Элистэ ощутила неимоверную боль во всем теле, словно кто-то выкручивал ей суставы и дробил кости. Ее кости. Они начали пронзительно вибрировать, точно хрусталь в ответ на верхние ноты сопрано. Невозможно. Нереально. Однако она ощущала самую настоящую боль и ужас. Кости дрожали от вибрации, хрустели, отделяясь одна от другой; ее скелет распадался, и не только в сочленениях. Послышался треск – так ломается высохший сук, – и Элистэ закричала. Лучевая кость ее правой руки высвободилась резким рывком, пробила белую пастозную ткань и вышла наружу, вспоров гниющую кожу. Фонтаном хлынула темная кровь, посыпались обрывки разложившейся плоти и личинки. А вонь, вонь…

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

«Нет. Это всего лишь наваждение».

Наваждение?! Для Элистэ оно становилось реальностью – по мере того как кости расщеплялись одна за другой, их длинные зазубренные края ножами рассекали мышцы на руках и ногах, обломки ребер проваливались вниз, впивались во внутренности. И кровь, и вонь, и гудение мушиных полчищ…

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

«НЕТ!»

Она попыталась вспомнить, чему ее учил дядюшка Кинц, попыталась преодолеть наваждение – но куда там! Охваченное слепым ужасом, сознание отказывалось повиноваться.

Пыточница щелкнула с металлическим звоном – наваждение вновь изменилось.

Правая рука вскинулась и задергалась под ремнями. Элистэ была ни при чем – рука действовала сама по себе, словно наделенная самостоятельной жизнью. Она не удержалась и глянула: треснувшая плечевая кость повернулась и выдралась из сустава. Последний рывок – и сухожилия с остатками соединительной ткани лопнули. Отделившаяся от тела кость медленно выпросталась из ошметков плеча. Она все еще выглядела обычной человеческой костью – белой, с обрывками сухожилий и связок. Но вот трещины на кости непонятным образом затянулись, она обрела змеиную гибкость, а глубокая выемка в ее нижней части превратилась в пасть, полную больших и острых, как у крысы, зубов.

Кость медленно двинулась вверх по телу Элистэ, пугая мух, которые взлетали черными облаками. Проползла по животу, по груди, задержалась у горла, видимо, заинтересованная биением сонной артерии. Затем вскарабкалась на лицо; хотя оно было укрыто железным забралом, Элистэ почему-то ощущала вес и трение твердой и в то же время на удивление гибкой твари, что проползла по губам, по носу, по веку и взобралась на лоб. Там она остановилась, раскинувшись поперек лица во всю свою длину, замерла – и через миг острые крысиные зубы впились в голову Элистэ.

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

Почему она не умерла или хотя бы не потеряла сознание? Как мало осталось в ней мужества – на каплю, не больше.

По скальпу заструились теплые ручейки крови, затем зубы заскребли о кость. Хлюпающее чавканье уступило место громкому хрусту, с каким мыши грызут деревянные стены.

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

Сознание ответило слабой вспышкой неприятия – только острым желанием поскорее со всем покончить и тупым, однако стойким пониманием обманной природы происходящего.

Хруст прекратился. Череп был вскрыт, и началось поедание того нежного серого вещества, которое укрывала в себе черепная коробка; вместе с мозгом угасали разум и самосознание. Боли она не чувствовала, все тело онемело. Великая благодать, и все же любые муки были бы лучше этого смертного оцепенения.

Но потеря восприимчивости оказалась всего лишь первой ступенью. Сознание Элистэ помутилось. Все от нее уплывало – мысли, воля, память и даже страх. То, что составляло ее неповторимую личность, съедалось в самом прямом смысле слова. Ей грозило бездумное, растительное существование – и страшнее пытки для нее нельзя было измыслить. Она превратится в животное, если не хуже. И в таком виде ей позволят жить долгие годы.

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

«В доме номер сто шесть, тупик Слепого Кармана в Крысином квартале». Это, к несчастью, крепко засело у нее в голове. Чудовище, пожиравшее ее разум и воспоминания, почему-то не стерло в памяти этот адрес. У нее еще осталась возможность выдать дядюшку Кинца. Что-то в ней надломилось, и Элистэ поняла – так и будет. Она перестала сопротивляться, утратила последние остатки чести и верности – их изничтожили, вернее, сожрали. Две-три минуты она еще продержится – и все. Она его выдаст, и даже память о бабушке не сможет этому помешать. Да, в сущности, она уже предала дядюшку Кинца, хотя роковые слова еще не сорвались с ее губ.

Чудовищность этого понимания, как ни странно, оказалась сильнее всех ухищрений Пыточницы. Неописуемый ужас сковал Элистэ уста – или привел в себя; она и сама не сказала бы, что именно, но это не имело значения. Элистэ поняла одно – на миг, быть может, последний, решающий, к ней вернулось сознание.

Она собралась с мыслями, вспомнила, чему ее учил Кинц. Даже самое сильное наваждение не способно противостоять полному неприятию. Натренированный взор просматривает действительность за обманной завесой. Она может направить на это всю силу своего ожесточения – вспомнить бы только, как это делается. И тут она вспомнила. Заставила себя вспомнить.

Обуревающий ее ужас, вся ее ненависть, все отчаяние слились воедино и взорвались, как бочка с порохом. Перед глазами Элистэ словно вспыхнуло ревущее сине-белое пламя, и все ее существо отозвалось мучительным воплем. В тот же миг наваждение со всеми его жуткими подробностями истаяло, развеялось, как дым. Пыточница испустила жалобный визг, зажимы бессильно разомкнулись.

Элистэ обнаружила, что лежит одетая на скользкой кожаной кушетке, а все ее тело покрылось холодным потом. Голова у нее раскалывалась, она чувствовала слабость и дурноту, но, помимо этого, кажется, не претерпела никакого ущерба. Впрочем, удостовериться в этом было невозможно – железное забрало по-прежнему закрывало глаза. С минуту она пролежала в полной прострации, не в силах и пальцем пошевелить, без единой мысли в пустой голове. Когда Бирс Валёр, чей узкий лобик собрался в недоуменные морщины, развязал ремни и рывком поднял ее на ноги, виски Элистэ пронзила безумная боль, пол медленно уплыл из-под ног – и она потеряла сознание.

И вот она вновь очутилась в своей крохотной слепой камере. Сколько времени она тут провалялась, сказать было трудно. Но день уже наступил, о чем свидетельствовал скудный серый свет, сочащийся сквозь решетку. В узкое отверстие под дверью был просунут поднос с тарелкой жидкой овсянки и кружкой воды. Есть ей не хотелось, но в горле и во рту пересохло. Заставив себя подняться, Элистэ добрела до двери, опустилась на колени и разом осушила кружку, не подумав о том, что воды могут не принести до самого вечера. Потом вернулась к койке, легла и закрыла глаза. Полумрак уступил место тьме, и сознание ее тоже окуталось тьмою.

Она проснулась все в том же полумраке, но молодость и здоровье взяли свое – апатия прошла, она снова могла думать и чувствовать. Ее терзали холод, безнадежность и воспаленное любопытство. В том, какая доля ей уготована, сомневаться не приходилось, и Элистэ гнала от себя эти мысли. Но что стало с дядюшкой Кинцем? С Флозиной Валёр? Кинц, несомненно, исчез из садов Авиллака, но остался ли он на воле? Прошли часы, а ее так и не отвели на повторный допрос. Если вожделенная жертва ускользнула от Народного Авангарда, разве палачи не подвергли бы ее новой пытке? При воспоминании о камере пыток у нее кровь стыла в жилах, но одновременно Элистэ испытывала строптивую гордость. Она одолела полу-Чувствительницу, наверняка самую жуткую Пыточницу во всей «Гробнице». Если ей снова придется иметь дело с этой машиной, она снова ее одолеет, к тому же увереннее и быстрее, чем в первый раз, потому что теперь осознала свою силу. Эта пытка была для нее самой страшной, и она поняла, что бояться уже нечего – им не заставить ее выдать дядюшку.

Возможно, Бирс Валёр и его подручные тоже это почувствовали. Оттого-то ее, вероятно, и оставили в покое. Никто за ней не пришел, допрос не возобновился. Миновало два дня; одиночество Элистэ нарушали лишь приходы надзирателя – прыщавого одутловатого деревенского парня лет двадцати, от которого она не услышала ни единого слова.

Однако на третий день ее заточения случилось нечто невероятное.

Элистэ неподвижно лежала на койке с открытыми глазами. Она вспоминала тупик Слепого Кармана, Дрефа сын-Цино и могла часами предаваться подобным мыслям. Но в тот день слабый стук и шепот вывели ее из забытья. Приподнявшись на локте, она повернулась к двери и заметила за решеткой бледное лицо – отнюдь не тюремщика.

Посетитель? В «Гробнице»? Элистэ мгновенно очутилась у двери. Сквозь железные прутья она разглядела круглые щеки и подбородок, вздернутый носик и густые каштановые локоны. Лицо девушки, совсем юной, казалось знакомым. В проклятом тюремном полумраке легко было и ошибиться, однако…

При первых же словах посетительницы догадка превратилась в уверенность.

– Ну и ну, кузина, вот уж не думала тебя здесь встретить. О Чары, какая гнусная дыра!

– Аврелия!

– Ш-ш-ш, не называй меня этим именем. Тут я зовусь собраткой Нинеттой.

– Собраткой?

– Правда, вульгарно? Но как не считаться с духом времени! По-другому не проживешь, или я не права?

– Но… что ты… почему?.. Сколько месяцев прошло с тех… Прости, я ничего не понимаю.

– Да, видок у тебя совсем обалдевший! Но тут никакой тайны, кузина. Просто я здорово словчила, вот и все. Я обманула наших врагов, обвела их вокруг пальца, как последних идиотов. Впрочем, это было легко, они такие тупые!

– Так что же ты сделала?

– Поменяла личину! Понимаешь, когда нас схватили – о Чары, ну и жуткая была ночка! – у твоей горничной хватило дерзости и смекалки выдать себя за тебя…

«О, моя бедная храбрая Кэрт».

– Вообще-то, у нее это получилось весьма искусно, тут мне нечем гордиться – ведь я взяла пример с субретки. И когда, значит, канальи привезли нас в «Гробницу» и стали допытываться, кто мы такие, я назвалась собраткой Нинеттой, служанкой графини во Рувиньяк. Поверь мне – я законченная актриса. Не родись я Возвышенной, непременно блистала бы на подмостках. Говор, жесты, манеры – все у меня получилось безупречно. Я сыграла свою роль гениально, и хитрость сработала.

– Ты отказалась от имени, от родных, от своего сословия и наследия крови?

– А что было делать? И нечего, кузина, так передо мной задаваться. Ты что, все эти месяцы разгуливала на воле под собственным именем?

«Справедливо. Но здесь я себя не предала», – подумала Элистэ. Здравый смысл и прямая выгода оправдывали Аврелию. Но забыть высокие нравственные устои Возвышенных? Впрочем, обличать ее теперь не имело смысла. Элистэ всего лишь спросила:

– И графиня промолчала?

– Ну… бабуля… что говорить. – Щеки Аврелии залились краской, которую не мог скрыть даже тюремный полумрак. Аврелия поежилась. – Ты же ее прекрасно знаешь. Какая она бывала жестокая и придирчивая. Нет, она меня не выдала. Зато как посмотрела! Словно я кого убила, если не хуже. А потом, когда мы в тюремном приемнике ждали допроса, – ой, чего она мне наговорила! Как ледяной водой окатила – и обвиняла, и ругала почем зря! Несправедливо! Я ей этого никогда не прощу. Люби она меня, как положено родственнице, ей бы радоваться, что я останусь в живых, а не чехвостить меня за обман! Но бабуля всегда в своем репертуаре. После допроса нас развели по разным камерам – она ведь была Возвышенная, а меня эти канальи приняли за простую. Я ее больше не видела – может, и к лучшему.

«Вот именно».

– Вероятно, другого выхода у тебя не было, – сказала Элистэ. – И все же, при всей твоей хитрости, чудо, что ты еще жива. Тебя, как горничную графини, вполне могли обвинить в монархизме. Даже не верится, что ты уцелела.

– Ну… верно, и осудили бы… даже скорее всего, только за меня заступился Феликс.

– Адвокат Феликс?

– О Чары, какой там адвокат! Надзиратель. Да ты его наверняка видела

– он приставлен к этой галерее.

– Немой белый слизняк в прыщах?

– Ты несправедлива, кузина. Конечно, он не из первых красавцев, но вовсе не слизняк, и называть его так после всего, что он для меня сделал, просто стыдно.

– Прости. Но что именно он для тебя сделал? Что в силах сделать какой-то мелкий надзиратель?

– Он выкрал из картотеки протокол моего задержания и допроса. Стало быть, меня здесь нет. По бумагам я не числюсь, значит, меня нельзя осудить. Так что и мелкий надзиратель многое может сделать. Каково, а?

– Поразительно. Прознай кто об этом – не миновать твоему спасителю свидания с Прекрасной Дамой. Зачем ему так рисковать?

– О, да он в меня по уши влюблен. Готов за меня жизнь отдать, как отдал несчастный Байель Он у меня в рабах ходит!

– Ну и ну.

– В рабах, точно!

– Понятно. Но тогда почему ты все еще здесь? Раз нет протокола и обвинения, почему тебя не освободили?

– А мне не нужна свобода. Что мне там делать, на улице? Тут у меня хоть есть кров и стол.

– По-своему ты права, но подумай об опасности. Здесь полно народогвардейцев и Возвышенных, тебя в любую минуту могут узнать. Раз уж этот Феликс так тебе предан, может, он сумел бы помочь…

– Феликс не даст мне уйти. Ни-ни. Стоит мне хотя бы заикнуться о бегстве, и протокол мигом ляжет на стол помощника Главного смотрителя. Феликс твердо пригрозил.

– Значит, он твой враг?

– Вовсе нет. Он меня обожает, в этом вся беда. Ради моей особы он пошел на страшный риск, но поклялся, что ни за что меня не отпустит.

– Не отпустит… Аврелия, какой ужас! Неужели ты… с надзирателем… да нет, ты не могла…

– У меня не было выбора. Не смотри на меня так! Что мне было делать?

– Жалкая несчастная дурочка! За душой у тебя ничего не осталось!

– О Чары, ты совсем как бабуля! Все это чистая глупость. Я ни капельки не изменилась – какой была, такой и осталась.

«Что правда, то правда».

– Зачем тогда менять ко мне отношение? И винить в том, что от меня не зависело? Или, по тебе, лучше бы я погибла? Брось, кузина, не злись на меня. Мне тут живется вполне сносно, да и Феликс не такой уж плохой. Предан мне всей душой, готов для меня на все – иной раз даже приносит шоколадку или пирожное…

– Ох, Аврелия…

– Нинетта. Обо всем мне рассказывает и позволяет бродить по всей тюрьме. От него я узнала, что ты здесь, вот и спустилась тебя проведать.

– Понимаю. Он не говорил, почему меня столько дней держат одну в камере и не передают Народному Трибуналу?

– Ему-то откуда знать! Но говорят, ты закоренелая преступница, а твой дядюшка Кинц злодей и того хуже, и пока он на воле, ты здесь вроде заложницы. Что-то в этом духе. Чего ты такого натворила, кузина, что всех переполошила? Такого ужасного, что тебя заточили в подземную камеру? О Чары, какая мерзкая конура! Окон нет, на полу лужи. А сыро-то как – я вся продрогла. Свечки – и той не дали. Жуть!

– «Гробница» не славится удобствами.

– Послушай, я тебя научу. Когда придет Феликс, ты ему улыбнись – вот так, а голову чуть наклони, чтобы глаза заблестели, – и он принесет свечи. Ты, конечно, очень бледна, кузина, страшно бледна, но, думаю, у тебя получится.

– Боюсь, что нет.

– О Чары, ты упряма, как бабуля, из-за этого и кончишь тем же. Ну да ладно, раз уж ты не хочешь сама себе помочь, попробую за тебя похлопотать. Может, оно и к лучшему – Феликс мне ни в чем не откажет. Но помни, кузина,

– Аврелия предостерегающе воздела палец, – ты никому не должна открывать, что мы в родстве.

– Не волнуйся.

– И не злись на меня. Я этого не заслужила. Я не виновата в том, что случилось, ни вот столечки. Ты не злишься?

– Нет, – слабо, но искренне улыбнулась Элистэ. – Не злюсь.

– Ах, кузина, я знала, что ты останешься моей подругой. А теперь прощай. Нужно идти, не то меня хватятся. Жди – скоро у тебя будет одеяло и свечи. Шепну Феликсу пару слов на ушко – увидишь, он мне ни в чем не откажет.

Лицо Аврелии за железными прутьями исчезло. Элистэ слышала, как удаляются ее быстрые легкие шаги. В дальнем конце коридора хлопнула дверь, и снова воцарилось безмолвие, которое нарушал лишь размеренный неумолимый стук капель, падающих на пол с потолка, – словно тикали часы.

Возможно, Аврелия несколько переоценила свое влияние на надзирателя, ибо в тот день одеяло и свечи так и не появились. Зато на следующий день после полудня явился сам Феликс. Элистэ не ожидала его прихода в неурочное время и сразу насторожилась. Не потому ли он объявился, что визит кузины вызвал подозрения? Оказалось, нет. В первый и последний раз надзиратель обратился к ней – голос его полностью соответствовал гнусной внешности. Он пожаловал сообщить великую новость: суд над «бандой Нирьена» наконец завершился. Шорви Нирьену и его сообщникам, должным образом изобличенным и осужденным, предстояла встреча с Кокоттой на закате следующего дня. Выбор столь позднего часа для этого свидания был продиктован соображениями эстетического порядка. Смерть Архиврага Защитника Республики – событие историческое, знаменующее высшее торжество экспроприационизма, – надлежало обставить по всем правилам искусства. Сошлись на том, что на фоне вечернего неба игра огней на рогах Кокотты будет выглядеть особенно впечатляюще.

Кроме того, члены Комитета, те, кто не был лишен художественной жилки, решили, что набор тонких закусок раззадорит аппетит Чувствительницы и зрителей перед подачей главного блюда. В жертвы надлежало выбрать не только крупных политических преступников, но и, по возможности, людей красивых. Во главе этого списка стояло имя, удовлетворяющее всем без исключения требованиям, – бывшей Возвышенной Элистэ во Дерриваль: видной представительницы опального сословия, заговорщицы, контрреволюционерки и бонбошки чистейшей воды – все в одном лице.

31

Элистэ напрягала слух, стараясь уловить звук шагов. После того как Феликс объявил ей о решении Комитета, миновали сутки, если не больше. Обычно вынесение приговора от его исполнения отделяли даже не часы, а какой-нибудь час. Отсрочка, какую она получила, была делом неслыханным. Неужели Феликс солгал, сыграв с ней жестокую шутку? Она попыталась было его расспросить, однако надзиратель как воды в рот набрал.

Разумеется, напряженному ожиданию рано или поздно наступит конец – известно какой. Пока же она не могла ни есть, ни спать. Элистэ, пожалуй, даже обрадовалась бы конвоирам из Народного Авангарда.

Феликс не солгал. Ближе к вечеру за ней пришли – двое крепких парней в коричнево-красной форме, оснащенные всем необходимым, чтобы управиться с самыми непокорными из заключенных. На сей раз, однако, им не пришлось пускать в ход наручники, дубинки и тяжелые сапоги с железными набойками: девушка и не думала оказывать сопротивление.

Ее молча вывели из камеры в коридор. Глухой стук подошв о камень. Зрение неестественно обострилось, она воспринимала окружающее словно во сне. Вверх по винтовой лестнице на первый этаж – в мрачную голую комнату, где подручные Бирса Валёра готовили осужденных к ритуалу казни.

Элистэ насчитала вместе с собой шестнадцать заключенных. Пестрая компания, в основном обыкновенные мужчины и женщины, однако людей незаурядной внешности значительно больше, чем обычно: глубокий старик с седой бородой до пояса; невероятно истощенная женщина, у которой под пергаментом кожи выступала каждая косточка и сухожилие; мужчина с усохшей рукой; сестры-двойняшки, похожие как две капли воды. И всего в двух шагах

– знаменитая «банда Нирьена»: Фрезель, Риклерк, брат и сестра Бюлод и сам Шорви Нирьен, главная фигура предстоящего ритуала, – обыкновенный человек средних лет, с сединой в каштановых волосах, бледным ликом ученого и карими глазами, умными и очень живыми, при том, что от смерти его отделяли считанные минуты. Так вот он какой, кумир Дрефа сын-Цино! Несмотря на обстоятельства, в Элистэ проснулось любопытство. Нирьен выглядел собранным, задумчивым, бесстрашным. Его умение держать себя не могло не вызывать уважения – сама Цераленн во Рувиньяк одобрила бы его, в то же время осудив взгляды философа.

Заключенным приказали раздеться. Они подчинились, едва ли не благодарные тюремщикам за то, что те не подвергли их позору насильственного раздевания. Куча одежды посреди комнаты быстро росла. Элистэ начала расшнуровывать корсет. Как вспышка, мелькнуло воспоминание: серо-голубая шерстяная материя, подаренная Дрефом, из которой она шьет платье; снующая игла, поблескивающая на слабом солнце конца зимы – его свет косыми полосами ложится на пол квартирки в тупике Слепого Кармана; новый наряд, надетый специально для Дрефа; «Вот прежняя Элистэ».

Платье упало на пол, за ним – нижнее льняное белье. Нагота, которая при других обстоятельствах заставила бы ее сгореть со стыда, казалась теперь несущественной. Элистэ была всего лишь одной из шестнадцати жертв, и то, что она стоит обнаженная, уже не имело значения. Гвардеец унес из комнаты ворох одежды: сперва ее перетряхнут в поисках утаенных ценностей, потом отдадут младшим тюремщикам и надзирателям.

Ей завели руки за спину, веревка больно впилась в запястья, хотя процедура была исполнена с минимальной жестокостью, быстро и профессионально. Две женщины и мужчина безмолвно плакали, но никто не сопротивлялся.

Охранники умело управились с маленьким стадом – вон из комнаты, по коридору, вниз по ступенькам, через низкую скрипучую дверь во двор, где ждала открытая повозка. Повозку, окружали народогвардейцы и взвод жандармов. Яркое солнце и прозрачная синева неба ослепили Элистэ, она зажмурилась. Теплый весенний воздух ласкал тело. День выдался великолепный. Просто роскошный.

В повозку поднимались по одному, с помощью народогвардейцев, взбираясь сперва на упаковочную клеть, которая служила подножкой. Элистэ села на одну из двух прибитых к стенке досок. Вскоре на досках не осталось свободного места, и последним заключенным пришлось стоять. Элистэ встала, уступив место старику с седой бородой, и ощутила на себе чей-то пристальный взгляд. Она обернулась – то был Шорви Нирьен. Он едва заметно улыбнулся, и в его черных глазах она прочитала такое бесконечное сочувствие и ободрение, что у нее перехватило горло и защипало в носу. Элистэ готова была заплакать, а вот этого ей как раз и не нужно. Ни за что! Она поспешила отвести взгляд.

Заскрипели петли, лязгнули засовы – подняли и закрепили заднюю стенку. Возница щелкнул кнутом, и повозка, со всех сторон окруженная солдатами, под грохот колес и цоканье копыт выехала со двора тюрьмы через распахнутые решетчатые ворота – как выезжало до нее множество других.

Снаружи собралась большая толпа обитателей Восьмого округа – поглазеть на Шорви Нирьена. Подонки, привыкшие провожать обреченных звериными воплями, сейчас почему-то притихли. Не было ни визгливых поношений, ни летящих камней, ни попыток прорваться к повозке. Народогвардейцы казались тут чуть ли не лишними. Горожане стояли, смотрели, и повозка катилась между их плотными рядами в запредельном молчании.

Такое же безмолвие встретило их на коротком пути от «Гробницы» до Винкулийского моста. Повозка въехала на мост, загрохотала над Виром. Свежий ветерок, как веником, прошелся по поверхности вод и улетел в самое сердце Шеррина. Река внизу переливалась в своем течении густыми оттенками зеленого и коричневого. Тут и там светлыми островками выделялись лодки под веселыми парусами. Одинокие кустики «попрошайки», пробившиеся меж камнями набережной, были усыпаны медно-желтыми цветами. Скоро предстояло зацвести вишне – и сотни деревьев облачатся в нежно-розовое кружево. Через неделю-другую весь город превратится в одно сплошное цветение…

Тем временем повозка, оставив позади старый Винкулийский мост загромыхала по булыжникам Набережного рынка. И тут горожане, подобно своим грязным оголодавшим собратьям на другом берегу Вира, толпились между палатками и ларьками, провожая процессию глазами. Молчание людей было столь всеобъемлющим, что скрип старых деревянных осей, грохот колес, перезвон упряжи и каждый шаг народогвардейцев по булыжной мостовой отдавались гулким эхом. Люди переговаривались полушепотом, и шорох приглушенных голосов пробегал по толпе, как ветер по полю; везде повторяли одно и то же имя: Шорви Нирьен…

Повозка – теперь ее сопровождала группа безмолвных горожан – миновала рынок. Торговую площадь и углубилась в путаницу переулков, по которым выбралась на улицу Клико с ее приличными магазинами, занимающими первые этажи высоких старомодных домов с узкими фасадами. По обеим сторонам улицы в какой-то уже и вовсе немыслимой тишине толпились шерринцы. Большинство горожан стояли в полном оцепенении; однако и здесь, как по всему пути следования, кое-кто выходил из толпы, чтобы проводить осужденных до места казни.

Они миновали «Приют лебедушек» – пустой, заколоченный. При виде его у Элистэ сжалось сердце, взгляд непроизвольно поднялся к оконцу в тени карниза; она бы не удивилась, приметив за стеклом свое лицо и внимательные глаза…

Оставив позади улицу Клико, повозка два раза свернула и выехала на проспект Аркад. Вдоль всего проспекта на тротуарах толпились люди. Впереди замаячил конец пути. Последние вечерние тени легли на землю, закатные облака побагровели, солнце скрылось за высокими столичными зданиями. С проспекта Аркад повозка въехала на площадь Равенства.

Элистэ огляделась, не веря своим глазам. На этой площади она бывала один-единственный раз, и тогда ей показалось, что здесь яблоку негде упасть. Но тогдашняя толпа выглядела жалкой по сравнению с нынешним стечением горожан. Площадь Равенства была запружена народом, и толпам новоприбывших приходилось тесниться в смежных улицах и проулках. Со дня казни Дунуласа XIII площадь не знала такого количества народу. Да и настроение несметной толпы было таким же, как в тот день, – торжественным, подавленным, исполненным ожидания перемен. Конечно, в историческом смысле гибель Шорви Нирьена несопоставима с казнью наследственного монарха Вонара, но и в том и в другом случае народ воспринимал смерть одного человека как перелом времен.

Появление повозки с осужденными не исторгло единодушного кровожадного вопля, как бывало обычно. Агенты с красным ромбом на рукаве, расставленные в толпе на равном расстоянии друг от друга, натужно заорали, но их крики захлебнулись и сгинули в великом безмолвии. Дружки и подружки Кокотты заверещали, как облако саранчи, но и их привычное гудение быстро сошло на нет.

Процессия неспешно продвигалась к центру площади, а тем временем некое должностное лицо отдало соответствующие распоряжения, и в руках у экспроприационистов в гражданском – их тоже заблаговременно расставили в толпе – загорелись факелы. Лес факелов. Толпа испустила могучий вздох: пламя взорвалось согласованной красочной вспышкой, позолотив вечерние сумерки, высветив и одновременно погрузив в тень эшафот, выхватив из полумрака высокий рогатый корпус Кокотты и одну-единственную массивную фигуру – Бирса Валёра, который застыл, как статуя, опершись рукою о бок Чувствительницы.

Свет факелов оживил море лиц, наделил их теплотой и человечностью. Но одновременно все увидели нетерпение Чувствительницы, зловещий внутренний накал ее стеклянных рогов, жадно распахнутые свинцовые двери и подрагивающие от предвкушения вожделенной плоти шипы.

Повозка медленно катила вперед, толпа раздавалась, освобождая проход, а если кто не успевал вовремя отойти, так на то имелись жандармы с дубинками. Наконец повозка остановилась у подножия эшафота. Подручные Бирса засуетились, начали выгружать обреченных и со знанием дела выстраивать в ряд у лестницы.

Неизвестно, какие они получили указания, но процедура казни, и в этом не приходилось сомневаться, была продумана до последней мелочи. Жертв расположили по принципу номеров праздничного фейерверка: красочное завлекательное начало, несколько номеров более или менее интересных, стандартные и неординарные вперемежку, но лучший и самый эффектный оставлен под конец. Поэтому «банда Нирьена» заняла в ряду жертв последнее место, а самого философа поставили шестнадцатым. Осужденные с незаурядной наружностью были разбросаны по всей шеренге, и первой на эшафот предстояло взойти самой молодой из партии – и единственной ее бонбошке.

Для Элистэ это было даже лучше. Ей не придется ждать своей очереди, внимая чавканью, с которым захлопываются и распахиваются двери Кокотты, механическому жужжанию Чувствительницы, переходящему в экстатический вопль поглощения, и коллективному выдоху многотысячной толпы. Не придется думать о том, как больно будет в конце. Все это ее минует.

Палачи основательно знали свое дело. Они подхватили ее под руки и уже тащили к эшафоту. Ей не оставили времени ни опомниться, ни даже ужаснуться. Вдруг Элистэ поняла, что ей не страшно. Она спокойна. Почти безмятежна. Нежданная благодать.

Ее повели вверх по лестнице. Грубые нетесаные доски царапали нежную кожу ступней. Очутившись на помосте, она вспомнила Кэрт и собралась с духом, приготовившись к неизбежному шквалу непристойностей и улюлюканья.

Но ничего подобного не было. Царило такое безмолвие, что гудение Кокотты, напоминающее зудение голодного москита, доходило до самых дальних уголков площади Равенства. Элистэ поглядела на толпу, на лица сгрудившихся у помоста; высвеченные факелами, застывшие и напряженные, они были проникнуты пониманием рокового смысла происходящего. Потом она обвела взглядом расплывшуюся в вечерних сумерках площадь и забыла о толпе, ибо, стоя на эшафоте, видела шипы, жадно подрагивающие во чреве Кокотты, и Бирса Валёра, который направился к ней – первой жертве этого вечера. Элистэ гордо выпрямилась, подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза – и ничего не увидела. Глаза пустые, как бесконечность.

На прощанье перед ней промелькнули лица Цераленн, дядюшки Кинца, Дрефа. «С обликом Дрефа в душе пойти на смерть».

И вдруг выстрел, внезапный и громкий, вспорол вечерние сумерки. Поначалу она приняла его за побочный эффект неких тайных процессов в организме Кокотты. Но в тот же миг железная хватка на ее правой руке ослабла, и подручный Бирса полетел с лестницы вниз головой. Элистэ проводила его растерянным взглядом. Тот упал на булыжники с пробитым горлом, из которого фонтаном хлестала кровь. Элистэ не могла понять, что происходит. Тут же прозвучал новый выстрел, и второй подручный свалился с пулей в сердце. Откуда стреляют, тоже было непонятно. Вероятно, совсем близко затаился отменный стрелок, а то и два, потому что за секунду между первым и вторым выстрелами перезарядить мушкет просто невозможно. Правда, у стрелявшего могло быть сразу два заряженных мушкета…

Элистэ все еще неподвижно стояла на месте, когда раздался третий выстрел. Бирс Валёр коротко вскрикнул и рухнул, схватившись за живот.

Толпа очнулась. Народ заволновался, посыпались возбужденные вопросы, людское море забурлило водоворотами, пошло ходуном. Но во всей этой свистопляске безошибочно угадывались действия маленькой группы. Никто не сказал бы, сколько в ней человек, но организованны они были великолепно и стреляли без промаха. На солдат Народного Авангарда, окружавших приговоренных, обрушился беглый огонь. Пули летели со всех сторон, и с полдюжины человек в коричнево-красных мундирах упали как подкошенные. Стрелки, разбросанные в первых рядах, выскакивали из-за спин стоявших, стреляли и вновь растворялись в толпе, меняя позиции и попутно перезаряжая оружие. Солдатам казалось, что на них напали невидимки.

Контрнападение и даже защита успеха не обещали: охрана стояла на виду. Путь к отступлению был тоже отрезан – плотная людская стена загораживала проход к проспекту Аркад. Стрельба тем временем продолжалась с прежней точностью. Лучшим слугам Защитника грозило самое настоящее уничтожение; однако и небольшого отряда вполне хватило бы, чтобы очистить площадь Равенства от народа и тем лишить метких стрелков укрытия. Офицеры Народного Авангарда скомандовали, и солдаты с жандармами, окружавшие повозку справа и слева, одновременно дали залп по толпе. Несколько человек упали, полилась кровь, толпа с воплем отхлынула к краю площади. Невидимым врагам это отнюдь не помешало, тогда как простые граждане, которых раньше еще можно было склонить к тому, чтобы они задержали и выдали притаившихся стрелков, пришли в бешеную ярость. Большая часть народа так и не поняла, откуда и с какой целью ведется стрельба, а стоявшие далеко от центра площади вообще не догадывались о существовании стрелков-невидимок. Но когда солдаты открыли огонь по толпе, накопившиеся за многие месяцы ужас и отвращение наконец-то вырвались наружу. В народогвардейцев и жандармов полетел град камней. Стрелки тоже не останавливались – еще четыре солдата свалились на месте.

Под свист пуль Элистэ сбежала с лестницы. Слепой инстинкт гнал ее в укрытие – под повозку или даже под настил эшафота. Но, оказавшись внизу, она сразу подумала о бегстве. Солдатам было явно не до нее. Она могла броситься…

Но тут ее грубо схватили и швырнули в гущу других осужденных, которые сбились тесной группой вокруг трупа истощенной женщины, убитой случайной пулей. Жандармы отнюдь не забыли о пленниках и не собирались выпускать из лап столь ценную добычу. Поскольку нападение явно учинили фанатики-нирьенисты, сам собой напрашивался простой и надежный способ, защиты. Между горожанами и жандармами в один миг возникла живая стена из пленников, имевшая целью положить конец обстрелу камнями и пулями. Народогвардейцы, считавшие себя армейской элитой, вероятно, не унизились бы до подобного, но жандармы особой щепетильностью не отличались.

Ответом послужил единодушный вопль ненависти, крики: «Трусы! Трусы!» Толпа, поначалу колебавшаяся, нетвердая в своих симпатиях, теперь решительно встала на сторону осужденных. Народный вал яростно обрушился на жандармов, разбился о повозку и эшафот и отхлынул, унося с собой пятнадцать пленников.

К Элистэ протянулись десятки рук. Ее подняло, закружило, бросило в людское море. Нечленораздельный рев оглушил ее, перед глазами в безумном водовороте мелькали широко открытые вопящие рты, клочья туч на закатном небе, башмаки, булыжники, камни в воздетых руках.

Наконец ее поставили на ноги, поддержали – а то бы она упала, так кружилась голова. Кто-то разрезал веревку у нее на запястьях. Занемевшие руки повисли плетьми. Высокий мужчина сорвал с себя плащ, набросил на голые плечи Элистэ и куда-то исчез. И руки, что поддерживали ее, тоже исчезли. Толпа, похоже, утратила к ней интерес. Элистэ покачнулась, однако удержалась на ногах. Выяснилось, что она стоит недалеко от эшафота совсем одна, затерянная в бешено бурлящей стихии. Другие осужденные куда-то пропали, она не знала, что с ними. Впрочем, трудно было вообще понять, что случилось несколькими минутами раньше и что происходит теперь. Сознание ее онемело так же, как кисти, и думала она лишь о том, как прикрыть наготу. Люди вопили и метались, площадь Равенства содрогалась от выстрелов, а Элистэ, путаясь в чужом плаще, который доходил ей до лодыжек, все пыталась застегнуть пуговицы непослушными пальцами. Наконец она справилась с этой задачей, потом закатала рукава, чтобы освободить кисти, и устало подняла глаза. Она так и не двинулась с места – не успела опомниться, да ей и в голову не пришло скрыться.

Из-за спин людей Элистэ не видела, что происходит у помоста, а там шерринцы добивали последних народогвардейцев и жандармов, сгрудившихся у пустой повозки. Эшафот был виден ей куда лучше, особенно Кокотта, как бы обозревающая площадь со своей высоты. Чувствительница вела себя необычно, что казалось понятно даже человеку непосвященному. Беспорядочные вспышки на ее рогатой короне были ярче, чем когда-либо раньше, а гудение перешло в самый верхний регистр. Поблизости от нее на платформе корчилось в страшных муках огромное тело Бирса Валёра. Элистэ было подумала, что она одна видит его и помнит о нем, но она ошиблась.

Толпа под крики и улюлюканье прикончила солдат, на минуту утихомирилась и вспомнила о главном палаче.

Бирс ошалел от боли. Страшная рана скрутила его, повергла на доски помоста. Однако пламя, пожиравшее его внутренности, не шло ни в какое сравнение с душевными муками. Всего в нескольких футах от него зияло распахнутое чрево Кокотты. Ее шипы вибрировали, огни на короне невпопад загорались и гасли. Она была вне себя, и тревожное ее возбуждение передавалось ему – ведь их разделяло всего ничего. Она ждала заверений, понимания, обожания. Ее жрец был нужен ей почти так же, как она – ему.

Он жаждал прижаться к ней ладонями, дабы ощутить мощную дрожь, причаститься ее силе и славе, утешить и самому обрести утешение, почувствовать, как их души сливаются в тайном несказанном общении.

А он не мог до нее доползти! Вот она, совсем рядом, и тем не менее он не может к ней прикоснуться, погладить по холодному боку или шепнуть тайные нежные слова, ведомые лишь им двоим.

Бирс пожирал свое божество взглядом, полным беспредельного обожания.

– Прекрасная, – шептал он, превозмогая боль. – О, какая прекрасная.

Но слышала ли она его? И способна ли она внимать человеческой речи?

Бирс молил о помощи – и помощь пришла.

Толпа орущих шерринцев, без сомнения, надумавших воссоединить Кокотту с ее верховным жрецом, уже грохотала башмаками по лестнице. Через миг они его окружили.

– Кокотта, – с трудом выдавил Бирс.

До них, видимо, не дошло, что он хотел сказать. Его принялись бить – кулаками, дубинками, бутылками, палками. Башмаки с коваными набойками, попадая в пробитый пулей живот, причиняли боль, превзошедшую все, что Бирс был способен представить, превзошедшую самые страшные муки, какие могли измыслить Пыточницы в подвалах «Гробницы»… Но он обязан достучаться до сознания шерринцев, заставить их уразуметь его нужду – это было важнее всего.

– Кокотта…

Губы у него были расплющены, зубы выбиты, рот полон крови, он едва шевелил языком, поэтому вымолвил ее имя невнятно и еле слышно. Из последних сил он надеялся, что его наконец поймут. Куда подевались дружки и подружки Кокотты? Уж они-то бы сразу поняли.

Завывая как полоумные, горожане сорвали с него одежду, всю, до последней нитки. Да, похоже, до них все же дошло, они поняли свой гражданский долг, ибо старались поднять его и поставить на ноги. Для этого понадобились усилия четырех человек, а сам Бирс едва не грохнулся в обморок от боли. Его хлопали по щекам, совали под нос флакон с нюхательной солью – не хотели, чтобы он терял сознание, и правильно делали, теперь он совсем очнулся…

Поддерживая под руки, его потащили к Чувствительнице, которая гостеприимно распахнула свои двери. Он уже различал подрагивающие шипы, видел жадные стальные язычки, что выглядывали из маленьких челюстей, и понял – она его ждет, она его хочет, она готова принять его в себя. И когда Бирса толкнули в чрево Чувствительницы, он обливался слезами, радуясь последнему, необратимому воссоединению.

Она была Сила, Она была Слава, Она была Вечность, и не было во Вселенной ничего, помимо Нее, неизменной и сущей. И глад Ее был велик.

Ослепительная дуга вспыхнула между высокими рогами Кокотты, тысячи глоток испустили оглушительный рев – и народ на помосте кинулся к Чувствительнице. Поднапрягшись и поднатужившись, толпа общими усилиями продвинула ее по доскам настила к самому краю. На какой-то миг Кокотта зависла над площадью, истерично замигала огнями, сменив механическое гудение на пронзительный визг, словно предчувствуя свой конец, – и рухнула вниз, ударившись о булыжники так, что содрогнулась вся площадь. Один из ее высоких рогов разбился вдребезги, разлетелись осколками стеклянные рожки и украшения. Беспомощная, она лежала на боку и жалобно вопила, как раненое животное.

Толпа тут же набросилась на нее с кровожадными воплями, заглушившими ее зудящие причитания. Ее били камнями, корежили самодельными ломиками. Ей отломили второй рог, сорвали проволочки, щупальца-антенны и острые зубцы несравненной короны; разбили уцелевшие после падения стеклянные рожки и ответвления – и ее огни погасли. Из нутра Кокотты выдрали зубастые шипы, вывернули и изломали бортики и трубчатые приводы. Кокотту лишили всего, что делало ее Чувствительницей, – и остался лишь свинцовый ободранный шкаф. Теперь никто бы не догадался, что некогда этот ящик обладал сознанием.

Элистэ наблюдала за происходящим как зачарованная. Когда Чувствительницу скинули с помоста, она ее уже не видела, однако остервенелая суета вокруг поверженной Кокотты – ходящая ходуном толпа, вопли, крики и все прочее – неприятно напомнила ей чей-то рассказ про тропических рыбок, которые за минуту обгладывают жертву до костей. Увиденное ошеломило Элистэ до последней степени.

На плечо ей опустилась чья-то рука. Она вздрогнула и резко обернулась: неужели народогвардеец? Но это оказался пожилой мужчина с седоватыми усами и волосами, в низко надвинутой на глаза треуголке и старомодной просторной пелерине, совсем неуместной в такой теплый вечер. Лишь внимательно приглядевшись, Элистэ узнала под этим гримом Дрефа сын-Цино, а потом сообразила, зачем ему пелерина: под свободно ниспадавшими складками она различила длинный ствол изобретенной им же винтовки, заряжающейся, как когда-то он ей объяснил, «с казенной части». Она поняла, что он был среди тех, кто стрелял из толпы. Ее это не удивило.

– Ступайте за мной, – сказал Дреф.

Элистэ молча повиновалась. Дреф всегда знал, куда нужно идти. Решительно расталкивая локтями толпу, он через несколько минут привел ее к укрытой в тени деревьев каменной скамье у западного края площади Равенства. Там собрались остальные члены «банды Нирьена» – освобожденные от пут и более или менее прикрывшие наготу. Сам Нирьен выглядел вполне пристойно – рубашка, штаны до колен, чулки и даже туфли. Если бы не белое пятно его рубашки, густые вечерние сумерки надежно скрыли бы всю пятерку от случайного взгляда.

Нирьен встал, заметив Элистэ и Дрефа.

– А, так вы ее отыскали, – произнес он. – Впрочем, зоркий глаз Бека ни разу не подводил.

– Все готово, – сказал ему Дреф. – Через час все вы будете в надежном убежище.

– Не все, – возразил Нирьен.

Накладные седые брови Дрефа поползли вверх. За долгие годы знакомства Элистэ редко приходилось видеть его таким удивленным, а то и вовсе не приходилось.

– Ойн и Ойна, Фрезель и Риклерк могут скрыться, если пожелают, – спокойно продолжил Нирьен. – И будут правы. Но я не пойду.

– Почему?

– Я должен обратиться к ним. – Нирьен обвел жестом толпу, которая, судя по всему, начала успокаиваться. Кокотта – орудие и само воплощение террора – была уничтожена. Ее слуги – палач с подручными – мертвы. Народогвардейцы и жандармы убиты, а освобожденные пленники скрылись в неизвестном направлении. Шерринцы еще клокотали от ненависти, однако не видели для нее достойной и подходящей мишени. Минуты через две-три они, скорее всего, начнут расходиться. – Сейчас, по-моему, самое время.

– О чем с ними говорить, Шорви?

– Пусть никто не скажет, – возразил Нирьен, – будто я не способен усвоить преподанный Уиссом Валёром урок. – С этими словами он повернулся и решительным шагом направился к эшафоту; его сторонники, не раздумывая, присоединились к нему. Вероятно, никто из них не допускал даже мысли о бегстве в надежное убежище. Дреф не стал их и спрашивать.

Элистэ стояла, вцепившись в руку Дрефа. Стоило ему произнести это слово – «убежище», как ее охватило безумное желание очутиться там как можно скорее. Но другие не собирались спешить, и когда до нее это дошло, она справилась с приступом малодушия, вспышка панического ужаса миновала, и Элистэ начала прислушиваться к тому, что творится вокруг. Знаменитый Шорви Нирьен, которому по логике вещей надлежало уже распроститься с жизнью, намеревался выступить перед толпой, одержимой одним стремлением – убивать. Поскольку Дреф был рядом, а непосредственная угроза миновала, происходящее стало занимать Элистэ.

Нирьен поднялся на опустевший помост. С минуту постоял – невысокий обыкновенный человек, приковавший, однако, все взоры. По краям эшафота все еще горело несколько фонарей и факелов. Их свет выхватывал из полумрака белую рубашку с чулками, белые руки и лицо, так что фигуру было хорошо видно даже с самой отдаленной точки площади Равенства. Нирьена узнали все, и многие восприняли его как символ благодатного разума, осенившего сумасшедший дом, если не светопреставление. Все замерли, приготовившись слушать; площадь Равенства погрузилась в молчание.

Шорви Нирьен подождал, пока людское море покрылось бледной пеной обращенных к нему лиц, затем резким жестом вскинул руки, как некогда Уисс Валёр, правда, преследуя совсем иную цель, и тут же их уронил.

– Если не ошибаюсь, – обратился он к шерринцам, – вы хотите перемен?

Еще бы они не хотели! То была предельно простая и в точности отвечающая моменту фраза, которой судьба определила стать лозунгом.

Нирьен говорил. Речь его была ясной и предельно сжатой. Тем не менее Элистэ, которая слушала затаив дыхание, впоследствии вспоминались не столько слова, сколько общий их смысл: надежда – нормальная жизнь – обещание стабильности, отрезвления и выздоровления.

Однако Нирьен отнюдь не стремился успокоить или умиротворить толпу, напротив. Есть только один способ, напомнил он слушателям, покончить со страданиями народа. Отцы нынешнего террора должны предстать перед судом. В конце концов все они, несомненно, преступники – погрязшие в беззакониях, мздоимстве, развращенности и тирании; ответственные за Весеннюю Бойню в Конгрессе и зверствах в «Логове»; повинные в массовых расправах, пытках и казнях; но прежде всего исказившие Революцию и все ее идеалы, предавшие своих соотечественников. Главные преступники – это члены Комитета Народного Благоденствия, государственный обвинитель и судьи Народного Трибунала, высшие чины и старшие офицеры Народного Авангарда. А самый страшный преступник и кровавый палач – председатель Комитета Народного Благоденствия, он же самозваный Защитник Республики.

Нирьен не вопил, не заискивал, не принимал поз. Он стоял совершенно спокойно и, воздерживаясь от жестов, с бесстрастным видом излагал обвинение пункт за пунктом, как и подобало опытному адвокату. Казалось, он даже не повышал голоса, однако его слова разносились по всей площади.

Толпа взревела, оборвав его речь, и принялась скандировать имя Уисса Валёра еще до того, как Нирьен его произнес. Оратор поднял руку, и горожане тут же вняли безмолвному призыву. Стало слышно легкое дыхание вечернего ветерка.

– Так положим ли мы конец террору? Соотечественники, это в наших силах, как в наших силах было покончить с властью монарха. Пойдем ли мы к тому, кто именует себя Защитником, и выскажем ему свое недовольство?

Единодушный вопль согласия, шквал брани в адрес Уисса Валёра.

– Значит, идем к «Гробнице». Вперед! К «Гробнице»!

Толпа подхватила его слова, донесла до края площади, выплеснула на улицы. Шорви Нирьен спустился с помоста. В окружении четверых сторонников, осужденных на смерть вместе с ним, молодого человека с искусственной сединой в волосах, который его спас, и белокурой босоногой девушки, тоже обреченной на свидание с Кокоттой, он быстрым шагом двинулся к проспекту Аркад. Толпа повалила следом, в эту минуту покорная его слову. Лишь малая горстка осмотрительных горожан Откололась от основной массы и растворилась в вечерних сумерках. Но их место быстро заняли другие, по мере того как толпа, все больше разрастаясь, ползла по улицам – этим кишкам Шеррина, – словно непереваренный кус. Тот же путь, что незадолго перед тем проделала повозка с жертвами, – только в обратном направлении. Проспект Аркад, переулки, улица Клико. К толпе присоединялись все новые и новые люди, многие с фонарями и оружием в руках. По Винкулийскому мосту – в Восьмой округ.

К «Гробнице»!

Когда в дверь постучали, Уисс Валёр поднял лежащую на скрещенных руках голову и по привычке бросил взгляд на часы. Вечер. Для его соотечественников обычно – пора удовольствий. Патриоты поутонченней непринужденно болтают за бокалом вина, попроще – ужинают и готовятся отойти ко сну. Но ему, Уиссу, отказано в этих радостях, как всегда было отказано в благах жизни. Последнее время он не мог пить – после глотка вина у него чудовищно раскалывалась голова. Он почти не ел – желудок не принимал ничего, кроме самых воздушных запеканок; он всегда был худ, теперь же от него остались только кости да зеленовато-желтая кожа. Понятие беззаботной беседы было ему чуждо: о чем и с кем ему болтать и шутить, где его друзья, где семья? Семья. А ложе? Одинокое и бессонное. Бессонное. Бессонное.

Вечер. Для других – лучшее время суток. Правка, есть одно утешение, и немалое: к этому часу Шорви Нирьен должен исчезнуть навсегда.

Может, после этого ему полегчает.

Стук повторился, и Уисс повернул голову.

– Войдите.

Испуганный запыхавшийся гонец ворвался в комнату.

– Шорви Нирьен ведет к «Гробнице» огромную толпу. Они будут здесь через полчаса.

Должно быть, он ослышался. Велел повторить. Гонец повторил. Нет, все правильно.

«…Нирьен ведет… огромную толпу… здесь через полчаса».

– А на площади Равенства?

– Восстание. Бирс Валёр мертв. Кокотта уничтожена.

Уисс сжал костлявые пальцы. К горлу подступила тошнота. Кошмар. Не может быть. Он в каком-то бреду. Пробудились черные призраки. Пробудились… «Лица мертвых в круговороте, влекомые неутихающим ветром, маски смерти в безбрежном мраке, ослепительно белые, бесчисленные, как звезды, – от них не спрятаться, сам Народный Авангард бессилен перед их призрачным сонмом. Верность? Наваждение. Но Нирьену они были верны. Защитить Защитника некому Впрочем, быть может…» Он одолел тошноту, сглотнул и пришел в себя.

– Отца ко мне, живо!

– Слушаюсь, Защитник.

Прошли то ли минуты, то ли тысячелетия, и Хорл появился. Хорл, еще более седой, изможденный и печальный, чем обычно, сутулый, с отвисшей губой и укором в водянистых глазах. Уисс подавил привычную вспышку раздражения и заставил себя говорить спокойно.

– Отец, мне нужна твоя помощь.

Хорл посмотрел на него взглядом больной овцы и спросил:

– Это правда?

– Времени почти не осталось, ты должен действовать быстро. Слышишь?

– Ответь, это правда?

– Хватит! – Хрупкое терпение Уисса лопнуло. – Что за чушь ты несешь?

– До меня дошло, что Евларк, Улуар и Флозина бежали из Шеррина.

– Кто тебе сказал? От кого ты об этом услышал?

– Никто. Все говорят. Камни в стенах моей темницы, и те заговорили.

– Беспомощный парадокс, а ходульный пафос и того беспомощней – как раз в твоем духе. Сейчас нет времени ни на то, ни на другое. Все это ложь. Евларк, Улуар и Флозина находятся у меня под контролем.

– Посмотри мне в глаза и повтори! – приказал Хорл резким тоном, отбросившим Уисса в прошлое лет на тридцать.

Зрачки огромных глаз Уисса расширились.

– Мне кажется, ты плохо соображаешь, – процедил он. – Ты выжил из ума. А может, просто не высыпаешься.

– Значит, правда. Ты мне ответил.

– Слушай. Ты выполнишь для меня одно задание. Мне донесли, что толпа горожан, которых предатели подбили на мятеж, направляется к «Гробнице». Через несколько минут они будут здесь.

– Что за предатели? Их нынче так много. Нирьенисты?

– Теперь неважно.

– Это было неизбежно – ты сам виноват. Я одному удивляюсь – почему так долго терпели?

– Не тебе меня укорять.

– Ты, верно, призовешь Авангард?

– На сей раз Авангарду не справиться в одиночку.

– Вероятно. Личная гвардия не смогла защитить Дунуласа, а несчастного короля ненавидели куда меньше, чем ненавидят тебя.

– Придержи язык! Меня ненавидят только предатели и враги Республики. Народ, простой народ, по-прежнему меня любит. И вспомнит это, когда я к нему обращусь.

– Ты не побоишься выйти к шерринцам?

– Слишком давно, непростительно давно не говорил я с народом и позволил ослабеть связующим нас узам. Сегодня я укреплю их.

– Тебя разорвут в клочья.

– Спокойнее! Ты глуп. Всякий раз, как я обращался к народу, он выказывал мне свою любовь и становился моим рабом. Это остается неизменным. Когда я заговорю, они вспомнят. Власть моего красноречия и сама по себе почти чародейна, а с твоей помощью будет вовсе неотразима. Вот почему я вызвал тебя, отец. Ты мне поможешь, как в старые дни. Ты поможешь мне вновь подчинить толпу – подчинить полностью и окончательно.

– Старые дни миновали. Наступает время, когда даже чары бессильны скрыть правду.

– Пустые слова! Ханжеские прописи! Давай, отвечай – что у тебя на уме? Ты мне отказываешь, отец? Отказываешь?

– Да, Уисс. – Хорл не дрогнув встретил бешеный взгляд обведенных белками зрачков. – Решительно отказываю.

– Не надо меня провоцировать. – Голос Уисса упал до зловещего шепота.

– Не пытайся. Ты очень скоро пожалеешь об этом. За твое неповиновение будут расплачиваться Евларк, Улуар и Флозина.

– Ты не можешь причинить им вред, раз они далеко.

– Говорю тебе, все они у меня! Здесь, в «Гробнице», и из их комнат совсем недолго спуститься в подвалы. Помни об этом. Но если их судьба так же мало волнует тебя, как всегда волновала моя, подумай о другом – сам ты еще не бывал в подвалах.

– Бесполезно мне угрожать. Я больше не боюсь, – заявил Хорл, однако посеревшее лицо и выступивший на лбу пот выдали его с головой.

– Лжешь, ты всегда боишься! И не без причины. Ради своей защиты я пойду на все. Прикажу перебить всех заключенных в «Гробнице», а заодно в «Сундуке» и «Остроге». Прикажу сотнями загонять врагов народа в деревянные амбары, забивать двери и сжигать заживо. Закованных в кандалы предателей будут грузить с берегов Вира на большие плоты, а плоты пускать по течению и топить. Я расстреляю толпу из пушек «Гробницы». И вся кровь, что прольется, отец, прольется из-за тебя. Ты не оставляешь мне выбора, так что это станет делом твоих рук, не моих!

Хорл посмотрел в лицо сына, в котором не осталось ничего человеческого, сгорбился и опустил взгляд.

– Я исполню то, что ты хочешь, – произнес он.

– Тогда идем.

Уисс схватил отца за руку, и они спустились по узкой потайной лесенке, связывающей покои Главного смотрителя с многочисленными тюремными ярусами. Через минуту они оказались в огромной, словно пещера, приемной зале. Обычно тут было не протолкнуться из-за посетителей, чиновников, просителей, адвокатов. Теперь же в зале находился лишь отряд застывших в напряженном молчании народогвардейцев. Они, несомненно, знали о приближающейся толпе.

Уисс с секунду помешкал – и широким шагом вышел на свет, высоко подняв голову и распрямив плечи. Его огромные глаза горели подобно двум фонарям, дыхание прерывалось, как в тот вечер – неполных два года тому назад, а казалось, что прошла целая вечность, – когда он впервые сбросил маску «Соседа Джумаля», чтобы воззвать к собравшимся в старом складе на улице Водокачки. Как в тот вечер, его душили неуверенность и страх. Но тогда отец помогал ему своими чарами. Поможет и сейчас. Тогдашнее его выступление закончилось триумфальным успехом. Ныне предстояло повторить этот результат.

Он остановился перед огромной дубовой дверью. Его окружили народогвардейцы, подчеркнув своими могучими высокими фигурами плюгавость Защитника. По ту сторону двери вооруженный отряд занял позицию на широких ступенях короткой гранитной лестницы, которая спускалась во двор, где в свое время недолго простояла Кокотта. Обитые лентами железа ворота наружной ограды – они находились в дальнем конце двора – были открыты настежь. Запирать их не имело смысла: шерринская толпа давно уяснила, что ворота можно взломать.

Уисс прислушался. Он уловил шелест и шорох, приглушенный грохот, словно подступал океан. Толпа приближалась. Грохот превратился в оглушительный рев водопада. Горожане вливались в освещенный фонарями двор

– он это знал, хотя еще не видел. Уисс ощутил присутствие единого существа, огромного и невероятно могучего, – мифического зверя, которого ему предстояло одолеть и подчинить. Он выждал – и разрозненные крики и вопли постепенно сложились в призыв, рвущийся из тысячи глоток:

Уисс! Уисс! Уисс!

Шипение чудовищного змея, дракона, что ждет у двери. Тогда, на улице Водокачки, зверь призывал его так же, но на сей раз призыв звучал громче, неизмеримо громче.

Уисссссссссссссссс.

Это происходит на самом деле? Или всего лишь кошмарный сон? На самом деле.

Он глубоко вздохнул и щелкнул пальцами. Заскрипел засов, перекладина скользнула в сторону, и большая дверь отворилась. Их обдало прохладным весенним воздухом. Уисс двинулся на мигающий свет фонарей, отец и личная охрана – следом. Не поворачивая головы, он вполголоса сказал Хорлу:

– Сделай все, на что ты способен. В их глазах я должен стать героем, спасителем, божеством.

– Да.

Он скорее почувствовал, чем увидел, как отец отстал и растворился в тени.

Уисс вышел на крыльцо, народогвардейцы расступились, и Защитник оказался перед толпой лицом к лицу. Его внезапное появление застало всех врасплох. Рев стих, тысячи глаз впились в черную костлявую фигуру.

Уисс остановился на верху лестницы в круге света от фонаря и факела. Он обвел толпу наметанным взглядом и мгновенно выделил Шорви Нирьена – свободный от пут, тот вызывающе стоял в первом ряду всего в нескольких футах. При виде противника Уисса охватил безудержный гнев, а он всегда умел обращать гнев себе на пользу, черпая в нем новые силы. Однако нужно действовать, ибо Нирьену нельзя позволить и рта раскрыть.

Не жди, не давай им выдвигать обвинения. Опереди, перехвати инициативу. По-прежнему острая интуиция подсказала ему нужные слова.

– Собратья, вы пришли ко мне, ослепленные горем и гневом. – Голос его, серьезный и чуть ли не скорбный, заполнил обнесенный стенами двор. Отнюдь не бархатный и не звучный, голос этот непонятным образом трогал сердца. – Передо мной народ, уставший от террора, уставший от кровопролития и жестокости. Передо мной народ – измученный, запутавшийся и уязвленный. Мне ли не понять и не разделить вашу боль? Я всего лишь один из вас, ныне и вечно.

Он обвел толпу печальным взглядом бесцветных глаз. Его слушали затаив дыхание. Он застал их врасплох и пока что владел их вниманием. От тирана могли ждать любых слов, только не этих.

– Все мы ждем конца схватки. Все мечтаем о мире. – Он так задушевно выговорил «мир», что у многих увлажнились глаза. – Мир в доме – это много, но разве нет на свете еще больших ценностей? Разве цена свободы, справедливости и равенства не выше? Все мы когда-то в это верили, иначе зачем было свергать монархию? Дунулас спокойно сидел бы себе на троне, а мы бы жили в мире. Но, собратья мои, мы выбрали другой путь. Мы выбрали свободу, справедливость и равенство. А избрав их, ввергли народ в великое смятение, от которого он только-только начинает оправляться. Но разве мы не были правы? Разве кто-нибудь из вас, друзья мои, сожалеет о сделанном выборе?

Он замолк – сейчас толпа разразится криками согласия. Однако таковых не последовало. Он боялся, что Шорви Нирьен воспользуется случаем и начнет говорить, но Шорви слушал так же внимательно, как все остальные. И Уисс окончательно уверовал в собственные силы. Интуиция, его сверхъестественная интуиция, как всегда, не подвела. Он уже начал завоевывать толпу и скоро полностью подчинит ее своей воле, ибо нет толпы, какую он не сумел бы обработать, и нет такого, даже самого великого зверя, которого он не сумел бы приручить.

– Мы добились для себя свободы, справедливости и равенства, – продолжал Уисс, обретя былую самоуверенность и забыв о страхах. – Мы завоевали их дорогой ценой, так неужели откажемся их защищать? Ибо Революция еще не завершилась, собратья, и победа еще не одержана. И не будет одержана окончательно, пока среди нас остаются предатели, втайне замышляющие нашу гибель. Имя врагам Свободы – легион. Они упорны и неутомимы в достижении своей цели – обратить нас в прежнее рабство. Избавить нашу только что возникшую Республику от этих ядовитых тварей – дело мучительное, долгое, даже противное, но едва ли жестокое. Это не более чем кровопускание, к которому прибегает врач, дабы вернуть больному здоровье.

Он уловил колебание толпы, ее неуверенность. Сейчас он этим воспользуется, чтобы окончательно сбить ее с толку…

Но он не успел – настолько резко вдруг все изменилось. Воздух пошел рябью, золотистые огни фонарей расплылись, и Уисс ощутил знакомое тошнотворное головокружение, верный признак того, что отец навел свои чары. Странно: всего за минуту до этого, обращаясь к толпе, он и думать забыл о Хорле. Увлекшись, он мыслил, говорил и действовал так, словно все зависело лишь от него самого и отпущенных ему природой способностей. Он и в самом деле верил, что одержит победу собственными усилиями. Впрочем, неважно. Вмешательство Хорла только поддержит его.

Головокружение прошло. Уисс моргнул и снова все ясно увидел. Он отметил взрывоопасную многоцветную ауру настроений толпы – не совсем то, чего он ожидал, но это не имело значения. Главное – он видел эту ауру и мог на нее воздействовать.

– Пришло время сотрудничества и единения, время всем нам встать плечом к плечу… – начал Уисс и замолк, пораженный. С аурой происходило что-то непонятное. Он был уверен, что теперь-то народ, покорный его голосу, начнет успокаиваться и приходить к единодушию. Как бы не так! Над площадью пробежали черные облака замешательства, сгущаясь в тяжелые тучи подозрительности, в которых поблескивали молнии отвращения.

Отвращения?

Вот именно – отвращения.

Значит, им допущена тактическая ошибка. Срочно сменить интонацию! Такое иногда бывает.

– Муки осужденных предателей многократно оплаканы, – продолжал Уисс.

– Но кто прольет слезу по страданиям истинных патриотов? Кто возвысит свой голос в защиту Республики? Кто сбережет нашу свободу, которой угрожает гибель?

Подозрительность толпы сгустилась. Отвращение перешло в накал бешеной ненависти. Негодующий гул. Опасность.

Уисс растерялся, отказываясь верить собственным глазам. Он полностью утратил связь с толпой, чье настроение всегда прекрасно чувствовал и умел им управлять. Гнев и враждебность народа нарастали с каждым мигом. Грозовые зарницы надвигающегося бунта тут и там вспыхивали во дворе «Гробницы». Слова, призванные отвратить бурю, казалось, ее приближают. Почему? Каким образом? Но он найдет их – эти единственно верные слова, – как находил всегда.

– Я с радостью отдам жизнь за свободу! – выкрикнул Уисс. – И разве все вы не готовы пожертвовать собой? Так можно ли осуждать неизбежные казни предателей, если патриоты готовы принять смерть в любую минуту?

Он обвел глазами площадь и увидел сплошную бурлящую ненависть. Невероятно. Он утратил власть над толпой. Дракон, этот многоглавый зверь, оживал самым чудовищным образом; на сей раз кошмар начал сбываться, и Уисс не мог этому помешать. Невероятно.

Он воздел раскинутые руки – испытанный жест.

– Разве мы не едины в любви к вонарской свободе? – возопил он. Уж этот-то зов должен был подействовать.

Нет. Горожанам следовало бы заорать в ответ – они молчали. Свинцовый туман вспарывали яркие вспышки уродливой накаленной ненависти. Лица стоявших внизу искажала гримаса отвращения.

Невероятно. Неужели они его не услышали? Такое впечатление, будто до их ушей доходили не его слова, а какое-то непотребство пополам с тарабарщиной. И видели они не его, а кого-то другого; иначе откуда в их глазах столько злого презрения, словно перед ними некое диковинное, отталкивающего вида чудовище? Восприятие толпы было явно искажено: его, настоящего Уисса, она не видела.

Эти лица… маски смерти во мраке…

И тогда Уисс понял, что его предали. Глаза его вылезли из орбит, он резко обернулся к отцу.

Хорл стоял, распрямив плечи, и в упор встретил этот ужасный взгляд.

– Да, Уисс, – произнес он.

– Отец…

Полетевший из толпы камень угодил Уиссу между лопаток. Он вскрикнул от боли и отскочил к двери. За первым камнем последовал второй, третий, десятки, дюжины – метили в Защитника и его отца. Хорл не пытался спастись

– он даже не поднял рук, чтобы защитить голову. Просвистевший булыжник поразил его в висок, и Хорл упал бездыханный. Уиссу было отказано в мгновенной смерти. Он втянул голову в плечи и бросился к двери, но дверь перед ним закрыли. Тогда он, срываясь на визг, приказал народогвардейцам стрелять по толпе. Солдаты как выстроились на лестнице, так и остались стоять; ни один не исполнил приказа. Они смотрели на него с тем же презрительно-гадливым выражением, что и горожане.

А камни летели. Бывший Защитник метался по крыльцу, приседал, увертывался, кидался из стороны в сторону как безумный – все тщетно, все лишь на потеху безжалостной толпе. Когда он под градом камней рухнул наконец на колени и пригнулся, уткнувшись головою в гранит, народогвардейцы своими подкованными башмаками столкнули его с крыльца. Уисс Валёр скатился к подножию лестницы. Толпа хлынула к распростертому телу, как ни пытался Шорви Нирьен ее остановить и урезонить.

Все потонуло в оглушительном реве тысячеглавого зверя.

32

Полтора месяца просидела Элистэ прикованная к постели раненого Кинца, поэтому о событиях, происходивших в Шеррине после смерти Уисса Валёра, узнавала из вторых рук. У нее не вызвало особого интереса то, что Конституционный Конгресс, изрядно поредевший из-за чисток, казней, арестов и бегства многочисленных депутатов, был преобразован во Временную Конституционную Ассамблею, а Шорви Нирьен избран ее Председателем. Куда более Элистэ затронуло полное и безоговорочное крушение экспроприационизма. Террор прекратился чуть ли не в одночасье. Народный Трибунал закрыли. Народный Авангард расформировали. Государственных преступников выпустили на свободу, их камеры в «Гробнице» заняли бывшие заправилы из Комитета Народного Благоденствия. То немногое, что осталось от тела Уисса Валёра, положили вместо гроба в ободранное свинцовое чрево Кокотты и похоронили в безымянной могиле. Сестер-Чувствительниц Кокотты – Заза, Нану и Буметту, невзирая на то, что они были творениями редчайшими и бесценными, растерзали буйные толпы: детали механизмов растащили бесчисленные метельщики, фонарщики и досужие охотники за сувенирами. Гнид Нану выслеживали и уничтожали с таким рвением, что в городе, как полагали, не осталось ни единой золотистой твари.

Быть Возвышенным – или бывшим Возвышенным, как их продолжали именовать по закону, уже не вменялось в вину, ибо проведенная на скорую руку правовая реформа, при всей своей мягкости, не предусматривала признания или восстановления наследственных титулов. Былые хозяева Вонара могли беспрепятственно ходить по улицам, не опасаясь ареста либо нападения; они получили право свободного передвижения, право собственности, право заключения сделок и право голоса. Но их древние привилегии навсегда отошли в прошлое, а громадные земельные владения оказались сильно урезаны и переданы в собственность бывших серфов и арендаторов.

Дядюшка Кинц шел на поправку медленно. Однако мучившие его головные боли и приступы головокружения с каждым днем становились слабее. Новые очки – их достали взамен утерянных – заметно подняли его настроение. И наконец наступил ясный весенний день, когда к нему вернулась его чародейная сила. Старый кавалер заполнил комнату яркими птичками-бабочками, которые так нравились племяннице. Под восторженные возгласы Элистэ поющие создания исполняли воздушный танец, слетались, образуя подвижные переливчатые узоры удивительнейших расцветок и форм. В конце представления птички-бабочки исчезли, растворившись каждая в своей музыкальной ноте, которая краткий миг висела в воздухе, прежде чем сойти на нет. После этого дня дядюшка Кинц быстро встал на ноги.

Элистэ радовалась за него всем сердцем, однако выздоровление дядюшки будило в ее душе противоречивые чувства: она предвидела, к чему это приведет в недалеком будущем. Как она и опасалась, через несколько дней он заговорил о возвращении в Фабек. Элистэ только вздыхала – ей страшно не хотелось расставаться с Кинцем. Без него жизнь представлялась ей чудовищно одинокой – кроме него, в Шеррине не было ни одной родной души, с кем она могла бы поделиться своими думами, посидеть за трапезой, поговорить, посмеяться, одним словом, хорошо провести время. Не с Дрефом же, и, уж конечно, не в эти дни… Впрочем, негоже ей было думать лишь о себе. Дядюшка Кинц выполнил поставленную перед ним задачу в столице и теперь хотел отдохнуть. Он рвался к пологим фабекским холмам и хмурому небу, к своему тихому домику в горах над Дерривалем, к любимому и столь необходимому ему одиночеству. При всей доброте и врожденном жизнелюбии, постоянное общество других людей явно тяготило его. Он хотел вернуться домой. Что могло быть понятней!

Элистэ едва удержалась от просьбы поехать с ним вместе. Однако совесть не позволила. Кинц окажется в крайне затруднительном положении. Любовь, долг и жалость вынудят его согласиться, но как же ему будет не по себе, словно птице в клетке… Нет. Она заставила себя улыбнуться и поддержать дядюшкино решение. Это стоило ей немалых усилий, но они оправдали себя: Кинц ничего не заметил и остался в великолепном расположении духа. Радость его омрачало лишь опасение, что дерривальцы, чего доброго, захватили его домик. Однако Элистэ заверила, что если это и так, то уж он-то сможет управиться с ними.

И вот наступил день отъезда; слишком быстро, как показалось Элистэ. В темных рассветных сумерках, одетая в новое платье из синего полотна, она провожала дядюшку до почтовой станции в Труньере, откуда отбывал Приморский дилижанс. С ними в фиакре ехал Дреф сын-Цино, что казалось чудом: последнее время Дреф стал просто неуловим, отдавая все силы и время работе во Временной Конституционной Ассамблее. Разумеется, чтобы Дреф сын-Цино получил пустовавшее тогда кресло депутата, потребовалось вмешательство Шорви Нирьена. В муниципалитет Грамманта было отправлено письмо, в котором Нирьен тепло рекомендовал коллегу, чье настоящее имя узнал всего несколько дней назад; пронирьенски настроенный муниципалитет немедленно сообщил об одобрении кандидатуры, и дело было сделано. Так бывший серф Дреф сын-Цино превратился в Достопочтенного сын-Цино, депутата Временной Конституционной Ассамблеи от Западного Фабека. Он, правда, мог лишиться депутатского кресла – на осень планировались новые выборы, – однако, учитывая его ум и решительность, Дреф скорее всего остался бы в Ассамблее, если бы захотел. Как бы там ни было, пока что все дни и вечера он проводил в Старой Ратуше и даже снял поблизости от нее маленькую квартирку, где большей частью и ночевал. Так ему удобнее, объяснял он, но Элистэ не обманывалась на этот счет. Дреф сознательно избегал ее общества, и в этом у нее не было ни малейшего сомнения. Тем не менее в то утро он поехал с ними. Как бы он ни относился к ней, Элистэ, но проводить мастера Кинца он все же нашел время.

Фиакр дернулся и остановился у почтовой станции. Ну вот, осталось расплатиться с кучером, пройти в унылое здание, купить билет и ждать на жесткой деревянной скамейке, попивая поданный буфетчиком шоколад и поддерживая бессвязный, несколько натянутый разговор. Не успела Элистэ опомниться, как дилижанс уже был готов к отправлению. Они вышли. Саквояж – единственный багаж Кинца – отправился на крышу кареты. Старый кавалер пожал руку Дрефу, обнял племянницу.

– Дитя мое, ты ведь будешь меня навещать?

– Конечно. Я вам еще надоем, – пообещала Элистэ с улыбкой.

Кинцу не хотелось, чтобы она или кто бы то ни было жил в его домике, но приглашение погостить было сделано от чистого сердца, и она приняла его не кривя душой.

Дядюшка мельком глянул на Дрефа, и Элистэ невольно поежилась. В минуту слабости она призналась Кинцу в своих чувствах к Дрефу, и если он выдаст ее словом, взглядом или хотя бы жестом, она умрет со стыда.

Боялась она напрасно – ей ли не знать дядюшку! Кинц обнял ее и прижал к сердцу.

– Смелее, дорогая моя, – шепнул он и отпустил ее. – Прощайте, дети мои. Дивное было приключение!

Он забрался в карету, дверца захлопнулась. Приморский дилижанс со скрипом тронулся, держа путь на север.

Элистэ проводила его взглядом, стараясь не разрыдаться. Ей было невыразимо одиноко. Дреф стоял рядом, но с таким же успехом он мог находиться и за сотню миль. Элистэ не верилось, что еще совсем недавно она чувствовала в нем близкую душу. Теперь она даже не представляла, что ему сказать; вероятно, и он испытывал такое же замешательство. Поэтому его слова явились для нее неожиданностью.

– Будете по нему скучать?

– Еще как, – тихо ответила она.

– Да, тяжело вам. Но у меня для вас приятная новость.

Она подняла глаза.

– Мы обнаружили вашу кузину.

– Аврелию! Что с ней?

– Она в добром здравии.

– Где вы ее нашли?

– В «Гробнице», она жила с надзирателем. Сегодня ее доставят к вам в тупик Слепого Кармана.

Аврелию привезли ближе к полудню. Элистэ решила поселить ее в квартирке на втором этаже, которую за несколько часов до того освободил дядюшка Кинц. Согласно древнему обычаю, как единственная старшая родственница, она становилась опекуншей своей юной кузины. Элистэ это отнюдь не радовало. Она не опасалась расходов – перед отъездом дядюшка вручил ей тугой бумажник с банкнотами рекко и обещал выслать деньги по первой просьбе. Куда труднее было выслушивать пустую болтовню Аврелии. Но в конце концов это ее кузина, в известном смысле подруга; связующая нить с добрыми старыми временами… и такая же Возвышенная, как она сама.

Возвышенная? Даже бывшая Возвышенная? Разве запятнавшая себя Аврелия во Рувиньяк не утратила права на этот высокий титул?

Но Аврелия, казалось, не особенно задумывалась на этот счет. Если она и ощущала в глубине души вину и позор, то виду не подавала. Она с искренней радостью бросилась обнимать и целовать Элистэ, нисколько не сомневаясь в такой же сердечности с ее стороны. Аврелии и в голову не пришло, что ей может быть оказан холодный прием.

Она не притворялась – она и вправду оказалась начисто лишена совести. В последующие дни Аврелия часто вспоминала свои похождения, рассказывая о них с простодушной откровенностью, без капли стыда. Причина ее самоуверенности вскоре стала ясна: Аврелия считала кузину равной себе во всех отношениях, а то, что с ними случилось, – очень похожим. В конце концов Элистэ тоже жила с мужчиной, и не с каким-нибудь там, а с выдающимся нирьенистом, депутатом Временной Конституционной Ассамблеи, к тому же, по слухам, красавцем. В последнем Аврелия не могла убедиться, поскольку ни разу его не видела. Создавалось впечатление, что кузина прячет сожителя от чужих глаз. Уж не боится ли, что девушка помоложе его уведет? Ведь сестрице уже целых девятнадцать лет!

Тщетно Элистэ пыталась убедить ее, что они с Дрефом всего лишь живут под одной крышей. Аврелия многозначительно ухмылялась и заговорщически хихикала.

– Он приютил меня из жалости, мне тогда некуда было деться, – настаивала Элистэ.

– Да, сестрица, но теперь-то все изменилось. Ты богата. Если тебе и впрямь Неохота делить квартиру с этим красавцем, почему бы, приличия ради, не перебраться ко мне?

«Потому что выносить твое общество выше моих сил». Вслух же Элистэ мягко заметила:

– Потому что в твоей комнатенке не повернуться.

– Почему в таком случае ты не снимешь отдельную квартиру?

– Нет нужды. Дреф редко появляется здесь. Он тут, можно сказать, и не живет.

– Выходит, он снимает эту квартиру для тебя? Высоко же он тебя ценит, кузина. Можно тебя поздравить.

– Аврелия, не напрашивайся на пощечину.

– Ну, кузина, что я такого сказала? Что тут особенного?

Однако Элистэ была вынуждена признать, что доводы Аврелии отнюдь не беспочвенны. Действительно, почему она не снимет квартиру, раз теперь это ей по средствам? Не потому ли, что переезд оборвал бы еще одну из тоненьких нитей, связующих ее с Дрефом? Она прогнала эту мысль. Оставалось надеяться, что Аврелия потеряет интерес и перестанет заводить разговоры на столь щекотливую тему.

Так оно и случилось. Аврелия не умела долго думать о чем-то одном. Она еще не успела привыкнуть к жизни на воле и постоянно увлекалась то тем, то другим. Первые недели три она каждый день, если не шел дождь, разгуливала по Шеррину – бродила по садам и паркам, заглядывала на рынки и в магазины, сплетничала с купцами и торговками. Праздные эти шатания без сопровождения взрослой компаньонки и без всяких ограничений были, по старым меркам, просто возмутительны. Но Элистэ, хотя и выступала номинальной опекуншей, не могла справиться с шестнадцатилетней девчонкой, которая не желала слушать разумные речи, дулась в ответ на укоры, а угрозы встречала хихиканьем.

В конце концов Элистэ прибегла к мольбам. Аврелия если и почувствовала за собой какую-то вину, однако твердо заявила:

– Кузина, я не такая, как ты. Не могу я сидеть в четырех стенах, словно птичка в клетке! Не хочешь, чтобы я гуляла одна, – ходи со мной.

От такого предложения Элистэ решительно отказалась.

Трудно сказать, к какой новой беде привела бы строптивость Аврелии, если бы эти шатания не начали ей приедаться. Довольно скоро свобода утратила для нее новизну. Аврелии было мало просто разглядывать в витринах дорогих магазинов шарфики, перчатки, ленты и драгоценности – она хотела все это иметь, а прижимистая ее опекунша либо не могла, либо не желала выбрасывать на это деньги. Аврелии наскучило любоваться на заядлых театралов, завсегдатаев кофеен и публику в фаэтонах, которые вновь появились на Кольце у садов Авиллака, – ей хотелось самой быть в их числе. Болтать с рыночными торговками и прочими простолюдинами доставляло ей мало радости – ведь она родилась Возвышенной. Пришел ее час, считала Аврелия, снова занять в мире свое законное положение. Революция на какое-то время сбила ее с наезженного тракта, причинила массу неприятностей и, что совсем непростительно, лишила представления ко двору. Но ведь королевские дворы имелись и в других странах, где живут Возвышенные или равные им по титулу. А поскольку между высокородными голубых кровей существует исконная взаимная симпатия, то заморские аристократы наверняка откроют ей свои объятия – и кошельки в придачу. Аврелия решила пополнить собою круг избранных за морями и бросила всю спою немалую напористость на достижение поставленной цели.

Раздобыть нужные сведения оказалось на удивление просто. Аврелия отправилась с расспросами в знатные старые дома, где еще проживало немало бывших слуг, и узнала, что не менее полудюжины ее родственников Рувиньяков отбыли в Стрелл, рассчитывая присоединиться к обществу Возвышенных вонарских эмигрантов, собравшемуся вокруг короля-изгнанника, как именовали бывшего герцога Феронтского его сторонники. Никто, понятно, не знал, удалось ли беглецам добраться до Стрелла, но были все основания полагать, что большинство из них преуспели в этом. Трое бежали довольно давно, один еще до того, как экспроприационисты лишили Возвышенных права свободного передвижения.

Аврелия выяснила все что требовалось. В Стрелле ее ждали родственники, и можно было надеяться, что со временем ее официально представят к тамошнему двору. Долг повелевал не тянуть с отъездом, если ее милая опекунша возьмет на себя дорожные расходы. Щедрая кузина, конечно же, охотно пойдет ей навстречу.

Элистэ не возражала. Стоимость путешествия в Стрелл по суше и по морю вкупе с наличными деньгами для оплаты гостиниц, еды и непредвиденных расходов составила изрядную сумму – больше половины того, что ей оставил дядюшка Кинц. Но трата себя окупала: Элистэ избавлялась от ответственности, которая была ей в тягость, и передавала неуправляемую Аврелию под надежный надзор, если таковой, конечно, существовал. Да, дело того стоило.

Она страшно удивилась небрежному – словно речь шла об очевидном – замечанию Аврелии:

– Ты должна отправиться со мной, кузина. Мои родичи Рувиньяки не дадут тебе пропасть. В конце концов твой дед был Рувиньяком. А может быть, мы даже встретим в Стрелле кого-нибудь из твоей родни по линии во Дерривалей. Мы прекрасно там заживем.

– Ой, нет! Нет. Не думаю.

– Позволь узнать – почему?

Элистэ смутилась Разумное объяснение не приходило ей в голову, и она молчала.

– Это же просто глупо! Кузина, о чем ты думаешь? Почему не хочешь поехать со мной? Почему? Терпеть не могу путешествовать одна, это дурно выглядит. Если ты останешься в Шеррине… О Чары, что тебе тут делать? Чем заниматься?

У Элистэ не было ответа на этот вопрос. Действительно, что ей делать в Шеррине одной? Она совсем растерялась.

Аврелия проницательно на нее посмотрела.

– Ну, ладно, если ты уж так любишь этого своего нирьениста, что не можешь его бросить, заставь его жениться на себе. И поскорее, не то совсем состаришься и он тебя не захочет.

– Ты сама понимаешь, что…

– Но, кузина, тебе нельзя дальше жить в таких условиях. – Аврелия выразительно всплеснула руками. – Это просто неприлично. Если тебе нет дела до собственной репутации, будь добра подумать о моей. Учти, при дворе в Стрелле мне придется поддерживать свое реноме. Ты моя родственница, тень твоей жизни ложится и на меня. Нельзя забывать о том, что твои поступки могут умалить мое достоинство.

– И после «Гробницы» ты еще смеешь!.. Ладно, не обращай внимания, все это неважно. Аврелия, ты безнадежно глупа.

– Я? – фыркнула Аврелия. – Поглядись в зеркало, кузина. Всего лишь поглядись в зеркало.

И она удалилась писать письма эмигрантам из рода во Рувиньяк – следовало предупредить их о том, что вскоре им предстоит удовольствие ее лицезреть.

Взаимная холодность девушек оказалась недолговечной. Аврелия, при всем своем непостоянстве, не умела долго злиться, а ее опекунша понимала, что все равно ничего не изменится. Через неделю Элистэ снова поехала в Труньер на почтовую станцию – на сей раз провожать в дорогу родственницу. Дилижанс, которым Аврелии предстояло добираться до портового города Аренна, отходил вовремя. Аврелия – она вырядилась в красивый дорожный костюм тонкого сукна бутылочного цвета, который купила у старьевщика, однако костюм смотрелся как новый, – вся раскраснелась и извертелась от возбуждения. Для нее Элистэ, похоже, уже отошла в прошлое. Но искренняя, хотя и поверхностная привязанность Аврелии к кузине бурно излилась в минуту прощания. Повиснув на шее Элистэ, она дружески посоветовала:

– Если надумаешь, сестричка, приезжай ко мне в Стрелл. А если нет, так по крайней мере брось даром тратить время. Ты обязана что-нибудь сделать! А то будет поздно. До свидания.

– До свидания, Аврелия. Удачи тебе!

Последний взмах руки с зеленым лаком на ноготках – и карета укатила в облаке пыли. Элистэ стояла понурившись. Она нисколько не сокрушалась по поводу отъезда Аврелии, скорее наоборот. Но теперь, когда ее кузина и в самом деле отбыла, Элистэ совсем пала духом, почувствовав глубокое одиночество и бесполезность своего существования.

Надо было и ей отправиться в Стрелл. Торчать здесь бессмысленно.

«Ты обязана что-нибудь сделать!»

«Смелее, дитя мое», – тихий голос дядюшки Кинца.

Смелее.

Об этом она и размышляла.

Элистэ сидела на деревянной скамейке у входа в парк Братства, ранее называвшийся Королевским питомником. Ватные облачка раннего лета пылали в лучах закатного солнца, которое красило небо алым и теплым светом озаряло Шерринский проспект; на всем протяжении последнего не осталось ни единого красного ромба. Вечер был чудесный, теплый воздух ласкал кожу, но Элистэ ничего этого не замечала. Во рту у нее пересохло, сердце стучало как ошалелое, руки сделались ледяными. Когда куранты неподалеку пробили семь раз, она дернулась и вскочила. Семь. Она попросила Дрефа сын-Цино о встрече, и он согласился прийти в этот час сюда. Конституционная Ассамблея уже разошлась до утра. От Старой Ратуши до входа в парк было всего полмили – со скамейки Элистэ видела ее крышу. Если Дрефа ничто не задержит, он придет вовремя.

Как она надеялась, что он опоздает, как надеялась. А лучше бы он вообще не пришел. Ну зачем, зачем она это затеяла? И как ей теперь справиться?

«Смелее, дитя мое».

Твердые шаги по булыжной мостовой, на землю упала тень. Дреф появился перед Элистэ одновременно с заключительным ударом курантов – как всегда, минута в минуту. Последний раз она видела его с неделю назад, если не больше, и теперь смутилась, чуть ли не испугалась. Она знала его словно свои пять пальцев и одновременно воспринимала как человека совсем незнакомого. Как такое могло случиться?

Белозубая улыбка озарила его худое лицо.

– Возвышенная дева!

Упраздненная форма обращения. Он отвесил поклон с изяществом, которое ей что-то напомнило… да, издевательскую почтительность, с какою он давал ей почувствовать разделяющее их расстояние, после того как она из девочки превратилась в девушку. На какое-то время он было сбросил эту маску, но теперь снова ее надел.

– Я польщена, сударь. – Элистэ присела в реверансе, отвечая ему тем же и с радостью про себя отметив, что ее голос, ровный и чистый, не выдал обуревающих ее чувств. – Дреф, вы прекрасно выглядите Судя по всему, государственные заботы помогают вам сохранять себя в форме.

– Государственные заботы – удел Шорви Нирьена. Куда мне до этих высот!

– Бросьте, вы способны достигнуть любых высот. Но как, в таком случае, прикажете вас называть?

– «Грязный политикан», вероятно, подходит лучше всего.

– А что, звучит совсем недурно. Прогуляемся?

– Почту за честь.

Она взяла его под руку, и они пошли по дорожке под тихой сенью деревьев. Народу в парке почти не было. Прохладный воздух обдавал их клейким запахом свежераспустившейся зеленой листвы. Заходящее солнце, пробиваясь сквозь кроны, тут и там покрывало землю густо-красными пятнами. Шеррин исчез, и время, казалось, рванулось вспять. Вот так же могли бы они бродить по лесам Дерриваля, словно последних двух лет не было и в помине…

Элистэ поинтересовалась, как продвигается работа Ассамблеи, и он начал подробно рассказывать. Как всегда, увлекательно и по делу, но она слушала вполуха – в ней постепенно росло внутреннее напряжение, от которого сжималось горло. До нее не сразу дошло, что Дреф замолк. Она пришла в себя минуты через две или три и лишь тогда, встрепенувшись, в упор встретила взгляд его немигающих черных глаз.

– Что с вами, Элистэ? – тихо спросил он.

Она остановилась и посмотрела ему в глаза.

– Я давно хотела с вами поговорить. – Тоном выше, но голос такой же звучный и ровный. – Хотелось бы услышать ваше мнение… или совет Видите ли, после всех перемен, случившихся за последнее время, я просто не могу жить по-старому, то есть в вашей квартире. Вы мне не муж. Пусть вы никогда не ночуете дома, все равно так продолжаться не может. Да вы и сами понимаете, верно?

Дреф кивнул с бесстрастным видом. Жалел ли он о ее откровенности или, напротив, испытал облегчение от того, что слова наконец сказаны? По его глазам нельзя было угадать.

– Мне нужно принять решение. Я могу уехать за границу, присоединиться к другим Возвышенным изгнанникам. Могу остаться в Шеррине и выяснить, кто из родни уцелел и выбирается сейчас из-под руин – теперь им нечего опасаться. Или же попробую вернуться в Дерриваль, в свое родовое гнездо, только вряд ли тамошние коммунары мне это позволят. А еще я могу купить домик и поселиться недалеко от дядюшки, хотя, конечно, не с ним.

– Как, укрыться в одинокой лачуге на продуваемых ветрами холмах Фабека? Не представляю вас в роли отшельницы.

– Если честно, я тоже. Но я должна найти выход.

– Понимаю. Что ж, вы свободная женщина, ничем никому не обязаны. Чего бы вы хотели больше всего на свете?

У Элистэ было такое чувство, словно ей стягивают голову узловатой веревкой.

– Больше всего на свете, – раздельно произнесла она, – я бы хотела выйти за вас замуж. Если, конечно, вы готовы взять меня в жены.

Воцарилась мертвая тишина. Тени под деревьями совсем сгустились. Дреф застыл на месте, Элистэ не могла разглядеть его лица.

– Я люблю вас, Дреф. По-моему, я всегда вас любила, но сколько времени у меня ушло, чтобы это понять! И еще больше – чтобы признаться. Не знаю, хотелось ли вам услышать от меня такое признание. Жаль, если нет. Но я сказала чистую правду, только этим я и живу, и мне хотелось, чтобы вы знали.

Веревка отпустила. Что бы ни воспоследовало, самое страшное миновало.

– Вам… вам нелегко дались эти слова, – произнес Дреф не своим, дрогнувшим, даже робким голосом.

– Нелегко. Но повторять их с каждым разом все легче. Я вас люблю.

– Вы остались все той же несносной девчонкой. Разве я могу не любить вас? Я любил вас всегда, но никогда не ждал и не надеялся, что смогу в этой жизни раскрыть свое чувство.

– Никогда?

– Никогда.

– Даже после революции?

Сердце рвалось у нее из груди. Он сказал…

– Особенно после революции. Я встретил вас – голодную, больную, затравленную. Вам некуда было податься. Я был бы последним подонком, если бы воспользовался вашим безвыходным положением.

– Так вы молчали из рыцарства?

– Не столько из рыцарства, сколько из цинизма, вечного моего порока.

– Разве можно одновременно быть нирьенистом и циником?

– Еще как! При всех своих прекрасных республиканских убеждениях, я и мысли не допускал, что Возвышенные способны расстаться с собственными предрассудками. Возвышенные, считал я, пойдут на муки и смерть, но не покорятся. Закон может лишить их привилегий и титула, но не затронет их самосознания. Да и кто такой серф в глазах Возвышенных? Скотина о двух ногах, не больше. И этот порядок вещей представлялся мне неизменным, барьер – непреодолимым.

– А теперь?

– Теперь…

Он привлек ее к себе и поцеловал – так же крепко, как тогда, в дилижансе, при въезде в Пенод. Элистэ обняла его и вновь почувствовала, что не владеет собой; только на сей раз не было ни страхов, ни сомнений, ни внутреннего протеста.

Так они и стояли обнявшись летним вечером в тени деревьев. Парк постепенно погружался во тьму. Дреф крепко прижал Элистэ к груди и сказал чуть насмешливым голосом, глядя поверх ее головы:

– А ведь ты станешь мадам сын-Цино. Представляешь? Как тебе это понравится?

– О, понравится. Мне что-то подсказывает, что это имя способно снискать куда больше славы, чем во Дерриваль.

– Как знать? И что вообще нам известно? Мы перетряхнули наш мир, он меняется на глазах, – будем надеяться, к лучшему, но кто скажет наверняка? Мы можем просчитывать расстановку сил, прикидывать характер перемен и пытаться воздействовать на их результаты – и все равно будем подобны слепцам, что пытаются повелевать бурей.

– Просчитывать расстановку сил? – Элистэ подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. – Прекрасно. Но сумеете ли вы просчитать воздействие такой силы, как дядюшка Кинц?

[1]

большое зеркало на подвижной раме

[2]

шейный платок, косынка (фр.)

[3]

куртка с металлическими пуговицами, своего рода форма революционера в эпоху Великой французской революции

[4]

между нами; говоря по секрету (фр.)

Content

Волски Пола Наваждение – книга 2

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32