Жерар де Вилье

Багдадские повешенные

Глава 1

Малко заморгал глазами от ослепительных лучей восходящего солнца и на мгновение замешкался. Охранник в защитной форме и с чехословацким автоматом на правом плече грубо втолкнул его в деревянную клетку к другим заключенным. Клеток было две: они напоминали базарные загоны для скота. В каждой из них находилось по шесть приговоренных. Клетки стояли во дворе тюрьмы Баакуба, расположенной в двадцати пяти километрах к югу от Багдада.

Было шесть тридцать утра. Двенадцать человек, которых сейчас собирались казнить, были разбужены полчаса назад без всяких объяснений. Но слух о казни, словно порыв холодного ветра, мгновенно разнесся по камерам, где находилось четыреста политических заключенных. Когда иракские тюремщики повели Малко и его товарищей по несчастью вдоль узких коридоров, стены тюрьмы огласились громким шумом. Заключенные кричали, колотили мисками по решеткам и громко читали молитвы, не обращая внимания на угрозы охраны.

Люди, которым предстояло умереть, и сейчас слышали этот шум. Они стояли плечом к плечу со связанными за спиной руками, повернувшись лицом к восходящему солнцу: Малко, его друг Джемаль, еще один курд и три араба.

Малко посмотрел в сторону виселицы и попытался сдержать лихорадочные удары сердца. Он никогда не думал, что нехитрая деревянная конструкция способна внушить такой ужас.

Это было приспособление английского производства, один из последних отголосков британского колониального владычества. Сама виселица была укреплена на своеобразном полутораметровом помосте, расположенном посредине двора, на равном удалении от забора и от тюремных корпусов. Верхняя часть помоста состояла из двух деревянных щитов на шарнирах, удерживаемых в горизонтальном положении двумя стальными штырями. Устройство приводилось в действие рычагом, видневшимся в правой части помоста. Над люком, на расстоянии примерно в полтора метра, висела петля, прикрепленная к толстой цепи. Цепь можно было фиксировать в различных положениях. Это позволяло регулировать высоту падения в зависимости от роста и веса приговоренного.

Механизм порядком износился и заржавел; иракские тюремщики не утруждали себя заботами о подобных мелочах. Если приговоренный оказывался слишком легким, он просто дольше умирал, только и всего.

Хотя был лишь конец февраля, солнце уже радовало приятным теплом. Малко поднял глаза к голубому небу. Кроме него, за серыми гладкими стенами тюрьмы ничего не было видно. Баакуба представляла собой железобетонную крепость, возведенную в открытой пустыне рядом с крохотной деревней, вдали от автодороги Басра – Багдад. Во все стороны от тюрьмы расстилалась бесконечная, выжженная солнцем равнина. Впрочем, для тех, кто был заточен в Баакубе, внешний мир как бы не существовал.

Малко перевел глаза на Джемаля Талани. За время заключения тот похудел на пятнадцать килограммов, однако сумел сохранить врожденную гордую осанку. Он чуть заметно улыбнулся Малко и приблизился к нему, протиснувшись между обреченно застывшими иракцами.

– Это будет недолго, – сказал он по-английски.

Малко еще чувствовал пульсирующую боль в голове – последствия пытки вентилятором, но мало-помалу его охватило необъяснимое покорное оцепенение. Он словно присутствовал при собственной казни в качестве постороннего наблюдателя. Однако еще не угасший инстинкт самосохранения не позволял ему безоговорочно покориться судьбе. Он невольно посмотрел на север. Именно оттуда должно было прийти спасение. Джемаль угадал его мысли и тихо произнес:

– Не стоит надеяться, когда надежды уже нет.

Это была традиционная курдская манера изъясняться пословицами...

Действительно, небо было безнадежно чистым – даже без единой птицы. Над стенами Баакубы стояла тишина, разве что иногда снаружи доносился лай бродячей собаки.

Внезапно в коридоре, по которому заключенных вывели во двор, раздались отрывистые команды офицеров, и на пороге в сопровождении многочисленной охраны появился толстый надменный человек – полковник Абдул Мохлес, председатель Революционного трибунала. Вдоль стен тюрьмы выстроился наряд армейской полиции, направив на клетки русские автоматы «АК-47».

Араб, стоявший рядом с Малко, не отрывал взгляда от виселицы. Щека его нервно подергивалась.

Иракский лейтенант подошел к их клетке и начал вслух читать приговор. Чтение заняло не больше минуты. Малко в отчаянии посмотрел на большие часы, висевшие на белой тюремной стене. Оцепенение внезапно покинуло его. Ему страстно захотелось жить.

Стрелки часов показывали шесть сорок. Казнь должна была начаться еще десять минут назад. Эти десять минут могли спасти им жизнь. Теперь стало ясно, что Джемаль не ошибся, сказав, что надежды больше нет.

Вокруг, образовывая непреодолимый заслон, стояли бесстрастные полицейские в красных кепи. Малко захлестнула бесконечная тоска. Ему предстояло умереть ни за грош, на чужой земле, вместе с человеком, которого он пришел спасти. Умереть только потому, что в разработанный им с таким неимоверным трудом план вкралась ничтожная ошибка.

Неумолимо бежали секунды.

Во дворе появился человек в коричневой одежде и с непокрытой головой, державший в правой руке два кожаных ремня.

Это был палач.

За ним шел другой, неся на руке красный плащ, в котором казнили политических заключенных. Последовало краткое совещание между полковником Мохлесом и лейтенантом, читавшим приговор. Во дворе стояла такая тишина, что приговоренные в клетках могли слышать их голоса. Вся тюрьма затаила дыхание. Узники, прильнув к решеткам, следили из своих камер за действием страшного спектакля.

– Начинают не с нас, – шепнул Джемаль, уловивший обрывки разговора.

Действительно, двое полицейских в красных кепи подошли ко второй клетке и отодвинули засов.

Они вытащили оттуда худого подростка с бурыми ссадинами на лице, оставшимися после допросов. Огромная копна черных волос еще сильнее подчеркивала его впалые щеки и ввалившиеся глаза.

Подобно остальным заключенным, он был одет в рубашку и брюки, но на ногах его болтались только дырявые носки. Это был иракский еврей, арестованный несколько месяцев назад. Сопровождаемый обоими полицейскими, он сделал несколько шагов вперед и остановился перед полковником Мохлесом. Тот презрительно проронил несколько слов. Сидевшие в клетках их не разобрали. Затем полицейские подтолкнули парня к лестнице, ведущей на эшафот.

Палач немедленно подошел к приговоренному, нагнулся и связал ему ноги, затем стянул уже связанные запястья вторым ремнем и посторонился. Его помощник стал надевать на парня красную хламиду предателя. В этот момент приговоренный что-то крикнул чистым звонким голосом. Полковник вздрогнул от неожиданности.

– Что он сказал? – наклонился Малко к Джемалю.

– Он требует раввина, – прошептал курд.

Помощник пожал плечами и одернул на смертнике красный плащ.

В клетке, откуда забрали парня, послышалось пение. Четверо узников, раскачиваясь из стороны в сторону, запели на иврите отходную молитву. Двое тюремщиков тут же бросились к ним, но в трех шагах от клетки озадаченно остановились. Как можно наказать людей, которым осталось жить лишь несколько минут?

Молитва продолжала звучать.

Малко считал секунды, устремив взгляд на тюремные часы.

Вдруг он почувствовал, что покрывается потом. Дело было не в жаре: его тоже охватил страх. Нет в мире болезни заразнее, чем страх. Его правая нога судорожно задрожала, и он прислонился к решетке, чтобы не упасть.

Палач тем временем ухватил веревку, висевшую над головой приговоренного, с удивительной ловкостью размотал ее, осмотрел петлю и надел ее парню на шею. Потом быстро отошел назад и нажал на рычаг люка.

Послышался жуткий скрип. Веревка натянулась как струна, и парень почти полностью скрылся в люке. У него вырвался короткий визг, от которого у Малко мороз прошел по спине. Зрелище было ужасающим. Петля частично сползла, изуродовав повешенному щеку и оторвав одну ноздрю. Шея несчастного нелепо вытянулась, мышечные ткани разорвались, и голова почти отделилась от туловища. Глаза вылезли из орбит, изо рта вывалился огромный бесформенный язык. Парень еще содрогался, спазматически подгибая ноги.

Зловоние мочи и экскрементов умирающего смешалось со сладковатым запахом крови. Одного из полицейских вырвало на белую стену забора. Со стороны тюрьмы донесся глухой ропот.

Через три-четыре минуты полковник Абдул Мохлес поднял руку. Казненный не шевелился, хотя было еще неясно, умер он или нет. Помощники палача ослабили веревку, и тело полностью скрылось в люке. Палач открыл дверцу, встроенную в боковую стенку помоста. В считанные секунды с повешенного сняли красный плащ, освободили шею от петли и завернули труп в армейское одеяло.

После этого тело забросили в грузовик, который должен был отвезти трупы казненных на площадь Аль-Тарир, где их повторно вешали для всеобщего обозрения.

Между тем палач и его помощники устанавливали на место створки люка и сматывали веревку, еще мокрую от крови.

У Малко пересохло в горле; он с трудом сглотнул слюну.

Без десяти семь. Теперь уже все. «Они» должны были появиться еще полчаса назад.

Двое охранников подошли к его клетке и открыли дверь. Отстранив двух иракцев, стоявших ближе к выходу, один из тюремщиков схватил Малко за локоть и что-то повелительно сказал по-арабски, не глядя ему в лицо.

Малко глубоко вздохнул. Наступила минута, к которой приготовиться невозможно. Он лихорадочно попытался подумать о чем-нибудь хорошем, но безуспешно. Охранник неумолимо тащил его к выходу. Вдруг силы покинули Малко. Забыв о том, что связан, он хотел протянуть руку Джемалю, но лишь нелепо дернулся, словно беспомощный калека. Черные глаза курда пристально смотрели на него. Мертвенно-бледное лицо Джемаля резко контрастировало с жесткой темной бородой.

Внезапно обостренные чувства Малко различили далекий, едва слышный гул. Он напрягся всем телом.

Это был самолет.

Малко прислушался, дума я, что звук лишь чудится ему, но гул продолжался – пока слабый, но становившийся все более отчетливым. Его охватила безудержная радость.

– Вот они, – шепнул он Джемалю по-английски.

Почувствовав, что Малко сопротивляется, охранник потянул сильнее, и Малко понял, что спасения ему не будет. Через полминуты он поднимется на эшафот.

Как глупо! С севера по-прежнему доносился равномерный шум мотора. Малко в отчаянии посмотрел на курда.

Вдруг тот что-то коротко сказал охраннику и встал между ним и Малко. К большому удивлению последнего, тюремщик выпустил его руку и в нерешительности посмотрел на Джемаля. Джемаль, не обращая внимания на Малко, вышел из клетки, продолжая что-то вызывающе говорить. Охранник пожал плечами и запер дверь, оставив Малко внутри.

Только теперь Джемаль повернулся к Малко.

– Я – ага[1], – сказал он, – и имею право умереть первым. Даже арабы не могут мне в этом отказать. Удачи тебе!

Гул в небе становился все громче. Малко с болью в сердце осознал всю важность нескольких секунд, подаренных ему курдом ценой собственной жизни!

Малко попытался возразить, но двое охранников уже уводили Джемаля. Курд повторил по-английски:

– Удачи тебе!

Он спокойно поднялся по лестнице на помост и, выпрямившись во весь рост, повернулся лицом к остальным приговоренным. С ним все прошло очень быстро: палач уже успел набить руку. Когда Джемалю надевали на шею петлю, он выкрикнул по-курдски непонятную для Малко фразу с такой яростью, что вздрогнули даже полицейские. Красный плащ на него надевать не стали.

Хлопнули створки люка, и тело скрылось из виду. В этот раз петля оказалась надетой по всем правилам. Джемаль Талани умер мгновенно: у него сломались шейные позвонки. Тело дернулось два или три раза, потом замерло. Малко не сводил с него наполненных слезами глаз, позабыв о том, что еще минуту назад смотрел только в небо. Этот человек, с которым он был знаком всего месяц, только что отдал жизнь, пытаясь спасти его.

Даже если они приземлятся прямо сейчас, мертвые глаза Джемаля Талани их не увидят.

Палач уже заворачивал тело курдского аги в одеяло. Клетка снова открылась, и тот же охранник снова схватил Малко за руку. Теперь никто уже не вмешивался.

Самопожертвование курда ни к чему не привело! Малко старался идти на казнь так же достойно, как и его друг. Дрожь в коленях исчезла. Тюремщик, казалось, лишь слегка поддерживал его под локоть. Незаметно для самого себя Малко приблизился к подножию помоста. Палач нетерпеливо толкнул его к лестнице, и он споткнулся о ступени. В двух метрах над его головой покачивалась петля.

Ему оставалось жить всего несколько секунд.

Шум мотора, похоже, больше не приближался. Малко начал постепенно сжимать челюсти, чтобы раздавить ампулу с цианистым калием. Он не собирался болтаться в петле, давая иракцам повод для злорадства.

Глава 2

Тот, кто окрестил Багдад городом Тысячи и Одной Ночи, был наверно беспробудным пьяницей или шизофреником. Более отвратительного города не найдешь в целом мире. Плоский, расстилающийся до самого горизонта по обе стороны Тигра, он не может похвастать ни многообразием, ни особым очарованием.

«Трайдент», принадлежавший компании «Иракис Эрлайнз», пролетел над бесформенной мешаниной домиков из желтого кирпича, повторявших своим цветом лежащую вокруг города пустыню. Поодаль виднелась грязно-желтая полоска реки, разрезавшая город пополам. Единственным цветным пятном, оживлявшим пейзаж, была мечеть Хажом с шестью минаретами и куполом из чистого золота, расположенная в южной оконечности города. Все остальные кварталы выглядели унылыми и грязными. Восемьдесят процентов полу тора миллионного населения проживало здесь в глинобитных хижинах.

Малко склонился к иллюминатору. Самолет на стометровой высоте пролетал над вокзалом. Кстати, Багдад, пожалуй, единственный крупный город мира, где вокзал расположен прямо напротив аэропорта.

Краем глаза он успел заметить перед наблюдательной вышкой баррикаду из мешков с песком, в проемы которой высовывались пулеметные стволы. Затем шасси самолета коснулось посадочной полосы. Пятью минутами ранее стюардесса собрала все газеты и журналы, валявшиеся на сиденьях салона. Ввозить в Ирак любую печатную продукцию, не одобренную святейшей цензурой, было запрещено. Исключение не делалось даже для работников дипломатического корпуса. Начиная с июля 1968 года, то есть с момента последней революции, все четыре ежедневных багдадских газеты, а также их английская версия «Багдад Обсервер», представляли собой не более чем правительственный бюллетень. Наиболее правдивыми статьями были в них перепечатки из «Правды»...

Все, что не находилось в строгом соответствии с традиционными партийными нормами, объявлялось предательством. Так, однажды в Багдаде расстреляли лейтенанта, который упомянул о разногласиях между правительством и командующим ВВС, хлебнув в гостях лишнего. Презрение баасистов к древним заповедям Корана, запрещавшим спиртное, приводило порой к неожиданным для них самих последствиям... В этом мрачном мире не было ничего невозможного. Иракцы уже много веков назад привыкли к насилию и жестокости. В этой стране могли пытать мертвых, не забывая, разумеется, и о живых...

«Трайдент» остановился, и Малко сошел по трапу одним из первых. Впрочем, салон был на три четверти пуст. Весной 1969 года приехать в Багдад в качестве туриста мог только полный идиот. Горстка офицеров из партии Баас, державшая Ирак в железном кулаке, очень не любила посторонних наблюдателей.

Войдя в обшарпанное помещение аэропорта, Малко сразу почувствовал безотчетный страх. Повсюду висели плакаты палестинской группировки «Эль-Фатах», призывавшие к уничтожению израильтян. Над бюро паспортного контроля красовалось изображение Моше Даяна в петле.

У горожан был усталый и измученный вид, их глаза беспокойно бегали по сторонам. Тюрьмы переполнялись политическими заключенными. Будучи лишена народной поддержки, партия Баас безжалостно истребляла всех, кто подозревался в малейшем политическом инакомыслии. «Радио-Багдад» круглые сутки вещало о том, как империалистические и сионистские шпионы пытаются подорвать могущество Ирака и лишить его народ завоеваний трех революций – мартовской и двух июльских, вместе взятых.

Под влиянием общенациональной истерии иракцы автоматически причисляли всех иностранцев к шпионам. А ведь каждому известно, что мертвый шпион гораздо лучше живого.

На вновь прибывших пассажиров угрожающе смотрел солдат в защитной форме с автоматом «АК-47».

Другой солдат, стоявший у бюро паспортного контроля, начал листать паспорт Малко. Увидев пометку «журналист», он заморгал глазами и подозвал какого-то штатского. Тот забрал паспорт и жестом приказал Малко пройти с ним в небольшой кабинет, залепленный плакатами «Эль-Фатах».

Черноусый штатский в солнцезащитных очках был один из агентов тайной полиции баасистской партии, которые повсюду «дублировали» военных. Он с отвращением посмотрел на паспорт: Австрия находилась рядом с Германией, а последняя недавно разорвала дипломатические отношения с Ираком...

Только граждане России, стран Восточной Европы и коммунистического Китая были в Багдаде «персона грата».

– Какова цель вашего приезда в Ирак? – спросил по-английски агент. Английский был единственным официально разрешенным иностранным языком, поскольку в Ираке долгое время хозяйничали британцы.

Малко заставил себя улыбнуться.

– Венская газета «Курьер» поручила мне провести в вашей стране социальное исследование. Я собираюсь задержаться здесь на две-три недели...

– Социальное? – недоверчиво переспросил агент. Он смотрел на Малко с нескрываемым вызовом. Если бы правительственные инструкции не предусматривали вежливого обращения с иностранными журналистами во избежание неприятных недоразумений, он с удовольствием посадил бы Малко в первый же самолет, а то и в более надежное место.

– Мне предстоит ознакомиться с условиями жизни населения в городе и деревне, – терпеливо пояснил Малко, – и сравнить их с условиями западных стран.

Этого говорить не следовало. Баасист тут же пустился в длинный монолог на ломаном английском языке, расписывая идиллическую жизнь арабских стран и в особенности Ирака. «А в том, что у нас несколько повышена детская смертность, виноваты прежде всего израильтяне...»

В кабинет вошел лейтенант в красном кепи и потребовал изложить ему суть проблемы. Виза Малко, похоже, глубоко его огорчила: документы были в полном порядке. Он вернул приезжему паспорт.

– Завтра утром вам нужно будет явиться в Министерство информации, – сказал лейтенант. – Там вам окажут помощь в вашей работе.

Малко выразил свою бесконечную признательность и забрал добросовестно проштампованный паспорт. Лейтенант не поскупился даже на улыбку и на горячее рукопожатие.

– Надеюсь, вам понравится в Ираке, – сказал он на спотыкающемся английском. – Мы очень уважаем гостей из-за рубежа.

С этим никак не могли бы согласиться одиннадцать европейцев, зверски убитые в разгар предпоследней революции только лишь за белый цвет кожи.

Агент важно кивнул, перебирая пальцами янтарные четки. Это было излюбленное занятие здешних жителей, не носившее, впрочем, никакого религиозного характера.

Малко прошел на таможню. Список запрещенных к ввозу в Ирак предметов оказался длинным, как Коран. На первом месте стояли газеты и журналы, подозреваемые в ведении империалистической пропаганды.

Здесь распоряжался один-единственный неряшливый с виду таможенник. Проверяя багаж одного из попутчиков Малко, он с радостным восклицанием выудил из чемодана театральный бинокль и тут же конфисковал его как средство шпионажа.

Чемоданы Малко тоже подверглись тщательному досмотру, но он заранее принял меры предосторожности, и таможенник не смог ни к чему придраться.

Зато он долго препирался со следующим приезжим, имевшим портативную пишущую машинку. По словам таможенника, она представляла собой мощное орудие подрывной агитации.

Все это могло бы показаться смешным, не будь рядом солдат с автоматами наизготовку, плакатов «Смерть израильским шпионам!» и вездесущих усатых агентов партии Баас. Что ни день, в аэропорту задерживали кого-нибудь из пассажиров, чья выездная виза оказывалась «недействительной». Иногда арест производился прямо в самолете.

Малко сел в такси «шевроле» и попросил отвезти его в «Багдад-отель», единственное приличное заведение во всем городе. Отель располагался на Саадун-стрит – багдадских Елисейских Полях. За исключением нескольких широким проспектов, на которых, впрочем, не было ни одной сколько-нибудь привлекательной витрины, город представлял собой запутанный лабиринт незаасфальтированных улиц, где современные, но уже ободранные многоэтажки чередовались с пустырями и глиняными хибарами. Там и сям торчали металлические балки недостроенных зданий. Ирак, чье правительство проводило беспощадную национализацию, давно сделался местом, невыгодным для капиталовложений. Немногочисленные бизнесмены, которым удалось пережить баасистские чистки, мечтали только об одном: поскорее выехать из страны. Однако выездные визы выдавались считанным единицам. При этом те, кто уезжал навсегда, должны были пожертвовать государству все свои средства в порядке борьбы с «денационализацией», что очень напоминало старые добрые нацистские традиции.

Разумеется, подобная «мелкая» формальность заметно сдерживала поток эмигрантов...

Проезжая по мосту Джамхурия, пересекающему Тигр напротив площади Аль-Тарир (известной за рубежом под названием «площадь Повешенных»), Малко с облегчением вздохнул. Наконец-то он в Багдаде! Первая половина его задания выполнена.

Еще неделю назад, разглядывая в «Нью-Йорк Геральд» фотографию повешенных в Багдаде «еврейских шпионов», он и не подозревал, что вскоре по приказу ЦРУ окажется в самом центре подобных событий.

В тот день на вилле Малко в Покипси, штат Нью-Йорк, раздался телефонный звонок. Секретарша Уолтера Митчелла, начальника ближневосточного отдела исполнительной службы ЦРУ, просила Малко срочно приехать в Лэнгли к его шефу. Подобные звонки были для Малко привычным явлением. В его работе поездки редко удавалось планировать заблаговременно. Вызов тайного агента означал, что хорошо подготовленному делу грозил провал и что ситуацию нужно поправить быстро и без излишнего шума.

Со времени датской операции он успел неплохо отдохнуть в как следует продвинуть вперед строительство заика. Александра была возмущена его затянувшимся пребыванием в Копенгагене, и ему понадобилось две недели непрерывных ухаживаний, чтобы вновь завоевать ее сердце. В Соединенных Штатах он находился недавно, и Давид Уайз прочил ему скорый отъезд в Колумбию, где творились какие-то необъяснимые вещи.

...Кабинет Уолтера Митчелла выглядел таким же неуютным, как обычно. Гладкие деревянные панели на стенах, три небольших светильника, вделанные в потолок, три телефонных аппарата на столе.

Американец жестом предложил Малко сесть. Его лоб прорезала глубокая вертикальная морщина. Обычно он не курил, но сейчас держал в зубах сигарету. В кабинете был кондиционированный воздух и полная звукоизоляция; снаружи сюда не проникало ни малейшего шума. Здесь, на высоте семнадцатого этажа, приводились в действие самые сложные и самые тайные механизмы американской политики.

Малко сел. Сегодня от Уолтера Митчелла исходило необычное напряжение. Прежде начальник ближневосточного отдела посылал людей на смерть с гораздо большим спокойствием.

Уолтер Митчелл молча выдвинул ящик стола и протянул Малко газетную вырезку: это была фотография багдадских повешенных.

– Вы читали газеты? – спросил он.

Малко взглянул на фотографию и положил ее обратно на стол.

– Это я уже видел, – ответил он. – Иракцы – настоящие дикари, и их не изменишь по мановению волшебной палочки. Вспомните июль пятьдесят восьмого...

Уолтер Митчелл вздохнул:

– Помню. Подумать только, ведь мы узнали о перевороте Кассема из газет!

И действительно: падкое на революции ЦРУ попросту прозевало готовившееся восстание генерала Кассема, который в июле 1958 года свергнул монархический режим, уничтожив короля Фейсала. Более того, бейрутский резидент ЦРУ даже не знал, как правильно написать фамилию генерала.

Но Малко понимал, что сюда его вызвали не на занятия по политике зарубежных государств. Несмотря на то, что он являлся наиболее заслуженным нештатным агентом исполнительной службы, иногда ему все же приходилось работать... Будто угадав его мысли, Уолтер Митчелл снова полез в стол, достал еще одну фотографию и положил ее перед ним.

– Взгляните-ка.

На фотографии был запечатлен сорокалетний мужчина с непримечательным, простым лицом, напоминавший провинциального ответственного руководителя.

Рассмотрев фото, Малко положил его рядом с газетной вырезкой.

– Кто это?

Американец закурил новую сигарету и нажал на красную кнопку, автоматически запиравшую дверь кабинета.

– Это долгая история, – начал он. – В настоящее время данный человек находится в багдадской тюрьме, по обвинению в шпионаже. Он должен предстать перед судом Революционного трибунала самое позднее через две недели. Его приговорят к смерти и казнят.

Малко подскочил на стуле:

– Откуда вы знаете, что казнят, если его еще не судили?

Начальник ближневосточного отдела снисходительно улыбнулся.

– Благодаря нашему резиденту в Бейруте кое-какие сведения о Багдаде до нас еще доходят через Иорданию, потому что офицеры баасистской партии поддерживают контакты с Амманом. Так вот, суд Революционного трибунала – это самый настоящий фарс. Приговоры составляются заранее в высшем правительственном эшелоне. Там делается все для того, чтобы мобилизовать иракский народ на борьбу с внешним врагом. Этот человек не доживет до следующего месяца. Зовут его Виктор Рубин. Не доживет, если нам не удастся его спасти.

Малко заерзал на стуле.

– Но как с ним такое случилось?

– Виктор Рубин – инженер компании «Арамко». Специалист по насосным станциям. Хорошо говорит по-арабски. Четыре года назад он женился на иракской театральной актрисе, очень красивой женщине. Это был брак по любви. Он купил дом в Киркуке и поселился там с ней, но потом совершил величайшую в жизни глупость. Поскольку власти Ирака не давали ему вид на жительство, а жена не соглашалась уезжать, он попросил иракское гражданство. Он, рожденный в штате Айова! Три месяца назад их с женой арестовали. Его после жестоких пыток обвинили в шпионаже в пользу Израиля и США. Жена, по нашим сведениям, скончалась во время одного из допросов. Самого Рубина ожидает казнь.

– Это обвинение в шпионаже имеет под собой какую-нибудь почву?

– О, почвы никакой, – уклончиво ответил Уолтер Митчелл. – Конечно, он оказывал нам кое-какие услуги, но довольно незначительные...

По его голосу Малко догадался, что он лжет: ЦРУ никого не стало бы спасать «просто так».

– Так он шпионил или нет?

Американец вздохнул:

– Во время поездки в Бейрут он кое-что сообщил нашему связному. Чисто политические сведения, ничего военного. К несчастью, израильтяне предали это огласке, и информация попала в руки иракской контрразведки.

Глаза Малко потемнели: американец явно принимал его за идиота.

– Неужели вы думаете, – ответил он, – что я поверю, будто израильтяне получили сверхсекретную информацию от вашего связного чисто случайно?

Уолтер Митчелл смущенно пожал плечами:

– Могла произойти утечка. Мы не можем воспрепятствовать связям наших людей с предателями Тель-Авива. Но я не знаю никаких подробностей, – добавил он с пафосом, достойным самого Понтия Пилата.

Тема была исчерпана. Малко в любом случае не рассчитывал выведать у своего собеседника всю правду. Тот не стал бы начальником крупного отдела ЦРУ, не обладая достаточной скрытностью.

– Принимались ли какие-нибудь меры для его спасения? – спросил Малко.

Американец поднял глаза к небу.

– Посол Бельгии в Багдаде передал иракскому правительству уже больше двадцати нот протеста. Но они выбрасывают их в мусорную корзину. Позиция иракского правительства проста: мы не имеем права вмешиваться во внутренние дела Ирака, поскольку Виктор Рубин – иракский гражданин. И если мы так уж настаиваем, они могут выдать нам его тело для захоронения. Они заявили, что на иракской земле нет места предателям – ни живым, ни мертвым. Кроме того, все правительства западных стран – даже Франции – высказались в защиту Виктора Рубина, предлагая обмен или замену казни тюремным заключением. Но все напрасно: Ирак жаждет крови. Так что по дипломатической линии предпринять больше нечего. Вы не хуже меня знаете, что американское посольство в Багдаде закрылось уже десять лет назад. Наше место заняли русские, и они успешно остаются там до сих пор. Теперь я даже не могу поручиться за безопасность простого американского гражданина, прибывающего в Ирак (если, конечно, допустить, что ему удастся получить въездную визу).

– Что же вы собираетесь делать? – спросил Малко.

Положив руки на стол ладонями вниз, Уолтер Митчелл ответил:

– Не знаю. Я не могу предложить ни одного приличного плана. В Багдаде у нас нет связных, нет никакой, даже непрофессиональной поддержки, ни одного «товарища по переписке». Оттуда поступает только разрозненная «любительская» информация, которая в данном случае не представляет для нас ни малейшей ценности. Я уже вызывал к себе Теда Хейма, руководителя нашей агентурной сети в Бейруте, но и он не видит выхода. Мы предложили русским выступить посредниками при возможном обмене, но ответа не получили. Поэтому мне нужен доброволец, который поехал бы в Багдад. Риск огромен. Если вас раскроют – это верная смерть, и, причем, не при самых приятных обстоятельствах. Вы ведь знаете арабов... Уже сам по себе въезд в Ирак связан с определенными трудностями. О том, чтобы забросить в Багдад вооруженную до зубов диверсионную группу, не может быть и речи. Ирак – это замкнутое пространство, где каждый иностранец тут же попадает под подозрение. К тому же в иракской службе безопасности наверняка имеются досье на наших людей в Бейруте, а ими мы рисковать не можем.

Малко подумал.

– Кажется, у вас есть соглашение с французскими разведслужбами, – сказал он наконец. – А к ним в Ираке должны относиться неплохо...

Американец горько улыбнулся:

– Конечно, будь мы французами, нам не составило бы особого труда ввести в Ирак соответствующим образом экипированную группу...

Малко мимоходом отметил этот эвфемизм[2] в «экипировку» Уолт Митчелл мог запросто включить легкий танк.

– ...Да только дело в том, – продолжал американец, – что с шестьдесят второго года мы с французами не общаемся. Разумеется, у них есть работники, которые настроены к нам весьма доброжелательно и согласны были бы помочь в такой операции. Но большинство получило приказ не оказывать нам никакого содействия. А кроме французов и стран Восточной Европы, своих тайных служб в Багдаде больше никто не имеет.

Митчелл беспомощно развел руками:

– В случае вашего согласия я могу предложить не слишком многое. Разве что полную поддержку наших связных в Тегеране и Бейруте, деньги и оружие. Мы не хотим допустить, чтобы Виктора Рубина повесили. Подкуп, убийство, диверсия, шантаж – все средства хороши.

Малко не понравилось это «лирическое отступление». К тому же, поскольку смерть и насилие были для Ирака родной стихией, пришлось бы приложить немало сил, чтобы заткнуть за пояс тамошних умельцев.

– Почему вы выбрали меня? – спросил Малко. – У вас ведь хватит виртуозов гранаты и пулемета. Одни кубинские беженцы из Майами могли бы мигом захватить весь Ирак, а заодно и Египет.

Уолтер Митчелл посмотрел на него с притворной наивностью.

– Это работа не для убийц, – пояснил он. – Ребята, о которых вы упомянули, не успели бы даже выйти из самолета. Мне нужен человек похитрее, которого иракцы не смогут немедленно раскусить.

Малко слушал все это без особого энтузиазма. Ему хотелось оставить американца наедине с его проблемами. Но тут же он подумал о человеке, который сидел в камере, ожидая смерти и прощаясь с последней надеждой. Цээрушники не часто пытались выручить кого-нибудь из такого безнадежного положения. Единственное, что привлекало Малко, – это мрачный романтизм подобного задания.

– Когда мне нужно выезжать? – спросил он.

Лицо Уолтера Митчелла слегка прояснилось.

– Я знал, что вы согласитесь, – сказал он. – Вы один из немногих наших сотрудников, у кого в данном случае есть хоть какой-то шанс на успех. А главное – у вас австрийский паспорт. Ехать в сегодняшний Ирак, будучи американцем, – это двойной смертельный риск. Выезжайте как можно скорее!

Малко еще ни разу не видел своего начальника таким взволнованным.

– Что мне предстоит делать в Багдаде? – спросил он. – В одиночку и с пустыми руками я навряд ли смогу освободить Виктора Рубина и благополучно покинуть страну.

Американец покачал головой:

– Если у иракцев появится хоть малейшая догадка относительно ваших намерений, мы никак не сможем помешать вашей ликвидации. Госдепартаменту по-прежнему нужна иракская нефть... Поэтому вам придется действовать самостоятельно. И поверьте, если у вас ничего не получится, никто не станет вас в этом упрекать. Могу лишь сказать, что Багдад находится в двухстах километрах от границы с Ираном. Это единственный путь из страны. Наш тегеранский связной поможет вам по мере своих сил. Добавлю также, что иракские власти не будут слишком ретиво ставить вам палки в колеса. Но все это касается только последней стадии операции, если она, конечно, состоится.

Заметив на лице Малко озадаченное выражение, американец прибавил:

– Подумайте. Никто вас не заставляет. Я не хочу, чтобы в случае провала говорили, будто я вас принуждал.

Малко встал.

– Я еду завтра. Время терять ни к чему.

– Все не так просто, – возразил Уолтер Митчелл. – Вам нужно выехать из Австрии и именно там получить иракскую визу. Кроме того, вам необходима новая биография. Я договорился с нашими венскими коллегами: официально вы поедете в качестве австрийского журналиста. Это не очень-то защитит вас при возможном проколе, но позволит хотя бы въехать в Багдад.

* * *

В Багдад-то он въехал. Но теперь нужно было выбраться отсюда живым. И, по возможности, с Виктором Рубиным.

Беседа с Тедом Хеймом, руководителем агентурной сети в Бейруте, оказалась более плодотворной, чем предполагал Малко. Тед, толстый молодой парень в очках, смешно ходивший вразвалочку, управлял «темными» агентами под прикрытием третьего секретариата американского посольства.

Недавно выстроенный бейрутский отель «Финикия» кишел шпионами всех мастей, и Малко решил остановиться на одну ночь в «Сент-Джордже», на берегу моря. Там было куда спокойнее. Туда, прямо в номер, и нанес ему визит Хейм после предварительного обмена телефонными звонками.

Рукопожатие американца было слишком уж сердечным. Оно словно означало: «Иди и умри, сын мой! Отчизна смотрит на тебя». Хейм прибыл в Бейрут всего шесть месяцев назад прямо из Принстона и еще не утратил эмоциональности новичка, хотя под влиянием, видимо, окружающей среды у него уже выработалось неизменно слащавое выражение лица.

– Не завидую я вам, – с ходу сказал он. – Там одни ненормальные. Представляю, как достается бедняге Рубину. Молодец, храбрый парень...

– Даже чересчур храбрый... – золотисто-карие глаза Малко пытливо смотрели на Хейма. От серьезности последнего зависели все шансы на успех. Стоя на балконе, выходившем на Бейрутский залив, и наблюдая за грациозными пируэтами водных лыжников, Малко спросил:

– Чем вы собираетесь мне помочь?

Тед Хейм поспешно достал из кармана лист бумаги и развернул его на столе.

– Вот два человека, без которых вам не обойтись. Первого зовут доктор Шавуль. Отличный парень, еврей. Под самым носом иракцев создал организацию сопротивления. Свяжитесь с ним сразу же после приезда...

– Вы его предупредили?

Американец покачал головой.

– Нет. Передавать информацию в Багдад очень трудно, если не сказать «невозможно». Это означало бы ненужный риск. Но когда он узнает, для чего вы прибыли, то сам поможет вам. Скажите ему, что вы от доктора Лоира из Бейрута. Это его хороший друг.

Малко все еще сомневался:

– Откуда вам известна его роль?

Лицо Хейма стало таинственным. Ему доверили хранить этот секрет, что наполняло его гордостью.

– Не могу сказать. Сами понимаете, конспирация... Но идти к нему можете без всякой опаски. Вот где он живет. Только смотрите не скомпрометируйте его. До революции он был одним из лучших багдадских врачей.

Малко быстро изучил план, запомнил его наизусть и бросил скомканную бумажку в море.

– Дальше?

Тед Хейм просто ликовал.

– Второй будет еще почище! – Он наклонился к Малко, словно лыжники внизу могли их услышать... – Это офицер иракской армии!

Малко подскочил:

– Но через него вы ведь, наверное, получаете массу информации!

Хейм смущенно протер очки платком:

– Дело в том, что мы с ним давно уже не связывались. Но у нас есть на него кое-какие документы, которые вынуждают его помогать нам. Он об этом знает. Его зовут Абдул Хакмат. Он майор или полковник ВВС.

– Как это – «майор или полковник»?

– Мы, собственно говоря, не связывались с ним три или четыре года, – сказал Тед Хейм. – Сделать это просто некому. Думаю, сейчас он уже полковник.

Информация была неутешительной. Этот офицер-призрак Малко совершенно не нравился.

– Вы уверены, что держите его в руках? – спросил он. Толстый американец картинно поднял руку над перилами балкона.

– Мы можем сделать так, что в ближайшие двадцать четыре часа его расстреляют: он порядком «наследил» в Иордании, поработав на нас. Есть и вещественные доказательства. Ладно уж, я вам сообщу кое-какие подробности.

Малко внимательно выслушал «подробности». Действительно, майора Абдула Хакмата можно было не опасаться.

Приятно грело солнце, и он не испытывал ни малейшего желания отправляться в Багдад. Тем более что ни один из «связных» Теда Хейма его проблемы, похоже, не решал. Словно отгадав его мысль, американец добавил:

– Наши люди в Тегеране уже предупреждены. Они готовы оказать вам всю возможную помощь.

Да, но... Тегеран находится в восьмистах километрах от Багдада... Все это было слишком проблематично. Несмотря на показной оптимизм Теда Хейма, Малко казалось, что он лезет в пасть бешеного зверя.

– Мне наверняка понадобятся деньги, – заметил он. – Где мне их взять?

Американец развел руками:

– Не знаю. Может быть, у доктора Шавуля. Теперь насчет оружия. Везти с собой хотя бы пистолет было бы крайне опасно: на таможне вас могут обыскать. Но как только вы прибудете на место и устроитесь, я постараюсь вам кое-что передать. Например, через курдов.

– Прекрасно, – проронил Малко. – Как мы будем поддерживать связь?

Тед Хейм нервно сцепил толстые пальцы.

– Еще не знаю. Я мог бы дать зам передатчик, но, учитывая расстояние между Багдадом и Бейрутом, он будет слишком громоздким, чтобы его можно было спрятать в багаже... Телефонная связь с Ираком работает очень плохо. Из Багдада практически невозможно позвонить за границу. Думаю, способ связи вы выберете на месте. Скажем, через надежного человека...

Если только в Багдаде найдется хоть один надежный человек!..

– Но на вашей стороне ведь есть курды? – спросил Малко.

Хейм покачал головой:

– Нет. Их руководитель, Барзани, прекрасно говорит по-русски и часто ездит в СССР. Если бы не это обстоятельство, мы, конечно, попросили бы их помочь вам.

Час от часу не легче! Малко уже подумывал, не собирается ли ЦРУ избавиться от него раз и навсегда. Он посмотрел на Хейма. Тот был серьезен, как епископ.

– Я сообщу вам о себе, – сказал Малко. – Во всяком случае надеюсь, что сообщу. Но нам нужны условные названия.

Глаза американца сразу заблестели. Видимо, он был неисправимым романтиком.

– Операцию можно назвать «Алладин», – предложил он.

– Что же вы собираетесь извлечь из своей волшебной лампы? – улыбнулся Малко.

– Все! Кроме, разве что, авианосца «Энтерпрайз». А если это не удастся мне, помогут тегеранские друзья. У них есть для этого отличный предлог: с тех пор, как Ирак предоставил убежище смертельному врагу шаха генералу Бахтияру, иранцы очень недолюбливают своих соседей.

Тут у Малко возникла мысль.

– А если мне понадобится парочка самолетов?

Тед Хейм невольно вздрогнул.

– Самолеты? Но для чего?

– Пока не знаю, – ответил Малко. – Но подумайте об этом на всякий случай.

– Они вам не понадобятся, – заверил его толстяк. – Два моих агента помогут вам во всем!

Малко устало кивнул. Тед энергично пожал его руку. Прежде чем уйти, он вынул из кармана небольшую фотографию и протянул ее Малко.

– Вот, возьмите, – прибавил он. – Не дай Бог, пригодится.

Увидев на лице Малко недоумение, Тед пояснил ему, в каких случаях она может ему пригодиться. Малко не поверил, но все же сунул фотографию в карман, чтобы не обижать американца.

Стоя на пороге номера, он проводил глазами удаляющуюся фигуру толстяка. «Парень не дурак, – подумал он. – Сидит себе в Бейруте...»

Глава 3

Под окнами номера медленно текли мутные воды Тигра. Облокотившись на перила балкона, Малко разглядывал открывающийся его взору пейзаж. Зрелище было довольно унылое.

Противоположный берег реки выглядел плоским и болотистым. Местами на нем торчали обожженные солнцем рахитичные пальмы.

«Багдад-отель» был зажат между рекой и Саадун-стрит, широкой улицей с двухполосным движением. Дальше открывалась однообразная панорама глиняных домиков и желтоватой бесплодной земли. И вот в этом чужом, враждебном городе Малко предстояло совершить чудо! Где-то недалеко, в тюремной камере, томился Виктор Рубин. Первым делом нужно было узнать, где именно. И тюрем в Багдаде хватало, а к тому же был и концентрационный лагерь Нассирия...

Малко не спеша оделся, стараясь сдержать нервные удары сердца. Багдад уже начинал душить его.

В комнате была поистине спартанская обстановка, стены ванной потрескались и облезли. Хорошо еще, что хоть одно из окон выходило к Тигру. Можно представить, какой шум стоял в тех номерах, что располагались со стороны Саадун-стрит.

Малко прошелся щеткой по голубому костюму, побрызгал щеки одеколоном, надел темные очки и вышел.

Тед Хейм предупреждал его: стоит новому постояльцу отлучиться, как баасисты тут же обыскивают номер. Что ж, добро пожаловать! Малко забрал с собой даже фотографию своего Лиценского замка. Во-первых, она не вязалась с его журналистской работой, а во-вторых, могла показаться просто провокационной. Партия Баас свято исповедовала марксизм. Правда, арабский – неряшливый и неэффективный, но все же марксизм, и почти вся частная собственность в Багдаде подверглась безусловной национализации.

Когда за Малко закрылись двери лифта, он осторожно ощупал верхние зубы с левой стороны челюсти. Зубной врач из ЦРУ укрепил на одном из коренных зубов капсулу с цианистым калием – последнее средство «пассивной обороны». Разрушить капсулу можно было, лишь до хруста сжав челюсти, а при случайном попадании в желудок ее оболочка не поддавалась кислотному разрушению.

И все же во время еды Малко старался жевать поаккуратнее.

Он спустился в вестибюль. У окошка администратора прохаживалось несколько усатых типов, похожих на того, с которым он встретился в аэропорту. Стоило кому-нибудь из иностранцев заговорить с местным жителем, как один из агентов начинал вертеться неподалеку, стараясь уловить, о чем идет разговор.

Малко отдал свой ключ. Накануне в гостинице у него попросили его фотографию – якобы для того, чтобы наклеить на карточку и по ошибке не выдать ключ другому жильцу. На самом деле фотографии отсылали в баасистскую службу безопасности – грозную соперницу армейской полиции.

Словом, вокруг царила милая гестаповская атмосфера!

Отказавшись от такси, он зашагал по Саадун-стрит. Прежде всего нужно было встретиться с доктором Шавулем. Только крупные улицы Багдада имеют названия, поэтому Малко бережно хранил в своей феноменальной памяти план того места, где жил человек, на которого возлагались все надежды. Он уже «привязал» этот план к карте Багдада.

Нужный дом располагался по другую сторону Саадун-стрит, за кинотеатром «Аль-Наср», в старом, почти заброшенном еврейском квартале. Ориентиром служила одна из немногих синагог, чудом избежавшая разрушения.

Малко бегом пересек Саадун-стрит, на секунду задержавшись на «островке безопасности»; автомобили ехали на большой скорости и безостановочно сигналили.

Сориентировавшись на другой стороне, он свернул на узкую грунтовую улочку без названия, начинавшуюся перпендикулярно Саадун-стрит напротив агентства швейцарской авиакомпании «Суиссэр». Пока что указания Теда Хейма были абсолютно точны.

В ресторане под открытым небом предлагали полусырых цыплят. Посетителей не было, и повар упоенно слушал транзисторный приемник, из которого на полной громкости сыпались националистские лозунги вперемежку с египетскими песнями. Весь день, сменяя друг друга, дикторы столичного радио призывали народ к уничтожению врагов, – главным образом, израильтян.

Со времен Шестидневной войны иракским евреям было разрешено, пожалуй, только дышать, да и то в умеренном темпе. Они были лишены практически всех гражданских прав, и иракский Красный Полумесяц – эквивалент Красного Креста – в порядке цензуры регулярно конфисковывал посылки, которые им присылали из-за рубежа. Ведь любому человеку ясно, что колбаса «кашер» в руках противника может стать опасным подрывным оружием!

Поэтому, участвуя в сопротивлении, доктор Шавуль был достоян всяческого уважения.

Малко несколько раз останавливался, проверяя, не следят ли за ним, но не заметил ничего подозрительного. Он надеялся, что слежка начнется только после его визита в Министерство информации. До этих пор нужно было успеть как можно больше.

Через пять минут Саадун-стрит скрылась из виду, и он очутился среди низеньких домиков в окружении зеленщиков, предлагавших целые пирамиды разноцветных овощей и фруктов. Здесь почти не ездили автомобили, а прохожие смотрели на него с враждебным любопытством: европейцы сюда заходили не часто. Малко же, благодаря своему высокому росту и светлым волосам, не оставлял никаких сомнений на этот счет.

Ему было не по себе среди людей, пораженных ксенофобией[3]. Ему не улыбались даже дети: они тоже были отравлены пропагандой, ежедневно внушавшей иракским жителям, что все иностранцы – враги.

Вдруг он резко остановился: в том месте, где должен был находиться нужный ему дом, виднелся лишь пустырь и какие-то руины. Он мысленно обругал Теда Хейма. Американец ошибся, и его оплошность могла повлечь трагические последствия. В Багдаде не было ни сети ЦРУ, ни американского посольства, у которых можно было бы попросить поддержки.

Для верности он еще раз обошел квартал, но безрезультатно. На дверях не было написано ни одной фамилии. Какой-то местный житель, протиравший мокрой тряпкой машину, с подозрением посмотрел на Малко, когда тот прошел мимо него во второй раз.

Малко призадумался. Если он уйдет, никого ни о чем не спрашивая, то возвращаться сюда будет уже опасно. Но кого же спросить?

Пока он размышлял, к нему подошел багдадец и что-то спросил по-арабски. Малко ответил по-английски, что ищет нужного ему человека. Тот что-то крикнул, и откуда-то мигом появилось еще несколько мужчин. Все они были небритые, с расстегнутыми воротниками рубашек, они стояли, держа руки в карманах. Безработные. Пока что эти люди ничем ему не угрожали, но настроены были явно враждебно.

– Кого вы ищете? – спросил один из них, довольно сносно говоривший по-английски.

Малко заколебался. Не ответить было бы еще более подозрительно. От Саадун-стрит его отделяло не меньше полукилометра, и он вряд ли смог бы уйти, если бы эти люди решили расправиться с ним.

– Доктора Шавуля, – ответил он как можно спокойнее. – Я думал, он живет в этом доме.

Багдадец, нахмурив брови, повторил:

– Доктора Шавуля?

Эта фамилия, казалось, не вызывала у него большого удивления. Малко решил, что все кончится по-хорошему. В этот момент его собеседник окликнул зеленщика, стоявшего на пороге своей лавки. Малко понял, что он спрашивает, знает ли тот доктора.

Торговец плюнул на землю и изрек длинную фразу, бросив на Малко угрожающий взгляд.

Спрашивать, что он сказал, не было необходимости. Среди собравшихся послышались зловещие выкрики. Малко всей душой хотел бы сейчас оказаться где-нибудь подальше. Зеленщик продолжал сыпать проклятиями. К Малко, возникая непонятно откуда, приближались все новые арабы. Этот простой район был полон бездельников поневоле, не пропускавших ни малейшего повода для развлечения.

Вдруг чей-то голос выкрикнул по-арабски несколько слов злобным тоном, передававшим смысл лучше всякого перевода. Жители квартала подошли еще ближе. Малко посмотрел в ту сторону, откуда раздался голос, и вздрогнул. Ошибки быть не могло: там стоял знакомый штатский, что задавал ему вопросы в аэропорту. Он даже не потрудился переодеться: на нем был все тот же пиджак в коричневую полоску. Значит, слежка все-таки была!

Араб, говоривший по-английски, направил на Малко указательный палец:

– You, Jew[4]!

Малко пожал плечами и добродушно улыбнулся, хотя внутренне был страшно напряжен.

– No, I'm not a Jew[5], – медленно произнес он.

Но того было уже не остановить.

– Spy! – выкрикнул он. – Israeli spy[6]!

В толпе послышался яростный ропот. В воздухе замелькали кулаки.

Изо всех сил стараясь не поддаваться панике, Малко стал выходить из круга зевак. В тот же миг человек, назвавший его шпионом, истерически взвизгнул и вцепился в его пиджак. Толстые губы араба брызгали слюной, дыхание напоминало запах сточной канавы.

Кто-то ударил Малко кулаком в спину. Теперь уже все присутствующие наперебой кричали, оскорбляя его. Он не решался оказать сопротивление, опасаясь, что арабы пустят в ход ножи. Он лишь повторял:

– I'm not a Jew.

Вдруг он почувствовал, как чья-то рука ухватила его за брюки у колена. Он оттолкнул араба и обернулся. Какой-то местный подросток подполз к нему сзади на четвереньках и уже собирался перерезать ему поджилки. Малко лягнул его ногой и угодил прямо в подбородок. Тот упал навзничь. Ошеломленные арабы на мгновение замерли, но Малко не успел воспользоваться общей растерянностью и унести ноги. Орущая толпа уже бросилась к нему. Он увидел, как у многих блеснули лезвия ножей. К счастью, его противники были так многочисленны, что даже мешали друг другу. Ему удалось оттолкнуть первых нападавших и ворваться в лавку зеленщика. Туда, по крайней мере, они могли войти только по одному.

Взрослым вторили пронзительные вопли детей:

– Spy, Jewish spy[7]!

Стоя поблизости, усатый сыщик с восторгом наблюдал за этой сценой, предвкушая продвижение по службе. Его инициативу наверняка одобрят! Нужно было лишь успеть вырвать Малко из рук разъяренной толпы, если дело запахнет убийством.

Малко что было сил толкнул назад первого вбежавшего араба. И тут у него замерло сердце: другого выхода в лавке не было. Он с ужасом вспомнил участь Нури Саида, которого толпа разорвала на части. 15 июля 1958 года куски его тела развесили на дереве на одной из багдадских улиц.

Сейчас на лавку уже наседало около пятидесяти человек – взрослых и детей. Кое-кто из «народных мстителей», оказавшись рядом с витриной, начал заодно прятать за пазуху приглянувшиеся фрукты.

Изрыгая проклятия, на порог прыгнуло сразу несколько арабов. Один из них размахивал тридцатисантиметровым кинжалом, скорчив такую свирепую гримасу, что в другой обстановке она показалась бы комичной. Но сейчас Малко было не до смеха.

Выбросив вперед скрещенные руки, он отразил удар, и лезвие его не задело. Но это позволило ему выиграть лишь несколько секунд. Крохотная лавочка уже наполнились орущими людьми. Позади первых наступающих Малко заметил двух шестнадцатилетних арабов, державших толстую витую веревку. Церемония повешения с успехом заменяла багдадской молодежи занятия в кружках и секциях Дома культуры. Его собирались линчевать!

В тот момент, когда человек с кинжалом замахнулся снова, Малко вдруг вспомнил последний совет Теда Хейма.

Фотография!

В тот день он лишь усмехнулся, но сейчас у него не было выбора.

Малко лихорадочно полез в карман, сразу же нашел фотографию и выставил ее вперед. Араб, собиравшийся распороть ему живот, замер с поднятым кинжалом, присмотрелся и вдруг опустил оружие. Лицо его расплылось в широкой улыбке, обнажившей почерневшие зубы. Он обернулся к напиравшим сзади землякам и обратился к ним с длинным монологом. В ответ послышались нетерпеливые крики. Тогда он взял у Малко фотографию и показал ее остальным.

Она снова возымела почти мгновенное действие. Кулаки опустились , и в адрес Малко послышалось уважительное бормотанье.

Обладатель кинжала почтительно вернул ему фотографию. Еще не в силах успокоиться, Малко быстро взглянул на нее. Если бы ему сказали, что в 1969 году портрет Гитлера спасет его от смерти, он ни за что бы не поверил. Малко сунул фото в карман, сожалея, что не взял с собой еще десяток: в этой стране они были эффективнее автомата. Вручая ему фотографию, Тед Хейм добавил тогда: «Это лучше всякого паспорта. Если вас однажды припрут к стенке, покажите ее – и вас сразу зауважают. По популярности Гитлер идет у них третьим после Аллаха и Насера...»

Действительно, толпа рассеялась так же быстро, как собралась. Зеленщик, ворча, подбирал рассыпавшиеся грейпфруты, и Малко без помех вышел из лавки. Араб, говоривший по-английски, сразу же любезно предложил ему услуги проводника.

Никого уже не интересовало, зачем ему понадобился доктор Шавуль. Малко пошел за своим гидом, а сыщик разочарованно убрался восвояси. Он никак не ожидал от иностранца такого подвоха.

Оказалось, Тед Хейм просто-напросто перепутал улицу. Доктор Шавуль проживал у следующего переулка, в желтом одноэтажном доме с верандой и небольшим садом. Малко поблагодарил проводника и поднялся на крыльцо. На его стук дверь открылась почти мгновенно, и за ней показалось испуганное лицо.

– Доктор Шавуль? – спросил Малко.

– Да, это я, – едва слышно ответил хозяин. – Кто вы?

Видя, что перед ним европеец, он говорил по-английски.

– Я от вашего бейрутского друга, – осмотрительно сказал Малко.

Человек за дверью помедлил, затем распахнул ее. Доктор Шавуль выглядел еще довольно молодым. У него были длинные черные волосы, очень бледное лицо и выпуклые добрые глаза. Он стоял, чуть сгорбившись и опустив длинные руки с неимоверно тонкими пальцами.

– Что вам угодно? – мягко спросил он по-английски. В его голосе угадывалось напряжение, причиной которого наверняка являлся страх.

Доктор глядел на Малко с опаской, готовый в любую минуту захлопнуть дверь. Малко был неприятно удивлен. Неужели это и есть тот самый грозный разведчик, которого так прославлял Тед Хейм? Багдадский Рихард Зорге?

Малко постарался успокоить себя тем, что великие шпионы часто производят впечатление совершенно неприметных людей.

– Можно мне на минутку войти? – продолжал он. – Я виделся в Бейруте с нашим общим знакомым – доктором Лоиром, и он просил передать вам привет.

– Ах, вот как...

Доктор Шавуль нехотя посторонился, и Малко вошел в дом. Комнат было две. Мебель выглядела обшарпанной и грязной. Доктор указал Малко на самый прочный стул и зябко закутался в шерстяной плед. В это время года почти во всех багдадских домах включалось дополнительное отопление, но здесь стоял пронизывающий холод.

– Вы попросили в полиции разрешение прийти ко мне домой? – спросил доктор.

Малко решил прикинуться дурачком.

– Нет, а что, разве это запрещено?

Доктор энергично замотал головой:

– Нет-нет, у нас ничего не запрещают, но нужно ведь опасаться шпионов, верно? Ирак окружен врагами...

Это было сказано таким заученным тоном, что Малко испытал неловкость за своего собеседника. Доктору Шавулю нужно было во что бы то ни стало внушить доверие. Ведь именно от него зависел успех или провал этой почти безнадежной операции.

– А как дела у вас? – спросил Малко. – Тяжело, наверное, приходится?

Шавуль вздрогнул и неприветливо посмотрел на него.

– Тяжело? Да нет, все нормально, – произнес он тонким голосом. – Абсолютно нормально. Это все вражеская клевета. Мы, иракские евреи, – полноценные граждане. В нашей любимой стране все имеют равное право на жизнь.

«В том числе и евреи, но только на более короткую», – получал Малко, с жалостью глядя на доктора Шавуля. Еще три года назад этот человек был блестящим хирургом – богатым, знаменитым, уверенным в себе.

– А как ваш брат? – спросил он.

Доктор Шавуль подскочил, словно его укололи иглой:

– Брат? Хорошо, он вполне счастлив... Сейчас он живет в Басре. Тамошний климат для него полезнее...

– Понятно, – задумчиво пробормотал Малко.

Брат Шавуля был арестован полгода назад по весьма туманному обвинению. Его больше никогда не видели. Но все родственники людей, задержанных баасистской полицией, получали строжайший приказ ничего не рассказывать иностранцам.

Малко уже не знал, как продолжать разговор. Ему представлялось невозможным, чтобы сидящий перед ним человек мог возглавлять движение сопротивления.

– Вы уже не практикуете, доктор Шавуль? – спросил он.

– Нет, не практикую, – поспешно ответил врач. – Я был утомлен, мне требовался отдых, понимаете ли... К тому же в Багдаде достаточно врачей...

«Пожалуй, Ираку сейчас нужнее могильщики», – добавил про себя Малко. Он вздохнул: хозяин явно принимал его за провокатора. Несколько секунд они молча глядели друг на друга, потом Малко осенило. Он вытащил из кармана блокнот и быстро написал: «Здесь микрофоны?»

Затем протянул блокнот доктору. Прочитав написанное, тот с достоинством отодвинул блокнот от себя и громко сказал:

– Ничего подобного! За кого вы меня принимаете?

В доме таилось нечто похуже микрофонов: страх. Страх, которым в Ираке заражали всех и от которого не позволяли лечиться... Если здесь и было движение сопротивления, то теперь от него не осталось и следа. Малко захотелось схватить доктора за шиворот и потрясти.

Он наклонился над столом и ухватил Шавуля за руку.

– Доктор Шавуль, – сказал он с расстановкой, – я ваш друг! – Он сделал ударение на последнем слове. – Вы можете мне доверять. Скажите правду. О нашем разговоре не узнает никто. Почему вы не уезжаете из Ирака?

Под пристальным взглядом его желтоватых глаз доктор заморгал. Он был слишком слаб духом, чтобы противостоять психологическому давлению, откуда бы оно ни исходило.

Немного помолчав, он прошептал:

– Они отобрали у меня паспорт.

Малко вздохнул. Это отчаянное признание Шавуля стоило неимоверных усилий. Он ободряюще улыбнулся доктору.

– Но почему бы вам не попытаться перейти границу нелегально?

– Чтобы выехать из Багдада, нужен пропуск, – объяснил Шавуль. – Все дороги перекрыты. Евреям запрещено передвигаться по стране.

Ситуация была еще хуже, чем Малко предполагал.

– На что же вы живете, если сидите без работы? – спросил он.

Врач склонил голову.

– Мне почти ничего не нужно. И потом, у меня оставалось довольно много денег, когда я бросил работу... Теперь понемногу продаю свои вещи. У меня есть знакомый торговец, который хоть и обманывает, но ненамного. К тому же нам все равно нельзя иметь в доме больше ста динаров. Иначе – тюрьма...

Он указал на запыленный телефон на столе:

– Позвонить тоже нельзя... Нам отключили линию. В целях борьбы со шпионажем. Иногда ко мне тайком приходят старые клиенты, дают немного денег. Среди них, кстати, есть и один полицейский. Он хорошо со мной обращается.

Малко решил осторожно прощупать почву:

– А вы никогда не пытались, скажем, сопротивляться, что-нибудь придумать? Нельзя же с этим мириться. Вспомните нацистскую Германию.

Врач потер костлявые руки.

– Это нелегко, – вздохнул он. – Поначалу мы надеялись, что вмешаются другие страны, что мы получим поддержку из-за рубежа, но ничего не произошло. Мы не можем дать о себе знать, у нас нет своего радио, нет телефона. Как-то раз я решил организовать ежемесячные вечера друзей. Меня арестовали и били две недели подряд. Теперь мне страшно. Вы меня понимаете?

Малко понимал, но это не уменьшало его отчаяния. Единственная надежда рухнула. О том, чтобы открыть свои планы этому жалкому существу, не могло быть и речи.

Немного осмелев, доктор Шавуль продолжал:

– Больше всего я беспокоюсь за свою дочь. Как еврейке ей запрещено поступать в университет. А она такая умная девочка... С работой ей тоже тяжело. Стоит кому-то взять ее на службу, как приходят люди из Бааса и «советуют» ее уволить... И платят ей везде очень мало. Много платить боятся: обвинят в пособничестве...

Наступило тягостное молчание, затем доктор робко спросил:

– Зачем вы пришли ко мне, мистер? Чем я могу вам помочь?

Ужасно смутившись, Малко заставил себя улыбнуться:

– Я только хотел узнать, как вы поживаете... Ваши бейрутские друзья беспокоились о вашем здоровье.

Шавуль покачал головой:

– Бейрут – это так далеко... Что ж, скажите, что у меня все хорошо. К счастью, у нас еще есть действующие синагоги... в общем, передайте, что все не так уж плохо.

– Обязательно передам, – пообещал Малко.

Да, он это передаст, да еще кое-что от себя добавит.

Он встал, достал из бумажника две купюры по сто динаров и сунул их под телефон.

– Это за консультацию, доктор, – сказал Малко. – Всего доброго. – И открыл дверь, прежде чем Шавуль успел что-либо возразить. Последнее, что он увидел с порога, было лицо доктора, сморщенное в благодарной улыбке.

Малко с гнетущим чувством вышел на улицу. В Багдаде таких, как Шавуль, насчитывалось около восьми тысяч. Большинство своих евреев иракцы выслали из страны, конфисковав все имущество, но эту горстку оставили – то ли в качестве заложников, то ли как мишень для погромов на случай, если горожане станут тосковать от безделья.

Задача Малко становилась все более нереальной. В Багдаде он больше никого не знал. Оставшись наедине с собой, он стал вполголоса поносить Теда Хейма самыми нелестными словами.

Живя в атмосфере постоянной лжи, некоторые агенты в конце концов заболевали ею сами и начинали принимать желаемое за действительное. Пройдя долгий путь, сомнительные данные воспринимались ими как неоспоримые факты.

Теперь ему совершенно не хотелось выходить на связь с полковником Абдулом Хакматом. Это могло закончиться полным провалом всей операции. Тогда он мог рассчитывать увидеть Виктора Рубина только на эшафоте площади Аль-Тарир. И хорошо еще, если не рядом с собой.

Он с облегчением окунулся в суматоху Саадун-стрит, не без труда отрешившись от печального мира доктора Шавуля.

* * *

У генерала Латифа Окейли были круглые выпученные глаза, напоминавшие глаза больного крокодила. На верхней губе, как нарисованная, чернела тонкая полоска усов. Говорил он важно, неторопливо и с причмокиванием. Ежедневно генерал проводил больше двенадцати часов в своем кондиционированном кабинете армейской службы безопасности, лично изучая каждое досье и делая на папках микроскопические пометки разноцветными карандашами.

Большая голова, сидящая на худых костлявых плечах, придавала ему несколько комичный вид, но при встрече с ним никто и не думал смеяться: Латиф Окейли был воплощением подозрительности и считался самым опасным человеком в Ираке.

Будучи главой «директората» армейской службы безопасности, он держал в поле зрения всех и каждого, не подчиняясь в то же время никому. У него была лишь одна-единственная слабость: во время официальных визитов он требовал, чтобы его бронированный «мерседес» сопровождали двенадцать мотоциклистов в сверкающих серебристых шлемах.

В послужном списке генерала Окейли было бесчисленное количество произведенных арестов и приведенных в исполнение смертных приговоров. Он не был ни садистом, ни кровожадным маньяком: он лишь хорошо знал свое дело. Правительство наметило ему план по раскрытию государственных преступлений, я что он мог поделать, если нормы плана оказались сильно завышены...

Сейчас генерал неторопливо прихлебывал чай, глядя на досье Малко, лежавшее перед ним на столе. В этот раз – случай поистине небывалый – баасистская контрразведка потрудилась предоставить ему свой отчет о визите Малко к доктору Шавулю.

Генерал задумчиво рассматривал фотографию Малко, приложенную к его заявке на визу. В том, что иностранный журналист попытался встретиться с местным евреем, не было, в общем-то, ничего удивительного. Это, кстати, являлось достаточным основанием для немедленной высылки журналиста из страны, чего и требовали баасисты. Но генерал сказал «нет». По какой-то непонятной причине этот элегантный белокурый иностранец вызывал у него серьезные подозрения. Поскольку он сразу же после приезда отправился к доктору Шавулю, у него наверняка были тесные контакты с евреями за рубежом.

Это делало его безусловно опасным. Генерал Окейли решил, что журналист может явиться звеном длинной цепи... Он взял зеленый карандаш и написал на личном деле Малко: «Выдать журналистское удостоверение. Установить непрерывное наблюдение».

Зная, что большинство его подчиненных бездарны и ленивы, он дважды подчеркнул слово «непрерывное».

Затем Окейли написал короткую записку полковнику Чиркову, багдадскому шефу ГРУ, и сопроводил ее фотографией Малко. Русские время от времени оказывали ему кое-какую помощь не столько ради интересов совместной работы, сколько для того, чтобы лишний раз напомнить о себе.

Зато они располагали такой техникой, о которой генерал Окейли мог только мечтать. Ведь у него не было даже завалящей ЭВМ.

Он встал и отправился на обед. И только сидя на мягком сиденье «мерседеса», катившего по старому мосту Щуда в центре Багдада, он понял глубинную причину своего беспокойства: взгляд белокурого иностранца был слишком острым, слишком проницательным, чтобы принадлежать простому журналисту.

Глава 4

Сидя в кресле в холле «Багдад-отеля», Малко изнывал от тоски. К счастью, в баре нашлась его любимая водка – «Крепкая», но она не помогла ему избавиться от разочарования после встречи с доктором Шавулем. Малко тщетно ломал себе голову, не находя никакого решения. Было десять часов вечера, и Саадун-стрит уже почти опустела. Это объяснялось легко: висящий на груди автомат заменил в иракской столице дружеское рукопожатие.

Кроме него, в отеле жили только немногочисленные восточноевропейские бизнесмены, да еще группа японских туристов, которые день-деньской лазили по развалинам Ниневии. Ему, похоже, не оставалось ничего другого, как присоединиться к ним. Просидев два часа в коридорах Министерства информации – убогого строения, расположенного на Аль-Иман-Аддам-стрит, в другом конце Багдада, – он стал обладателем иракского журналистского удостоверения, которое не наделяло его ровно никакими правами, разве что избавляло от постоянных полицейских проверок с целью выяснения личности. Чтобы получить этот могущественный документ, ему понадобилось собрать не меньше десятка подписей.

Что же до освобождения Виктора Рубина, то теперь оставалось только отыскать сказочную лампу Алладина и выколдовать из нее полк морской пехоты и несколько танков.

Покинув кресло, Малко стал осматривать достопримечательности первого этажа и вскоре обнаружил комнату с включенным телевизором. Это было лучше, чем ничего. Он вошел и сел неподалеку от другого европейца – энергичного и приветливого на вид человека с короткими седеющими волосами и в квадратных очках без оправы.

Малко стал рассеянно смотреть на иракского телекомментатора. В следующую секунду он вздрогнул: на экране крупным планом появился повешенный. Сначала Малко решил, что это отрывок из какого-нибудь фильма, но затем камера отъехала назад, я показалась площадь Аль-Тарир. Повернувшись в сторону, камера остановилась на группе зевак, которые грозили кулаком висевшим на виселице трупам. Один из любопытствующих, заметив кинооператора, широко улыбнулся в объектив.

Затем на экране появилась девушка, исполняющая танец живота в сопровождении ансамбля народных инструментов. Комментатор сказал еще несколько слов и пропал, состроив зрителям бодрую улыбку. Сосед Малко покачал головой и вполголоса произнес:

– Трэш!

Малко улыбнулся. Это выражение ему частенько приходилось слышать от своего верного мажордома – Элько Кризантема, бывшего наемного убийцы из Стамбула. Это приблизительно означало «иди-ка ты в задницу...» Судя по всему, незнакомец разделял чувства всего цивилизованного мира по отношению к иракским официальным органам. Осмелев, Малко обратился к нему по-турецки, призвав на помощь свои далеко неглубокие познания в этом языке:

– Вы из Турции?

Несмотря на свою европейскую внешность, тот действительно оказался турком и ответил длинной непонятной фразой, решив, что повстречал соотечественника. Малко пояснил, что это не совсем так, и новые знакомые продолжили беседу по-английски.

– Они состряпали телевизионное шоу с повешенными, – объяснил турок, – для тех, кто не смог или не захотел пойти на площадь Аль-Тарир. Показывают его четыре раза в день. Видите – музыкальные номера чередуются с показом виселицы.

Действительно, танцовщицу теперь сменила группа детей, которые смирно проходили перед виселицей в колонну по двое. Группа на несколько секунд остановилась у эшафота, и женщина-"экскурсовод" стала что-то рассказывать детям – видимо, разъясняла, за какие преступления были казнены «шпионы».

– Это учащиеся школ, – прошептал турок.

Камера медленно обвела все четыре виселицы, задерживаясь на табличках, висевших на груди у казненных и содержавших список их преступных деяний. Затем вдруг появилась очаровательная дикторша и представила ансамбль барабанщиков, который специально приехал из Басры, чтобы полюбоваться работой столичного правосудия.

И снова крупным планом – повешенные. На этот раз иракский журналист брал интервью у одного из прохожих.

– Он говорит, что Революционны и трибунал вынес справедливое решение, – перевел турок, – и что в назидание шпионам трупы следует оставить здесь до тех пор, пока они не рассыплются в прах.

Снова музыка, и снова интервью. Великолепный крупный план мертвого лица, идущий сразу за выступлением местной певицы. Площадь Аль-Тарир, битком набитая демонстрантами; на фоне виселицы – транспаранты и громкоговорители. Шоу продолжалось. Иракское телевидение обрело второе дыхание. Ему больше не было нужды покупать за рубежом дорогостоящие фильмы.

Малко с отвращением встал. Его сосед поднялся тоже, печально улыбаясь.

– Невероятная убогость, и после этого нас, турок, еще обвиняют в примитивизме...

Он представился: Исмет Ванли, турецкий журналист. Малко оживился:

– Я тоже репортер. Австриец из Вены. Турок взял его под руку:

– Идемте чего-нибудь выпьем. Кроме как в «Али-Бабу» и «Эмбасси-клуб», вечером в Багдаде пойти некуда...

Полчаса спустя они уже болтали как закадычные друзья в пустынном баре, попивая долларовое пиво «Ферида». Турок вздохнул:

– Хорошо все-таки, когда можно говорить то, что думаешь... Я здесь уже десять дней. Завтра уезжаю, слава Аллаху! Тут с ума можно сойти. Они повсюду...

– Кто – они?

Турок наклонился над столом.

– Баасистские агенты. Помните тех троих, что играли в таро в холле отеля до двух часов ночи? Вот-вот. Им приказано слушать, о чем говорят иностранцы. Иракцам запрещено общаться с приезжими из других стран. Портье – тот парень в белой чалме, что открывает дверцы машин, – тоже «оттуда». Он подслушивает адреса, которые пассажиры называют таксистам. На этажах также полно агентов. Они обыскивают багаж, просматривают ваши книги. Не особенно доверяйте таксистам: половина водителей работает на баасистскую контрразведку. И вообще: как только увидите уверенного в себе молодого человека с усами и в темных очках, знайте – это сыщик. Они опасны, потому что Баас вербует их из числа уголовных преступников. Никто не знает, где расположен их штаб и кто ими руководит. Всякий, попадающий им в лапы, исчезает бесследно. В лучшем случае родственникам могут когда-нибудь возвратить тело умершего. И ни один врач не согласится делать вскрытие.

Турок отхлебнул пива. Он все распалялся, и Малко слушал его с предельным вниманием. Все, что он узнал, было очень важно, но совершенно не радовало.

– Полгода назад так случилось с местным директором компании «Кока-Кола», – продолжал турок. – Ему было тридцать шесть лет. Как-то раз он наорал на двух баасистов, и однажды вечером его похитили. Через месяц жене привезли его труп и сказали, что он покончил с собой в тюремной камере. На самом деле они подвесили его к вентилятору и вертели, пока он не потерял рассудок. А потом задушили.

Малко, в свою очередь, рассказал о судьбе еврейского врача. Исмет кивнул:

– Ничего удивительного. Месяц назад они заставили здешнего Верховного раввина принять иностранных журналистов и заявить им, что иракские евреи живут как в раю. Бедняга не мог поступить иначе: его сына держат в тюрьме заложником.

Вдруг Исмет встал и сделал знак Малко: за соседним столиком расположились двое иракцев. Малко и его спутник вышли и пешком направились к Саадун-стрит.

– Это были сыщики, – пояснил Исмет. – На улице нам будет спокойнее.

Малко инстинктивно почувствовал, что турку можно доверять. Чтобы не остаться перед ним в долгу, он рассказал об Элько Крисе, правда, чуть приврал, сообщив, что нашел ему работу в Австрии. Исмет подпрыгнул от радости:

– Элько? Да я же его знаю! Мы познакомились в Корее, когда я был там военным корреспондентом. Рад слышать, что он жив и здоров!

Беседуя о своем общем знакомом, они дошли до памятника погибшим на площади Аби-Новас.

Вдруг на противоположном берегу Тигра, где-то в районе Мирия, раздалась автоматная очередь. Потом послышалось еще несколько одиночных выстрелов, и наступила тишина. Через минуту мимо них на полной скорости промчались два такси; вдогонку машинам залаяли собаки.

– В чем дело? – спросил Малко.

Исмет Ванли пожал плечами:

– Трудно сказать. Может быть, агенты безопасности пытались убить коммуниста. С тех пор, как у правительства установились теплые отношения с Москвой, оно официально не преследует красных, но время от времени уничтожает их втихомолку. Каждый вечер на кого-нибудь да нападают. А может быть, это курды решили покарать иракца, который слишком налегал на пытки. Но в таком случае это произошло бы в северной части города, в офицерском квартале. Курды – люди жесткие. В январе прошлого года они приговорили к смерти полковника Бадредцина, который выжег напалмом несколько деревень курдов. Их посланцы приехали в Багдад, убили его прямо в офицерском квартале и вернулись к себе на север.

Малко уже слыхал о курдах, но прежде не придавал никакого значения их выступлениям. Теперь же перед ним забрезжила удача – возможность выпутаться из создавшегося положения.

– В этой дерьмовой стране, – заключил турок, – они одни чего-то стоят...

– Хотелось бы мне их повидать, – осторожно сказал Малко.

Исмет рассмеялся.

– Я вас, конечно, понимаю, но это не так-то просто. Их в Ираке около миллиона, и они прочно удерживают горы на севере страны – от Сулеймание и дальше. За тридцать лет иракцам так и не удалось их покорить. Несмотря на используемые против них напалм и «МИГ-21», курды занимают почти весь Курдистан, и их поддерживают собратья из Ирана и России.

Они незаметно дошли до «Али-Бабы», крупнейшего в городе ночного клуба, расположенного в километре от «Багдад-отеля». Когда они пересекали площадь, Малко спросил:

– А как попасть на север?

Исмет покачал головой:

– Это практически невозможно. Нужен специальный пропуск, который иностранцу не дадут. Официально курдской проблемы здесь не существует. Никто не должен видеть разоренные деревни и знать, что центр не может контролировать север страны. К тому же и курды могут встретить вас ружейными залпами.

– Но ведь должен существовать способ попасть туда тайно? – настаивал Малко.

Исмет улыбнулся:

– По-моему, вы забыли, где находитесь. Через каждые двадцать пять километров на дорогах установлены армейские контрольные пункты. Впрочем, дорога туда только одна: через Киркук. Но ни один местный житель не отважится вас сопровождать.

Они вошли в клуб. Вход охраняли шестеро полицейских в опасных кепи и с чехословацкими автоматами. Поскольку Малко и Исмет были гостями из-за рубежа, обыскивать их не стали.

«Али-Баба» состоял из огромного темного зала с высоченным потолком и эстрады, на которой играл арабский ансамбль. Развлекая публику, на сцене извивалась в танце живота огромная толстуха. Исмет и Малко расположились в уголке, подальше от эстрады. Как только они заказали все ту же неизменную «Фариду», турок наклонился к австрийцу:

– Видите тех двоих, напротив? Это сыщики. Они записывают фамилии завсегдатаев и требуют от них добровольных пожертвований... Не вздумайте пригласить за наш столик девушку: это стоит тридцать динаров!

Но Малко было не до ухаживаний. Когда официант отошел, он тихо спросил:

– А в Багдаде есть курды?

Турок скорчил презрительную гримасу:

– Большинство из них – «джаш», предатели, которые работают на иракцев за жалкие гроши. Когда они попадают в руки к партизанам Барзани, те режут их на куски.

Танцовщица удалилась, и на сцену выскочили девушки в коротких юбках и майках с блестками. Они принялись исполнять танец, средний между французским канканом и пасодоблем, широко демонстрируя обнаженное тело. Зрелище было весьма удручающее.

– Почти все – кубинки, – пояснил Исмет, питавший явную сладость к прекрасному полу.

Но Малко гнул свое:

– Вы, похоже, немало знаете о курдах... Помогите мне встретиться с кем-нибудь. Я хотел бы о них написать. Исмет отхлебнул пива, помедлил и неожиданно сказал:

– Ладно. Здесь, в Багдаде, у меня есть знакомый курд. Джемаль Талани. Я ему позвоню. Если он согласится, мы к нему зайдем.

– Но ведь, кажется, курды здесь скрываются от посторонних глаз? – удивился Малко.

– Не все, – ответил Исмет. – Этот курд – особенный. Он принадлежит к очень знатному роду, который вершил здесь великие дела на протяжении трех поколений. Он отлично помогал кое-кому из нынешних членов правительства в те годы, когда генерал Кассем преследовал партию Баас. Так что теперь они его не трогают. Но он не имеет права продавать принадлежащие ему ома и земли, иначе давно бы уже уехал.

Такой полупредатель не внушал Малко особого доверия.

– Он связан с остальными курдами? – спросил он. Исмет усмехнулся.

– Конечно. Многие из его родственников находятся в тюрьме или примкнули к партизанам. Поэтому он ведет себя очень осторожно. Зато вот в Сулеймание ездит частенько. Но погодите, сейчас я ему позвоню.

Пока турок отсутствовал, Малко попытался отвлечься выступлением второй танцовщицы. Ее трюк состоял в том, чтобы время от времени попросить у кого-нибудь из посетителей янтарные четки, протащить их под узенькими трусиками и затем выбросить в зал, где после этого начиналась едва ли не свалка. Малко уже начинал скучать, но тут вернулся радостный Исмет.

– Он согласен. Поехали.

* * *

Дом Джемаля Талани находился в северной оконечности Саадун-стрит, в старом частном квартале. Когда они вышли из такси, Исмет указал Малко на высокую радиотрансляционную антенну в сотне метров от них. На ней горели красные предупредительные огни.

– Это штаб армейской службы безопасности. Хорошенькое соседство...

Они постучали, и курд сразу же открыл. Малко почувствовал к нему невольную симпатию: от этого горбоносого брюнета в дорогом европейском костюме исходило ощущение силы и благородства. Он пригласил их в просторную гостиную, где уже стояли на столе три чашки кофе по-турецки.

Хозяин прекрасно говорил по-английски. Поначалу шла обычная светская беседа. Малко не торопил события, полагаясь во всем на своего нового друга. Джемаль и Исмет несколько раз переходили на арабский. Наконец Исмет повернулся к Малко:

– Джемаль говорит, что здесь очень трудно встретиться с курдами, и что это к тому же довольно опасно.

Малко уже успел подготовиться.

– Мне бы так хотелось попасть на север, – мечтательно сказал он. – Пожить среди партизан...

Исмет перевел. Джемаль смущенно засмеялся и ответил по-английски:

– Непростое дело. Я лично не могу отвезти вас туда. И это очень рискованно. Даже для вас.

Если бы он только знал об истинном риске, которому подвергал себя Малко! Но нужно было играть роль журналиста, иначе оба его собеседника с воплями обратились бы в бегство...

Малко продолжал настаивать, расхваливая свой будущий репортаж о курдах, но Джемаль вежливо отнекивался.

– Вам будет легче попасть туда из Ирана, – говорил он. – Вот уже два года иранцы и курды – добрые соседи. Я могу даже дать вам рекомендательное письмо, у меня там много знакомых.

Но Малко не сдавался, хотя и не мог толком объяснить, почему его интересуют именно иракские курды. Разговор зашел в тупик. Молчаливый слуга приносим еще по чашечке кофе – необычайно крепкого и горького. Малко понял, что хозяин согласился принять его только из вежливости. Это было ужасно! Багдад снова грозил ему одиночеством и делал его бессильным, тогда как время неумолимо истекало... А в эту минуту Виктор Рубин, возможно, уже шел на казнь.

Вести более открытую игру Малко опасался: этот курд все же внушал ему некоторые подозрения.

Через полчаса Исмет дал понять, что им пора уходить. Джемаль записал фамилию Малко, номер его комнаты в «Багдад-отеле» и пообещал позвонить ему.

Малко поблагодарил, не питая, однако, большой надежды на его помощь. Когда они вышли, он сказал Исмету:

– Кажется, ваш друг не очень-то настроен мне помогать.

Турок присвистнул:

– Он боится не меньше остальных. К тому же он плохо вас знает. Но постарайтесь увидеться с ним еще раз. Может быть, вы все же уговорите его отвезти вас на север. Думаю, ему известны тайные ходы. Будь он и вправду предателем, с ним бы уже расправились. Курды не прощают «джашам» измены... В общем, желаю вам удачи, но меня здесь завтра уже не будет.

...В холле «Багдад-отеля» три дежурных агента по-прежнему играли в таро.

Малко захотелось показать им язык. Он возвратился в номер в довольно унылом расположении духа и долго не мог уснуть: за окном надрывались бесчисленные бродячие собаки, перед глазами стояли экранные виселицы. Повсюду его окружал прекрасно организованный страх.

Глава 5

Допотопный телефон разразился хриплым звоном, и Малко поднял трубку. Сначала в ней раздавался только свист и треск: телефонные линии были проведены еще при англичанах и никуда уже не годились. Свою лепту в этот шум вносили и центры прослушивания разговоров, которые даже не трудились скрывать факт своего существования.

– Это Джемаль, – наконец послышался в трубке голос курда. – Джемаль Талани. Я хотел бы пригласить вас на небольшую вечеринку. Если вечером вы свободны, я заеду за вами около восьми.

Малко чуть не отказался: светские увеселения сейчас вовсе не прельщали его. Однако Джемаль был для него единственной нитью, которая могла бы привести его к осуществлению плана. И он дал согласие.

Чтобы у иракцев не возникло подозрений относительно его журналистской деятельности, он решил осмотреть город и пообедать в одном из маленьких ресторанчиков на берегу Тигра. Наняв такси, он отправился на поиски материала для своих статей.

Водитель тут же помчал его к президентскому дворцу, стоящему на другом берегу реки, и с гордостью показал Малко обитель президента Аль-Бахра. Ее окна выходили на проспект Аль-Мансур, по другую сторону которого лежал пустырь.

По всей видимости, президент был осторожным человеком. Его «дворец» – трехэтажное здание, стоящее посредине небольшого парка, – был окружен сторожевыми вышками, на каждой из которых красовался зенитный пулемет. Под деревьями парка выстроился эскадрон русских танков.

В правой части резиденции Малко заметил высокую радиоантенну. Зная, что все революции в Ираке начинаются с захвата радиостанций, Аль-Бахр принял все необходимые меры. Он мог обратиться к народу прямо из собственного дома в том случае, если бы центральная станция попала в руки врага.

Затем таксист провез Малко чуть южнее – к золотым узорам мечети Кадум. Эта мечеть, да еще, пожалуй, базар у Рашид-стрит, были единственными настоящими достопримечательностями Багдада. Успокоив свою совесть этой короткой прогулкой, Малко остановил свой выбор на «Казино-Гардения», убогой харчевне на берегу реки, где подавали баранину, поджаренную, судя по запаху, на мазуте.

Ему было уже некогда ехать к развалинам Ниневии, и он прошелся по Саадун-стрит до площади Аль-Тарир. Прогулка вселила в него смертную тоску. Самым светлым пятном на всей улице была витрина агентства «Аэрофлот», по соседству с которым располагался пункт регистрации добровольцев палестинской группировки «Эль-фатах». Тротуары были безнадежно разбиты и нередко сменялись участками грунтовой дороги.

Вернувшись в отель, он насчитал в холле не меньше шести агентов тайной полиции...

* * *

Устроитель вечеринки – высокий мужчина с кукольным липом и усами а-ля Кларк Гейбл – встретил Малко льстивым и многозначительным рукопожатием.

Хозяин дома питал настолько заметную склонность к гомосексуализму, что даже смешил этим окружающих. Будучи культурным атташе одной из великих держав, он устраивал ежемесячные приемы для иракских чиновников, дипломатов и представителей багдадской аристократии. Злые языки поговаривали, что его страна была многим обязана теплым чувствам атташе к иракским друзьям.

Едва успев отойти от хозяина, Малко очутился в объятиях молодого иракца с изнеженными чертами лица, которому для полноты картины недоставало только кружевной юбочки. Он томно посмотрел в глаза Малко и одарил его еще более ласковым рукопожатием, а затем, к великой досаде хозяина, который был его любовником, повел Малко к столу. Болтая без умолку, он поведал, что сегодня вечером даст маленький сольный концерт, а затем пригласил Малко посмотреть его японские эстампы. Воспользовавшись появлением голландского посла, Малко затерялся среди гостей.

Его одолевала злость. Джемаль, как и обещал, заехал за ним в отель, но по дороге сюда ни словом не обмолвился об их вчерашнем разговоре. Он вел себя так, словно Малко не интересовался ничем другим, кроме светской жизни Багдада. Малко угрюмо пододвинул к себе бокал теплого шампанского и сел в укромном уголке.

Гости все прибывали. В трех крохотных комнатках толпилось уже около сотни человек. Иракский ансамбль время от времени наигрывал народные мелодии. Приглашенные, стоя почти вплотную друг к другу, обменивались ничем не значащими репликами. Наверняка не обошлось и без сыщиков, которым не обязательно было дожидаться приглашения.

Вдруг рядом с Малко появился его иракский ухажер. Он с заметным отвращением держал за руку девушку.

– Я хочу познакомить вас с Амаль, – проворковал он. – Она обожает говорить по-английски.

Малко посмотрел на Амаль. Прежде всего ему бросилась в глаза ее огромная грудь, совершенно непропорциональная росту. На ее плечи спадали длинные черные волосы, большой рот улыбался, открывая блестящие зубы. Она заметила, что Малко слишком пристально смотрит на ее сиреневый пуловер, и покраснела. Карие глаза девушки на мгновение встретили его взгляд, и Малко почувствовал себя так, словно ему доверили какую-то тайну.

Он поклонился, представился и принес ей шампанского. Оказалось, что из нее вовсе не приходится вытягивать слова. Амаль работала диктором багдадского радио, хорошо говорила по-английски и обладала более совершенными «европейскими» манерами, чем остальные присутствующие здесь женщины. Но когда Малко спросил, ходит ли она в рестораны и на танцы, на лице девушки появилось испуганное выражение, и она ответила:

– Что вы, я ведь незамужняя и бываю только на официальных приемах.

Малко был уверен, что она лжет: в ее глазах мелькали слишком красноречивые искорки. Однако у него в Багдаде было не так много связей, чтобы пренебрегать и таким знакомством. К тому же у Амаль была великолепная фигура и стройные ноги.

– А если я приглашу вас пообедать? – спросил он с улыбкой.

Амаль покачала головой:

– Я не могу согласиться, так как никуда с мужчинами не хожу.

И это в ее-то двадцать три года! Малко чувствовал, что заинтересовал ее и в то же время слегка испугал. Ее черные чулки и короткая юбка говорили о том, что она может пренебречь некоторыми правилами поведения мусульманок... Он снова невольно посмотрел на ее грудь. Она перехватила его взгляд и сердито сказала:

– Я знаю – у меня слишком большая грудь. Это ужасно, правда?

Малко поспешил разуверить ее, но она втянула голову в плечи и погрузилась в горестное молчание. Обстановку разрядил внезапно появившийся Джемаль, однако теперь девушка вела себя куда более официально и вскоре, извинившись, удалилась. Малко проводил ее разочарованным взглядом.

Джемаль насмешливо улыбнулся.

– Здесь не слишком весело, да? – сказал он и с таинственным видом добавил: – Но прийти все-таки следовало. Мы здесь не задержимся надолго. Кстати, видите вон того типа? Он работает на «них». Бывает на каждом приеме, и все слушает, слушает...

Малко посмотрел в указанном направлении и увидел сутулого старичка в темных очках, совершенно безобидного на вид. Ответить Джемалю он не успел: перед ним снова возник его неутомимый поклонник. На этот раз он вел сразу двух женщин.

Последовала новая церемония знакомства. Выяснилось, что женщины дают в Багдаде гастроли в составе французского струнного квартета. Первая – Мишель – была дирижером, вторая играла на контрабасе. Мишель была довольно красива, хотя красота ее носила налет увядания и какой-то меланхоличности. Она робко заговорила с Малко по-французски. Он быстро обнаружил, что контрабасистка, подобно церберу, охраняла ее невинность, ставя превыше всего священные интересы великого музыкального искусства. Уже через пять минут эта растрепанная толстощекая мегера схватила свою спутницу за руку:

– Идем, Мишель, я должна познакомить тебя с культурным атташе Восточной Германии.

Она явно опасалась, что Малко может заставить ее дирижера позабыть о музыке... Но он был далек от подобных мыслей. Малко даже пожалел о том, что пообещал показать француженке руины Ниневии, раз уж они остановились в одном и том же отеле...

Джемаль снова куда-то пропал. Малко отправился на поиски грудастой дикторши и нашел ее среди слушателей певца-гомосексуалиста. Устроитель вечеринки стоял в первых рядах и внимал пению своего любовника, повизгивая от восторга.

Малко встал позади Амаль и слегка коснулся ее спины. Она обернулась. Рука Малко незаметно для окружающих легла на бедро девушки. Она не отстранилась. Но когда он наклонился к ее уху, Амаль приложила палец к его губам.

Малко терпеливо дождался окончания песни, исполнявшейся под аккомпанемент тамбуринов. Слушатели начали расходиться; Амаль шла одной из первых. Малко демонстративно направился в сад и краем глаза увидел, что Амаль замедлила шаг. Наконец она решилась и двинулась за ним.

В пустынном саду тускло горели два фонаря. Малко прислонился к стене дома и посмотрел в звездное небо. Амаль он скорее не увидел, а почувствовал, уловив запах ее духов. То, что она все же пришла сюда, было хорошим предзнаменованием.

– Я очень хочу встретиться с вами снова, – прошептал он.

Амаль молча опустила голову, и ему показалось, что она сейчас вернется в дом.

– Зачем?

– Вы мне очень нравитесь. Вы самая красивая девушка на этом вечере...

Даже подобные банальности женщинам всегда приятно слышать... Смягчившись, она очень быстро ответила:

– Завтра в шесть в отеле «Семирамида». Только никому не говорите. Обещаете?

– Обещаю, – горячо отозвался Малко.

Он быстро нашел в темноте ее руку и поцеловал. Она вздрогнула, словно он позволил себе неслыханно дерзкую ласку, и поспешно скрылась.

Малко с минуту подождал, допил шампанское и возвратился в шумное помещение. Теперь делать здесь было решительно нечего.

Джемаль беседовал с двумя иракцами, но, увидев Малко, подошел к нему.

– Я вас уже жду. Поехали.

Малко не заставил себя упрашивать, и они незаметно удалились.

– Вы договорились снова встретиться с этой девушкой? – сразу же спросил курд.

– Да, – удивленно ответил Малко. – Она назначила мне свидание. А что?

Джемаль покачал головой:

– Или вам крупно повезло, или здесь что-то не так. Иракские девушки редко соглашаются на встречу с иностранцем. Особенно если он за ними ухаживает.

Похоже, с наблюдательностью у Джемаля было все в порядке. Однако Малко не хотелось думать, что Амаль тоже работает на службу безопасности.

Они сели в «мерседес». Не проехав и сотни метров, Джемаль спросил:

– Вы все еще хотите съездить в Курдистан?

Малко не поверил своим ушам.

– Конечно! – сказал он, стараясь скрыть свою радость. – Еще как! Багдада с меня уже достаточно.

– Тогда я вам, пожалуй, помогу, – медленно проговорил Джемаль. – Иракцы нравятся мне все меньше, – мрачно добавил он.

– Что же изменилось со вчерашнего дня? – спросил Малко.

Курд презрительно улыбнулся. За окнами машины стремительно проплывали пустынные улицы города.

– В восемь утра ко мне заявилась полиция. Они увезли меня в управление, не позволив даже побриться и выпить чаю. Потом допрашивали, будто преступника, угрожали. До пяти часов вечера я голодным просидел на скамейке, и если бы не позвонил одному влиятельному знакомому, то сидел бы там до сих пор.

Малко был поражен.

– Но откуда они узнали?..

– Таксист работает на полицию. Всякий раз, когда везет иностранца, запоминает адрес.

– Прошу прощения, – сказал Малко убитым голосом. – Я не хотел причинить вам неприятность...

Курд махнул рукой.

– Это идиоты. Но я не привык, чтобы со мной так обращались. Значит, вы все-таки намерены ехать на север? Учтите, это может быть очень опасно.

– Я уже свыкся с определенным риском в своей работе, – сказал Малко, ничуть не солгав.

Джемаль остановил «мерседес» напротив лучшего в Багдаде ресторана «Матам-аль-Матам» и с серьезным лицом повернулся к Малко.

– В таком случае выполняйте все, что я буду теперь говорить. Иначе мы оба можем оказаться в тюрьме или на виселице. Договорились?

– Договорились.

– Хорошо, ждите меня в машине.

Малко посмотрел, как Джемаль пересекает площадь и входит в помещение ресторана. «Матам-аль-Матам», пользовавшийся в Багдаде наилучшей репутацией, располагался на первом этаже здания. Спустя несколько минут курд вышел и сел в машину.

– Будем ждать здесь, – пояснил он. – За нами придут.

– Уже? – возбужденно воскликнул Малко.

События разворачивались гораздо быстрее, чем он предполагал. Джемаль засмеялся:

– Это еще не то, что вы думаете. Я только позвонил своей знакомой парикмахерше.

– Парикмахерше? – переспросил Малко, ничего не понимая.

Джемаль оглушенно расхохотался.

– Верно, вы ведь не знакомы с багдадскими порядками. Когда нужна женщина, здесь звонят дамским парикмахерам. Они заведуют «девочками по вызову». Девушки, как правило, из Египта. Вам назначают встречу, и потом за вами приезжают. Так спокойнее...

– Понимаю, – задумчиво сказал Малко, не улавливая в этом разговоре абсолютно никакой связи с Курдистаном.

Как бы то ни было, социализм еще не задушил свободное предпринимательство. Существование сети проституток в таком городе, как Багдад, принесло Малко своеобразное облегчение. Да, нелегко живется рядовому азиату, подумал он. Если, конечно, здешние проститутки тоже не подверглись национализации...

– Вам, наверное, интересно, зачем я заказал девочек? – спросил Джемаль.

– Верно...

Курд улыбнулся.

– Я сделал это не только из гостеприимства. За нами следят. Это доказывает вчерашний случай. Поэтому нам требуется официальный предлог. Сыщики ни в чем не заподозрят двух холостяков, развлекающихся с девушками. Потом, когда они отвяжутся мы сможем делать что угодно.

Задумано было неплохо.

Джемаль выглянул в окно:

– Вот он.

По тротуару к ним подходил усатый араб, зябко кутающийся в пальто. Джемаль и Малко вышли из «мерседеса». Последовало краткое совещание между Джемалем и незнакомцем, затем все трое направились к стоящему неподалеку старому «шевроле». На нем краснел опознавательный знак такси.

Через четверть часа машина остановилась у небольшой виллы в конце безлюдной улицы. Араб щелкнул замком, впустил их во двор и закрыл за ними ворота. Вскоре они оказались в комнате, где мебель заменяли лежавшие на полу подушки и в воздухе витал слабый запах ладана. Джемаль, казалось, чувствовал себя здесь как дома.

Они уселись на подушки, поджав под себя ноги. Какая-то старуха внесла медный поднос с чаем и сигаретами. Джемаль указал на сигареты:

– Это гашиш. Не увлекаетесь? Сейчас они покажут нам девочек. Если они нам не понравятся, мы заплатим всего 250 филсов[8] и уедем, но это спутает наши планы.

Малко взял чашку чая и стал с легким беспокойством ждать. Старуха вернулась и поставила на старый проигрыватель пластинку с арабской музыкой. Почти сразу же вслед за этим на пороге появилась первая девушка, одетая в диковинный костюм в стиле «Тысячи и одной ночи», состоявший из прозрачных вуалей, под которыми блестели трусики и лифчик из золотистого шелка. У нее было довольно красивое, хотя и очень типичное лицо со вздернутым носиком и большим ртом.

За ней вошла вторая. Ее можно было назвать почти худой, что в арабских странах встречается довольно редко. Лицо ее имело любопытную треугольную форму; пухлые губы были вызывающе накрашены, а в левой ноздре красовался золотой гвоздик.

Ей не было и пятнадцати лет!

Обе девушки сделали нечто вроде реверанса и стали ждать, опустив глаза.

Джемаль повернулся к Малко.

– Ну как? Похоже, «парикмахер» здорово постарался: это лучшее, что сейчас можно найти в Багдаде.

Мысленно извинившись перед Александрой, Малко вздохнул:

– Что ж, начнем...

Пути ЦРУ порой столь же извилисты, сколь и неисповедимы.

Джемаль объявил девушкам радостную новость. Они широко заулыбались: вечер пройдет не впустую.

Будто подталкиваемые одной пружиной, они одновременно начали танцевать. Двигаясь с откровенной чувственностью, дня бешено виляли бедрами и недвусмысленно вращали тазом, бросая на мужчин обольстительные взгляды. Джемаль, похоже, был искренне восхищен, но Малко временами едва сдерживал смех – настолько карикатурным было это примитивное представление.

Пластинка закончилась, и девушки сели рядом с клиентами. – Вашу зовут Лейла, – сказал Джемаль. – А мою – Суссан.

Суссан была та, что казалась на вид совсем юной девочкой. Это, однако, не мешало ей чувствовать себя совершенно свободно.

Лейла сняла лифчик. У нее была очень красивая грудь с огромными сосками. Она ласково взяла руку Малко и положила себе на грудь. Кожа ее оказалась теплой и упругой, и только теперь равнодушие Малко стало отступать.

Призывно глядя на него, девушка принялась гладить свою грудь, массируя сморщенные соски кончиками пальцев. Суссан опять поставила ту же пластинку, и они продолжали танец, на этот раз еще более раскованно. Суссан тоже обнажила грудь, только гораздо меньшего размера, а соски ее были выкрашены в темно-красный цвет.

Эта оргия с чаепитием выглядела довольно грустно. Однако девушек, казалось, музыка все больше возбуждала. Не прекращая танцевать, они освободились от трусиков и остались в одних прозрачных вуалях.

И снова, лишь только смолкла музыка, девушки присели рядом с мужчинами. Одна из них поставила новую пластинку, другая прикурила две сигареты с гашишем. Они принялись глубоко затягиваться дымом, задерживая дыхание как можно дольше. Так продолжалось около десяти минут. Выражения их лиц постепенно изменилось, глаза заблестели, движения сделались неуверенными.

Лейла обняла Малко за шею и поцеловала долгим поцелуем, прижимаясь к нему всем телом. Затем, словно обидевшись на то, что он до сих пор не раздет, принялась ласкать его. Малко покосился на Джемаля. Препоручив себя умелым рукам своей случайной подруги, тот восседал на подушке в одних носках и казался в превосходном настроении.

В дверь постучали, и в комнату заглянул араб, который привел их. Обращаясь к Джемалю, он спросил, не желают ли клиенты похлестать девочек плетьми. Джемаль вежливо отказался. Араб исчез, но через минуту появился вновь, держа в руках небольшой кинопроектор. Оказалось, что в качестве бесплатного приложения им предлагали посмотреть порнографический фильм.

– А это обязательно? – спросил Малко.

Джемаль улыбнулся:

– Да, по крайней мере на этот раз. Иначе о нас могут невесть что подумать.

Лейла оторвалась от Малко и включила фильм, затем, устроившись на подушках, снова взяла его руку и положила себе на грудь.

Из-за языкового барьера они не говорили друг другу ни слова.

Фильм оказался довольно любопытным. В течение десяти минут какой-то бородатый верзила давал отпор, если можно так выразиться, двум достаточно неаппетитным дамам. Малопривлекательный вид его партнерш внушал еще большее почтение к исполинскому атрибуту, которым наградила бородача природа. В фильме преобладали крупные планы.

Теперь в полумраке слышалось только шуршание ткани. Суссан издавала негромкое восклицание, а Джемаль запыхтел, как паровоз. Малко повернул голову и увидел, что он усадил девушку на колени лицом к себе и покусывает ей грудь. Фильм, видимо, оказывал на него значительное воздействие. На экране огромный член бородача ритмично входил в тело одной из женщин. Внезапно Джемаль, как безумный, повалил Суссан животом на подушки и лег на нее сверху.

Малко почувствовал, как волосы Лейлы защекотали ему живот, и передал инициативу в ее руки. Этот способ крайне тесного общения показался ему более подходящим, поскольку привычка египтянок к водным процедурам вызывала у него серьезные сомнения.

Его партнерша выполнила свой долг как раз в тот момент, когда закончился фильм, и, взяв на себя дополнительные обязательства, принялась поглаживать его бедра.

Изрядно помятая Суссан на минуту вышла и вернулась с полотенцами. Малко поглядел на Джемаля: тот был волосат, точно горилла.

– Люблю молоденьких девочек, – признался он Малко. – Такие иногда приходят ко мне по утрам. Родители думают, что они в школе. Одно плохо: приходится рано вставать.

– А этой-то сколько? – спросил Малко.

– Двенадцать, – спокойно ответил курд. – Она – сестра того человека, который нас привез.

Джемаль неторопливо и тщательно приводил себя в порядок, будучи не менее аккуратным, чем Малко. Девушки удалились и вскоре вернулись уже в разной одежде, неся поднос с чудовищно приторными лакомствами. Джемаль зажег сигарету с гашишем, рассеянно поглаживая Суссан. Сурьма на веках девушки слегка размазалась, но она была по-прежнему очаровательна. Джемаль курил, лаская под вуалью ее послушное тело.

– Что означает этот герб? – спросил он у Малко, указывая на его перстень. Малко в двух словах обрисовал свою родословную. О строящемся замке он умолчал, поскольку эта деталь не вязалась бы с возможностями его журналистской работы.

Теперь уже Суссан оказывала Джемалю настойчивые знаки внимания, а тот рассказывал Малко, как его отец тридцать лет назад сражался в горах Курдистана против англичан.

Улучив момент, Малко спросил:

– Вы не забыли о моих планах?

Джемаль улыбнулся.

– Сегодня уже слишком поздно. К тому же мне еще нужно кое с кем связаться. Если все пройдет удачно, можете готовиться на завтра. Завтра же мы снова приедем сюда, а потом займемся делами.

– Как, сюда нужно являться каждый вечер?.. – вздохнул Малко.

Курд от души расхохотался.

– Другой бы вам только позавидовал. Ведь вы мой гость... Ну ладно, завтра просто попьем чаю. Я договорюсь с братом Суссан. Девушки заплатят ему как положено, и он останется доволен. Даже не станет нас сопровождать во время дальнейших визитов, поэтому никто не узнает, куда мы поедем отсюда. Кстати, можете не сомневаться, что этот египтянин завтра же сообщит полицейским, что мы здесь побывали. Они проследят за нами, увидят, что мы снова сюда приехали, и успокоятся. Я уж знаю этих кретинов.

Малко кивнул. План выглядел неплохо. Да и выбора у него, впрочем, не было. Одевшись, они покинули девушек, которые усердно делали вид, что не хотят их отпускать. Джемаль оставил им две купюры по сто динаров – истинно королевская награда.

Они прошли по улице около пятисот метров, прежде чем поймали такси. На углу одной из улиц Малко едва не натолкнулся на стоящего в темноте человека. Это был старый араб, завернувшийся в джеллабу[9] с головы до пят. На плече у него висела винтовка «спрингфилд» – почти музейная редкость. Он чинно поприветствовал обоих мужчин, поднеся руку к тюрбану.

– Кто это? – спросил Малко.

– Добровольный страж порядка, – объяснил Джемаль. – Они охраняют улицы Багдада от многочисленных бандитов и немножко шпионят в интересах правительства. В городе полно таких добровольцев. Их нередко убивают, чтобы завладеть ружьем...

Наконец они добрались до машины Джемаля. Был час ночи, и Багдад уже совершенно опустел. Тишину нарушал лишь неизменный собачий лай. Джемаль вздохнул.

– Месяц назад здесь закрыли большинство ночных баров. А в ноябре запретили мини-юбки, потому что они якобы развращают молодежь. Жизнь в этом городе почти прекратилась.

– А где держат людей, приговоренных к повешению? – спросил Малко как можно равнодушнее.

Джемаль пожал плечами.

– Все тюрьмы страны набиты битком. Особенно старая центральная тюрьма Багдада – та, что напротив Министерства здравоохранения. Но в ней нет ни одного политического. Все «тяжелые случаи» собраны в тюрьме Баакуба – в двадцати километрах от Багдада, посреди пустыни. Это железобетонный куб, и его охраняют не хуже любой крепости. Недавно туда отправили моего соседа. Заключенных там выводят из камер только тогда, когда казнят или, что случается очень редко, освобождают. Впору сойти с ума!

– Интересно было бы взглянуть на Баакубу, чтобы потом написать и о ней, – сказал Малко.

Джемаль ответил не сразу.

– Я вас отвезу туда, – проговорил он наконец. – Хоть завтра. Только смотреть придется издали, и увидите вы немногое...

– Хоть что-то... – сказал Малко.

Они проехали мимо оригинального сводчатого памятника погибшим, у которого двое солдат грели руки над костром. Недалеко от памятника стоял черный «мерседес» с выключенными огнями и белыми звездами на дверцах. Джемаль указал на него Малко:

– Полиция. Ночью по Багдаду ездят десятки таких машин. У дверей отеля их с поклонами встретил человек в белой чалме. Джемаль нарочито громко сказал, обращаясь к Малко:

– Надеюсь, вам понравился сегодняшний вечер? Малко поблагодарил.

Трое сыщиков, несмотря на поздний час, по-прежнему играли у лестницы в таро.

Поднявшись в номер, Малко открыл балконную дверь и вышел на воздух, чтобы привести в порядок свои мысли. У его ног катились желтоватые в лунном света воды Тигра... В голове начал зарождаться план дальнейших действий, однако они представлялись ему же еще очень туманно. Сомнений не вызывало только одно: местонахождение Виктора Рубина, и единственным возможным вариантом его спасения может быть только время казни. Иными словами, его план должен сработать с четкостью часового механизма. Малейший сбой грозит катастрофой.

Глава 6

Дорога на Басру уходила в бесконечную даль по прямой, без единого поворота. Вокруг была почти необитаемая каменистая степь, из которой состоит весь юго-восток Ирака и часть Саудовской Аравии.

Через стекло машины Малко разглядывал далеко не живописный вид, открывающийся по правую сторону дороги. Его путешествие началось после завтрака, когда Джемаль заехал за ним в отель.

Курд громко ругался, судорожно вцепившись руками в руль. С тех пор как ушли англичане, дорогу ни разу не ремонтировали, а тяжелые грузовики и нефтевозы разбивали ее с каждым днем все сильнее.

– Почему эту тюрьму построили так далеко? – спросил Малко.

Джемаль скорчил презрительную гримасу:

– Из трусости... Старая городская тюрьма со всех сторон окружена домами. Ее можно было бы взять штурмом. А эту – поди попробуй...

«Мерседес» замедлил ход, и они свернули направо, на грунтовую дорогу.

– Деревня Баакуба – гораздо дальше, километрах в пятидесяти отсюда, – пояснил Джемаль. – Тюрьма стоит где-то посредине между Багдадом и деревней.

Они опять повернули направо и покатили по узкой: тропе, которая шла параллельно трассе. Малко оценил пройденное по ней расстояние примерно в милю.

Вдоль тропы стояло несколько глиняных хижин, но их при всем желании нельзя было назвать населенным пунктом. Внезапно из одной хижины вышло двое солдат и знаком приказали Джемалю остановиться. У обоих были русские автоматы с подсоединенными магазинами. Джемаль повиновался. Последовал короткий диалог, а затем «мерседес» поехал дальше.

– Я сказал им, что мы заблудились, – объявил курд. – Они поверили: ведь по своей воле в Баакубу никто не едет...

– И много здесь таких контрольных пунктов?

– Каждые десять-пятнадцать километров. Ночью к тюрьме подходить запрещено. Стреляют без предупреждения. А днем просто проверяют документы, как на любой иракской дороге. Смотрите, мы подъезжаем.

Глиняные хижины стали появляться чаще, и вскоре Малко увидел высокую белую стену длиной около сотни метров.

– Вот она, – сказал Джемаль. – На всякий случай ее построили далеко от деревни. Дальше приближаться нельзя: у нас потребуют документы. Лучше объехать ее стороной.

Малко смотрел во все глаза. Виктор Рубин был где-то здесь, в нескольких метрах от него, но с равным успехом мог бы находиться и на другой планете.

У Малко появилась возможность хорошо осмотреть тюрьму. Она представляла собой большое четырехугольное здание, окруженное стеной примерно шестиметровой высоты. Стена была выбелена известью и поверху окружена колючей проволокой по всему периметру. За стеной виднелась вышка, и можно было побиться об заклад, что на ней установлен по меньшей мере один пулемет.

Джемаль остановил машину и ткнул пальцем в окно:

– Вешают и расстреливают вон там – в северо-западной части тюрьмы. Это единственный момент, когда узников выводят из камеры. Для политических нет ни прогулок, ни зарядки. Маршрут первой и последней прогулки – из камеры на эшафот. Потом, после казни, над тюрьмой поднимают черный флаг.

– Откуда вы все это знаете? – деланно удивился Малко.

Джемаль с горькой улыбкой взялся за рычаг скоростей:

– Здесь сидит мой двоюродный брат. И побывали многие друзья...

Малко не пропускал ни единого слова. На все действия ему будет отведено лишь несколько минут. Никто еще не предпринимал здесь подобных попыток.

– Приговоренных выводят по одному? – спросил Малко.

Джемаль покачал головой:

– Нет, их помещают в клетки во дворе, чтобы они видели, как казнят их товарищей. Это очень по-иракски...

– Есть еще какие-нибудь традиции?

Курд подумал.

– Нет. Разве что время казни: от семи до половины восьмого утра. Не раньше. Потому что офицеры, руководящие исполнением приговора, приезжают из Багдада и не любят рано вставать. Все происходит очень быстро, хотя виселица тут всего одна. Потом трупы складывают в грузовики и везут на площадь Аль-Тарир, чтобы в назидание живым повесить их вторично.

Тюрьма была у них уже за спиной и медленно отдалялась. Чистые белые стены придавали ей почти кокетливый вид. Позади нее, примерно в пятистах метрах, Малко заметил высоковольтную линию, проходящую параллельно дороге на Басру. Для самолета это были отличные ориентиры: бетонная громадина находилась рядом с этими двумя линиями, которые легко было отыскать на идеально плоской местности. К тому же тюрьма являлась единственной крупной постройкой в радиусе тридцати километров, если не считать труб кирпичного завода.

Джемаль проехал еще с километр, затем свернул налево, на трассу. Малко разглядывал окрестности, не находя, увы, ничего утешительного. Внезапной атаке место явно не благоприятствовало.

– Бывают случаи побега? – спросил он.

Курд покачал головой:

– Это еще никому не удавалось: слишком много охраны. В сотне метров от тюрьмы дежурит воинское подразделение с собаками и автоматическим оружием. И потом, вы видели эти стены? Они не сложены из отдельных камней, как стены центральной багдадской тюрьмы, а отлиты из сплошного бетона, а ночью их освещают прожекторами.

Словом, Баакуба производила впечатление небольшого концентрационного лагеря. По дороге в Багдад Малко крепко призадумался. Ему предстояло не просто проникнуть в тюрьму, но попасть туда в определенный день и час: перед казнью!

За все время курд не задал ему ни одного вопроса, и Малко подумал, уж не разгадал ли тот истинные мотивы поездки. Впрочем, кому могла прийти в голову безумная идея атаковать подобную крепость в самом центре чужой, враждебной страны?

На окраине Багдада Джемаль показал Малко большой заколоченный дом:

– "Клуб багдадской знати". Власти закрыли его четыре месяца назад, потому что он был единственным местом, где еще удавалось говорить без опаски. Мы здесь все знали друг друга, и в клубе не было места сыщикам...

Комментарии были излишни.

До самого Багдада никто из них не произнес ни слова; оба погрузились в свои мысли.

Наконец-то Малко держал в руках первый, хотя и сомнительный шанс для выполнения своего безумного плана. Однако ему недоставало еще многих других, более сложных. Он фактически бросал вызов регулярной армии, на стороне которой было фанатично настроенное население и полчища тайных агентов.

* * *

Ощущение постоянной слежки цепким жучком подтачивало мозг, и Малко начинал замечать у себя первые симптомы страха – массового психоза, поразившего Багдад.

Он отыскал на карте отель «Семирамида». Отель находился недалеко, в северной части Саадун-стрит. Малко решил отправиться туда пешком, чтобы по дороге собраться с мыслями. «Хвоста» он не боялся; предстоящее свидание никак его не компрометировало.

* * *

Амаль пришла раньше. Запахнув черный плащ и беспокойно оглядываясь по сторонам огромными карими глазами, она сидела в баре отеля – неказистом зале, освещенном неоновыми лампами. Увидев Малко, она смущенно опустила голову. Он сел рядом и поцеловал ей руку.

Бар пустовал. «Семирамида», небольшой чистенький отель с тремя десятками номеров, располагался в тихом переулке рядом с аккуратным садом. В холле не оказалось ни одного наблюдателя. Малко удивился, что девушка назначила ему свидание в таком довольно приметном месте.

– Что будете пить? – спросил он.

– О нет, давайте уйдем отсюда, – прошептала она. – Я боюсь, что меня узнают.

Малко едва сдерживал раздражение. Эта девчонка за свои выкрутасы заслуживала хорошей трепки.

– Куда уйдем?

– Мне не нужно было приходить, – простонала она. – Что вы теперь обо мне подумаете? Я ведь никогда не встречаюсь с мужчинами...

Судя по ее нервозности, с мужчинами она не встречалась потому, что ею, как и всеми остальными, владел страх. Малко не раз слыхал о нелегкой судьбе девушек в мусульманских странах. Им предписывалось сохранять невинность до самого замужества, иначе их могли отвергнуть после первой же брачной ночи. Амаль, без сомнения, строго соблюдала эти правила. Впрочем, некоторым женщинам с помощью понятливого и умелого хирурга удавалось заключить с Аллахом взаимовыгодное соглашение.

После десятиминутных терпеливых расспросов со стороны Малко Амаль, наконец, призналась, что одна из ее подруг живет неподалеку от отеля и оставила ей ключ от своей пустой квартиры. Дескать, при условии сохранения строжайшей тайны, они могли бы поговорить там, но это вовсе не означает, что она согласна выполнять его желания.

Малко пообещал вести себя примерно. В баре была мрачноватая атмосфера, и он видел, что Амаль страшно не по себе. Всякий раз, когда поскрипывала входная дверь, она вздрагивала как ужаленная. Наконец, объяснив ему, как попасть в дом ее подруги (о том, чтобы выйти из бара вдвоем, не могло быть и речи), она встала и удалилась.

Малко не торопясь допил водку и еще немного подождал, чтобы дать ей время спокойно добраться до места.

Дом находился в какой-нибудь сотне метров от отеля. Он был похож на множество других багдадских домов. Его окружал небольшой сад. Свет в окнах не горел, и Малко уже подумал, что Амаль просто-напросто улизнула. Но когда он постучал, дверь немедленно открылась.

Он испытал приятное изумление. Под черным плащом оказалось короткое платье, облегающее ее потрясающую грудь, и облако дорогих духов. Малко встретился с ней глазами и сказал себе, что время объяснений в любви уже прошло. Не дожидаясь возражений, он привлек ее к себе и стал целовать.

Она принялась яростно сопротивляться, отворачиваясь и отталкивая его коленями. Малко мысленно вздохнул: он был уже не в том возрасте, когда девушек завоевывают силой.

Наклонив голову, он припал губами к ее шее. В ту же минуту ему показалось, что Амаль подключили к сети переменного тока. Она мгновенно перестала упираться, ее губы прилипли к его рту, а грудь расплющилась о его пиджак. Она вцепилась в него, словно утопающая в спасителя.

Соединившись в нескончаемом поцелуе, они топтались в прихожей. Амаль, похоже, не собиралась от него отрываться. По ее телу пробегала нервная дрожь, необычайно возбуждавшая Малко. Мышцы девушки были предельно напряжены и словно жили своей независимой жизнью. Прижавшись к Малко и закатив глаза, она лихорадочно целовала его лицо широко раскрытыми губами, и впервые после прибытия в Багдад он на время забыл о своих проблемах.

Шпионаж шпионажем, но природа берет свое...

Коснувшись рукой ее груди через тонкое шелковое платье, он не на шутку испугался, что она вот-вот сдерет с него скальп. Несмотря на чудовищные размеры, грудь ее прекрасно сохранила форму. Сначала она отталкивала его руку, но потом покорилась, прислонившись к стене и оцепенев. Либо она была врожденной истеричкой, либо ни один мужчина не прикасался к ней в течение целого года.

В конце концов они плюхнулись на продавленный диван, с трудом переводя дух. Глаза Амаль буквально сыпали искрами. Малко провел рукой по ее бедру, обтянутому черным чулком. Она застонала и снова прильнула к нему губами, извиваясь, как обезумевшая кошка.

Малко попытался расстегнуть «молнию» на ее платье, но Амаль возмущенно отпрянула.

– Я вам не потаскуха, – выдохнула она.

Это были первые слова, прозвучавшие в этой квартире. Малко не стал спрашивать, что она под этим подразумевает после столь бурного начала.

Словно желая извиниться, Амаль снова бросилась в атаку. Очередным необдуманным движением она полностью обнажила бедра до того места, где чулок пристегивался к резинке, и Малко положил руку чуть выше, чем позволяли приличия. У него на это были законные основания: Амаль содрогалась так, будто испытывала оргазм. Вдруг она больно укусила его за губу, и он резко оттолкнул ее. Это была не женщина, а настоящая тигрица. А что же произошло бы, займись он ею по-настоящему?..

– Не надо, – шепотом взмолилась она. – Вы меня сводите сума...

Действительно, при таком темпераменте ей до этого было уже недалеко. Ее напряженные соски, казалось, вот-вот проткнут платье. Малко решил включиться в игру; он пощекотал ей грудь и слегка куснул в шею. Снова обнявшись, они повалились на диван. Когда она почувствовала, как сильно Малко желает ее, глаза девушки готовы были выскочить из орбит. Что было сил она притиснула его к себе и стала так яростно извиваться, что результат превзошел все ее ожидания. Зажмурившись, она словно прислушивалась к бушевавшему в нем наслаждению.

Однако сразу вслед за этим она отстранилась окончательно, одернула платье и села на диван. Глаза ее сверкнули, щеки раскраснелись.

– Я еще девушка, – призналась она, – и не могу «делать с вами любовь». Могу только флиртовать...

Что ж... По крайней мере, у нее было довольно широкое понятие о флирте.

Только сейчас Малко почувствовал, что на затылке у него выступила кровь. Амаль разодрала ему ногтями кожу, – яркий пример бурного самозабвения необъезженной лошадки.

Немного успокоившись, она угостила его мятным чаем и завела оживленный разговор. Ей хотелось побольше узнать о Европе, услышать, как тамошние женщины одеваются, с какими мужчинами они предпочитают ложиться в постель и что при этом делают. Малко осторожно перевел разговор на интересующую его тему, а именно – на ее работу.

– Я мечтаю стать знаменитой актрисой, – с гордостью объявила она, – но здесь это очень нелегко. Так что пока я прокручиваю пластинки на «Радио-Багдад» каждый день с шести утра и до двух.

– Я к вам зайду, – пошутил Малко.

Она подскочила, словно он нецензурно выругался.

– Нет-нет, не надо! К тому же вас все равно не пустят. Иностранцам для этого требуется специальное разрешение. И потом, никто не должен знать, что мы с вами встречаемся. Я, кстати, делаю это только потому, что вы иностранец и никого здесь не знаете. Мне ведь директор каждый день предлагает с ним поужинать, но я отказываюсь.

– Это большая честь, – с иронией признал Малко. Она сделала испуганные глаза:

– Я его боюсь. В прошлом году он изнасиловал девушку, а когда она пожаловалась, упрятал ее в тюрьму. Он пользуется большим влиянием среди руководителей партии Баас...

Дабы усыпить ее подозрение, Малко снова поцеловал ее, и коррида началась заново. Однако она наотрез отказалась раздеваться даже наполовину. В конце концов все это начало его порядком раздражать, и он решил, что даже таких, не доведенных до финала отношений она боится, пожалуй, не зря. Именно при подобных обстоятельствах полудевственницы становятся вполне женщинами.

Словно прочтя его мысли, Амаль порывисто встала.

– Мне нужно уходить, – объявила она, но видя, в каком состоянии находится Малко, снова сочувственно и покорно прижалась к нему.

– Нам больше не нужно встречаться... Я же говорила, я не могу заниматься с вами любовью. В Багдаде полно девушек, которые мигом на все согласятся. Хотите, я позвоню своей парикмахерше?

Услуги парикмахеров грозили стать непременным условием выполнения его миссии в стойкую привычку. Как можно спокойнее Малко ответил:

– И все же, Амаль, я хотел бы увидеть вас еще раз. Давайте завтра в это же время?

Она сделала вид, что колеблется:

– Не знаю, у дастся ли мне прийти... К тому же это опасно – вдруг нас кто-нибудь увидит...

Малко взял ее руки в свои и поцеловал их.

– Обещаю, что никто нас не увидит: когда я буду выходить из отеля, хорошенько проверю, нет ли за мной слежки.

Они еще раз поцеловались, по-прежнему порывисто и горячо. Все же Амаль была настоящим вулканом! Малко вышел первым, не успев даже как следует отдышаться. Улица казалась пустынной, но в разрушенных и недостроенных домах было столько укрытий и закоулков, что оставалось лишь надеяться на отсутствие «хвоста». Малко постепенно начинал кое-что понимать насчет Амаль; она могла бы стать следующим шансом в осуществлении его плана.

* * *

Досье Малко пополнилось тремя новыми страницами: подробный рассказ о его забавах с проститутками и более краткая информация о поездке в район тюрьмы Баакуба.

Сидя в одиночестве в своем кабинете, генерал Окейли задумчиво посасывал зеленый карандаш. Вот он положил его на стол, взял красный и задумался снова. Красная пометка означала немедленное принятие мер: либо уничтожение, либо высылку из страны.

Остро заточенный красный грифель коснулся бумаги и вдруг сломался. Генерал не был суеверен, но прислушивался к предзнаменованиям. К тому же у него еще не сложилось окончательное мнение относительно этого Малко. Он опять взял зеленый карандаши внимательно перечитал донесения.

Во-первых, к чему эта поездка в Баакубу? Тамошние солдаты записали номер машины и сообщили, что в ней находился белокурый мужчина. Сверив эти сведения с данными наблюдателей из «Багдад-отеля», служба безопасности безошибочно установила, что это был Малко. Генерал Окейли поставил на полях вопросительный знак.

Второе донесение он прочел с явным удовольствием. Египтянин, припав глазом к отверстию в стене, не упустил ни малейшей детали и описал вечеринку с такими подробностями, которым обычно не место в официальных документах. Он не знал о намерениях начальства и решил, что лучше переборщить, чем недосказать.

Генерал поставил свой росчерк под текстом и убрал листки в папку. Во втором случае ничего подозрительного не было. Генералу начинало казаться, что в этот раз интуиция его подвела. Поездку в Баакубу можно было объяснить и простым любопытством.

Он снял трубку и попросил телефонистку соединить его с полковником Чирковым из советского посольства. Оно располагалось на другом берегу Тигра. До него было около двух километров.

Чирков прекрасно изъяснялся по-арабски. Услышав его голос, генерал не стал тратить время на вступление.

– Что вы узнали о человеке, о котором я вам говорил? – спросил он.

Увы, русский пока ничего не знал. Он все еще ждал из Москвы ответа на свою шифрованную телеграмму. ГРУ должно было направить запрос в КГБ, а там на тщательную проверку во избежание ошибки уходило несколько дней. Полковник пообещал своему иракскому коллеге поставить его в известность сразу же после получения каких-либо новостей.

Генерал с довольным видом положил трубку. Ему удалось убить одним ударом двух зайцев. Копия телеграммы, отправленной полковником Чирковым, лежала у него на столе, но он подозревал, что у русских есть еще какой-нибудь тайный канал для связи с Москвой. Если бы Чирков получил ответ раньше его, это полностью подтвердило бы его подозрения. Что ж: он, Окейли, может подождать следующего удобного случая...

Был у него и еще один повод для оптимизма: юная Амаль Шукри, которую армейская служба безопасности иногда использовала для «прощупывания» подозрительных иностранцев, кажется, подружилась с этим австрийским журналистом. Она получила разрешение на встречи, и проходили они в доме, принадлежащем службе безопасности.

Под третьим донесением Латиф Окейли зеленым карандашом написал:

«Продолжать наблюдение. Докладывать ежедневно».

Глава 7

Джемаль пришел в отель пешком. Малко, поджидавший его в холле, сразу же зашагал навстречу. Курд оглядел стоявшие у тротуара такси и остановил свой выбор на старом «Пежо-404», водитель которого, судя по выражению лица, готов был служить им до гроба.

Двадцать минут спустя они вышли у виллы египтянок. Малко спросил:

– Почему вы выбрали именно это такси? Ведь она самая дрянная машина из всех.

Курд усмехнулся.

– Я точно знаю, что этот водитель – стукач. Поэтому за нами больше никто не следил. Через десять минут он вернется в отель и скажет, где мы. Остальным будет лень проверять, куда мы направимся потом. Ведь куда приятнее сидеть в тепле, играть в карты и попивать чаек.

Суссан и Лейла встретили своих знакомых с трогательной симпатией: в эту революционную эпоху динары в Багдаде на дороге не валялись. В знак солидарности с Европой они сменили свои вуали на обтягивающие штанишки и трикотажные майки, под которыми четко просматривались соски грудей.

После первых поцелуев Джемаль задал им несколько вопросов и перевел Малко:

– Так я и знал: брата Суссан сегодня нет. Он придет только завтра.

Расчеты курда оказались точными: слежки на этот раз не было. Малко не сиделось на месте: наконец-то ему представилась возможность совершить нечто действительно полезное. Хорошо бы не задерживаться здесь надолго, подумал он. Ладно уж, так и быть: чай, танцы, пусть даже немного любовных утех – только бы поскорее... Египтянки уже раздевались, но тут Джемаль жестом остановил их.

Прежде всего он положил на стол две бумажки по сто динаров, затем обратился к ним с длинной речью, после чего пояснял Малко:

– Я сказал, что вчерашние забавы нас чуть-чуть утомили и что мы, пожалуй, приедем завтра. Главное – не обидеть их.

Действительно, более юная и более добросовестная Суссан сразу же картинно надула губки, и Джемаль все же позволил ей слегка себя приласкать. Но через четверть часа они с Малко были уже на улице. Лицо Джемаля внезапно сделалось жестким. Он потянул Малко за локоть и быстро зашагал вперед.

Пройдя не меньше километра, они добрались до «мерседеса» Джемаля, стоявшего в темном безлюдном переулке. Пейзаж был мрачноватый: прибрежные болотистые пустыри, спящие глиняные хижины, одиноко стоящий кинотеатр и несколько более современных зданий без единого освещенного окна. Вокруг – ни души.

– Это здесь? – спросил Малко.

Джемаль нервно улыбнулся.

– Вовсе нет, но излишних предосторожностей не бывает.

Притаившись у стены какого-то дома, они прислушались. Минуты тянулись нескончаемо долго, но ночную тишину нарушал только неизменный лай собак. Наконец Джемаль сел в машину, жестом предупреждая Малко, чтобы тот не хлопал дверцей. Он тронулся с места, не включая огней, и зажег фары лишь на большой ярко освещенной площади.

И они снова принялись колесить по пустым багдадским улицам мимо темных витрин и зловещих автомобилей с белыми звездами на боках. За всю дорогу Джемаль не произнес ни слова. Наконец он резко затормозил. Они остановились на узкой улочке, где стояли полуразрушенные здания и не было ни одного фонаря. О таком местечке ночные грабители могут только мечтать, подумал Малко.

Джемаль вышел из машины и сделал ему знак. Малко приблизился к нему.

– Приехали, – сказал курд. – В конце улицы, в одном из подвалов, живет группа северных курдов. Они скрываются здесь уже много дней. Ими командует женщина. Известная личность. Курды прозвали ее Черной Пантерой. Очень романтично, не правда ли? На самом деле ее зовут Гюле, то есть «роза». Говорит по-английски. Можете попросить ее отвезти вас на север. Она знает, что вы должны прийти.

– Как? – вздрогнул Малко. – А вы?

Курд покачал головой.

– Нет, я не могу бросить здесь машину. Если ее заметит патруль, они обыщут весь квартал. Значит, так: дойдете до конца улицы. Там вас ждет человек. Скажете ему «Гюле». Он вас отведет.

– А как я вернусь? – беспокойно спросил Малко.

Зубы курда блеснули в темноте, как у хищника:

– Они вас выведут. Но если вы решили ехать на север, нужно уметь рисковать и быть осторожным.

В этих словах Малко уловил затаенный смысл. Вглядевшись в темноту улицы, он вновь почувствовал себя одиноким и уязвимым. Ну почему я не взял с собой Криса, – подумал он. Но отступать было нельзя.

– Ладно, спасибо, – произнес Малко. – Я пошел.

И он уверенно зашагал вперед. Пройдя с полпути, Малко оглянулся: Джемаль исчез. Звук собственных шагов показался ему чудовищно громким, и Малко едва не повернул обратно. Здесь пахло ловушкой! К тому же и Джемаля он знал еще недостаточно хорошо...

В глубине улицы было так темно, что он даже не различал двери домов. Споткнувшись о камень и чуть не растянувшись на земле, Малко выругался по-немецки, проклиная совершенно разбитую дорогу. На каждом из близлежащих пустырей мог скрываться десяток убийц... Малко даже не знал, в каком районе Багдада он находится. Это был явно не центр, хотя и в непосредственной близости от Саадун-стрит можно было встретить ужасные лачуги, где люди жили под одной крышей с козами.

В конце улица поворачивала под прямым углом. Поблизости висел тусклый фонарь. Где-то рядом залаяла собака. Издали ветер принес отзвук автоматной очереди. Малко напрягся, ожидая чего угодно.

Вокруг не было никого. Он досчитал до ста, начиная подозревать, что с ним сыграли злую шутку, затем негромко произнес:

– Гюле!

Ответом была тишина.

Он развернулся и пошел вдоль стены, высматривая хоть какое-нибудь временное укрытие. И вдруг ему в спину ткнули чем-то острым. Малко вздрогнул, хотя и был предупрежден. Оглянувшись, он увидел в полутьме свирепое лицо мужчины, приставившего к его спине кинжал. Оказалось, что тот совершенно бесшумно выскользнул из щели, мимо которой Малко только что прошел на расстоянии вытянутой руки.

– Гюле, – тихо повторил Малко.

Человек не ответил, но подтолкнул его к проему между двумя домами. Малко стал продвигаться на ощупь, натыкаясь на камни, и вскоре оказался перед деревянной дверью. Проводник прошел вперед, толкнул двери плечом и втянул его вовнутрь.

Там царила полная темнота. Малко услышал, как незнакомец шарил по карманам, затем чиркнул спичкой и зажег старую керосиновую лампу. Она осветила пустую комнату с разбросанной по полу соломой. Искоса наблюдая за ним, незнакомец разгреб солому и открыл оказавшийся под ней люк. В ту же минуту Малко заметил в углу комнаты два красных глаза: на них смотрела крыса величиной со взрослого кота.

По знаку проводника Малко по шаткой лестнице стал спускаться в узкий колодец, полностью отдав себя во власть загадочных хозяев.

Поставив ноги на пол, он очутился в каком-то погребе. В нос ему мгновенно ударил отвратительный запах гниющего мяса: он словно попал на скотобойню.

Человек, сопровождавший Малко, надавил ему на плечо, заставляя сесть. В этой комнате тоже горела керосинка, но свет ее был таким слабым, что Малко мог рассмотреть лишь смутные очертания лежавших или сидящих у стены людей. Потолок был не выше полутора метров, стены блестели от влаги.

Несколько секунд его глаза привыкали к темноте. Затем рядом что-то зашевелилось, и невидимая рука приблизила лампу к его лицу. Но еще раньше он увидел длинный ствол огромного револьвера, застывший в нескольких сантиметрах от его головы. Малко различал даже насечки внутри ствола. Револьвер держала женская рука с чистыми ногтями, не уступавшая по размерам мужской.

Позади револьвера виднелось широкое плоское лицо с огромными золотисто-карими, как у Малко, глазами, прямым носом и чувственно-жестким ртом. Женщина лежала на самодельных нарах; на ней были широкие турецкие шаровары и защитный военный китель, под которым виднелась грязная повязка на груди. За широким кушаком торчали автоматический пистолет, кривой кинжал и длинный деревянный мундштук.

Лампа разгорелась сильнее, и Малко увидел у кровати таз с белой жидкостью и коробки с патронами для двух чехословацких винтовок, висевших на стене.

Он чувствовал себя очень глупо. Что мог означать подобный прием?

Не сводя с Малко глаз, женщина произнесла несколько слов. Человек, который его привел, кивнул головой, и Малко почувствовал, что вот-вот произойдет что-то непоправимое. Женщина повторила ту же фразу еще раз.

– Она говорит, что убьет вас, – сказал мужчина.

Он мало походил на араба: у него были зеленые глаза и рыжие волосы.

Люди, лежавшие на полу, не двигались: даже дыхание их казалось почти беззвучным.

Черная Пантера, похоже, была настроена вполне серьезно. Малко старался сохранять хладнокровие. В любом случае он ничего не мог бы предпринять. Малко посмотрел в глаза предводительнице курдов и спросил по-турецки:

– Почему вы хотите меня убить?

Она заметно удивилась, услыхав турецкую речь, но от этого ее недоверие только усилилось. С гортанным акцентом она произнесла:

– Вы предатель на службе у арабов. Но вы не успеете воспользоваться плодами своего предательства.

– Откуда вы знаете, что я предатель?

– Знаю.

Наступило молчание. Вот так подарок сделал ему Джемаль... Неудивительно, что он отказался его сопровождать.

Напряжение становилось невыносимым. Малко покрылся холодным потом. Женщина равнодушно смотрела на него.

– Ты умрешь, джаш, – сказала она по-турецки. Внезапно бешенство одержало в нем верх над страхом. Пристально глядя в светло-карие глаза женщины, он ответил:

– Можете меня убить, но это будет ошибкой. Я ваш друг. Американец.

– Лжешь, – прошипела женщина. – Ни один американец не рискнет сейчас приехать в Багдад.

К несчастью, Малко ничем не мог подтвердить свои слова. Женщина криво улыбнулась. Ствол револьвера чуть приподнялся. Малко увидел, как поворачивается барабан и как курок отходит назад. Указательный палец медленно и равномерно нажимал на спусковой крючок. Через секунду пуля 45-го калибра должна была размозжить ему голову. Он перевел глаза с револьвера на глаза женщины. Он больше ни о чем не думал, больше не испытывал страха. Время словно остановилось.

Вдруг женщина расхохоталась и сунула револьвер за пояс. Ее поведение изменилось так резко, что Малко в изумлении остолбенел. Теперь Черная Пантера смотрела на него с жадным интересом. Ее нельзя было назвать красивой, и в салоне Диора она произвела бы не слишком выгодное впечатление, но от ее крупного тела и грубоватого лица исходила какая-то животная чувственность, которую лишь частично смягчали многочисленные браслеты и другие украшения – атрибуты цивилизованной женщины. Она достала длинный мундштук, зажгла сигарету и улыбнулась Малко.

– Предатель не может смотреть в лицо смерти, не прося пощады, – сказала она по-английски. – Вы не отвели глаз, значит, ваша душа чиста.

У Малко пробежал по коже запоздалый холодок. Вот, оказывается, чему он обязан своим спасением! Курдский детектор лжи работал по довольно своеобразному принципу.

– А если бы я опустил глаза, вы бы меня убили? – спросил он.

Женщина глубоко затянулась сигаретой.

– Конечно. Ваш труп гнил бы в этом подвале годами. В компании с ним. – Она указала мундштуком на длинный сверток в углу; в том месте запах был особенно тошнотворным. Это оказался труп, завернутый в одеяло.

– Вы его убили? – спросил Малко.

– Нет. Это был один из наших. Он умер от раны. Мы не могли выбросить его на улицу. Это навело бы на наш след полицию. Мы здесь уже пять дней.

Для того, чтобы прожить пять дней в атмосфере такой отвратительной вони, требовалось немалое мужество... Малко взял предложенную сигарету и стакан чая, ожидая, что она скажет дальше.

– Для чего вы хотите поехать на север? – спросила Гюле, помолчав.

– Я хочу увидеть своими глазами войну, которую вы ведете, – ответил Малко. – Но иракцы мне этого не позволят. Она выдохнула облачко голубоватого дыма.

– Вы можете заплатить за это жизнью. Он пожал плечами, зная, что для курдов нет ничего позорнее трусости.

– Это мое дело. Когда вы уезжаете?

На этот раз ее улыбка была гораздо добрее.

– Не раньше чем через неделю. Будь моя воля, я давно бы ухе убралась из этой крысиной норы, если бы не это...

Она распахнула китель и сорвала широкую полосу окровавленного пластыря. Под тяжелой белой грудью оказалась огромная фиолетовая рана, наспех зашитая черной ниткой. Гюле медленно прикрыла грудь, глядя Малко прямо в глаза.

– Вы показывались врачу? – глупо спросил он. Она пожала плечами.

– Для нас в Багдаде врачей нет. Но я справлюсь. Я еще увижу свои родные горы.

– Почему вас называют Черной Пантерой? – спросил Малко.

Партизанка прищурилась:

– Потому что я преследую своих врагов повсюду, даже там, где они чувствуют себя в полной безопасности. Мы приехали казнить троих «джашей», но они стали обороняться. Один из них, прежде чем умереть, попытался заколоть меня кинжалом. Иракцы пообещали награду в десять тысяч динаров тому, кто меня выдаст. Это очень большие деньги. И довольно легкие, – задумчиво добавила она.

Малко про себя подумал, что тех, кто решит подзаработать на Черной Пантере, вряд ли ждет долгий жизненный путь.

Малко все еще колебался. С одной стороны – он, казалось, нашел именно то, что искал. Но с другой – все это выглядело слишком неправдоподобно. Кроме, разумеется, трупа и оружия на стенах. Он до сих пор не мог понять, кто же перед ним: подставные актеры спектакля-западни или настоящие партизаны – единственные люди, способные помочь ему в выполнении его миссии.

Определить это можно было только одним способом: раскрыться. Если Черная Пантера работает на иракцев, назавтра ему будет уготована тюрьма или смерть. Он уже принял решение, но, не желая необдуманно рисковать, далей время докурить сигарету. Тем более что запах дыма по сравнению с остальными казался божественным ароматом.

– Я хочу поговорить с вами наедине, – сказал он по-английски.

Она нахмурилась:

– Зачем? Меня окружают «пеш-мерга» – верные бойцы. Мне нечего от них скрывать.

– Конечно, – сказал Малко. – Зато мне есть что скрывать: это то, что я вам намерен сказать.

Она в замешательстве посмотрела на него.

– Я действительно американец, – повторил Малко. – И вовсе не журналист. Больше вам ничего не узнать, если мы не останемся наедине.

Она отдала короткое распоряжение. Четверо находившихся в комнате мужчин встали и скрылись в небольшом коридоре, который, судя по всему, вел в другое помещение. Малко остался в обществе партизанки и покойника. Гюле смотрела на него недоверчивым взглядом.

– Ну? – нетерпеливо произнесла она. Не желая повышать голос, он наклонился к ней, но она мгновенно выхватила из-под одеяла кольт.

– Не двигайтесь, убью! – сухо произнесла она. Обстановку никак нельзя было назвать теплой и доверительной.

– Почему вы мне не верите? – с упреком сказал Малко. – Я ведь тоже рисковал, когда шел сюда один и без оружия.

Она со вздохом опустила револьвер:

– На меня охотится столько людей! К тому же вас привел Джемаль Талани, а я его недолюбливаю. Он слюнтяй. Сидит здесь, когда нужно сражаться в горах... Так что вы хотели мне сказать?

Малко мысленно перекрестился.

– Мне нужно десять вооруженных смелых парней, которые могли бы пойти на смертельно опасное дело. Потом они смогут уйти на север.

Гюле смотрела на него, непонимающе подняв брови.

– Для чего? – спросила она наконец. – Вы ведь иностранец: вам здесь некому мстить...

– Это мое дело, – ответил Малко. – Отвечайте: согласны ли вы помочь мне.

– А если это провокация?

– Тогда вы убьете меня: я буду у вас под рукой. Но это не провокация.

Несколько долгих секунд они испытующе смотрели друг на друга. Он чувствовал, что ее растерянность и недоверие чреваты отказом.

– Я не могу вам ответить, пока не узнаю, что вы задумали, – сказала она. – Мои люди – солдаты, а не бандиты.

Керосиновая лампа качнулась от слабого дуновения ветра. Малко поежился. От стен веяло ледяной сыростью. Подвал, видимо, находился недалеко от русла Тигра.

Что ж, решил он, отступать некуда.

– Мне нужен отряд, с которым я мог бы атаковать тюрьму Баакуба, обезвредить охрану, освободить одного из заключенных и вывезти его из страны через Курдистан.

Гюле с нескрываемым удивлением покачала головой.

– Это невозможно, – сказала она с оттенком сожаления в голосе. – Багдадская тюрьма – дело другое. Она старая, ее неважно охраняют; к ней можно легко подобраться, да и стены там невысоки. Но Баакуба... Нет, это невозможно. Шестиметровый бетонный забор. Пустыня. Без пропуска никого не подпускают. Внутрь нам ни за что не попасть. Но зачем вам все это?

Малко предвидел эти возражения и по ходу дела пытался импровизировать.

– Стены я беру на себя, – сказал он. – Когда они рухнут, вам нужно будет только ворваться во двор, забрать нужного человека и исчезнуть. Это вам под силу?

Черная Пантера иронично посмотрела на него:

– Вы что, Алладин? Умеете творить чудеса? Если бы это было нам под силу, неужели вы думаете, что мы до сих пор не освободили бы своих братьев?

Малко затянулся сигаретой. Од был до того возбужден, что уже не замечал зловония, царившего в этом безымянном склепе, От теперешнего разговора зависело решительно все. Если ему не удастся уговорить Гюле, игра будет окончена. Второй раз на таких людей ему уже не повезет.

– Ладно, пусть вам одним это не под силу, – согласился он. – Мне одному – тоже. Но вместе мы справимся. Клянусь вам!

Она покачала головой.

– Может, вы и правы, но я не стану рисковать своими людьми ради безумного иностранца. Я не имею на это права.

Это был более резонный аргумент. Но Малко не забыл, свой разговор с Джемалем.

– Я прошу об этом не просто так, – сказал он. – Я готов заплатить золотом или оружием.

Черная Пантера рассмеялась:

– Чепуха! Где вам взять золото или оружие? В Багдаде ничего подобного не достать!

– При чем здесь Багдад? – возразил Малко. – Если вам нужно оружие, его доставят из-за границы.

Она пристально посмотрела на него.

– Кто вы такой?

– Я американец, – спокойно ответил Малко. – Я работаю на разведывательную службу. Один из наших агентов находится в Баакубе и приговорен к смерти. Мы должны его спасти. Здесь, в Багдаде, я бессилен, но за границей на моей стороне все могущество моего государства, а оно способно творить чудеса.

На этот раз партизанка серьезно прислушалась к его словам.

– И вы ехали в такую даль, чтобы спасти этого человека? – спросила она, потрясенная услышанным.

– Да, – ответил Малко, – и сделаю для этого все, что в моей власти. Даже если это кажется невозможным.

– Вы говорите правду?

Малко встретился с ней взглядом.

– Иначе зачем мне было сюда приходить? Я рискую не меньше вашего. Я ведь «шпион». Если вы меня разоблачите, вам наверняка позволят спокойно вернуться в горы.

Она невесело засмеялась.

– Курды не продают своих друзей. Но как вы доставите оружие?

– Парашютная выброска, – ответил Малко. – В любом месте, в любое время.

Здесь он немного блефовал, поскольку не имел ни одного надежного средства связи с Бейрутом или Тегераном. Телеграммы тщательно изучались, телефонные линии не выходили за пределы Ирака, а его виза носила одноразовый характер.

Поле, повысив голос, произнесла что-то по-турецки, и появился один из курдов. Она повела с ним долгий разговор, в ходе которого курд то и дело бросал на Малко удивленные взгляды. Это был старик с морщинистым лицом и необычайно живыми карими глазами.

Наконец Гюле повернулась к Малко.

– Я не знаю, кто вы на самом деле, – сказала она. – Я-то вам верю, но дело слишком серьезное, и рисковать я не хочу. Вот мое предложение: сначала вы доставите оружие в то место, которое я укажу. Мне предстоит сидеть здесь еще целую неделю, так что время у вас есть. После этого и поговорим. Идет?

– Идет, – сказал Малко. – Что именно вам доставить я куда?

Последовало новое совещание. Черная Пантера, казалось, все больше удивлялась иностранцу, наделенному такими чудесными возможностями.

– Это вы узнаете завтра, – сказала партизанка. – Придете в шесть часов в кинотеатр «Атлас». Там показывают египетский фильм. К вам подсядет наш человек и передаст список. Остальное зависит от вас.

– Отлично.

Атмосфера в подвале внезапно изменилась. Гюле больше не казалась напряженной и недоверчивой.

– Расскажите мне еще раз о своем плане, – попросила она. – Ведь выполнять его буду я.

– Что? – подскочил Малко.

Она свирепо взглянула на него.

– Вы во мне сомневаетесь? Я с тридцати шагов из револьвера попадаю прямо в сердце человека. У меня столько же храбрости, сколько у моих «пеш-мерга», и в два раза больше, чем у любого араба!

– Но вы ведь ранены, – заметил Малко.

– В нужный день я буду в порядке, – заверила она. – В минуты боя я всегда чувствую себя прекрасно. Итак?..

Он понял, что молчанием наживет себе врага. К тому же, хорошо зная местные особенности, она могла дать ему бесценные указания.

– На все действия нам будет отведено очень мало времени, – начал он. – Не больше часа. Кое-что мне еще неясно самому, но скоро все станет на свои места...

Он говорил около десяти минут, стараясь, чтобы его слова звучали как можно убедительнее. Партизанка слушала его не отрываясь, словно девчонка, которой читают волшебную сказку. Когда он умолк, она звонко рассмеялась:

– Вашему безрассудству могут позавидовать даже курды! – Но тут же помрачнела: – План, конечно, смелый, но он не удастся. Однако, если пришлете оружие, мы попробуем. Даже если мне будет суждено умереть.

– Я пойду с вами, – напомнил Малко.

Гюле посмотрела на него по-новому. В отличие от своих стыдливых соотечественниц. Черная Пантера успела прославиться своими любовными похождениями. Она вела свободный, почти мужской образ жизни; это требовало изрядной смелости в стране, где неверных жен до сих пор забивают камнями при самом активном участии обманутого мужа.

Малко поймал ее взгляд и прочел в нем нечто такое, что сулило их отношениям хорошее будущее. Конечно, при условии удачной доставки оружия...

Расслабившись, он еще сильнее ощутил отвратительное зловоние подвала. Допив чай, он сказал:

– Пожалуй, мне больше нечего добавить. Жду завтра вашего связного и немедленно займусь оружием.

Черная Пантера не подала ему руки; она лишь проследила, как он поднимается по лестнице к выходу. Тот же самый человек вывел его на улицу.

Малко отмахал изрядный кусок пешком, затем остановил такси. В «Багдад-отель» он вернулся в два часа ночи. Сыщики были на месте, и в этот раз он ощутил на затылке неприятный холодок. Партизанка была права. Его план граничил с полным безумием.

Глава 8

Кассирша кинотеатра «Атлас» с любопытством посмотрела на подошедшего к окошку Малко. Европейцы не часто захаживали в ее заведение, где шли только недублированные арабские фильмы, хотя сам кинотеатр был в Багдаде одним из крупнейших и стоял на Саадун-стрит, в двух шагах от площади Аль-Тарир.

Малко не суждено было узнать, что за фильм он смотрел, поскольку это был оригинальный вариант без субтитров. В зале пахло потом и грязью. Он сел в пустом ряду, чтобы связной мог без помех приблизиться к нему.

Человек, преследовавший его по пятам от самого «Багдад-отеля», постоял в задумчивости на улице, затем устроился на террасе кафе, напротив «Атласа». Погода стояла просто прекрасная, к тому же этот фильм он уже видел. Чтобы убить время, он начал машинально перебирать янтарные четки. Ему уже порядком осточертело следить за иностранцами: все они были одинаковы.

В течение первых двадцати минут ничего не произошло: никто не появился. Малко слегка забеспокоился. Если курд не придет, это будет очень неприятный сюрприз. Не станет же он просить Джемаля отвести его к партизанам во второй раз... А ведь он пришел из отеля пешком, причем очень медленно, чтобы его успели распознать.

Наконец рядом с ним кто-то сел. Малко, не шевельнувшись, искоса посмотрел на соседа. Это был самый обыкновенный араб, небритый и без галстука. Все его внимание было, казалось, приковано к экрану. Он ни разу не повернул голову в сторону Малко.

Однако, спустя пять минут, Малко почувствовал, как к карману его пиджака потянулась рука. Он так обрадовался, словно рядом с ним сидела сама Бриджитт Бардо. Не сводя глаз с экрана, человек нащупал его карман и сунул туда сложенный листок бумага. Затем вновь застыл, так и не сказав ни слова. Искусного движения его руки не мог заметить никто, даже те зрители, что сидели прямо у неге за спиной.

На всякий случай Малко решил «досмотреть» фильм до конца. На экране разворачивалась слезливо-сопливая мелодрама, кишащая сентиментальными египетскими красавицами. Он тщетно попытался увлечься сюжетом, но затем стал думать о своем. Теперь нужно было передать заказ на оружие в Бейрут.

Выехать из Ирака он не мог, поскольку вряд ли вернулся бы сюда снова: для этого требовалась новая виза, а получить ее можно только в Австрии.

Письмо тоже отпадало: во-первых, большинство писем вскрывала цензура; во-вторых, оно могло просто-напросто потеряться, Телефон и телеграф тоже исключались по совершенно очевидным причинам. Оставалось одно: искать надежного курьера.

Малко вовсе не отказался бы от радиостанции, помещавшейся в небольшом чемоданчике, вроде тех, которые часто носят с собой матерые агенты ЦРУ. Но это предполагало наличие в Ираке целой сети радистов-связных. В этом замкнутом, враждебном мире электронные игрушки были совершенно бесполезны. Оставалось полагаться только на гибкость ума.

Фильм закончился безутешными рыданиями двух главных героинь. Малко встал, непроизвольно ощупывая бумажку сквозь ткань пиджака.

Чем быстрее он от нее избавиться, тем будет лучше.

* * *

Когда Малко вышел из кинотеатра, на Саадун-стрит уже зажглись русские и арабские буквы светящейся рекламы «Аэрофлота».

Он был уверен, что за ним следят, но не мог определить, кто именно. Малко спешил в отель, чтобы поскорее выучить наизусть содержание записки. Эта бумажка жгла ему карман, словно фитиль порохового заряда.

Подходя к дежурному за ключом, он наткнулся на француженку-дирижера, с которой познакомился на вечеринке у «голубого» дипломата. Француженка разговаривала со швейцаром, и Малко уловил, что она просит машину для осмотра развалин Ниневии.

– ...Понимаете, я послезавтра уезжаю в Бейрут, – объяснила она, – а кроме Багдада, еще ничего не видела...

Малко чуть не закричал от радости: Бейрут! Это было как раз то, что нужно. Он не хотел посвящать Джемаля в свои замыслы относительно оружия. Иностранка подходила для этого гораздо лучше, правда, при условии ее согласия...

Когда она обернулась, Малко улыбнулся ей и сказал с легким поклоном:

– Я как раз тоже собирался съездить в Ниневию и с удовольствием пригласил бы вас. Если это, конечно, не нарушит ваших планов. Я вообще неравнодушен к археологии...

К такой бессовестной лжи он прибегал крайне редко. Музыкантша покраснела. Предложение Малко явно пришлось ей по душе – и не только из-за Ниневии. Однако она была не из тех, кто бросается мужчинам на шею.

– Не знаю, удобно ли мне соглашаться, – кокетливо протянула она. – Вы, наверное, и так едете не один, а нас четверо...

– Ничего, – успокоил ее Малко. – Во-первых, я еду один, а во-вторых, как раз нанял большую машину. К тому же вместе будет веселее.

Француженке ничего не оставалось, как согласиться. Малко предложил ей встретиться вечером и все окончательно обсудить.

Сыщики, сидевшие в холле, с умилением наблюдали за этой сценой. Эх, если бы все иностранцы предавались таким безобидным развлечениям!..

Как только француженка скрылась из виду, Малко попросил портье заказать ему на завтрашний день автомобиль.

Археология – наука полезная во всех отношениях.

Закрывшись в своем номере, он развернул полученную в кинозале бумажку. Его пальцы буквально кололо от волнения.

М-да, аппетит у курдов был что надо! На бумажке корявым почерком по-английски значилось:

«200 карабинов „маузер“ 98 К 20 чехословацких базук 20 пулеметов МГ 42 100 000 патронов 7,65мм 2 тонны тротила».

Всего на добрых два контейнера! Внизу стояло лишь одно слово: «ГАЛАЛЬ» – горная столица мятежного Курдистана. Доставка обещала быть нелегкой. Кроме того, американское оружие в списке вообще не значилось, а это еще больше осложняло задачу. Пулеметы «МГ-42» и карабины были, например, немецкого производства. И все это нужно собрать меньше чем за неделю!

Теду Хейму предстояло сбросить несколько лишних килограммов веса, расплачиваясь за легкомыслие своих обещаний.

Подумав об американце, Малко вспомнил о загадочном полковнике-предателе по имени Абдул Хакмат. Теперь, когда на горизонте забрезжило решение задачи, он мог пригодиться. При условии, что не окажется, подобно доктору Шавулю, сухим опавшим листком.

Малко в последний раз просмотрел список оружия и сжег его в пепельнице, чтобы не искушать судьбу. Теперь ему недоставало самой главной информации: о времени казни.

О том, чтобы проникнуть в помещение тюрьмы, не стоило и думать. Охранники могли занять организованную оборону, а группа Малко не годилась для открытого боя. Значит, день и час казни приобретали решающее значение: только в это время заключенные появятся во дворе.

Если полковник Хакмат обеспечит его этой информацией, он отправит все данные в Бейрут и на этом закончит связь. В нужный день придет помощь из-за рубежа.

Француженка уезжала через день. Нужно было постараться, чтобы к ее отъезду он полностью располагал необходимыми сведениями. Времени оставалось немного, и Малко не собирался либеральничать с полковником Хакматом. И уж тем более посвящать его в свои планы.

Оставалось только надеяться, что иракский офицер проявит понимание. Другого способа добыть такие серьезные данные у Малко не было.

Вся операция напоминала партию в электрический бильярд, где нужно было набрать как можно больше очков, используя ограниченное количество шаров.

Первым, но неудачным шаром стал доктор Шавуль. Второй – полковник Хакмат – должен был сработать за двоих.

* * *

Член штаба ВВС полковник Абдул Хакмат был человеком малозаметным и держался в стороне от политических баталий. Его досье в службе безопасности было совершенно чистым. Он проявлял достаточно гибкости и ума, чтобы не выделяться ни при одном из множества режимов, сменявшихся в Ираке за десять лет, и это позволило ему успешно обойти немало подводных камней.

Конечно, ему доводилось бомбить курдские деревни и расстреливать коммунистических лидеров, но при этом неизменно удавалось остаться в тени.

Если ему случалось приговаривать кого-нибудь к смерти, он не присутствовал при казни: его не слишком прельщало зрелище четвертования партизан с помощью двух русских грузовиков. У него была заветная мечта: получить должность военного атташе в Бейруте, так как зарубежные поездки, похоже ему не светили.

В 1963 году его направили в Иорданию командовать иракской воздушной эскадрой. Все свои отпуска он проводил в Бейруте, который казался ему настоящим райским уголком по сравнению с окруженным песчаной пустыней Амманом. Вот там-то и попал он в плохую компанию. Его лучший друг, иорданский майор, однажды признался ему, что работает на армейскую службу безопасности своей страны. Поначалу майор интересовался сущими пустяками, например, краткими сведениями о некоторых иракских офицерах.

Это не слишком шокировало майора Хакмата. Ведь Иордания была союзницей Ирака, одной из братских арабских стран. Иракский майор ничего не имел и против знакомства с несколькими милейшими штатскими англосаксонской наружности. Их карманы трещали от долларов, и майор Хакмат все еще предпочитал амманской офицерской столовой бейрутское казино.

Вечеринки в дружеской компании делались все продолжительнее. Везенье к везенью: вскоре Хакмат повстречал очаровательную молодую китаянку со сказочно длинными ногтями и бешеным темпераментом. Дальше события разворачивались по классическому сценарию: майор проиграл вчистую, и иорданский офицер охотно одолжил ему 20 000 динаров, чтобы выручить друга из этой маленькой неприятности.

Абдул Хакмат был так ему благодарен, что даже не догадался спросить, откуда у простого майора могла взяться такая крупная сумма, и, преисполненный признательности, сообщал иорданцу все новые и новые сведения.

Они все чаще виделись со своими зарубежными друзьями, а те с каждым разом становились все щедрее и любезнее. Дальше все произошло по давно отработанному плану: требование вернуть деньги, паника, предложение о сотрудничестве.

Абдул Хакмат предпочел поверить, что сообщаемая им информация не попадет за пределы дружественной Иордании – в этом его клятвенно заверил сам иорданский майор. Хакмат передал ему личные и политические характеристики на всех старших офицеров иракских ВВС: он имел доступ к этим документам, будучи Председателем высшего офицерского совета военно-воздушных сил.

Но в тот день, когда разговор коснулся более щекотливых вопросов – например, боезапаса иракских частей и подразделений, – майор Хакмат спохватился и пригрозил иорданцу иракской службой безопасности.

Атмосферы праздника как не бывало.

Прекрасная китаянка куда-то исчезла. Иорданского майора словно подменили. Однажды вечером к Хакмату пришли двое неизвестных: они показали ряд документов, которые грозили ему немедленным расстрелом. Во время визитов в Бейрут он был много раз сфотографирован, записан на магнитофон, а один раз даже на кинопленку – во время любовных утех с китаянкой. Заодно ему сказали, что его информация попадала через посредство иорданского «друга» прямиком в ЦРУ.

Незнакомцы вели себя очень вежливо. По их словам, майору Хакмату ровным счетом ничего не угрожало. Пока что они больше не нуждались в его услугах. Пока что...

Чтобы выиграть время, Абдул Хакмат обещал им все что угодно. А затем поспешно попросился обратно в Багдад: там ему было спокойнее.

Мало-помалу он совершенно забыл, что где-то в мире есть люди, владеющие губительными для него документами. Ирак был герметично закрытым, отрезанным от остальной цивилизации миром. Американские агенты проникали сюда крайне редко, отдав этот сектор на попечение британцев.

И майор Хакмат, уже произведенный в полковники, забылся в обманчивой безмятежности. Его дочери выросли и поступили в Багдадский университет. Коллеги-офицеры питали к нему искреннюю симпатию, а органы безопасности давно перестали искать источник амманской утечки. С тех пор было расстреляно столько офицеров, что виновный наверняка должен был находиться среди них...

Все шло прекрасно до того самого дня, когда в его кабинете раздался этот ранний телефонный звонок.

* * *

Телефон зазвонил сразу же, как только полковник Хакмат сел за свой стол в Министерстве обороны. Звонил работник «Багдад-отеля», который вскоре соединил его с иностранцем, говорившим по-английски.

– Вам привет от господина Хуссейна, майора иорданской армии, – произнес незнакомый голос. – Он просил, чтобы я позвонил вам, когда приеду в Багдад.

Полковника Хакмата пронзил панический страх, и он чуть было не бросил трубку. Кроме него, в кабинете никого не было, и это не вызвало бы подозрений. Однако он быстро справился с собой. В конце концов, звонить мог действительно кто-нибудь из друзей иорданца, не имеющих никакого отношения к той давней истории. Как бы то ни было, это следовало выяснить. И если незнакомый собеседник желал ему зла, от него не удалось бы отмахнуться; положив трубку на рычаг. К тому же службе прослушивания это могло показаться странным.

– Добро пожаловать в Ирак, – услышал полковник свой голос как бы со стороны. – Я с нетерпением жду новостей о господине Хуссейне...

Собеседник оказался не менее любезен. Хакмат пообещал прислать за ним в отель машину и закончил разговор. Затем зажег сигарету и попытался ни о чем не думать. Стояла великолепная погода, солнечный свет лился рекой в окно его кабинета. В течение следующего часа к нему в кабинет заглядывали многие друзья, чтобы поздороваться и переброситься парой слов.

Полковник позвонил жене и сказал, что обедать не придет.

На всякий случай он взял в ящике стола пистолет Токарева калибра 7,65 мм – подарок одного советского офицера – и положил его в карман кителя. Хотя на такие средства он, в общем-то, никогда не решался. В условленное время он разъяснил своему водителю задачу и стал ждать. Скоро все должно было встать на свои места.

* * *

Малко волновался едва ли не больше, чем человек, с которым ему предстояло встретиться. Теоретически он, конечно, мог оборвать карьеру и жизнь полковника Абдула Хакмата. Но здесь, в Багдаде, Малко не располагал для этого никакими средствами. Он уповал лишь на то, что полковник поверит ему на слово. Если Хакмат решит, что все это – блеф, Малко ждет тюрьма. И даже если впоследствии полковнику придется очень дорого заплатить за свою несговорчивость, ему, Малко, легче от этого не станет.

Швейцар Министерства обороны уважительно поприветствовал белокурого иностранца и дал ему в провожатые заспанного бородатого солдата. Водитель полковника остался в машине.

В коридорах министерства было грязно, краска со стен местами осыпалась. Офицеры, встречавшиеся Малко по дороге, бросали на него странные взгляды: в этом здании иностранцы появлялись не часто. Наконец его сопровождающий постучал в застекленную дверь.

Полковник Абдул Хакмат сделал надменное и бесстрастное яйцо и остался сидеть за столом. Но Малко, войдя, сразу понял, что полковник с трудом скрывает страх. Его полные мягкие губы слегка подрагивали; было заметно, что офицер изо всех сил старается держать себя в руках и думает сейчас не только о защите отечества.

– Садитесь, – бросил он Малко.

Разговор начался с обычных банальностей. Ливан, Иордания, ранняя весна в Багдаде... Но тут Малко небрежно ввернул слово, от которого полковник вздрогнул.

Это было имя молодой китаянки, которая доставила ему такие приятные минуты и так осложнила жизнь. Хакмат не мог знать, что вскоре после его вербовки китаянке перерезали горло в результате крупного недоразумения между агентами спецслужб и что теперь она уже никого и никогда не выдаст. Поэтому упоминание имени девушки заставило полковника распрощаться с последними надеждами. Элегантный вежливый мужчина, сидевший напротив, приехал убить его. Или, в лучшем случае, навсегда лишить покоя. Хакмат решил взять инициативу в свои руки. Прежде всего – избежать серьезного разговора прямо в кабинете.

– Не согласитесь ли вы со мной пообедать? – предложил он. – Я знаю один тихий ресторанчик на берегу Тигра.

Малко согласился. Он тоже предпочел бы более спокойное место.

Когда полковник встал, Малко заметил его грузную фигуру, небольшое брюшко и жирные складки над воротником кителя. Полковник Хакмат не был похож на бесстрашного фанатичного вояку. Не забыв свою первую неудачу, Малко решил отыграться на нем за бесплодную встречу с доктором Шавулем.

Когда они ехали по городу, полковник показал Малко площадь Аль-Тарир с ее огромными каменными фресками в древнеегипетском стиле, прославлявшими завоевания революции.

Малко оценил мрачный юмор ситуации.

Отослав водителя, они расположились за одним из столиков «Гондолы» – скромного заведения над рекой. Клиентов здесь было мало, соседние столики пустовали.

Трапеза проходила в почти полном молчании. И только когда подали мясо, полковник не выдержал и спросил:

– Зачем вы приехали в Ирак, мистер Линге?

Золотисто-карие глаза Малко остановились на гладком лице Хакмата, который безучастно смотрел на грязноватую речную воду.

– Это долгая история, полковник, – ответил Малко. – Она началась в Иордании еще семь лет назад. Офицер сделал вид, что не понимает.

– Вы были в то время в Иордании? – спросил он. Ресторанное карри вдруг показалось ему совершенно безвкусным. Ему не хотелось верить, что все начинается сначала...

– Нет, это вы были в Иордании, – мягко поправил Малко. – Вы познакомились там с людьми, которые, насколько мне известно, оказали вам кое-какие услуги. Я приехал в Ирак, чтобы, в свою очередь, кое о чем попросить вас.

Полковник Хакмат поиграл вилкой, взглянув на свои «мерседес», где прохаживался по тротуару его водитель. Что если пригласить незнакомца на прогулку и застрелить его в пустыне за городом?.. Но нет! Вслед за ним обязательно приедут другие.

– Я не понимаю, что вы хотите этим сказать, – произнесен. Ему удалось сохранить на лице выражение благородного спокойствия, но его правая рука неловко застыла у кармана, а на виске отчаянно пульсировала вена.

Малко пристально посмотрел в его глаза. Ему стало немного жаль этого иракского офицера. Он, пожалуй, неплохой человек. Просто его погубила жажда «красивой жизни».

– Полковник, – сказал Малко, – то, с чем я пришел, неприятно и опасно как для вас, так и для меня. Несколько лет назад вы работали на чужую разведку. В то время на вас собрали соответствующий материал и затратили большие деньги, почти ничего не требуя взамен. Будем говорить, что это было своеобразным капиталовложением. Сегодня те, кто вам помогал, хотят, чтобы вы оправдали прошлое капиталовложение. Разумеется, все это останется между нами.

В голове у полковника гудело. Происходящее было страшнее любого ночного кошмара. Этот хорошо одетый тактичный человек олицетворял собой смерть.

– Что будет, если я откажусь? – сдавленным голосом спросил Хакмат.

Малко отвернулся. Все же его ремесло отвратительно!

– Это будет не лучшим решением. Как я уже сказал, на вас имеется досье. Достаточно компрометирующее. Оно существует в нескольких экземплярах. Один из них может случайно попасть в руки вашего правительства через какое-нибудь иракское посольство, – добавил Малко, давая понять, что убийство полковнику не поможет. – Я бы этого не хотел, но, к сожалению, вынужден заручиться вашим согласием, так как нуждаюсь в помощи.

Что именно ему нужно от Хакмата, Малко собирался сказать в последнюю очередь. Его «клиент» был уже достаточно хорошо подготовлен и наверняка сделал свой выбор не в пользу военного трибунала.

Внезапно полковник потерял самообладание. Его гладкое безмятежное лицо вдруг сморщилось, агрессивно выпяченный подбородок поник. За считанные секунды он превратился в усталого старика, от чьей былой надменности не осталось и следа. Седина его стала выглядеть какой-то неряшливой, элегантный китель повис мешком.

– Мне нужно все это обдумать, – обреченно произнес Хакмат.

– Я понимаю, – безжалостно ответил Малко, – но у меня мало времени. Как бы нам с вами не опоздать...

Он оплатил счет: пожалуй, этот обед уже достаточно дорого обошелся полковнику.

Подходя к водителю, Хакмат снова надел прежнюю маску высокомерного римского патриция. Малко сел рядом с ним на заднее сиденье. До самого «Багдад-отеля» никто не проронил ни слова. Прежде чем выйти из машины, Малко непринужденно предложил:

– Вы позволите мне заехать за вами завтра утром? Теперь я хочу в знак благодарности пригласить вас на обед.

– Отлично, – сказал полковник. – Значит, завтра, в это же время.

* * *

Хакмат вернулся в свой кабинет, но пробыл там недолго. Ему предстояло присутствовать на тренировочных учениях коммандос из «Эль-Фатах» на окраине Багдада, и на улице его уже ждал русский джип. Всю вторую половину дня, пока вокруг трещали автоматные очереди, он размышлял над возникшей проблемой.

В серьезности намерений своего собеседника он не сомневался ни на секунду. Шутки ради так не рискуют. Полковник мысленно ухмыльнулся: он был единственным, кто знал о присутствии в Багдаде американского агента.

Можно сделать выбор из нескольких вариантов.

Самое глупое – избавиться от своего мучителя насильственным методом. Но это бы лишь отсрочило расплату на несколько дней или недель: в случае исчезновения этого американца последовало бы разоблачение или приехал бы другой агент.

Незнакомца можно отдать под арест, сказав, что тот пытался подкупить его. Но у Хакмата не было доказательств, и дело окончилось бы тем же.

В четыре часа ему пришло в голову позвонить своему другу, майору безопасности, которому он спас жизнь во время одного из путчей. Майор поймет его, но вряд ли сможет помочь. Военно-воздушные силы находятся под особым надзором правительства, и в лучшем случае Хакмата ожидает двадцать лет тюрьмы.

Для его возраста это слишком много!

Наконец, можно подчиниться и сделать то, о чем просит незнакомец. На ближайшее будущее это сулит безопасность. Но вместе с тем – страх. Он будет дрожать всякий раз, когда у него в кабинете зазвонит телефон. После этого человека появится другой, за ним – третий. Полковник знал, что такое разведка. Он не такая уж важная персона, чтобы его беречь. Он будет выжат, как лимон. До последней капли.

А потом – пуля в затылок.

Хакмат не чувствовал в себе достаточно сил для того, чтобы вести двойную игру.

Стряхнув оцепенение, он поздравил добровольцев из «Эль-Фатах» с успешным окончанием учений и заклеймил напоследок израильский империализм. Затем сел в свой джип, по-прежнему теряясь в догадках. Ничего – до Багдада ехать целый час; и по пути он во что бы то ни стало найдет решение.

Но чем ближе он подъезжал к городу, тем меньше ясности было в его мыслях. Пистолет Токарева оттягивал ему карман, и снова пришла мысль, не пустить ли себе пулю в лоб. Но и это невозможно: самоубийство привлечет внимание службы безопасности, и там немедленно обнаружат связь между его смертью и утренним визитом иностранца. Американского агента заставят заговорить, и в результате пострадает семья полковника. Их выселят из комфортабельного коттеджа, в котором они живут всего за восемь динаров в месяц, в офицерский квартал, и дочери не смогут закончить учебу.

Наступал вечер, и он включил фары, подъезжая к одному из контрольных пунктов. Постовой подобострастно отдал ему честь. Чуть дальше Хакмату пришлось резко свернуть на обочину, пропуская мчавшийся с бешеной скоростью военный грузовик. На мгновение забыв о своих невзгодах, он с проклятиями выровнял машину.

И вдруг его охватило спокойствие: он нашел решение своих проблем. Решение невероятно трудное, но мужественное и обещавшее наименьшие потери.

Он вздохнул и выбросил пистолет в окно. Потом его найдет какой-нибудь крестьянин и продаст за баснословную цену: оружие в Багдаде ценилось на вес золота.

Передним, параллельно железной дороге Багдад – Басра, уходила вдаль длинная прямая полоса. Затем дорога сворачивала вправо, где начинались городские строения.

Он плавно нажал на акселератор. Джип увеличил скорость до восьмидесяти километров в час. В машине все дребезжало: она не была рассчитана на такую скорость. Хакмату еле удавалось удерживать ее на дороге. Несмотря на то, что в эту минуту его никто не мог видеть, лицо полковника снова сделалось непроницаемым, лишь слегка отвисла нижняя губа.

Пока что дорога впереди была пуста. Он ни о чем больше не думал. Но вот вдали показались фары встречного автомобиля. По их расположению полковник понял, что впереди грузовик. Это его вполне устраивало. Он слегка отклонился назад, держа руль двумя пальцами.

Грузовик был уже в сотне метров от него. Хакмат медленно повернул руль влево и закрыл глаза.

Он не мог смотреть в лицо смерти.

* * *

После десятиминутного разговора, состоявшегося почти из одних жестов, Малко наконец понял, что накануне вечером полковник Абдул Хакмат попал в автомобильную катастрофу и погиб.

Говоривший с ним офицер смотрел на него без подозрения. Джип полковника Хакмата столкнулся по дороге в Багдад с овощным грузовиком. Водитель грузовика тоже погиб. Нелепая трагическая случайность...

Малко выразил свои соболезнования и пешком побрел к площади Аль-Тарир, скрежеща зубами от злости и бессилия.

В своих расчетах разведка нередко забывает о том, что имеет дело не с машинами, а с живыми людьми.

Ловушка, расставленная полковнику Хакмату, была безупречной. Настолько безупречной, что он не нашел иного выхода, кроме смерти. Так лабораторные крысы, запутавшись в безвыходном лабиринте, предпочитают погибнуть, чтобы положить конец своим мучениям.

И к довершению Малко не был уверен, что перед смертью полковник не принял решение отомстить ему.

Глава 9

– Странно, странно, – пробормотал генерал Латиф Окейли. Перед ним лежало донесение об обстоятельствах катастрофы, которая унесла жизнь полковника Абдула Хакмата. Подобный документ никогда не оказался бы в его кабинете, если бы глава службы безопасности не потребовал подробного донесения обо всех, с кем встречался австрийский журналист.

И вот, встретившись с ним, полковник Хакмат в тот же день умирает. Правда, вполне объяснимой смертью. И все же – такое совпадение!

А в профессии генерала Окейли случайных совпадений не было. Он немедленно приказал принести секретное досье полковника Хакмата. Однако досье ничего не разъяснило. Это был образцовый, ничем себя не запятнавший офицер.

Еще не имея никаких доказательств, генерал, однако, уже почти не сомневался, что журналист в действительности является агентом разведслужбы. Но вместе с тем Окейли вынужден был признать, что не имеет пока ни малейшего понятия о цели его пребывания в Багдаде.

В действиях австрийца не было никакой видимой логики, и это сильно раздражало иракского генерала. В то же время он возбужденно потирал руки: наконец-то ему представилась возможность разоблачить настоящего шпиона!

Окейли снял трубку и приказал соединить его со штабом службы безопасности баасистов. Он питал к ним глубочайшее презрение, но они имели более многочисленный штат сотрудников, и в данном случае партийцы могли ему пригодиться. Услышав на другом конце провода голос нужного человека, он изложил ему свою проблему и закончил словами:

– Я хочу, чтоб вы приставили к этому иностранцу своего надежного человека. Пусть его хорошенько прощупает...

Правда, этим уже вовсю занималась Амаль Шукри, но в таких делах излишний контроль никогда не мешает.

Баасист пообещал взяться за дело немедленно.

Затем генерал Окейли вызвал лейтенанта Махмуда из оперативного отдела – замечательного молодого офицера, прекрасно говорящего по-английски и по-немецки.

– С этой минуты, – начал генерал, – ты – водитель такси...

Как только офицер ушел, Окейли написал краткую записку с требованием указать фамилии подозрительных лиц, с которыми за последний месяц встречался курд Джемаль Талани: баасисты и полицейский директорат были осведомлены об этом лучше его.

Генерал Окейли решил применить к Малко метод, который в органах контрразведки называют «длинной привязью». Подозреваемого не арестовывают, но ведут за ним постоянное наблюдение, чтобы раскрыть все его связи.

Но у этого метода был один недостаток: разведчик мог довести задание до конца и ускользнуть прямо из-под носа.

Но генерал был уверен в себе и не побоялся рискнуть: покинуть пределы Ирака было не так-то просто.

Помимо всего прочего, он составил приказ, который предстояло довести до сведения работников всех авиакомпаний: им категорически запрещалось предоставлять место господину Малко Линге на любой рейс из Багдада до получения следующего распоряжения.

Мышеловка захлопывалась.

Перечитывая рапорты о деятельности «журналиста», генерал не сомневался, что тот рано или поздно себя раскроет. Окейли отдал бы свое месячное жалование, чтобы поскорее узнать, что ему нужно в Ираке. Допрос доктора Шавуля, разумеется, ничего не дал.

Вздохнув, генерал Окейли нажал на кнопку звонка и попросил дежурного принести чай.

* * *

Малко вышел из такси в сотне метров от здания телерадиоцентра: в целях безопасности вооруженные постовые энергично отгоняли все машины, норовившие остановиться у парадного входа.

Малко чувствовал себя очень неуютно. После смерти полковника Хакмата он ожидал массового преследования сыщиков, но ничего не произошло. Ему даже никто не позвонил.

Накануне он встретился с Амаль в доме ее подруги. Их флирт был таким же бурным, как и в прошлый раз; она даже согласилась снять блузку, которая, впрочем, была почти прозрачной. Потом они говорили о том, о сем... В этот раз беседа получилась более доверительной. Девушка призналась ему, что не спешит выходить замуж и что ей скучно в Багдаде. Амаль мечтала поехать в Бейрут. Они поговорили об Австрии, о профессии журналиста. Амаль часто встречалась с репортерами на дипломатических приемах. Она посетовала на то, что представители Ирака пользуются неважной репутацией у иностранцев. Малко заверил, что лично она делает очень многое, чтобы рассеять его нелестное впечатление.

Малко стоило большого труда скрывать свое беспокойство. Молчание иракцев означало одно из двух: либо они и впрямь ни на что не годятся, либо следят теперь за каждым его шагом. В довершение всего после гибели этого полковника никто уже не мог сообщить ему дату казни Виктора Рубина, составлявшую главное звено его плана. Заговорить об этом с Амаль он еще не решался, хотя уже приблизительно представлял, как она может ему помочь.

Поэтому он и попросил разрешения посетить здание телерадиоцентра. К крайнему удивлению, ему сразу же дали зеленый свет. Слишком быстро, подумал Малко, выйдя полчаса назад из министерства. Обычно тамошние чиновники бывали более недоверчивы. Но сегодня его встретили почти дружеским рукопожатием, не забыв о традиционной чашке столь же горячего, сколь и ароматного чая.

Через два часа ему предстояло ехать со струнным квартетом на развалины Ниневии. Письмо Теду Хейму еще не было написано. Малко дожидался последнего момента. Он старался все организовать как можно лучше, даже не зная даты казни. Если ему вообще суждено было ее когда-либо узнать! «На худой конец, курды получат неплохой запас оружия», – философски подумал он, проезжая по мосту через Тигр.

Не заметить здание телецентра было просто невозможно. С обеих сторон от входа стояли танки, ощетинившиеся пулеметами.

Малко направился к будке пропускного пункта, набитой уголовного вида штатскими, и назвал себя, покосившись на огромную карикатуру, изображавшую четырех повешенных, – в том числе одного с черной повязкой на глазу. Директора уже успели предупредить о его приходе. Два агента проводили Малко в директорский кабинет. В коридорах корпуса и окружавших его скверах слонялись бесчисленные «сотрудники».

Директор национальной телерадиокомпании оказался высоким худым иракцем со светлыми глазами, с трудом изъяснявшимся по-английски. В его кабинете сидели на диване несколько человек. При появлении Малко директор указал им на дверь, и они боязливо поспешили к выходу.

Первым, что бросалось здесь в глаза, был лежащий на столе русский автомат «АК-47» с подсоединенным магазином. «Необычное пресс-папье», – подумал Малко. Директор поймал его взгляд и любовно погладил приклад автомата.

– Мы должны быть бдительны, – пояснил он, словно опасался, что из-под стола вот-вот выскочит сам Моше Даян.

Шторы на окнах кабинета были тщательно задернуты, и создавалось впечатление, что он расположен в подземелье. На стенах висели неизменные плакаты «Эль-Фатах». Они, словно навязчивая идея, повсюду преследовали Малко.

После первых же произнесенных фраз Малко понял, что директор хочет только одного: поскорее от него избавиться. Это его вполне устраивало. Он попросил своего высокопоставленного собеседника предоставить ему провожатого для осмотра теле– и радиостудии.

Спустя пять минут он уже шагал по коридору в сопровождении громадного детины, переросшего свою офицерскую форму ровно на два размера. Тот не понимал ни слова по-английски и был запрограммирован как робот на выполнение его «миссии».

Экскурсия не представляла ровно никакого интереса. Это был самый обычный телецентр, разве что победнее. Зато дикторы, сообщая любую, самую банальную политическую новость, впадали в настоящую истерику. Пара выстрелов с берега реки Иордан приобретала характер героической эпопеи, и дикторы не скупились на гортанные восклицания и проклятия с неизменным припевом «смерть Израилю!». Даже сидя наедине со своими микрофонами, они не на шутку распалялись и грозно вращали глазами.

Малко уже начинал было сомневаться, что это посещение что-нибудь даст ему, когда провожатый открыл перед ним дверь небольшой студии. Малко едва сдержал улыбку радости. Амаль сортировала пластинки. На ней было трикотажное платье, которое с честью выполняло свое высокое предназначение – подчеркнуть ее женские достоинства. Офицер сразу перестал торопиться и пялился на нее во все глаза. Видимо, обтянутая фиолетовым платьем грудь Амаль заставила его забыть даже о преступлениях израильской военщины.

Девушка обернулась и увидела Малко. Он не предупреждал ее о своем визите. Она улыбнулась ему вымученной улыбкой, поставила на проигрыватель пластинку и устроила кошмарную какофонию, включив по ошибке не ту скорость. Лейтенант громко засмеялся и многозначительно подмигнул Малко.

Посещение закончилось молчаливым рукопожатием у будки пропускного пункта. Малко пешком зашагал обратно.

У него появилась идея. Ее осуществление требовало большой ловкости, но на сегодняшний день это было, пожалуй, единственным решением поставленной перед ним задачи, если, конечно, его надеждам суждено оправдаться...

* * *

...Малко давно уже мечтал о мягких сиденьях «шевроле», но Мишель, держа в руке археологический справочник, осматривала каждый камень с таким вниманием, словно малейшее упущение грозило ей немедленной смертью. Они уже четвертый час бродили по развалинам Ниневии под довольно милосердными солнечными лучами. Каждый их шаг поднимал облачко желтоватой неосязаемой пыли, предательски проникавшей в легкие. Струнный квартет, держась плотной кучкой, методично ощупывал каждый обломок древних построек. Они отмахали уже добрый десяток километров. И всякий раз, когда Мишель совершала робкую попытку приблизиться к Малко, из-за соседней колонны выскакивала контрабасистка и тащила ее к очередному барельефу, словно он грозил вот-вот упорхнуть. Наконец они добрались до конца осмотра и вновь увидели свою машину. К удивлению и беспокойству Малко, водитель на протяжении всей экскурсии не отходил от них ни на шаг. Можно было подумать, что он посвящает свободное время изучению древней Месопотамии. У водителя была подтянутая фигура и худое лицо с тонкими черными усиками. Каждый раз, когда Малко смотрел в его сторону, он широко улыбался.

Однако Малко берег свои чары для Мишель: несмотря на внешнюю сдержанность, она время от времени бросала на него довольно многозначительные взгляды. Золотисто-карие глаза неизменно отвечали ей таким же немым посланием. Она заметно благоволила к нему и вселяла надежду, что согласится выполнить его просьбу – сущий пустяк! – отвезти в Бейрут письмо и отдать его одному человеку.

Музыкантше, конечно, не стоило объяснять, что в письме содержится заказ на оружие, план расположения тюрьмы Баакуба и еще несколько сведений, которые, попав в руки иракцев, могли превратить весь Ближний Восток в пылающий факел.

Письмо несомненно обещало Теду Хейму и многим другим стойкую головную боль. Но ведь Уолтер Митчелл сам говорил: «все средства хороши». Вот пусть на деле и подтвердит свои слова.

Все приготовления требовали строжайшей тайны, поскольку работников собственной разведки, в отличие от простых граждан, иракские власти все же выпускали за пределы страны.

А если письмо не дойдет до адресата, Виктора Рубина не спасет уже ничего. Попади письмо в руки иракцев – Малко не дал бы за свою жизнь и динара... Который, к тому же, не считался особо твердой валютой. Письмо нужно было отдать Мишель в самый последний момент: навязчивое внимание водителя-археолога Малко очень не нравилось.

Вдоволь наглотавшись исторической пыли, Мишель благодарно посмотрела на Малко, игнорируя гневные взгляды контрабасистки.

– Вы подарили нам замечательную прогулку, – сердечно сказала она. – Я всю жизнь мечтала увидеть Ниневию...

– Я тоже, – мастерски соврал Малко. – Ас вами это было вдвойне приятно.

Щеки Мишель слегка порозовели. Малко поспешил развить свой у спех:

– Что если нам поужинать вместе?

Мишель указала на остальных участниц квартета:

– Я не могу: они обидятся...

– Ну пожалуйста! – умоляюще сложил руки Малко. – Ведь вы завтра уезжаете.

– В том-то и дело, – опустила глаза Мишель. – Лучше мне с вами поменьше встречаться, не то я буду слишком часто о вас думать...

Но тут из-за развалин показалась недремлющая контрабасистка, и Мишель поспешно забормотала что-то о барельефах.

Конечно, Малко мог попросить ее отвезти письмо в Бейрут «одному знакомому», но нужно было помнить об иракской таможне. Мишель ничего не умела скрывать. Если ей станут задавать вопросы – все пропало.

Но с другой стороны, если она будет готова отдать письмо первому встречному – это еще хуже.

Малко никак не мог выбрать меньшее из этих двух зол.

В пять часов они наконец выехали в обратный путь. Малко то и дело ловил в зеркале взгляд водителя, внимательно наблюдавшего за пассажирами заднего сиденья. Контрабасистка сидела впереди. В какой-то момент Малко взял Мишель за руку. Водитель тут же быстро посмотрел на него, и Малко искренне обрадовался: теперь его интерес к струнному квартету имел официальное объяснение...

Временами ему была невыносимо противна эта его двойная жизнь, когда все слова следовало тщательно взвешивать, когда истинные чувства подменялись притворством, когда опасность давно превратилась в будничную и привычную вещь.

Выйдя из машины у входа в отель, он понял, что все летит к черту. На глазах у их внимательного водителя Мишель протянула ему руку:

– Прощайте, мы больше не увидимся. Сегодня вечером – концерт, а завтра в восемь тридцать утра наш самолет вылетает в Бейрут.

– А после концерта?..

Она покраснела, как пион:

– Ну... лягу спать, разумеется!

Тут к своему дирижеру угрожающе устремилась контрабасистка, и Малко понял, что лучше отступить.

– И все-таки мы с вами еще встретимся, – таинственно пообещал он напоследок.

* * *

Джемаль и Малко сидели в «Али-Бабе» за бутылкой пива. Курд предлагал съездить к египтянкам, но Малко решил, что если уж убивать время, так лучше в дансинге. Концерт заканчивался в одиннадцать вечера, но после него Мишель еще должна была идти на официальный прием.

– Поосторожнее с девчонками, – предупредил Джемаль. – Они берут тридцать долларов только за то, чтобы посидеть с вами за одним столиком.

На сцене один за другим исполнялись различные виды танца живота. Различия, впрочем, состояли главным образом в размерах и цветовых оттенках животов. У их столика некоторое время вертелись две или три девушки, но, видя несговорчивость клиентов, вскоре исчезли.

По молчаливому согласию Малко и Джемаль не заговаривал о Черной Пантере. Джемаль даже не спросил, чем закончилась встреча. Осторожность и еще раз осторожность!..

Вдруг прямо к Малко направилась какая-то пышная особа. Он оглядел узкое зеленое платье и странное лицо с огромным ртом, слегка приплюснутым носом и вызывающе накрашенными раскосыми глазами. Это было воплощение животной чувственности. Там, где проходила эта женщина, потрясенные посетители сразу смолкали. Она вполне профессионально, на манер эстрадных танцовщиц, виляла бедрами.

Остановившись напротив Малко, женщина обратилась к нему по-английски:

– Меня зовут Шело. Давайте потанцуем?

Вспомнив прейскурант, Малко вежливо отказался: он не хотел понапрасну разорять ЦРУ. Но женщина не уходила.

– Бесплатно, – пояснила она. – Вы ведь иностранец.

Джемаль с завистью глянул на Малко и подтолкнул его локтем:

– Ты ничем не рискуешь. Даже наоборот. Тебе крупно повезло: это самая красивая девушка во всем заведении.

Малко поднялся и обреченно побрел на танцевальную площадку. Оркестр играл совершенно невообразимую мелодию. Это была какая-то дикая смесь джерка[10] и танго. Шело внесла значительный вклад в область развития танца живота: она попыталась исполнить его в паре с Малко. Получилось очень интимно! Пухлые губы девушки напоминали своими очертаниями редкий экзотический цветок, а крепкие дешевые духи, видимо, предназначались для полного разгрома противников. На секс-бомбу она, конечно, не тянула, но равнодушными, похоже, оставляла немногих.

Это была здоровая самка, которую хотелось ублажить прямо здесь, у колонны ресторана.

Шело наверняка почувствовала замешательство Малко, потому что еще плотнее прижалась к нему и хищно обнажила зубы:

– Я вам нравлюсь? Я кубинка.

Кубинка в Багдаде?!

Малко припомнил все, подобающие случаю, общие фразы, но Шело не отставала. Ее цепкости могла бы позавидовать взрослая рыба-прилипала. Каждый раз, опуская глаза, он видел в сантиметре от своего лица ее чувственную, многообещающую мордашку.

– Если хотите, чтобы мы встретились у меня в номере, – прошептала она, – заплатите пять динаров метрдотелю, и он меня отпустит. Я живу в «Амбассадоре». Дадите еще динар портье, и он скажет, где меня найти.

Малко тактично отклонил предложение, зато задал Шело несколько вопросов о багдадской жизни. Она тут же принялась вдохновенно ругать социалистический строй. Это звучало точь в точь как заученный монолог доктора Шавуля, только совсем в обратном плане.

Вот, значит, почему красавица Шело проявляла к нему такой интерес: она самый обыкновенный провокатор! Малко на мгновение захотелось этим воспользоваться – она того стоила, – но он тут же передумал. Это показалось ему несерьезным.

– Я с вами не согласен, – резко заявил он, не моргнув глазом. – Я считаю, что Ирак – истинно демократичная страна. Иначе вы были бы сейчас в другом месте. За высказывания против существующего строя!

Это замечание повергло танцовщицу в глубочайшее раздумье. Она почти перестала двигать животом и глубокомысленно наморщила лоб. Но оркестр смолк раньше, чем она успела что-либо понять. Малко галантно проводил ее к столику, поклонился, вернулся к Джемалю и обо всем рассказал ему. Курд проворчал в ответ:

– Надо было тебе пойти с ней в отель, трахнуть ее, а потом отделать как следует, чтобы знала как доносить... Жаль, что она не одна. Видел того скрипача в темных очках?

Малко видел. В огромных ручищах музыканта скрипка казалась игрушечной, а темные очки и бритый наголо череп выглядели и вовсе не по-концертному.

– Ну и что же?

– Он тоже стукач, – с отвращением сказал курд. – Он и не думает играть: только прислушивается, о чем шепчутся на танцплощадке...

Очень мило, – подумал Малко. – Музыкант-стукач – такого он еще не встречал.

– Бедняжка Шело, – проговорил он. – Наверное, отрабатывает свое разрешение на занятие проституцией...

Прекрасная Шело больше не подходила к их столику. Малко еще несколько раз замечал среди танцующих ее зеленое узкое платье. Он не мог понять, что заставляет такую женщину прозябать в Ираке. Если уж на то пошло, за границей на такую сексуальную девушку клюнул бы не один толстосум... Конечно, при условии, что она не окажется полной идиоткой.

За четверть часа до полуночи Малко оплатил счет. Пора было уходить. История с Шело говорила о том, что ему следует удвоить осторожность.

* * *

...Малко вышел в коридор, оставив дверь номера незапертой. В правом кармане пиджака лежало только что написанное письмо, казавшееся ему готовой взорваться бомбой. Как и всегда, когда ему грозила опасность, он ощущал легкое покалывание на тыльной стороне ладоней. План был готов, но огромное место в нем занимала импровизация.

Письмо жгло ему карман. Он вспомнил, как странно посмотрели на него три агента-"картежника", когда он входил в отель.

Впереди хлопнули двери лифта. Прокравшись на цыпочках по коридору, Малко едва успел увидеть, как Мишель прошла в свой номер.

Он подождал с полминуты и устремился вперед. Сейчас его никто не должен был видеть. Малко негромко постучал в дверь француженки. Она, видимо, решила, что пришла одна из ее подруг, поскольку дверь сразу же распахнулась. У Мишель вырвалось негромкое восклицание.

– Что вы здесь делаете?

В ее голосе прозвучало больше удивления, нежели упрека. В синем вечернем платье с аккуратной косметикой на лице она выглядела довольно впечатляюще. Малко почти не покривил душой, когда, поцеловав ей руку, объявил:

– Вы просто неотразимы! Вот такой я и хотел вас увидеть перед расставанием.

И он проскользнул в номер, прикрыв за собой дверь. Мишель попятилась, бормоча: «Вы с ума сошли! Уходите немедленно».

Но когда Малко уселся в глубокое кресло, она покорно устроилась напротив него. Он чувствовал, что француженка смущена и растеряна. Она, чувствовалось, не из тех, кто привык принимать у себя мужчин.

– Уходите, я хочу спать, – сказала она.

Малко встал, поднял ее за руки и заключил в объятья. Ее поцелуй получился неумелым, но руки мягко обвились вокруг его шеи. Затем она отвернулась и спросила:

– Зачем вы меня целуете?

Малко редко задавали такие идиотские вопросы. Не найдя, что ответить, он предпринял новую попытку. На этот раз она прижалась к нему более доверчиво, но тут же нервно отстранилась:

– Я не хочу ложиться с вами в постель. Идите к себе.

– Помилуйте, да у меня такого и в мыслях не было! – сказал Малко.

И это была чистая правда. Он думал только об одном: как переправить за границу письмо. Его план, несмотря на внешнюю сложность, обещал почти стопроцентный успех.

– Зачем вы здесь? – почти жалобно спросила Мишель. – Мы с вами не подходим друг другу.

Малко почувствовал, что сам себе противен.

– Я хотел увидеть вас, – и его глаза посмотрели так нежно, что она сама приблизилась и положила голову на его плечо. Малко старательно поцеловал ее.

– Довольно, – прошептала она, высвобождаясь из его объятий. – Теперь уходите. Мне нужно раздеться.

Малко указал на дверь ванной:

– Пожалуйста, снимайте свое замечательное платье. Клянусь, я не буду пытаться воспользоваться этим. Я просто хочу побыть с вами еще немного.

Мишель помедлила. Малко молча молил Бога, чтобы она согласилась. Иначе он стал бы себе противен еще больше.

– Значит, клянетесь?

– Клянусь.

Француженка скрылась в ванной и щелкнула замком, на что Малко очень надеялся.

Когда она, завернувшись в розовый пеньюар, появилась в комнате вновь, Малко встал с кресла и взял у нее из рук вечернее платье.

– Я даже помогу вам собрать вещи, – сказал он весело.

Сложив платье, он аккуратно уложил его в чемодан. Мишель растроганно наблюдала за ним. Потом сказала:

– Я еще никогда не встречала такого вежливого мужчину, как вы...

Появление Малко всколыхнуло ее монотонную, размеренную жизнь.

– Я никогда вас больше не увижу, – печально произнесла Мишель.

– Почему же? Я как раз собирался попросить вас позвонить в Бейруте моему хорошему другу. Он вам все обо мне расскажет.

– О да, конечно! – обрадовалась она, едва не захлопав в ладоши.

Малко записал ее парижский адрес и дал номер телефона Теда Хейма. Она нацарапала его в своем блокноте.

– Позвоните, как только приедете, – попросил Малко. – Он будет рад.

– Не сомневайтесь, обязательно позвоню, – ответила Мишель, глядя на него блестящими глазами.

Прежде чем открыть дверь, они еще раз поцеловались. Мишель раскраснелась, как школьница во время первого свидания. Обхватив руками голову Малко, она вдруг заметила:

– У вас какой-то грустный вид. Что с вами?

– Ничего, – сказал Малко, – просто ностальгия. Уехать бы с вами...

В коридоре не оказалось ни души. Малко сразу же лег спать, приняв снотворное, чтобы ни о чем не думать. Машина была запущена.

* * *

...Тед Хейм поднял трубку. Звонила какая-то женщина. Она отвратительно говорила по-английски и упорно коверкала его фамилию. Он уже собирался было нажать на рычаг, когда вдруг уловил, что женщина упомянула имя Малко.

Хейм чуть было не оборвал провод. От Малко ничего не было слышно уже десять дней. Зато из Вашингтона каждое утро присылали шифрованную телеграмму, где требовали дать отчет о событиях.

– Как вас зовут? – медленно и громко спросил он. – Где вы находитесь? – Чтобы облегчить ей задачу, он перешел на французский.

Через пять минут Тед Хейм был на грани инфаркта. Он выяснил, что Мишель приехала из Багдада, что она встречалась с Малко, что Малко просил ее позвонить своему лучшему другу Теду. И все. И все! Хейм ровным счетом ничего не понимал.

– Может быть, он говорил что-нибудь еще? – в десятый раз спросил американец.

– Нет, больше ничего, – ответила Мишель в полной растерянности. Она никак не могла взять в толк, почему это друг Малко так разнервничался.

– Лучше бы уж тогда открытку прислал! – в бешенстве прорычал Тед.

– Пардон?

В голосе Мишель слышалось такое искреннее недоумение, что Хейм вдруг обо всем догадался.

– ...твою мать! Какой же я мудила! – сказал он вслух, но, к несчастью, позабыл прикрыть ладонью трубку.

– О!..

Последовал сухой щелчок, затем короткие гудки. Мишель не любила грубиянов.

Секунду Тед Хейм молча таращился на телефон. Затем издал дикий вопль, смел со стола бумаги и обхватил голову обеими руками. Где-то в огромном Бейруте была девушка без имени, которая привезла важные новости о Малко и которую он только что спугнул.

Оставалось одно: ездить по всем отелям Бейрута и искать француженку, прибывшую утром из Багдада.

– Ясмина! – заорал Хейм. Вошла секретарша-ливанка, обеспокоенно взглянув на его багровое лицо.

– Садитесь на телефон, – приказал Тед. – Если позвонит женский голос с французским акцентом, говорите с этой женщиной так, словно она – сама царица Савская. Скажите, что я невежа, грубиян и алкоголик и что я припадаю к ее ногам, только запишите ее фамилию и адрес!

Радуясь столь правдивым и самокритичным признаниям шефа, секретарша пообещала, что с боевого поста ее смогут согнать только землетрясение и израильский десант.

Тед как безумный рванулся на поиски, которые пришлось вести довольно открыто, рискуя привлечь пристальное внимание ливанской контрразведки: после операции «Фантом» она без того питала к нему повышенный интерес.

Мишель перезвонила через час. Желание поговорить о Малко одержало в ней верх над возмущением, однако она пообещала себе когда-нибудь высказать Малко все, что думает о его друзьях. Ясмина отлично справилась со своей задачей, заверив ее, что Тед на грани нервного припадка.

Как только позвонил Хейм, секретарша сообщила ему номер комнаты Мишель в «Бристоле», старом отеле, расположенном в самом центре Бейрута. Через пятнадцать минут американец, держа наизготовку, точно дубину, огромный букет роз, уже стучал в дверь номера француженки. Розы произвели желаемый эффект. У Мишель создалось впечатление, что с момента встречи с Малко она живет в волшебной сказке.

Но Тед Хейм не оставил ей времени на лирические воспоминания.

– Я оценил вашу осторожность во время разговора по телефону, – сказал он, – но ведь Малко наверняка передал вам что-то для меня?

Мишель непонимающе посмотрела на него.

– Да нет, просто просил позвонить, когда приеду. И все.

Внутри у Теда все клокотало. «Бывают же такие идиотки!» – подумал он.

– Малко вам ничего не давал? – терпеливо продолжал он. – Ни письма, ни записки, ничего?

Мишель встала, покраснев от возмущения. В ее голову закралось страшное подозрение: она связалась с контрабандистами.

– Послушайте, – вкрадчиво сказал Тед, – вы позволите мне взглянуть на ваши вещи? Это было уж слишком!

– Уходите немедленно, или я вызову полицию! – в бешенстве выпалила Мишель. – Бандит несчастный!

Американец раздраженно вздохнул, достал свое дипломатическое удостоверение и сунул ей под нос.

– Я дипломат, – сказал он. – Вы можете это легко проверить. И я хотел бы в вашем присутствии осмотреть ваш багаж.

Мишель окончательно растерялась. Тед вовсе не похож на тех дипломатов, с которыми ей доводилось встречаться прежде. И почему это ему так не терпится посмотреть на ее вещи?

– Да что же вы ищете, в конце концов? – спросила она.

– Не знаю, – ответил он. – Письмо или пакет... Вам устраивали личный досмотр на иракской таможне?

– Нет.

– Значит, оно где-то здесь.

И Тед, не дожидаясь разрешения, начал расстегивать ее чемодан. Француженка растерянно наблюдала за ним. Когда он принялся перетряхивать белье, она в страшном смущении отвернулась.

Спустя минуту Хейм под вечерним платьем обнаружил письмо. Разорвав конверт, он пробежал глазами три мелко исписанные страницы и взглянул на план.

– Ни хрена себе, мать его!.. – только и сказал он.

На этот раз Мишель уже не удивилась его дипломатическому лексикону.

– Вы хотите сказать, что Малко спрятал это письмо в моем чемодане? – спросила она.

– Ага, – ответил Тед.

– Зачем?

Он пожал плечами:

– Этого я вам сказать не могу. Но вы, сами того не подозревая, ему чертовски помогли.

– Но почему он сам меня не попросил? – простонала Мишель. – Я бы взяла у него что угодно!

– О таких вещах не просят, – таинственно произнес Тед. – У вас и так было бы полно неприятностей, если бы иракцы обыскали ваш багаж. Малко не мог поступить иначе, не рискуя вашей жизнью.

Мишель уже совсем ничего не понимала. Перед ней приоткрывалась дверь в странный, пугающий мир. Она смутно почувствовала, что больше никогда не увидит Малко.

– Кто такой Малко и что он делает в Ираке? – робко спросила она.

Тед уже стоял на пороге. По сравнению с маленькой хрупкой Мишель он казался просто гигантом. Но внезапно его глаза за толстыми стеклами очков приняли мягкое, понимающее выражение.

– Он вам дорог?

Она не смогла сказать «нет».

– В таком случае, – посоветовал Хейм, – лучшее, что вы можете для него сделать, – это забыть обо всем происшедшем и никому никогда ни о чем не говорить.

Он вышел, думая уже о предстоящих, более серьезных делах. Когда за ним закрылась дверь, Мишель медленно развернула вечернее платье и повесила его в шкаф. Потом она упала на кровать и заплакала так горько, как не плакала никогда в жизни.

Но Малко Мишель все же простила.

Глава 10

Малко вышел из Министерства информации и немного постоял на тротуаре Азиз-стрит, глядя на красивую девушку, проходившую по противоположной стороне улицы. Девушка выглядела довольно необычно для Багдада: черные чулки в сеточку стройная фигура, миловидное лицо и длинные волосы выгодно выделяли ее из числа других женщин Азиз-стрит, но общее благоприятное впечатление слегка портили холодные, пронзительные глаза.

За спиной Малко кто-то негромко произнес несколько слов. Он вздрогнул и чуть не отскочил в сторону. Оказалось, с ним заговорил всего лишь таксист, предлагавший услуги своей машины. Малко раздраженно вздохнул: похоже, его нервы уже никуда не годятся... Мишель увезла драгоценное письмо неделю назад. С тех пор из Бейрута не было никаких новостей. От курдов, впрочем, тоже. С Джемалем Малко виделся через день, но их встречи носили однообразный и бесполезный характер. Они уже успели обойти все злачные места и притоны Багдада, а также еще раз побывали у египтянок, чтобы не терять это удачное прикрытие в ожидании следующей встречи с Черной Пантерой.

Малко опасался, как бы партизанка не уехала на север, ни о чем ему не сообщив. Джемаль утверждал, что никак не может с ней связаться и что она должна первой дать о себе знать – якобы с тем, чтобы сопроводить Малко в Курдистан. Проводя время в пассивном ожидании этого события, Малко начинал понемногу сходить с ума от беспокойства и нетерпения.

Каждый из его дней был отмечен двумя визитами: утром – в Министерство информации и вечером – в дом, где он встречался с Амаль.

Малко нашел предлог задержаться в Багдаде на неопределенное время: он попросил официального разрешения съездить на север страны. Это спасало его от безделья в утренние часы. Изо дня в день церемониал повторялся с неизменной точностью: прибытие в кабинет № 67, теплые рукопожатия, чай, извиняющиеся улыбки. Нет, разрешение еще не готово... Но господин Рашид (или Омар, или Эурия) как раз сейчас этим занимается, и если господину Линге угодно немного подождать... Ожидание длилось от одного до трех часов. Потом дежурный делал самое что ни на есть безутешное лицо и просил зайти на следующий день, поскольку высокое начальство еще не подписало злополучный пропуск. Кафка, да и только...

Все было представлено воле Аллаха. При таком положении дел Малко мог запросто дожить здесь до следующей революции.

С Амаль все обстояло иначе. Эти минуты расслабления превратились для Малко в своеобразный опиум. Их двусмысленные отношения достигли устойчивого эротического равновесия. Это был поиск удовольствия ради самого удовольствия. Сейчас Амаль уже могла позволить себе полностью раздеться и лежать обнаженной в объятиях Малко. Она по-прежнему оставалась девственницей. Они говорили мало и расставались без поцелуя. Малко временно отказался от использования дикторши в своих целях. Какой в этом прок, если первая фаза операции по-прежнему висит в воздухе? Каждое утро, проходя площадь Аль-Тарир, он ожидал наткнуться на повешенных и увидеть среди них Виктора Рубина. Правда, Амаль постаралась его успокоить.

– Я тебе скажу, – пообещала она однажды вечером. – Меня обычно предупреждают об этом с самого утра, потому что в такие дни я должна ставить пластинки с военными маршами.

При таких обстоятельствах Малко успел бы разве что помолиться за упокой души Виктора Рубина, и не более того.

Его жизнь в Багдаде протекала так монотонно, что он порой начинал забывать о своем задании, недоумевая, для чего сидит в этом мрачном городе уже более двух недель.

...Стоя на тротуаре Азиз-стрит, он размышлял, как убить время. Стояла прекрасная погода, и Малко решил пойти к Джемалю пешкам. Сегодня они договаривались пообедать вместе.

Порядком сбив ноги о никуда не годный тротуар Рашид-стрит – самой старой и колоритной улицы Багдада, – он свернул на небольшую улочку без названия, где находился кабинет Джемаля. Улочка выглядела довольно странно: все здания по ее левую сторону были расколоты надвое, и выпотрошенные дома выставляли напоказ ржавые металлические балки и голые лестничные пролеты. Автор этого памятника последним революциям, видимо, пожелал остаться неизвестным.

Во времена правления генерала Кассема было решено расширить некоторые городские улицы, и рабочие бригады немедленно приступили к сносу старых зданий. Но после убийства Кассема пришедшая к власти команда социалистов сочла расширение улиц буржуазным излишеством, и работы были тут же прекращены. О реконструкции домов, разумеется, никто не позаботился.

Малко поднялся по узкой лестнице. Секретарши на месте не оказалось, и он прошел прямо в кабинет Джемаля.

Курд сидел за столом, глядя куда-то вдаль. Он встретил Малко бледной улыбкой и даже не поднялся со стула, что вовсе не вязалось с его всегдашним гостеприимством. Малко сразу понял, что случилось неладное, и испугался за свой план.

– В чем дело, Джемаль?

Курд поднял голову.

– А? Да так, ничего особенного. Просто мой брат...

– Что – брат? – не отставал Малко.

– Сегодня утром мне привезли его тело, – проговорил курд со смесью печали и ненависти. – Сказали, что умер в тюрьме. Убили его, вот что.

Малко промолчал. Курд был не из тех, кто нуждался в словах утешения. Благодарный ему за это молчание, Джемаль продолжал:

– Для тебя тоже есть новости. ОНА хочет видеть тебя как можно скорее. Сегодня вечером, если возможно.

Говоря о Черной Пантере, Джемаль никогда не называл ее по имени. Просто – «она».

Малко почувствовал себя так, словно вмиг помолодел на десять лет. Значит, оружие прибыло. Теперь оставалось только узнать день казни Виктора Рубина. Это было похоже на чудо! Он вдруг испытал к Джемалю Талани огромную благодарность. Без него Малко оказался бы в Багдаде лишь беспомощным туристом.

Курд встал.

– Поехали ко мне, – предложил он. – Договоримся насчет вечера.

* * *

Вилла Джемаля казалась как никогда холодной и унылой. В прихожей, на двух табуретках, стоял белый гроб.

Ирадж, слуга Джемаля, бросил на Малко испуганный взгляд и исчез. Малко вдруг осенила страшная догадка: что, если смерть брата служила курду предупреждением, чтобы тот держался от иностранца подальше?

– Мне с тобой лучше не ехать, – сказал Джемаль. – Так будет безопаснее. Вот что тебе предстоит сделать: у мечети Кадум будет ждать человек. Это, кстати, самое спокойное место в городе. Так вот, он предложит показать тебе город и станет ловить такси, чтобы съездить к университету. Таксист – надежный парень. Он отвезет вас на встречу.

Курд был явно подавлен гибелью брата. Чтобы хоть как-то разделить его горе, Малко спросил:

– Вы были с братом очень близки? Джемаль склонил голову.

– Он был племянником моей матери. До восемнадцати лет нас воспитывали вместе.

– Но что он такого сделал?

– Да ничего! Слишком открыто симпатизировал Барзани. Багдадские «джаши» натравили на него армейскую полицию.

Из окна комнаты Джемаля была видна радиоантенна на крыше здания службы безопасности, будто подглядывающая за ними. Малко чувствовал, что отныне Джемаль – его союзник, и уже собрался было обо всем ему рассказать, но сдержался: это означало бы подвергнуть курда неоправданной опасности. Словно угадав его мысли, Джемаль спросил:

– Наверное, скоро поедешь на север?

Малко улыбнулся.

– Может быть, Гюле меня затем и вызывает, чтобы объявить день отъезда.

– Может быть.

Босоногий Ирадж принес чай и молча удалился. Джемаль разом осушил свою чашку и встал.

– Мне нужно распорядиться насчет похорон, – сказал он.

– Если хочешь, можем поужинать вместе. Например, в «Хаммураби». Там бывают красивые девчонки. Заодно и расскажешь, как все прошло. Возьмешь такси – это заведение все знают.

Малко вышел от Джемаля со щемящим чувством в душе. На улицах царила традиционная суматоха базарного дня. Торговцы разложили свой товар – рубашки и майки – прямо на земле.

Но другой, темной стороной этой внешне оживленной жизни по-прежнему были тайные агенты, трупы в подвалах и Баакуба.

* * *

– Кретин! – взвизгнул генерал Латиф Окейли. – Он наверняка что-то такое делает! Иначе он бы здесь не торчал!

Стройный лейтенант стоял навытяжку перед шефом службы армейской безопасности, млея от испуга и сгорая от бешенства. Когда белобрысого репортера арестуют, он, лейтенант, щедро отплатит ему за эти унизительные минуты.

– Господин генерал, – сказал он как можно тверже, – клянусь Аллахом, с тех пор как вы поручили мне это дело, я зафиксировал все, чем занимался этот поганый пес.

Латиф Окейли ударил кулаком по столу.

– Плевал я на Аллаха! – заорал он.

Офицер нового поколения, он был не слишком религиозен и презирал цветистые обороты «старичков».

– Я хочу знать, что он делает!

– Ничего, – сокрушенно сказал лейтенант.

Генерал покачал головой и потряс папкой с донесениями:

– Я требую, чтобы вы еще раз проверили всех, с кем он входил в контакт. И сделали из этого выводы. Где-то обязательно должна быть зацепка. Обязательно! Я распоряжусь, чтобы вам помогала полиция. Все! Убирайтесь!

Лейтенант не заставил просить себя дважды. Как только он вышел, генерал взялся за телефон. Его злость имела и другую, не менее существенную причину. Еще два дня назад его работники перехватили шифровку из Москвы, но понять из нее смогли только то, что речь шла именно о Малко Линге. Однако же полковник Чирков до сих пор не позвонил. Не мог же генерал сказать ему, что контролирует его связь! Союзники так не поступают. Почему же, черт возьми, русский не спешит ему помогать? Он решил выяснить это напрямик.

Связь с советским посольством была в этот раз еще хуже обычного. На линии сидело не меньше двух «слухачей». Но голос советского полковника прозвучал отчетливо и тепло.

Несколько минут оба офицера ходили вокруг да около, затем генерал Окейли перешел в наступление:

– Как насчет моей просьбы, дорогой Сергеич? – спросил он, по русскому обычаю назвав полковника по отчеству.

Русский удрученно ответил:

– Из Москвы до сих пор ничего нет. Беда с этими бюрократами!

Окейли готов был его убить! В этот момент Чирков любезно поинтересовался:

– Кстати, у вас там ничего не слышно насчет Арафата и Амуна?

Наступила трескучая пауза. Окейли быстро нашелся:

– Думаю, они скоро вернутся в Багдад. Я вам немедленно об этом сообщу.

– Большое спасибо, товарищ генерал, – невозмутимо произнес Чирков.

Положив трубку, генерал Окейли поспешно схватил красный карандаш, собираясь распорядиться о немедленном освобождении коммунистических лидеров Махмуда Арафата и Фуада Амуна из лагерей Нассирия в надежде, что их еще не успели слишком сильно потрепать.

Чертовы русские, – подумал он. Даром что друзья – просто так ничего от них не получишь...

* * *

Малко так и не смог сосредоточить внимание на золоченых куполах мечети Кадум. Его и семерых японских туристов буквально осаждала толпа экскурсоводов-любителей. Он бродил на площади среди лотков с открытками, дожидаясь своего связного. Многие арабы уже предлагали ему такси, но ни один не назвал пароль.

Наконец его схватил за рукав какой-то мальчишка:

– Такси, сэр, такси до университета!

Он ничем не отличался от сотен других босоногих пацанов, вертевшихся на улицах Багдада. Малко сделал вид, что колеблется, и наконец пошел за ним к старенькому «Пежо-404».

Водитель, даже не обернувшись, нажал на газ. Малко поерзал на продавленном сиденье и стал смотреть в окно. От Багдада у него, похоже, начала развиваться клаустрофобия – невозможность связаться с внешним миром и гнетущая атмосфера скрытой опасности губительно действовали на его нервы.

Такси доехало до южной окраины города. Оставив позади мост через Тигр, они пересекли пустынный университетский квартал. Водитель неоднократно увеличивал скорость и замедлял ход, дол-то петлял по незнакомым улицам, проверяя, нет ли сзади «хвоста». Малко не мог знать, что лейтенант, увидев, что он садится в такси, прекратил преследование.

Наконец они свернули в тихий переулок и остановились. В следующую минуту открылась дверь одного из подъездов, и невидимая рука втащила Малко вовнутрь. Дверь захлопнулась, и Малко оказался в кромешной темноте.

Вокруг его запястья обвилась веревка. Сопротивляться было поздно. Малко связали по рукам и ногам и сунули в мешок, в котором, судя по запаху, раньше находилась копченая рыба. Кто-то взвалил его на плечи и понес. Малко почувствовал свежий воздух, увидел сквозь мешок неяркий свет, и через секунду его бесцеремонно сбросили на солому. Он услышал шум мотора и ощутил толчки: его куда-то везли.

Поездка длилась около получаса и сопровождалась многочисленными остановками, судя по всему, на перекрестках. Малко недоумевал, что могли означать эти новые фокусы. Это были не полицейские: те забрали бы его прямо из отеля. Но если это курды, для чего им устраивать подобный спектакль?

Автомобиль остановился, Малко опять взвалили на чьи-то плечи, но на этот раз сбросили с высоты человеческого роста прямо на твердую землю. Он вскрикнул от боли. Сразу несколько голосов заговорили по-курдски. Кто-то пнул Малко ногой, угодив в бедро.

Не успел он спросить себя, что это все значит, как послышался многозначительный щелчок взводимого курка. В затылок Малко уперся сквозь мешок твердый предмет. Не трудно было догадаться, что это такое.

Отчаянно рванувшись, он успел в момент выстрела перевернуться на спину и почувствовал на шее пониже уха нестерпимую боль. Совершенно оглохнув от грохота, он лежал и ждал нового выстрела. Его охватило ужасное ощущение собственного бессилия.

Но выстрела не последовало. Он услышал, как кто-то развязывает мешок. Затем Малко грубым рывком извлекли наружу. Он находился в подвале, освещенном неизменной керосиновой лампой. Сквозь тонкую ткань костюма до него добирался ледяной холод земляного пола.

Над ним стоял какой-то курд, державший в руке короткоствольную «беретту» калибром 9 миллиметров. Черная Пантера осыпала курда свирепой бранью. Малко видел, как шевелятся ее губы, но слов не разбирал: в ушах звенело от выстрела. Он лишь понимал, что получил отсрочку приговора.

Он окончательно пришел в себя лишь тогда, когда Гюле склонилась над ним с кинжалом в руке. Судорога страха пронзила его, но Гюле лишь перерезала веревки и выпрямилась. Курд не убирал оружие. Малко с трудом поднялся и потер онемевшие запястья. Единственным выходом из подвала был узкий коридор, у которого трое курдов играли в кости.

– Я же его предупреждала, чтобы не убивал сразу, – сказала Черная Пантера. – Отличиться решил, болван.

В ее глазах уже не было никакой мягкости, в движениях – ни малейшей женственности. Наглухо застегнутый китель придавал ей еще более суровый вид.

– За что вы хотите меня убить? – еще плохо соображая, спросил Малко.

– Оружие не прибыло, – злобно произнесла Гюле. – Вы солгали. Сегодня вечером мы возвращаемся на север. Но прежде я накажу вас за обман.

Малко охватило отчаяние. Все его усилия оказались напрасными. Надежды больше не было. Он посмотрел прямо в глаза Гюле:

– Я вам не лгал. Скорее всего, произошла какая-то заминка, Но я прошу вас подождать еще день или два. Если хотите, можете держать меня здесь.

– Как же! – фыркнула Гюле. – Чтобы через два часа здесь была вся багдадская полиция? Я знаю – вы работаете на них!

– Вы с ума сошли!

Партизанка топнула ногой. Ее желтые глаза горели неукротимым бешенством.

– У нас тоже есть свои шпионы, – сказала она. – Почему вы встречаетесь с Амаль Шукри? Она работает на полицию.

– Что?

Гюле презрительно уперлась руками в бока.

– Не стройте из себя дурачка! Эту сучку знают все. Она шлюха! Вы с ней спали, ведь так?

Он предусмотрительно уклонился от ответа. Вот, оказывается, чем объяснялось свободное поведение Амаль, ее мини-юбки и многозначительные взгляды...

– Клянусь вам, я об этом не знал, – горячо возразил Малко. – Больше того, собирался использовать ее в своих целях.

– Ее? – скривилась Гюле. – Чтобы она всех нас выдала? Нет! Сам Аллах позаботился о том, чтобы это проклятое оружие не прибыло!

Неожиданно она с далеко неженской силой ударила Малко по лицу.

– Нужно было позволить Сину убить вас на месте, – прошипела она. – Но я сделаю это сама. Сегодня. Перед отъездом. Ваши друзья не сразу вас найдут... И вы так и не получите свои десять тысяч динаров.

Малко старался не поддаваться панике.

– Побудьте в Багдаде еще немного, – умоляюще говорил он. – Я уверен, что вы получите оружие! Я работаю не на Ирак. Я – американец...

– Вы – русский, – гневно перебила его Гюле. – Вы такой же светловолосый, как русские. И такой же лживый! Я даже не хочу слушать вас! Подумать только! Ведь я вам поверила!

Она плюнула на пол и что-то крикнула по-арабски. Двое курдов бросили карты и подскочили к Малко. В мгновение ока он снова оказался связанным. Затем курды подняли крышку деревянного ящика, стоявшего у стены, подхватили Малко и опустили туда. Один из них что-то спросил у Гюле, и Малко догадался: курд интересовался, сейчас его убить или позднее. Гюле ответила одним-единственным отрывистым словом, и курды бросили в ящик два небольших мешка с землей. Затем крышку положили на место, и Малко услыхал в полной темноте оглушительный стук молотка.

Это прибивали крышку его гроба. «Милосердная» Гюле решила утопить его живым.

* * *

Лавина шифрованных радиограмм, хлынувшая из американского посольства в Бейруте, повергла ливанских контрразведчиков в глубокое раздумье. Тед Хейм потерял сон и покой. Его профессиональная совесть была глубоко задета, и он решил во что бы то ни стало исправить последствия собственного легкомыслия.

На другую чашу весов всем своим весом налегал Уолтер Митчелл. Сложный и мощный механизм ЦРУ работал в полную силу.

То, о чем просил Малко, было возможно. Нелегко, правда, оказалось собрать весь комплект в такие сжатые сроки. Первая телеграмма легла на стол одного из руководителей «Интерармко» в Вашингтоне. «Интерармко» было скромным предприятием с капиталом в пятнадцать миллионов долларов и под патронажем ЦРУ специализировалось на поставках оружия благонамеренным государствам и национальным меньшинствам.

Часом позже один из филиалов компании получил приказ доставить в тихий уголок Германии карабины «маузер» и патроны к ним. Карабины были выписаны по цене 27 долларов 95 центов за штуку с учетом доставки. Человек, выполнявший заказ, добавил по собственной инициативе двенадцать автоматических винтовок «армалит» с боевой скорострельностью 700 выстрелов в минуту и магазином в 10 000 патронов. Это было сделано, чтобы раздразнить у потребителя аппетит: испытав это оружие один раз, без него уже не могли обойтись.

С пулеметом «МГ-42» и чехословацкими базуками дело обстояло посложнее. Посидев на телефоне, исполнитель нашел пулеметы у финского торговца оружием, который уступил их по вполне приемлемой цене.

Базуки, а с ними и две тонны тринитротолуола, прибыли по довольно сложному маршруту из Италии.

Письмо Малко попало в руки Теда Хейма в среду. В субботу утром груз доставили самолетом на американскую военную базу на территории Турции. Официально – для вооружения турецкой: армии. На ящиках красовались американский флаг и рисунок рукопожатия – символ программы интернациональной помощи.

Вот здесь-то и начались настоящие трудности. Единственным способом быстро доставить оружие в Галаль была выброска с парашютом. Операция представлялась весьма рискованной, поскольку иракское воздушное пространство тщательно охранялось самолетами «МИГ-21». Оставалось сделать крюк через Иран и возвратиться в районе горных хребтов. Только так можно было доставить все оружие за один рейс, который к тому же предстояло совершить ночью.

Командующий базой потребовал от представителей ЦРУ справку с подписью вышестоящего начальника – иными словами, документ, получить который не представлялось никакой возможности: ни один генерал не хотел фигурировать в такой опасной «темной» операции. Приходилось утешать себя только тем, что командующий вообще не конфисковал оружие.

А в Бейруте Тед Хейм рвал на себе последние волосы. Неповоротливая административная машина ЦРУ наконец заработала, но делала это слишком медленно.

В начале той же недели американские военные представители в Тегеране попросили у иракцев разрешения на транзит двух старых винтовок «скайрейдеров» без вооружения. Их просьба, разумеется, была немедленно удовлетворена. На следующий день самолеты приземлились в тегеранском аэропорту Мехрабат и тут же проследовали к ангарам американских ВВС. Только очень опытный глаз мог заметить, что бортовые стрелковые средства и ракетные пусковые установки остались на прежнем месте. Но на подобную мелочь никто не обратил внимания.

Через два дня в Ирак с западного побережья Африки прибыло двое туристов. В их новозеландских паспортах против слова «профессия» стояло слово «инженер». Более точным определением было бы «инженер по вопросам мгновенной смерти».

Парни отлично зарекомендовали себя в маленькой незаметной войне, которая велась в дебрях Анголы и Замбии. Это были виртуозы пикирующих бомбардировок, способные попасть ракетой в круг диаметром пять метров на скорости 600 километров в час.

Хладнокровные и на вид безобидные ребята остановились в «Хилтоне» и принялись объедаться черной икрой.

И конечно же, совершенно случайно они повстречали на следующий день своего старого друга, занимавшего высокий пост в иерархии американских военно-воздушных сил. Тот пригласил их на воздушную прогулку над горами Курдистана.

Не менее случайно представитель ЦРУ в Иране упомянул в разговоре со своим иранским коллегой, что американское правительство выдворило из страны несколько слишком реакционно настроенных иранских студентов.

* * *

Через четыре дня после прибытия письма Тед Хейм решил все вопросы, поднятые Малко, кроме одного: оружие по-прежнему лежало на складе в Турции, и командующий базой турецкий полковник не желал идти ни на какие уступки, игнорируя умоляющие телеграммы ЦРУ.

Вот тогда Тед Хейм и вспомнил об «Эйр-Америка» – «чартерной» авиакомпании, базирующейся в Бангкоке и более чем тесно связанной с ЦРУ.

Из Бейрута снова хлынул целый поток телеграмм: сначала в Вашингтон, затем в Бангкок. На следующий день у Теда вновь появился аппетит. «Эйр-Америка» сказала «о'кей», только у нее недоставало самолетов, и следовало подождать два-три дня, пока «Локхид С-130 Геркулес» заберет оружие из Анкары и доставит в Бангкок, где его, оказывается, ждут. Опять же по чистой случайности оказалось, что маршрут самолета будет проходить прямо над Курдистаном и что подобные винтовые аппараты наиболее подходят для десантирования.

Официально самолет не должен был пролетать над территорией Ирака, поскольку эта страна запретила нарушать свое воздушное пространство всем самолетам, не принадлежащих к Международному агентству воздушных сообщений.

Штраф мог составлять более миллиона долларов, но в некоторых случаях ЦРУ не считало деньги.

Итак, обратный отсчет начался. Сидя в своем кабинете с видом на Бейрутский залив, Тед Хейм ломал голову над тем, готов ли к операции сам Малко. Однако это могло обнаружиться только в последний момент, когда было бы уже поздно исправлять ошибки... В душе Хейм восхищался храбростью «темных» агентов, часто лезущих прямо в волчью пасть. Для того, чтобы согласиться на такую работу, нужно было исповедовать философию оправданного безумия. Ведь все, что так долго замышлялось и так тщательно готовилось, могло рухнуть в один миг, К тому же, если Малко раскрыли, это стало бы известно далеко не сразу.

«О, величие и жестокость невидимой войны!» – подумал Хейм, протирая внезапно запотевшие очки.

* * *

Унылую полудрему, в которую был погружен Малко, развеял скрежет выдергиваемых гвоздей.

Поначалу он еще протестовал, кричал, стучал головой о деревянную крышку, но, видя полное равнодушие остальных, обреченно умолк. Что толку кричать? Гюле не из тех, кого можно уговорить. Сквозь стены своей деревянной тюрьмы он слышал негромкие звуки: курды болтали между собой и изредка смеялись.

Малко не мог определить, сколько прошло времени. Наверное, несколько часов, поскольку он уже успел проголодаться. Мысли его пребывали в полном беспорядке. Ему приснилось, что он лежит в постели с Амаль, и это сразу же напомнило ему о прекрасной Александре и о Лиценском замке. Как он мог бросить все это и приехать сюда только затем, чтобы подохнуть на дне грязной реки!

Крышка ящика поднялась, и Малко заморгал глазами: прямо над его импровизированным гробом висела керосиновая лампа. Те же курды, которые сунули его в ящик, так же равнодушно помогли ему выбраться и перерезали его путы.

Первым, кого увидел Малко, был Джемаль Талани, стоявший рядом с Гюле. Курд улыбнулся Малко, словно желая успокоить его.

– Она мне обо всем рассказала, – с ходу произнес Джемаль. – Я, конечно, подозревал, что ты хочешь съездить на север не только ради репортажа, но такой дерзкой операции даже представить себе не мог. Я тобой восхищаюсь!

Малко ровно ничего не понимал.

– Он поручился своей жизнью за вашу, – объяснила партизанка. – И умрет вместо вас, ели вы нас предадите. Он ведь не может уехать из страны.

Джемаль натянуто улыбнулся.

– По-моему, произошло недоразумение, – сказал он Малко. – Гюле сильно нервничает: ее ищут баасисты. Они назначили за ее поимку вознаграждение в десять тысяч динаров. Оставаться в Багдаде для нее равносильно самоубийству.

– Но почему она обвиняет меня в предательстве? – спросил Малко.

– У тебя есть подозрительные знакомые, – ответил Джемаль. – И вообще твой рассказ поистине удивителен. Я-то теперь тебе верю... Но се можно понять. Так вот, она согласна остаться здесь еще на неделю.

Курды принялись за еду. Гюле пригласила Малко и Джемаля разделить с ними трапезу. Они сели по-турецки, причем Гюле расположилась между ними. Она прижалась к Малко бедром и улыбнулась ему.

Непредсказуемая женщина! Еще два часа назад она готова была хладнокровно лишить его жизни... Малко с жадностью набросился на шашлык и кефир, сжевал предложенный вместо десерта зеленый лук.

– Как же ты догадался приехать? – спросил он Джемаля.

– Интуиция подсказала, – ответил курд. – Когда ты не пришел в ресторан, я сразу заподозрил неладное... Хорошо, что я знал, где тебя искать. Труднее всего оказалось убедить Гюле. Она утверждала, что ты уже мертв.

В этой пещере Али-Бабы европейские костюмы обоих мужчин выглядели почти неприлично, резко контрастируя с турецкими шароварами и кривыми кинжалами. Гюле вытерла о китель испачканные жиром пальцы и громко рыгнула. Женственности в ней было сейчас не больше, чем в головорезе из Иностранного легиона. Потянувшись, она улеглась на холщовые мешки. Джемаль сделал знак Малко:

– Идем. Она устала.

Малко послушно встал. Пройдя по узкому земляному коридору и открыв изъеденную червями деревянную дверь, они вышли на темную безлюдную улицу у самого берега реки, где еще с километр шагали до машины Джемаля.

– Она точно не уедет? – спросил Малко. Курд улыбнулся:

– Гюле дала мне слово. Но если она не получит то, что ты обещал, я даже не смогу ничего сделать.

Немного помолчав, Джемаль добавил:

– Может быть, я могу тебе в чем-нибудь пригодиться? Что ты хочешь узнать?

– Когда должны казнить Виктора Рубина. Или хотя бы когда состоится суд.

Джемаль кивнул.

– Я попробую. У меня много друзей. Но это очень опасно.

Проезжая в «мерседесе» по багдадским улицам, Малко думал об Амаль. С ней следовало обращаться осторожнее, чем с ящиком динамита. Однако ее карта все же могла стать козырем в его игре. За одного битого двух небитых дают: Амаль суждено было стать далеко не первым «перевербованным» агентом.

Глава 11

Генерал Окейли крайне редко вызывал к себе одновременно начальника службы гражданской безопасности и шефа баасистской полиции. Сидя в глубоких креслах напротив генеральского стола, оба обеспокоенно переглядывались. Баасист – худой молодой человек с изрытым оспой лицом, свой столь высокий пост заслужил за исключительную жестокость. Начальник службы безопасности был пятидесятилетним мужчиной со стриженными ежиком седеющими волосами.

Генерал Окейли поднял на них свои печальные крокодильи глазки и проронил:

– Плохо работаете, господа. В Багдаде уже две недели находится опасный американский агент, а вы даже не установили его личность.

Приглашенные побледнели. В Ираке расстреливали за гораздо меньшую провинность. Баасист хотел что-то возразить, но генерал потряс листком бумаги:

– Слушайте!

В течение десяти следующих минут он читал им биографию Малко. С каждым словом его собеседники все больше съеживались в креслах. Русские поработали на славу, даже кое-что добавили от себя. Из прочитанного становилось ясно, что Его Высочество принц Малко Линге был одним из лучших сотрудников ЦРУ.

– Ну, что скажете, господа? – торжествующе заключил генерал.

– Его нужно немедленно арестовать! – нетерпеливо воскликнул начальник службы безопасности. – И развязать ему язык...

– Кретин, бездарь, ничтожество! – завопил генерал. Посетители подождали, пока утихнет буря. Подавив в себе страх и негодование, офицер пояснил:

– Мы подозреваем этого человека уже много дней. Он находится под наблюдением. Мы арестуем его только тогда, когда убедимся, что он не может навести нас на других агентов. Это дело огромной важности, – таинственно добавил он.

Приглашенные кивнули. Они, разумеется, не знали, что уверенность генерала носила весьма относительный характер. Несмотря на то, что русские опознали Малко, Окейли по-прежнему ее владел информацией о причине его пребывания в Багдаде. Это не слишком выгодно характеризовало бы его перед лицом двух конкурирующих служб. Генерал искренне надеялся, что со временем все образуется. Во всяком случае, баасистская полиция с ее слоновьей ловкостью вряд ли могла составить ему серьезную конкуренцию. Когда речь заходила о чем-то более серьезном, чем погромы и изнасилования, эти полицейские проявляли полную беспомощность.

Напустив на себя важный вид, генерал отпустил высокопоставленных шефов.

– Я буду держать вас в курсе событий, – милостиво пообещал он.

В коридоре приглашенные разошлись, вяло пожав друг другу руки.

Начальнику службы безопасности было начхать на всю эту историю. Он был озабочен борьбой с внутренними врагами, а их в последнее время появилось ох как много...

Молодой баасист, напротив, горел жаждой реванша. Он защищал честь партии! Ему следовало во что бы то ни стало откопать хоть что-нибудь, дабы не оказаться чужим на празднике торжества справедливости.

Даже не ответив на приветствие двух армейских полисменов в красных кепи, он вскочил в свой «бьюик». Действовать нужно было быстро и к тому же незаметно: генерал не позволил бы ему отнимать у себя хлеб.

* * *

Малко считал каждый час. Джемаль добился от курдов не помилования, а всего лишь отсрочки. К тому же теперь Малко не сомневался, что находится под подозрением у властей. Его безошибочную уверенность, подсказанную многолетним опытом, смущало лишь то, что Джемаля ни разу не допрашивала полиция, хотя тот встречался с Малко довольно часто. Казалось, их боялись спугнуть. Малко сказал об этом Джемалю, но курд не проявил никакого беспокойства.

Малко ввязался в смертельно опасную игру, в которой главным козырем было время. Черная Пантера согласилась на предложение Джемаля с большой неохотой. Если оружие не прибудет в ближайшее время, она без колебаний уедет на север. Это будет означать, что Тед Хейм не получил письма и что операция провалена. Останется только бежать, не дожидаясь, пока до него доберется иракская контрразведка.

Он вышел из такси у виллы Джемаля. Машины курда у ворот не оказалось, но Малко все же зашел во двор: они договаривались пообедать в «Матам-аль-Матам».

Но сколько он ни звонил – ответа не было. Он уже собрался уходить, когда дверь вдруг приоткрылась. В полумраке прихожей он различил силуэт Гюле. Что она тут делает? – подумал Малко.

– Входите, – сказала она из-за двери.

Он шагнул в дом, и Гюле сразу же захлопнула за ним дверь.

– Оружие пришло, – объявила она без предисловий.

Малко чуть не закричал от радости. Если так, то следующая часть операции отработана тоже. Он свято верил в техническую оперативность ЦРУ, являвшуюся наиболее сильной стороной данной деятельности американцев. Немногие разведки могли свернуть такую гору для спасения одного-единственного сотрудника, обреченного на смерть в тюремных стенах.

– Когда?

– Прошлой ночью. Его сбросили с самолета к северу от Галаля. В горах затерялись всего три ящика.

– Как вам удалось узнать об этом так быстро?

Гюле от души рассмеялась.

– Мы тоже умеем работать. Когда атакуем Баакубу?

Малко сел на стул в гостиной.

– Пока не знаю. И вообще мы узнаем это только за час до операции. К тому времени все должно быть готово.

Гюле кивнула. Она казалась очень возбужденной.

– Все будет готово. Пять лучших «пеш-мерга» выехали к нам вчера из Сулеймание. С оружием. Нас будет девять. Этого вполне достаточно.

– Нужно еще суметь добраться до тюрьмы, – напомнил Малко, – а потом благополучно уйти. На дорогах в этот день будет еще больше патрулей, чем обычно. А ведь нас немало...

– Нас будет мало, – мрачно ответила Гюле.

Женщина сидела напротив Малко. Не веря своим глазам, он отметил, что она подкрасила веки сурьмой. Ее полные губы занимали чуть ли не пол-лица. Форменный китель был расстегнут на три пуговицы, щедро открывая грудь. Даже в комнате она не расставалась с заткнутым за пояс парабеллумом, но кожаные сапоги все же сменила на туфли с загнутыми кверху носками.

– Почему это нас будет мало? – спросил Малко. – Вы что, собираетесь остаться в Багдаде?

Ее рот скривился в горькой усмешке.

– Когда мы выйдем из тюрьмы, многих уже не будет в живых. Может быть, и меня, и вас. Вот почему мы потребовали так много оружия: именно его нам прежде всего недостает. А в своих бойцах мы уверены. Они дорого продадут свою жизнь.

Гюле не на шутку интриговала Малко.

– Вам никогда не хотелось жить так, как живут другое женщины? – спросил он. – Делать прически, танцевать, носить красивые платья, наконец, выйти замуж?

Взгляд, которым его смерила партизанка, мог бы заморозить раскаленную доменную печь.

– Разве мужчине все это нужно, чтобы желать женщину? Если он, конечно, настоящий мужчина...

Ее кошачьи глаза смотрели на Малко так жгуче, что он испытал нечто вроде смущения. Английские слова звучали в устах Гюле гортанно и экзотично. Она напоминала Малко героинь греческих трагедий, всегда готовых вступить в бой, со всей страстью отдаться мужчине или умереть. Похоже, Черная Пантера тоже не умела жить вполсилы...

Наступило напряженное молчание. Между ними пролегло нечто, не имевшее ничего общего с их рискованными планами. Затем Гюле встала:

– Идемте.

Он стал спускаться за ней по узкой лестнице, ведущей в подвал. Судя по всему, кроме них, в доме никого не было. Ирадж, слуга Джемаля, тоже не появлялся. Гюле отворила дверь небольшой комнатки, освещенной электрической лампой без абажура. В углу, образуя импровизированное ложе, были простелены одеяла. На полу лежали мундштук Гюле, пачка иракских сигарет и несколько пистолетных магазинов.

Гюле закрыла дверь и повернулась к нему. Они были почти одного роста.

– Я должна попросить у вас прощения, – тихо сказала она. – Я считала вас предателем.

Малко улыбнулся. Все это было уже так давно! И только чудом ему удалось избежать пули в затылок, выпущенной по приказу партизанки.

– Я на вас не в обиде, – сказал он.

– И все же позвольте попросить у вас прощения.

Она спокойно принялась расстегивать пуговицы кителя, затем непринужденным движением сняла его. У нее была очень белая кожа! Под мышками и вокруг сосков виднелись жесткие черные волоски, большие твердые груди имели безукоризненно правильную форму. На боку красовался фиолетовый шрам.

Глядя Малко прямо в глаза, она сбросила грубые холщовые штаны. Никакого белья под ними не оказалось.

У нее было красивое тело, слегка тяжеловатое, состоящее целиком из мышц и костей.

– Для женщины, достойной своего имени, – сказала она, – есть только один способ извиниться.

Малко молчал, пораженный подобным способом извинения. В глазах Гюле зажглась искра нетерпения.

– Я вам не нравлюсь?

– Я просто не ожидал этого, – признался он, – но нахожу вас очень красивой.

Он взял ее руки и поцеловал их. Гюле, похоже, к такому обращению не привыкла.

– Что вы делаете? – подозрительно спросила она. – Вы не хотите со мной ложиться?

Малко быстро доказал обратное, сообразив, что Гюле не нуждается в великосветских прелюдиях. Женщина молчала, широко открыв глаза. Когда он вошел в нее, она подняла его голову, схватив за волосы.

– Не бойтесь сделать мне больно, – прошипела она. – Я тебя почти не чувствую.

Ее бедра сдавили его, словно гидравлический пресс. Гюле, закрыв глаза, откинулась назад.

Достигнув вершины удовольствия, она так сильно сжала Малко ногами, что у него перехватило дух. Затем взяла сигарету и умиротворенно закурила.

– Из тебя получился бы хороший «пеш-мерга», – весело заметила Гюле. – Ты храбрый, красивый и хорошо умеешь любить...

В их объятии не было никакого романтизма. Зато был глубоко тронувший Малко неподдельный порыв. Такие женщины, как Гюле, почти не встречались на улицах городов Ближнего Востока. Вместо расхожего пресыщенного цинизма от нее исходила природная искренность.

– Я захотела тебя сразу, как только увидела, – призналась она. – У тебя волосы – как пшеница, и такие же, как у меня, глаза.

Она порывисто, без малейшего кокетства, оделась. За все время они ни разу не поцеловались.

– Почему бы тебе не остаться с нами в горах? – спросила она. – Если мы, конечно, останемся в живых...

Малко осмотрительно произнес:

– Не нужно строить планы. Это приносит несчастье.

Гюле улыбнулась и прижалась к нему.

– Ты прав, – сказала она. – Иди-ка сюда, я хочу тебя снова.

* * *

Гюле и Малко вернулись в пустую гостиную. Партизанка так привыкла к подполью, что вне подвала чувствовала себя очень неуютно. Сидя на диване, она перебирала в пальцах перстень Малко. Ему пришлось объяснить ей, что такое фамильные гербы.

– Выходит, ты – ага? – оживилась она.

– А что такое «ага»?

– Принц, вождь племени. Вот Джемаль – сын аги. А где твое племя?

Таким титулом Малко еще не награждали. Он сознался, что его племя давно развеяно ветром.

– Но хоть земли-то у тебя есть? – спросила Гюле, удивленная таким вопиющим несоблюдением традиций. Слыханное ли дело – ага без племени!

Тут Малко опять разочаровал ее, рассказав историю своего замка, чьи окрестности в результате загадочного передела границы остались на венгерской территории. Ему с тех пор принадлежал лишь кусочек земли размером с загородный сад.

– Почему ты не объявил захватчикам войну ? – не унималась Черная Пантера. – Только так можно вернуть отобранные владения!

Подобная война могла закончиться сотнями миллионов смертей и гибелью человеческой цивилизации. Но партизанку такое объяснение не удовлетворило. По ее мнению, земля, орошенная кровью врагов, становится сердцу еще дороже.

Когда Малко показал фотографию своего замка, она захлопала в ладоши. В этом краю шалашей и палаток скромный Лиценский замок показался ей чуть ли не Версальским дворцом. Гюле во все глаза смотрела на фотографию.

– У тебя, наверное, целая сотня слуг, – мечтательно сказала она.

Видимо, в Курдистане даже не слыхали о Службе социального обеспечения. Малко признался, что слуг у него всего трое, причем один из них выполняет особые поручения, и что он, Малко, уже выбился из сил, пытаясь закончить реставрацию замка.

– Если бы тесаный камень не стоил таких бешеных денег, – заключил он, – я бы сюда ни за что не поехал. – И пояснил Гюле, что все немалые субсидии ЦРУ, которые он получает, целиком уходят на злополучный замок. Она сочувственно покачала головой:

– Выходит, мы оба сражаемся за одно и тоже: за свою землю и за свой дом. Оставайся с нами. Построишь себе здесь новый замок.

Увы! Учитывая стоимость реставрации старого, Малко рисковал проработать на ЦРУ до столетнего возраста...

– Отныне, – объявила Гюле, – я буду называть тебя «ага» и велю своим людям обращаться к тебе так же. Ты заслужил этот титул. Тем более что сражаешься в наших рядах...

Малко понемногу расслаблялся. Его забавлял этот дремучий воинствующий романтизм. Гюле словно попала в двадцатый век из далекого прошлого, принеся с собой устаревшие наивные взгляды из далекого прошлого, бескорыстную смелость и чистоту чувств. Со своим кривым кинжалом, мундштуком и пистолетами она словно сошла со страниц романа Киплинга, и Малко был уверен, что лет через тридцать ее дочь будет во всем похожа на нее. Она будет так же отважно бороться против иракцев или против русских. Курды – неистребимый народ, потому что они не привыкли ждать, пока враг нападет первым.

Глава 12

Полицейский пронзительно засвистел в свисток и вышел на шоссе, преграждая путь «мерседесу». В своей плоской фуражке и с кольтом-кобра на поясе он сильно походил на американского блюстителя закона.

Малко, побледнев, посмотрел на Джемаля. Этого он опасался уже много дней подряд. Полицейский остановил их без видимой причины, когда они спокойно ехали по Бен-Али-Валед-стрит.

Джемаль опустил стекло и спокойно начал разговор. Разбирательство длилось добрых пять минут. Несколько раз Малко казалось, что полицейский их арестует: тот ожесточенно размахивал руками и брызгал слюной. Малко не решался даже спросить у Джемаля, в чем дело.

Наконец курд достал из бумажника купюру достоинством в один динар, деликатно сложил ее и протянул постовому. Тот угрюмо сунул деньги в карман, небрежно отдал честь и махнул рукой – мол, проезжайте. Сердце Малко буквально выпрыгивало из груди.

– Чего он хотел? – спросил он.

Джемаль скорчил презрительную гримасу.

– Денег. Постовым здесь платят сущие гроши. Зато, в зависимости от усердия, между ними распределяются «доходные» перекрестки.

Малко не верил своим ушам.

– Но тебя-то он за что остановил?

– За то, что у меня новая машина. Решил, что я богач. У таксистов, например, больше двухсот филсов не выманишь.

Они подъехали к «Багдад-кафе», и Джемаль преспокойно припарковался во второй ряд. Движение на улицах было очень оживленным. По ним безостановочно катила разношерстная вереница машин – «тойота», русские «москвичи», просторные «форды», куцые «пежо», сверкающие «мерседесы».

В «Багдад-кафе» был почти современный интерьер из лакированного дерева. Заведение казалось не таким мрачным, как уже привычные друзьям рестораны. К тому же здесь была настоящая штаб-квартира ресторанных барышень и проституток. Джемаль заказал два шашлыка по-курдски и подождал, пока официант отойдет.

– У меня плохие новости, – проговорил он наконец. – Я не могу узнать дату казни.

Малко похолодел. Это означало катастрофу! На данной информации должны были строиться все расчеты.

– Неужели нет никакой возможности?..

Джемаль сокрушенно покачал головой.

– Все очень сложно. Я узнал только то, что твой друг будет среди первой партии смертников. Процесс продлится не больше двух дней. Но даже если дата заседания уже определена, ее знают только несколько членов правительства.

Малко задумался. Теперь его единственной надеждой была Амаль, работавшая на иракскую контрразведку, но, кажется, чуточку влюбленная в него. Ему предстояло сыграть чертовски рискованную партию. В одиночку. Заметив его напряжение, Джемаль добавил:

– Не стоит отчаиваться, у нас есть еще несколько дней. Но я не пойму, как люди Гюле проникнут в тюрьму? Ты видел эти стены?

– Джемаль, – сказал Малко, – лучше тебе этого не знать. Так будет безопаснее. Между прочим, я сам не спрашивал Гюле, как она собирается приблизиться к Баакубе и как потом попадет на север. Чем меньше мы будем знать, тем лучше.

Курд не обиделся.

Они принялись за шашлыки. Напротив стоял телевизор, по которому шел русский мультфильм – грустный, как рассказы Чехова. Видимо, это был безвозмездный дар, преподнесенный в порядке культурного обмена.

– Если я узнаю дату, – сказал Малко, – ты сможешь переправить эту информацию в Бейрут?

– Если Черная Пантера готова атаковать Баакубу, то связаться с Ливаном для нее вообще пара пустяков, – ответил Джемаль.

До сих пор звук телевизора перекрывал их голоса, но внезапно мультфильм закончился, и Джемаль, забывшись, закончил последнюю фразу довольно громко. Малко оцепенел: за соседним столиком сидела спиной к Джемалю какая-то женщина.

– Какой же я болван, – пробормотал курд, когда телевизор заговорил снова.

– Ничего, – успокоил его Малко. – Никто не слышал. К тому же ты говорил по-английски.

Но спустя четверть часа, когда соседка Джемаля встала, Малко снова испугался: это была Лейла, египтянка! Девушка украдкой улыбнулась им и вышла.

Джемаль облегченно улыбнулся:

– Она по-английски ни слова не понимает.

Но Малко не оставляло неприятное ощущение: малейшая небрежность могла сейчас обойтись слишком дорого.

В семь часов у него было назначено решающее свидание с Амаль.

* * *

В этот вечер Амаль превзошла себя. Она была необычайно привлекательна в коричневой кожаной мини-юбке, открывающей полноватые бедра, и зеленом пуловере, из-под которого рвалась на свободу необъятная грудь.

Не дожидаясь, пока Малко раскроет свои объятья, она поцеловала его первой. Вскоре они, как всегда, оказались на диване в гостиной. Малко чувствовал себя ни на что не способным, однако начал методично возбуждать свою партнершу. После каждой излишне откровенной ласки она вздрагивала и отстранялась, затем приближалась вновь. Постепенно она сняла все, что на ней было, за исключением кожаной юбки, которая, впрочем, не слишком сковывала ее движения. Малко взял руку Амаль и направил к месту назначения. Она вздрогнула, скорее возбужденная, нежели шокированная. Косметика на ее лице размазалась, от прически остались одни воспоминания, и в ней нелегко было узнать благовоспитанную дикторшу «Радио-Багдада».

– Сейчас я тебе устрою, – буркнул Малко.

– Но ты же знаешь, что я не могу! – простонала она. – Я и так зашла уже слишком далеко!

Внезапно он встал и включил свет. Амаль вскрикнула и закрыла руками грудь.

– Выключи!

Малко начал спокойно раззеваться. Амаль смотрела на него, поджав под себя ноги. Выражение его глаз испугало ее.

– Неужели ты на это способен?..

– Еще как, – проворчал он. – Это будет тебе уроком.

Впервые в жизни он собирался изнасиловать девушку. Его благородные предки готовы были перевернуться в гробу!

Он снова сел на диван, а Амаль изогнулась, пытаясь вырваться из его рук. Потом, съежившись, заплакала. Малко нежно погладил ее плечи, поцеловал в шею, и она расслабилась, опять начиная возбуждаться. Выждав момент, он подмял ее под себя. Их взгляды встретились. Золотисто-карие глаза Малко приняли зеленый оттенок. Девушка взмолилась:

– Малко, не надо!

Вместо ответа он бесцеремонно раздвинул коленом ее ноги. Она замерла, словно под наркозом, но когда почувствовала, что он уже налег на нее животом, взвизгнула и укусила его за руку.

– Перестань, – сказала она со слезами, – ты даже не представляешь, что это значит для меня! Я никогда не смогу выйти замуж...

– Тогда скажи, зачем ты встречалась со мной так часто и зачем позволяешь себе такой флирт?

Она отвела глаза:

– Потому что ты мне нравишься...

Он сделал многозначительное движение бедрами.

– Говори правду, не то будет поздно...

Она была одновременно возбуждена и перепугана. На мгновение он тоже испугался: что, если она махнет на все рукой и отдастся ему? Но Амаль пробормотала:

– Почему ты решил, что... Ведь ты сам захотел со мной встречаться!

Малко злобно усмехнулся.

– Думаешь, – поверю, что в этой стране женщина может позволить себе видеться с иностранцем просто так, для собственного удовольствия? Да еще при такой работе, как у тебя?

– Почему бы и нет? – уклончиво ответила она.

– Лжешь, – сказал он так резко, что она отклонила голову, будто опасаясь пощечины. Ее глаза расширились от ужаса.

– Не бойся, – сказал он, – я не сделаю тебе зла. Но все же мне немного грустно. Я думал, что действительно нравлюсь тебе. Ты работаешь на полицию, верно?

– Нет, нет! – поспешно сказала Амаль. – Ты мне вправду нравишься... Иначе я бы тебе ничего не позволяла, как и остальным...

Сообразив, что проговорилась, она прикусила губу и разразилась слезами. Малко опротивел этот «допрос с пристрастием».

Перевернувшись на спину, он лег рядом с ней, дожидаясь, пока иссякнут ее слезы.

Через некоторое время он спросил:

– Кто приказывал тебе со мной встречаться?

– Мой начальник, директор телестудии, – всхлипнула она.

– Он часто водит меня на приемы и коктейли, чтобы я поговорила с иностранцами, выяснила, нравится ли им здесь, не наговорил ли им кто-нибудь клеветы.

– А ты ведешь себя со всеми как шлюха, – грубо сказал Малко.

– Клянусь тебе, я никого из них ни разу не поцеловала. Я просто ходила с ними в ресторан. А ты совсем не такой, как они. У тебя красивые глаза, ты нежный... Хотя не всегда бываешь нежным, – добавила она чуть обиженным голоском.

– Сколько тебе платят, когда ты шпионишь за иностранцами? Она приподнялась на локте:

– Да нисколько! Я делаю это ради своего начальника. А он за это не запрещает мне носить короткие юбки и получать посылки от друзей из Бейрута...

Шпионка на право носить мини-юбку... Малко был исполнен сочувствия к девушке, но по-прежнему холоден. До сих пор все шло по плану. Но самое трудное было впереди.

– Но почему за мной следят? – спросил он. – Я всего лишь простой журналист...

– Знаешь, они не доверяют никому, – прошептала Амаль. – Они боятся, поэтому везде видят шпионов. Я им сказала, что ты не делаешь ничего плохого...

Вдруг она прижалась к нему и шепнула на ухо:

– Хочешь, я докажу, что для меня ты не такой, как другие?

Он удивленно посмотрел на нее.

– Но ведь ты говорила, что ты девственна? Покраснев, она сказала:

– Если ты пообещаешь, что я останусь девушкой, мы сможем кое-что сделать. Я так тебя хочу...

Это прозвучало как нельзя более красноречиво. Малко знал, что ближневосточные девушки, которым предписано сохранять невинность до замужества, нередко прибегают к эрзацу, получившему широкое распространение еще в древнем Содоме.

– Ты обещаешь, что не будешь делать ничего другого? – настаивала Амаль.

Малко пообещал. Чем теснее он будет связан с Амаль, тем больше получит шансов на успех. Сверкая глазами, Амаль обняла его. В этот момент она искренне старалась не думать о полученном задании.

Замуж ей, пожалуй, предстояло выйти невинной, но уж никак не неопытной. В следующие четверть часа по комнате словно пронесся тропический тайфун. Убедившись в добрых намерениях своего партнера, Амаль вела себя как Мессалина после месяца воздержания. Она кусалась, царапалась и в полный голос вопила, как ей хорошо. Они давно свалились с дивана и катались по иранскому ковру из угла в угол. Когда Малко достиг цели, она издала такой крик, что он чуть не прервал собственный процесс, но вовремя понял, что кричит она не от боли.

Лежа на полу, они тяжело дышали. Оказалось, что Амаль в крайнем возбуждении сломала все ногти на руках. Она засмеялась грудным смехом, которого Малко раньше от нее не слышал, и томно сказала:

– Я еще ни с кем этого не делала...

Малко про себя подумал, что с таким темпераментом, как у нее, можно быстро привыкнуть к подобному способу любви и предаваться ему, не опасаясь общественного порицания после первой брачной ночи. Но он верил Амаль.

– Ты мой первый любовник, – добавила она. – Если это, конечно, считается... – И все еще разгоряченная, прижалась к нему. – Скоро ты уедешь и забудешь меня...

Кто знает! Ведь не каждый день встречаешь подобное сочетание буржуазной добродетели и самозабвенного исступления!

– Твое задание выполнено, – пошутил Малко. – Теперь ты все знаешь и можешь со мной больше не встречаться.

– Противный!

– Да, – сказал он, – скоро я уеду, ведь я приезжал всего лишь посмотреть на повешение. По поручению своей газеты. Кстати, тебя тоже туда пошлют...

Она вздрогнула:

– Ты что! Однажды я шла по Аль-Тарир, случайно подняла голову и увидела босые ноги человека. Тогда я еще ни о чем таком не знала и убежала, вся в слезах. Это ужасно! Знаешь, большинству людей это не нравится, но люди просто боятся. Уверяю тебя, никто из моих знакомых не ходит на площадь Аль-Тарир.

– Это утешает, – сказал Малко.

Поведение и высказывания Амаль открывали перед ним новые горизонты.

– Как, по-твоему, скоро будут еще кого-нибудь казнить? – небрежно спросил он.

– Может быть, но мы узнаем об этом только в последний момент. Накануне казни никогда ничего не передают. Только утром, за час до начала...

– Так ты сама читаешь сообщения? – спросил Малко.

Она опустила голову:

– Нет, я там не одна. Я занимаюсь пластинками, а сообщения читают мужчины...

Он почувствовал в голосе Амаль какую-то нервозность. Видимо, она еще не успела насытиться... Вдруг девушка без предупреждения поцеловала его снова, и все началось сначала, с не меньшим ожесточением, чем в первый раз. Сейчас они были уже на полу в прихожей. Амаль рычала, как тигрица, и судорожно цеплялась руками за ковер. Малко куснул ее в затылок и испугался, что вот-вот вылетит из седла...

Потом они долго молчали.

– Можно тебя кое о чем попросить? – осведомился он, когда Амаль спустилась с заоблачных высот на твердую землю.

– Конечно!

– Журналистская работа требует моего отъезда в Бейрут. Но для меня очень важно узнать дату следующих казней раньше всех.

– Но если я тебе напишу, – рассуждала Амаль, – письмо придет слишком поздно. А позвонить или отправить телеграмму мне вообще не удастся.

– Я знаю, – с улыбкой произнес Малко. – И вовсе не хочу, чтобы тебя тоже повесили на площади. Но есть очень простое средство...

– Какое?

– Радио.

Она непонимающе посмотрела на него.

– Радио? Но как же я скажу? Меня ведь все услышат...

– Если мы придумаем условный сигнал, известный только тебе и мне, никто ничего не поймет, – пояснил Малко. – К тому, я буду рад услышать, что ты все помнишь...

Наступил решающий момент. Но Амаль по-прежнему ни о чем не догадывалась.

– Помнишь, как я приходил в студию? – продолжал Малко. – Ты поставила пластинку и включила 45 оборотов вместо 33.

Она замахала руками:

– О, такого со мной никогда раньше не бывало! Это потому, что ты пришел.

Он был поражен ее простодушием.

– Но ведь то, что ты сделала однажды, можно и повторить, – сказал Малко. – Тебе достаточно будет поставить определенную пластинку на неправильной скорости, и я пойму, что казнь назначена на этот день.

– Вот здорово! – воскликнула Амаль. – Как ты до этого додумался?

Малко скромно промолчал. Зачем ей было знать обо всех сторонах его профессии?

Вдруг Амаль помрачнела.

– Но мне могут сделать выговор...

– Это не страшно, – заверил ее Малко. – Зато ты окажешь мне огромную услугу. Я первым сделаю репортаж о казни и обставлю всех своих соперников.

– Значит, для тебя это важно?

– Очень.

– И ты каждый день будешь слушать, что я говорю и какие ставлю пластинки?

Судя по всему, это было для нее главным. Сейчас она уже вполне расслабилась и успокоилась: ведь Малко сдержал свое обещание – она по-прежнему оставалась девственницей.

Замурлыкав, Амаль потерлась о него.

– До чего же было хорошо! Как жаль, что ты уезжаешь из Багдада!

– Ты могла бы скомпрометировать себя, если бы продолжала со мной встречаться, – возразил Малко. – Так ты согласна выполнить мою просьбу?

– Да, милый. А какую мне поставить пластинку?

Малко мысленно вздохнул. Это был хороший пример «перевербовки». Теперь он мог смело читать лекции в ЦРУ. Перетягивая агентов на свою сторону, он старался избегать материального давления, и, подобно русским, предпочитал идеологическое и сентиментальное воздействие. Ведь сердце предать намного труднее, чем бумажник.

– А какую пластинку ты можешь поставить в любое время?

Она с минуту подумала, потом сказала:

– Гимн баасистской партии. Они проигрывают его по нескольку раз в день.

– Хорошо, пусть будет гимн, – сказал Малко. – Я куплю его и прослушаю, чтобы легко узнать.

– Но скажи, об этом никто не узнает? – встревожилась Амаль. – Меня могут уволить и даже посадить в тюрьму...

– Могу поклясться, что не скажу никому ни слова, – твердо ответил Малко.

Взглянув на часы, она начала одеваться. Потом ласково прижалась к нему:

– Ты когда-нибудь вернешься в Ирак?

– Я пока еще здесь, так как не успел собрать вещи... – ответил Малко, невольно вкладывая в эти слова иной, более значительный смысл.

Глава 13

Лейтенант Мозар Саид, образцовый сотрудник армейской службы безопасности, застегнул ремень и ласково шлепнул Лейлу по белой попке. Египтянка поерзала на месте и угодливо захихикала. Из всех ее платных любовников это был самый лучший – высокий, стройный, щедро наделенный природой и восхитительно жестокий!

Когда Лейла медлила с его излюбленными ласками, офицер хватал ее за длинные волосы и приставлял острие кинжала к горлу, пока не появлялась капелька крови. После этого она обычно превосходила себя.

Египтянка знала, что он работает в грозной службе армейской безопасности, и никогда не задавала ему вопросов, а ее сутенер чуть ли не ползал перед лейтенантом на брюхе. Питая некоторую слабость к садизму, любовник Лейлы не отказывал себе в удовольствии попугать ее. Однажды он рассказал девушке, как в старой центральной тюрьме посадили на кол женщину, да с такими подробностями, что Лейлу целую неделю мучили кошмары. Но стоило Саиду дотронуться до нее, как она мгновенно таяла. Он был единственным, кто доставлял ей настоящее удовольствие, хоть и платил всего динар или два, да и то не всегда.

– Почему ты уходишь так рано? – несмело спросила она лейтенанта, который в это время тщательно причесывался перед зеркалом. – Ты ведь целую неделю не приходил!

Мозар Саид сделал вид, что польщен. Поглаживая девушку по спине и ниже, он вздохнул:

– Работа...

Тут в дверь постучали. Мозар в бешенстве посмотрел на Лейлу:

– Ты ждешь клиента?

Она испуганно замотала головой:

– Нет, нет, когда приходишь ты, я никого не принимаю! Это, наверное, брат Суссан. Я скажу ему, чтобы подождал.

Лейла вышла, завернувшись в разноцветное покрывало. Через несколько мгновений она появилась вновь, бледная как покойница. За ней шли двое мужчин в штатском.

Увидев лейтенанта, они в нерешительности остановились. Саид сразу распознал в них баасистов. Они обменялись несколькими короткими фразами, называя свои фамилии и должности. Мозар уже предвкушал, какую трепку задаст Лейле за то, что она изменяет ему с такими подонками. Внезапно один из штатских спросил:

– Лейтенант, вы давно знакомы с этой тварью?

Мозар Саид вовремя вспомнил о чувстве собственного достоинства и рявкнул:

– Какое вам до этого дело?!

Баасист, которого также нельзя было заподозрить в излишней любви к военным, с удовольствием отчеканил:

– Она часто принимает у себя опасного американского шпиона. Он вот-вот окажется в наших руках, а может быть, уже арестован. Мы полагаем, что она многое знает о нем.

Лейла издала глухой стон. Баасистские агенты от души наслаждались этой сценой. Начальник отправил их по следу Малко сразу же после своей встречи с генералом Окейли, приказав без информации не возвращаться. Теперь они потирали руки, видя, в какое неловкое положение попал один из подчиненных генерала.

Мозар Саид думал о том же. Он шагнул впереди с размаху ударил Лейлу по лицу. Она, даже не всхлипнув, попятилась к стене.

Офицер был одновременно взбешен и напуган: баасисты снискали себе репутацию гестаповцев. Его присутствие здесь уже свидетельствовало против него, и чтобы хоть как-то оправдаться, ему следовало продемонстрировать искреннюю беспощадность к врагам.

– Мы допросим эту сучку прямо сейчас, – прошипел он, подходя к Лейле и срывая с нее покрывало. – Кто этот человек?

Лейла проглотила рыдание и попыталась объяснить, с трудом собирая разбежавшиеся от страха мысли. Да, она принимала этого иностранца. Но полиции об этом известно: ее допросили в первый же вечер. Потом иностранец приезжал еще несколько раз! Платил всегда щедро, но не всегда пользовался ее услугами. Она не понимает, почему ей угрожают, ведь ее долг выполнять свою работу...

Лейтенант Саид набросился на девушку, которую еще пять минут назад ласкал.

– Ты помогала шпионам! – проревел он. – Ты продала нашу любимую страну за горстку динаров, дрянь!

Душещипательные слова предназначались для агентов. Они одобрительно закивали: наконец-то нашелся хоть один честный гражданин...

Стиснув зубы, Мозар Саид принялся избивать проститутку ногами и кулаками. Она свалилась на пол, но он поднял ее за волосы и стал с размаху хлестать по щекам. Наконец Саид отпустил ее и повернулся к сыщикам:

– Этой предательнице нужно развязать язык. Почему иностранец приходил именно к ней?

Один из агентов заявил:

– Мы заберем ее с собой. Там у нас есть все необходимое.

Лейтенант Саид почувствовал опасность. Они будут пытать ее, пока она не признается в чем угодно. Например, в том, что ее любовник лейтенант Саид якобы обо всем знал, но предпочитал это скрывать. В этой стране, где единственными новостройками являются виселицы, риск был непомерно велик. Лейла должна умереть как можно скорее, и причем в его присутствии.

– Нет, – твердо сказал он. – Я обязан вести это дело сам. Хотя бы для того, чтобы спасти свою честь.

Баасисты сделали лицемерную гримасу, желая показать, что далеки от подозрений. Но Мозару была слишком дорога собственная шкура.

– Я работник армейской службы безопасности, – важно добавил он. – Наш долг – разоблачать шпионов.

Между строк следовало читать: «А вы – жалкие бездарные ничтожества...» Опасаясь перегнуть палку, он решил пригласить агентов к общему котлу.

– Допросим ее вместе.

Пинком ботинка он заставил Лейлу подняться с пола. Она хотела что-то сказать, но лейтенант непреклонно толкнул ее к двери: он не желал вести душеспасительные беседы с предателями!

Агенты быстро натянули на нее свитер и брюки и потащили к машине лейтенанта. Там ее бросили на пол, под ноги агентов, севших на заднее сиденье. Для разминки один из них наклонился и потушил сигарету о спину девушки. Она отчаянно вскрикнула. Радуясь своей шутке, агент с хохотом откинулся назад. Даже в такой работе бывают приятные моменты...

Минут десять они ехали в северном направлении по проспекту Аль-Мутама-Бир-Харит, пока не достигли офицерского квартала. Он представлял собой нечто вроде цивилизованного гетто с пустырем в восточной части и многочисленными вооруженными патрулями на улицах (что, кстати, не помешало курдам несколькими месяцами ранее расправиться здесь с полковником Бадреддином).

Лейтенант Саид остановил машину у штаба военного городка, служившего отправной точкой маршрута патрульных автомобилей.

У дома, под охраной полицейских в красных кепи, стояло в ряд несколько джипов.

– Подождите здесь, – приказал лейтенант обоим сыщикам. На своей территории он чувствовал себя гораздо свободнее и увереннее. Он объяснил начальнику караула, что арестовал женщину, подозреваемую в шпионаже, и собирается допросить ее на месте, чтобы она не попала в руки баасистской охранки.

Заслужив горячее одобрение за свою инициативу, лейтенант Саид вернулся с тремя солдатами и двумя джипами, в которых лежали подручные средства.

Обретя свой обычный повелительный тон, он велел баасистам и Лейле выходить из машины. Египтянка была так напугана, что не могла вымолвить ни слова. Ее втолкнули в один из джипов, и вся процессия двинулась в западную часть квартала, где находился обнесенный колючей проволокой участок земли, служивший стрельбищем. Место прекрасно подходило для допроса.

Там Мозар Саид развернул свой джип и включил фары, чтобы осветить площадку. Оба агента молча наблюдали за ним.

Офицер вытащил Лейлу из машины и поставил ее на колени. Затем достал автоматический пистолет, снял его с предохранителя и приставил к затылку девушки.

– Говори, что знаешь, и останешься жить, – прошипел он. – Считаю до пяти.

Лейла пронзительно вскрикнула и в истерике повалилась на землю. Мужчины презрительно смотрели на нее. Мозар Саид убрал пистолет и подозвал одного из солдат.

– Сейчас ты у нас заговоришь, – сказал он Лейле.

По его приказу солдаты надели на нее наручники и привязали их толстой веревкой к заднему бамперу второго джипа. Затем один из них сел за руль и завел мотор.

– Будешь говорить?! – заорал Мозар Саид.

– Я ничего не знаю, – простонала Лейла, – клянусь, я ничего не знаю!

– Давай! – крикнул лейтенант водителю.

Тот включил передачу, и джип, подпрыгивая на ухабах, поехал по каменистой земле, волоча за собой бедную проститутку. Она попыталась подняться на ноги и побежать за машиной, но слишком короткая веревка тянула ее к земле. Крича и плача, она упала на бок, не в силах даже прикрыть лицо. При каждом рывке острые камни раздирали ей кожу и впивались в тело. Она очень быстро затихла.

Через пятьдесят метров лейтенант, стоявший у другого джипа, посигналил, и солдат послушно затормозил. Саид и сыщики подъехали на своей машине и склонились над Лейлой. Она была без сознания. Всю левую сторону лица словно протащили по гигантской терке. От свитера и брюк практически ничего не осталось. Лейла тихо стонала. Мозар Саид пнул ее в ребра и наклонился над ней.

– Может, теперь заговоришь?

Голова египтянки бессильно упала набок, как только он выпустил ее волосы. Оба сыщика обеспокоенно затоптались на месте. Они ничего не имели против пыток, но в данном случае лейтенант явно перебарщивал. Девчонка могла отдать концы, так и не успев ничего сказать.

– Лейтенант, – сказал один из них, – может быть, лучше отвезти эту женщину к нам? У нас есть более эффективные средства допроса.

Мозар Саид бросил на них испепеляющий взгляд, дескать: как они смеют подвергать сомнению его преданность родине...

– Вот увидите, она заговорит, – пообещал он.

По его новому приказу солдаты сняли с девушки наручники и поставили джипы задом друг к другу, на расстоянии метра. Лейла по-прежнему лежала на земле. Они приподняли ее левую ногу, застегнули одно кольцо наручников повыше щиколотки и прикрепили второе к бамперу. Вторую ногу они таким же образом пристегнули ко второй машине. Затем оба водителя заняли свои места и стали ждать приказа.

Мозар Саид склонился над Лейлой и слегка пнул ее между ног, в самое чувствительное место. Она вскрикнула и открыла глаза. В ослепительном свете фар ее любовник показался ей настоящим великаном.

– Это твой последний шанс, – громко произнес он. – Если будешь молчать, то умрешь. Ты почувствуешь, как разрывается твое тело, как ломаются кости...

Лейла с нечеловеческим усилием попыталась заговорить. У нее были сломаны почти все передние зубы.

– Милый, – взмолилась она, – ты же знаешь, что я не шпионка...

Это «милый» окончательно решило ее судьбу. Мозар Саид внутренне содрогнулся: чего только она не наговорит баасистам, чтобы спасти свою несчастную шкуру!..

– Что ж, пеняй на себя, – проронил он. – Молись великому и милосердному Аллаху...

Властным жестом он согнал с сиденья одного из водителей. Тот не заставил себя долго упрашивать. С минуту слышалось лишь урчание двух моторов и отдаленный лай собак. На горизонте, в двух километрах от города, сплошной полосой горели багдадские огни.

Агенты встревоженно переглянулись. Если они привезут лишь бездыханное тело, их ждет несмываемый позор. Один из них собрался духом и подошел к лейтенанту.

– Мне кажется, нужно дать ей последнюю возможность, – сказал он. – Что, если она все же знает что-то важное?..

Мозар Саид успокаивающе улыбнулся.

– Я ее только припугну, – пообещал он. – Если будет молчать – заберете к себе.

Действительно, во время допросов в армейской безопасности нередко применяли подобное средство устрашения. Нужно было иметь стальные нервы, чтобы не запаниковать, слыша рев моторов и видя, как машины начинают разъезжаться в стороны.

Лейтенант отдал приказ. Солдат, сидевший за рулем второго джипа, послушно включил передачу и осторожно начал отпускать педаль сцепления – так, чтобы проехать каких-нибудь полметра и оставить жертву в критическом положении.

Вдруг Лейла закричала:

– Подождите, я знаю, я все скажу!

Она только что вспомнила о разговоре, подслушанном ею в «Багдад-кафе». Вопреки представлениям Джемаля, она понимала по-английски, но с перепугу забыла о том случае. Теперь же упоминание о Баакубе и Черной Пантере обретало как никогда важный смысл.

Нога проститутки были раздвинуты под углом 45 градусов. Мышцы невыносимо тянуло. От ужаса ее вырвало прямо на себя. Сыщики с отвращением поморщились.

Стиснув зубы, Мозар Саид разок надавил для проверки на газ и выжал сцепление. Он слышал, что сказала Лейла, но не собирался обращать на это внимание. Мало ли что она может насочинять ради своего спасения? Ему следовало действовать решительно и точно. Способ был эффективный. В свое время на юге страны во время большой коммунистической чистки 1963 года таким образом казнили немало людей.

Если рвануть с места слишком быстро, наручники могут ободрать мясо и сломать лодыжку, но жертва останется жива. При слишком медленном старте может случиться то же самое, да и крики тогда будут гораздо неприятнее... Он поудобнее устроился на сиденье, убедился, что первая передача включена, и медленно, плавным движением нажал на акселератор, одновременно отпуская сцепление. Джип равномерно и уверенно проехал три метра вперед.

По сопротивлению лейтенант понял, что наручники не сорвались.

Безумный крик Лейлы разбудил добрую половину военного городка. Даже сыщики, привыкшие ко всякого рода ужасам, потрясенно отвернулись.

Шум двигателя заглушил хруст костей. Разорванная пополам до середины позвоночника, Лейла конвульсивно содрогалась в луже крови. Но Мозар по-прежнему нажимал газ, и через секунду наручники с сухим треском оторвали левую ступню. Лейла этого уже не почувствовала.

Офицер резко затормозил и выжал сцепление. Когда он поворачивал ключ зажигания, его рука все же слегка дрожала. Он вытер мокрый лоб и посмотрел в звездное небо.

Агенты уже пришли в себя и принялись горячо высказывать свое возмущение, но Мозар Саид прервал их.

– Нога соскользнула с педали, – невозмутимо сказал он. – Сам не знаю, как это получилось.

Лейла лежала на камнях, похожая на окровавленную сломанную куклу. Лейтенант отдал следующее распоряжение. Солдат, которому не довелось участвовать в экзекуции, подошел к трупу, чтобы снять наручники, но тут же невольно отшатнулся. Разбросанные по земле внутренности распространяли отвратительный запах. Чтобы заставить солдата расстегнуть браслеты, Саиду пришлось повторить приказ дважды.

Все молча поехали к штабу. Лейтенант Мозар Саид чувствовал себя уже намного спокойнее. Зато сыщики, помрачневшие от гнева, успокоиться никак не могли.

* * *

Стук тамбуринов был таким громким, что собеседникам, сидевшим за одним столиком, приходилось почти кричать. После ужина в «Хаммураби» Джемаль привез Малко в какую-то забегаловку на севере Багдада. Три девушки, одетые в целомудренные платья до пят, по очереди пели в микрофон под аккомпанемент деревенского ансамбля.

Но стоило на сцене появиться полураздетой танцовщице, как публика начала сходить с ума. Полицейским уже трижды приходилось сгонять с эстрады подвыпивших поклонников ее таланта.

Джемаль мрачно смотрел на дно своего стакана. Он был сильно взволнован. Через два часа у них назначена встреча с посланцем Черной Пантеры. Малко должен был сообщить ему сигнал к началу операции, который Гюле предстояло передать в Бейрут. Курд никак не мог простить себе оплошность, допущенную в ресторане.

– Поехали! – крикнул он на ухо Малко. – Там нужно появиться хотя бы на полчаса.

Малко кивнул. Танец живота уже стоял у него поперек горла. Они направились к выходу, где швейцар-"таможенник" как раз отбирал у рослого араба, одетого в национальный костюм, огромный кинжал: с оружием в зал входить запрещалось.

На улице два парня, окруженные толпой зевак, хватали друг друга за грудки, Джемаль ожесточенно засигналил, прокладывая машине путь. В его движениях сквозила нервозность. Едва не сбив с ног стоявшего на дороге нищего, он выругался сквозь зубы и резко придавил акселератор.

Перед глазами Малко снова замелькали узкие пустынные улицы. Чтобы убедиться в отсутствии слежки, Джемаль делал резкие повороты, часто увеличивал скорость, а затем тормозил, выключая фары. Проехав один из перекрестков, они надолго остановились, но никаких других машин за собой не увидели.

Облегченно вздохнув, Джемаль поехал дальше.

Малко тоже чувствовал себя не слишком спокойно. Теперь весь его план зависел только от Амаль. Если она забудет о своем обещании или побоится – все пропало. Он не смог найти другого способа узнать о времени казни заранее. Что ж, утешало лишь одно: если сигнал от Амаль не последует, не будет и приказа об атаке, останутся живы. Погибнет только Виктор Рубин: ведь что-либо предпринять будет уже поздно. Малко чувствовал нечто вроде привязанности к этому человеку, которого знал только по фотографии и которого отчаянно пытался спасти. Он думал о Рубине, как о старом друге.

«Мерседес» тихо остановился напротив виллы проституток. На первом этаже горел свет. Джемаль заглушил мотор.

* * *

Генерал Латиф Окейли кипел от бешенства. Он швырнул трубку на рычаг с такой яростью, что на эбонитовом корпусе телефона появилась трещина. Все его расчеты полетели к черту из-за глупости баасистов. Не удовольствовавшись арестом Лейлы, они упрятали за решетку ее брата и насмерть запугали вторую египтянку... И все это напрасно: египтянин и его сестра не знали ровно ничего. Однако, терзаемый сомнениями, генерал решил еще раз проверить Малко и Джемаля, как только они снова появятся у девушек.

Что же касается лейтенанта Мозара Саида, то его будущее было перечеркнуто раз и навсегда. Окейли подыскал ему подходящее местечко на юге, вблизи границы с Ираном, где лейтенант не замедлит пасть смертью храбрых, защищая родную страну. Генерал не любил, когда его подчиненные попадали в сомнительные ситуации.

Теперь предстояло вывести американца на чистую воду, ничего не зная о цели его задания.

Суссан и ее брат, донельзя напуганные ужасными угрозами, возвратились на свою виллу. Ее окрестности уже кишели агентами армейской службы безопасности. Генерал Окейли пообещал устроить своим подчиненным настоящий террор, если поблизости окажется хотя бы один баасист.

* * *

– Где Лейла?

Суссан опустила глаза. Несмотря на угрозы, она плохо играла свою роль.

– Она больна, – ответила египтянка едва слышно. – Придет завтра.

Малко и Джемаль встревоженно переглянулись. В доме царила необычайная атмосфера. Суссан была явно взволнована. Джемаль взял ее за руку и с напускным весельем сказал:

– Ну что ж, тогда потанцуешь для нас одна. Пойди приготовь чай.

Они вошли в прежнюю маленькую комнату и уселись на подушки. Джемаль быстро достал ручку и написал в блокноте: «Здесь наверняка побывала полиция. Может быть, они еще тут».

У Малко екнуло в груди. Они с Джемалем были безоружны. Если их арестуют сейчас – произойдет катастрофа. Нужно было во что бы то ни стало связаться с посланцем Гюле и сообщить ему сигнал.

Малко потянул курда за рукав.

– Бежим, – сказал он шепотом. – Нельзя рисковать.

Выходя, они наткнулись на Суссан, которая несла поднос с чаем. Джемаль встретился с ней взглядом, и она задрожала.

– Если ты устала, мы придем в другой раз, – сказал Джемаль, кладя на медный поднос бумажку в один динар. – До завтра.

– До завтра, – ответила египтянка.

Через две минуты Джемаль рванул машину с места. В ста метрах позади них зажглись фары другого автомобиля. На этот раз сомнений быть не могло.

– Что же делать? – спросил курд.

Малко лихорадочно размышлял. Конечно, можно было вернуться в отель и не выходить на встречу. Но где они тогда встретятся с курдами? И встретятся ли вообще?

Малко обернулся и увидел, что фары преследователей приближаются.

– Нужно от них оторваться и провести встречу. Потом пусть арестовывают, это уже неважно, – сказал он.

– Во всем виноват я, – пробормотал Джемаль.

Его лицо превратилось в каменную маску. Он резко нажал на газ, и «мерседес» рванулся вперед. Преследователи тоже увеличили скорость. Доехав до круга на Аль-Нидал-стрит, Джемаль без колебания направил машину против движения, чудом избежав столкновения со встречным такси. Агентам не удалось повторить этот же трюк. Их машина с разгона врезалась в такси, огласив улицу скрежетом исковерканного металла. Джемаль сразу же свернул на Шейх Омар-стрит. Малко был страшно встревожен.

– Это только минутная передышка, – сказал он. – Через четверть часа за нами будет гнаться вся багдадская полиция.

Встреча должна была состояться на другом берегу Тигра, в южной части города. Джемаль выехал на пустынную в это время Порт-Саид-стрит и на скорости сто двадцать километров в час пронесся по мосту над рекой.

Спустя три минуты они петляли по лабиринту узких улочек квартала Мариам. Один раз они обогнали машину с белой звездой, которая, к счастью, не была оснащена приемником и поэтому не пустилась за ними в погоню.

Темный, как пещера, тупик, где была назначена встреча, оказался пуст: они приехали на пятнадцать минут раньше. Джемаль на всякий случай трижды коротко нажал на сигнал и прислушался.

– Только бы пришли! – пробормотал Малко.

Он был ни жив ни мертв.

Через несколько секунд кто-то поскреб по стеклу, и человек, вышедший из темноты, открыл заднюю дверцу машины. Это был один из курдов, которых Малко уже знал.

– Ты один? – спросил Джемаль.

– Нет, мы вдвоем, – ответил тот. – А что?

– Нас ищет полиция. Нам нельзя задерживаться здесь надолго.

Курд, похоже, не слишком удивился. Его карие глаза лишь прищурились и превратились в две узенькие щелочки.

– Поехали вместе, – предложил он. – Только придется пересечь город.

Джемаль перевел его слова Малко. Тот покачал головой.

– Слишком опасно. Пусть берет письмо и уходит один. Второй, если хочет, может поехать с нами – покажет дорогу.

– Хорошо, – сказал связной, – но шансов у нас мало. Малко отдал ему конверт. Курд мгновенно исчез в темноте. Меньше чем через минуту после его ухода появился второй связной, как две капли воды похожий на первого, и сел сзади.

– Если нас возьмут, – предупредил Джемаль, обращаясь к Малко, – нужно говорить, что ты попросил меня отвезти тебя на север и что я познакомил тебя с курдом. Я ни за что не проболтаюсь насчет Баакубы и Гюле.

Малко не ответил: он во все глаза смотрел на бегущую впереди дорогу. Чтобы пересечь Багдад из конца в конец, нужно было проехать четыре моста. До моста Джамхурия все шло хорошо. Но за ним стояли в укрытии две полицейские машины, которые не замедлили пуститься в погоню за «мерседесом». Джемаль увеличил скорость и свернул на узкую улочку Аль-Ватба-стрит.

– Я знаю это место, – сказал он. – Попробуем оторваться. Но когда они выскочили на круг Рашид-стрит, полицейские машины по-прежнему ехали за ними. Малко понял, что от преследователей не уйти.

Джемаль так круто повернул на очередную узкую улицу, что левое крыло машины задело стенку, высекая желтые искры.

– Сейчас я им повторю тот фокус, что показал на площади Аль-Нидал, – сказал он.

Аль-Джамхурия-стрит была широкой улицей с двухполосным движением. Одна полицейская машина выскочила на вторую полосу, пытаясь их обогнать, но «мерседес» Джемаля оказался быстрее.

Они не услышали выстрела, но заднее стекло внезапно украсилось звездочкой: полицейские открыли огонь.

Наконец они выехали на площадь Аль-Тарир. Джемаль взял левее. Малко уже показалось, что маневр удался... Однако на Саадун-стрит поперек дороги стоял еще один полицейский автомобиль. Джемаль попытался обогнуть его, но безуспешно. Они внезапно врезались в заднее крыло патрульной машины, развернув ее на девяносто градусов, и влетели в витрину книжного магазина Дар-Аль-Хикма. Грохот и звон разбитого стекла разбудили целый рой малолетних чистильщиков обуви и торговцев, спавших в подъездах и заброшенных домах.

Один полицейский выпустил по ним автоматную очередь, но не попал. Джемаль и Малко лихорадочно искали выход из магазина. Малко потряс головой, чтобы побыстрее прийти в себя после удара, и сказал:

– Бежать бесполезно: они нас расстреляют.

У магазина уже собралась целая толпа полицейских в форме и в штатском. Но курд, сидевший сзади, не понял предупреждения Малко. Он выскочил из машины, сжимая в руках кольт 45-го калибра, и выпалил в упор в ближайшего полицейского и зигзагами побежал по Саадун-стрит. Вокруг него защелкали пули, но полицейские так нервничали, что не могли как следует прицелиться. Курд дважды выстрелил в ответ, ранив одного из преследователей, и снова рванулся вперед.

Заметив чуть поодаль кучку босоногих чистильщиков, какой-то штатский крикнул им:

– Остановите его! Это еврейский шпион!

Слова произвели магическое действие. За курдом сразу же устремилась орущая толпа. Он решил свернуть в переулок, ведущий к реке, но ему преградили дорогу полтора десятка злобно орущих пацанов.

Один из чистильщиков бросил свой ящик курду под ноги, и он упал.

Началась расправа. Какой-то торговец железным прутом пригвоздил к земле руку курда, державшую кольт. Подростки принялись колотить его ящиками и щетками, соревнуясь, кто ударит посильнее. К лежавшему подскакивали все новые добровольные палачи. Сначала удары звучали резко, а затем становились все глуше: у курда были уже перебиты все кости. Один из чистильщиков принес откуда-то огромный камень и с победным криком уронил его на голову жертвы.

Оставив лежать на земле то, что еще минуту назад было человеком, все вернулись к «мерседесу» Джемаля. Там полицейские ударами прикладов уже разгоняли толпу.

Капитан армейской службы безопасности несколько раз выстрелил в воздух из пистолета. Полицейские подтащили Малко я Джемаля к патрульной машине и втолкнули вовнутрь. Автомобиль мгновенно рванулся с места.

Оглушенный ударом приклада, Малко ни о чем не мог думать.

Глава 14

Все вокруг вертелось, вертелось без конца. Ровные стены, на которые падал взгляд Малко, принимали безумные, дьявольские очертания, изгибались, корежились, качались на волнах.

Вдруг голову пронзила острая боль. Он закричал, закрыл глаза и снова открыл их, чувствуя, что череп вот-вот расколется пополам.

Он снова закричал, не узнавая собственный голос:

– Хватит! Хватит!

И лишь спустя несколько минут сообразил, что лежит на полу лицом вверх. Малко поднял глаза и увидел медленно вращающийся вентилятор. Один лишь вид рассекающих воздух лопастей вызвал у него непреодолимую тошноту. Но его желудок был уже совершенно пуст и лишь несколько раз судорожно сократился.

Его подняли и посадили на стул. Судя по всему, это были все те же люди. Их лица расплывались перед глазами Малко: он был не в силах что-либо четко разглядеть. Охранники отпустили его, и Малко тяжело повалился на бок, не успев даже понять, что падает. Из-за перенесенных побоев он утратил чувство равновесия.

– Зачем вы собирались встретиться с курдами?

Допрос вел капитан армейской службы безопасности с тонким, аристократическим лицом. Его фраза прозвучала словно в тумане. Вопрос был все тот же: палачам Малко недоставало профессиональной сообразительности. Приходя в сознание, он втайне радовался: только благодаря этому ему удалось продержаться до сих пор.

Сначала его пытались заставить сознаться в том, что он привез материальную помощь так называемому произраильскому подполью. Полицейские грубо избили Малко и угрожали ему приставленным ко лбу пистолетом.

Он старался использовать неуверенность следователей, чтобы сбить их с толку, и с тревогой ожидал очной ставки с Амаль. Но полицейские даже ни разу не произнести ее имя. Отрезанный от внешнего мира, Малко мог только гадать, что происходило после его ареста.

Один раз он повстречался в коридоре с Джемалем. Лицо курда было покрыто синяками. Джемаль улыбнулся ему, прежде чем их развели по кабинетам. Они не успели обменяться ни единым словом.

В другой раз в кабинет притащили несчастного доктора Шавуля. Тот вытирал с лица кровь и готов был подписать что угодно.

У Малко еще оставались силы. Он бросился на капитана, но капитан оглушил его ударом пепельницы.

Затем началась стадия вентилятора.

С первого взгляда могло показаться нелепым подвесить человека к лопастям огромного вентилятора и медленно вертеть его в течение нескольких часов. Поначалу Малко держался, закрыл глаза, чтобы не видеть стен комнаты.

Мучения начались примерно через час. Кровь, отгоняемая центробежной силой; скапливалась у черепной коробки, оставляя без питания большую часть мозга. Это вызывало ужасно острую боль в голове. Ему казалось, что он сходит с ума.

Через два часа Малко только с виду был похож на человека. Выпучив глаза, он кричал как раненое животное, блевал и непроизвольно мочился на пол к великой радости наблюдавших за ним полицейских. Когда его отвязали, он почувствовал, что язык уже не слушается его и бесполезным куском мяса лежит во рту. Палачи тоже заметили это и нехотя позволили ему прийти в себя.

Пытка возобновлялась после небольших перерывов, четыре дня подряд.

Затем Малко дали подписать протокол, водя его рукой по бумаге. Он не сопротивлялся, зная, что это является неотъемлемой частью традиционного ритуала и ровным счетом ничего не меняет.

Полицейские устало задавали ему один и тот же вопрос:

– С какой целью вы приехали в Ирак?

Малко придерживался версии, которую они отработали с Джемалем Талани. Курд наверняка не проговорился, поскольку следователь Малко ни разу не упомянул о Черной Пантере.

В редкие минуты ясного сознания он испытывал горькое разочарование: теперь Амаль знает, кто он на самом деле, и ни за что не подаст сигнал. Сложная бомба замедленного действия, которая могла бы сработать в его отсутствие, сделалась совершенно безвредной из-за отсутствия детонатора.

Относительно себя Малко не питал никаких иллюзий. Иракцы ни в коем случае не выпустят на свободу пойманного иностранного агента. И ни в коем случае не станут судить его открыто. Как многие другие, он будет ликвидирован тайком. И все же Малко не мог понять, откуда они столько о нем узнали. Ведь он не отступал от своей «журналистской» легенды. «Не признавайтесь ни при каких обстоятельствах!» – говорил ему когда-то Дэвид Уайз.

Малко был настолько измучен, что почти не воспринимал боль.

– ...с курдами?

Он услышал только последние слова вопроса и хотел что-то ответить, но язык не подчинялся ему.

Внезапно его схватили за волосы и подняли голову. Перед ним стоял Джемаль. Малко с трудом узнал его: лицо курда раздулось, словно резиновый мяч. Он тоже провел не один час, подвешенный к вентилятору. Лопнувшие кровеносные сосуды сделали его глаза красными, как у кролика.

Но в этих глазах мерцало мрачное пламя ненависти, и Малко мгновенно понял, что курд не сломлен, что он ничего не сказал.

Малко знал, что иракцы нередко «забывали» о пленниках, подвешенных к вентилятору. Это был удобный способ отправить их на тот свет. В определенный момент наступала смерть от закупорки сосудов мозга, которая, в случае вскрытия (случай этот, впрочем, был довольно мало вероятным) могла сойти за естественную. Хотя иракские патологоанатомы прекрасно понимали, что именно явилось причиной смерти.

Капитан крикнул в самое ухо Джемалю:

– Сколько времени ты знаком с этим шпионом?

Малко почти потерял слух и не уловил, что ответил курд. Он лишь увидел, как Джемаль пошевелил губами и как капитан ударил его по лицу.

Потом капитан обратился к нему, но Малко не понял вопроса. Двое солдат сразу же начали устанавливать стремянку, по которой его подтягивали к вентилятору. В бешенстве он попытался сопротивляться: одна лишь мысль об этой адской карусели приводила его в ярость. Зарычав, как дикий зверь, он со связанными руками бросился на охранников. Удар прикладом пришелся ему в затылок, и он погрузился во мрак.

Последней его мыслью было: Черная Пантера и ее люди успели укрыться в безопасном месте.

Каждый вечер, когда после очередного допроса его водворяли в тесную одиночную камеру, Малко делал ногтем царапину на штукатурке, чтобы не потерять счет дням.

* * *

Капитан-аристократ, которого звали Тагар, был в полном отчаянии. Вот уже четвертый раз он не мог сообщить генералу Окейли ничего нового.

Крокодильи глазки угрожающе смотрели на него.

– И это все?!

Наступило секундное молчание. Даже сюда, на двенадцатый этаж Министерства обороны, доносились с улицы пронзительные гудки автомобильных клаксонов.

– Все, господин генерал, – развел руками капитан. – Этот человек твердит, что он журналист и что хотел просто съездить на север и повидать курдов. Мы обыскали все его вещи, но ничего подозрительного не нашли.

Генерал Окейли раздраженно вздохнул.

– А что курд?

– Тоже отпирается. Утверждает, что познакомился со шпионом случайно.

Глаза генерала превратились в две черные щелочки. Он был вне себя! Человек, растерзанный толпой при аресте Малко, оказался курдом, давно скрывавшимся от властей. Но на этом след обрывался. -

Окейли предполагал, что Малко был послан американцами для установления связи с курдским сопротивлением, но не мог взять в толк, почему он в таком случае не поехал через Иран. Эта гипотеза не полностью удовлетворила генерала. Агент-профессионал, и раз уж приехал в Багдад, то с определенной целью, думал он. Вот только с какой?

Капитан Татар тактично кашлянул:

– Господин генерал, позвольте мне допросить эту девчонку – Амаль Шукри. Она часто встречалась со шпионом. Может быть, ей что-нибудь известно...

– Черта с два, – проворчал Латиф Окейли. – Так бы он ей и признался... Кстати, она работает на нас...

Капитан разочарованно умолк. Он сделал подобное предложение не только из чувства профессионального долга: фотографии Амаль обещали много приятных минут во время допроса.

А у генерала было несколько причин не позволить своему подчиненному допросить девушку.

Прежде всего он хотел, чтобы расследование по делу Малко проходило в обстановке строжайшей тайны до самой смерти виновного. Генерал решил, что после казни Малко его труп будет выброшен где-нибудь в северных районах страны, чтобы после разложения нельзя было определить причину смерти.

Если слух об аресте Малко просочится за границу, поднимется международный переполох и под давлением общественности агента придется отпустить. Факт его шпионской деятельности доказать не удастся. Багдадские газеты не написали об аресте ни слова. Если Амаль узнает об этом, то может проболтаться кому угодно. Напрашивалось решение до поры до времени посадить его под замок. Но здесь генерал наткнулся на новое препятствие: девушку был влюблен директор телецентра, который имел сильное влияние в партийных кругах.

В первый же день расследования генералу позвонил ближайший помощник президента и посоветовал ему не беспокоить Амаль Шукри.

Когда Малко умрет, ей можно будет показать его труп... Этот прием всегда действовал эффективно.

Капитан Тагар застыл в почтительной позе, опасаясь прервать ход размышлений своего начальника. Генерал вздохнул, взял красный карандаш и написал на досье Малко несколько слов.

– Переведите его в Баакубу, – приказал он. – Пусть казнят вместе с остальными. И как можно скорее.

Оставшись один, генерал сердито задымил сигаретой. У него в руках наконец-то оказался настоящий шпион, а он до сих пор не смог извлечь из этого никакой пользы. С минуты на минуту о судьбе Малко могут узнать все, и ООН опять накинется на Ирак. Где, черт возьми, справедливость?!

* * *

Революционный трибунал заседал в зале с голыми стенами на первом этаже Министерства обороны. Обвиняемые стояли в углу, отделенные от судей деревянной решеткой до потолка. Решетка напоминала ограду, за которой держат пойманных живьем диких зверей.

Перед решеткой стоял кордон полицейских в красных кепи. В зале не было ни публики, ни адвокатов. На заседание был допущен только журналист из «Аль-Таура» – ежедневной багдадской политической газеты. Он считался преданным членом партии Баас, и с его стороны не приходилось опасаться неосторожности.

Впервые за много дней Малко вновь встретился с Джемалем, однако они не могли обмолвиться ни одним словом.

Брат Суссан был втихомолку казнен, а сама она отправлена на юг, в военный бордель: об официальном суде над египтянами не могло быть и речи.

Рядом с Малко и Джемалем находилось еще полдюжины обвиняемых – затравленных людей в наручниках. Те принадлежали к другому «заговору». Трибунал заседал уже два дня, решил одним махом покончить с двумя запутанными делами.

Малко не знал, что накануне на то место, где он сейчас стоял, привели Виктора Рубина, который выслушал здесь свой смертный приговор. Из тюремной камеры в Баакубе его прямиком пересадили в полицейский фургон.

Однако, как бы то ни было, законы этого жестокого и трусливого общества требовали соблюдения основных правил судебного заседания. Обвинение было простым: оно сводилось к попытке государственного переворота. Это влекло единственно возможное наказание: смертную казнь.

– Суд идет! – рявкнул один из солдат.

У обвиняемых не было необходимости вставать, поскольку они и так уже стояли.

В сопровождении двух помощников в зал вошел толстый надменный полковник Абдул Мохлес. Усевшись за стол, накрытый зеленой тканью, он объявил заседание открытым. Прежде чем судить Малко и Джемаля, следовало разобраться с первым шпионским делом.

Обвиняемых стали по одному выводить из «загона», и они по очереди представали со скованными руками перед прокурором и помощниками.

Первым пошел тридцатилетний курд со смуглым лицом и массивным подбородком. Согласно акту обвинения, он поддерживал связь с израильской разведкой.

Полковник Мохлес достал из папки лист бумаги и показал его курду:

– Ты передал письменную информацию о составе правительства, утверждая, что между министрами существуют разногласия.

В ответ раздался робкий голос курда:

– Господин полковник, я не мог написать этого письма, потому что не умею ни читать, ни писать!..

Наступило минутное замешательство, но Мохлес быстро обрел прежнюю уверенность в себе.

– Ты оскорбляешь трибунал! – крикнул он. – Водворить его на место!

И полковник величаво, словно само правосудие, спрятал лист в папку. Когда курда снова поместили за решетку, Мохлес коротко посовещался с помощниками.

– Виновен, – проронил он.

Приговор оглашали в самом конце, будто речь шла о раздаче памятных подарков.

Выводы трибунала не отличались большим разнообразием. Один за другим подсудимые выслушивали неизменное «виновен». Внезапно последний из них, араб с мелкими лисьими чертами лица, признал перед лицом трибунала свою вину. Полковник Мохлес сразу смягчился и подозвал подсудимого к столу, где в проникновенных выражениях поздравил его с тем, что тот осознал свои заблуждения и встал на правильный путь. (Иными словами – дал подробные письменные показания против всех своих товарищей по камере, что очень порадовало трибунал).

– ... И, проявляя истинно арабское великодушие и благородство, – заключил полковник, – суд оправдывает подсудимого Баб-Эль-Рака. – Он перевел дыхание и спокойно добавил: – Все остальные обвиняемые приговариваются к смертной казни.

Приговор Революционного трибунала обжалованию не подлежал. В героическую эпоху революции 1963 года судьи, дабы не терять времени, сразу же брали на себя роль палачей. Так, глава государства генерал Кассем был немедленно казнен тремя офицерами, приговорившими его к смерти.

Наступил черед Джемаля и Малко. Помощник зачитал обвинительный акт. Документ занял целых три страницы и выглядел весьма устрашающе. Шпионаж, попытка государственного переворота, сговор с повстанцами, убийство полицейских...

Председатель суда обратился к Джемалю:

– У вас дома нашли радиопередатчик. Как вы можете это прокомментировать?

Курд пожал плечами:

– Покажите.

Полковник Мохлес грохнул по столу огромным кулаком:

– Как вы смеете подвергать сомнению утверждения суда! Передатчик уничтожен за ненадобностью...

Дальше беседа шла в том же духе. Джемаль даже не удосуживался отвечать.

– Виновен, – объявил наконец полковник. Последним подсудимым был Малко. С ним полковник повел себя мягко и вкрадчиво, почти по-отечески.

– Как же вы могли, – сказал он по-английски, – воспользоваться сердечным гостеприимством нашей страны для того, чтобы примкнуть к бунтарям-отщепенцам, которых презирает весь трудовой народ? У этих людей нет будущего. Наша доблестная армия полна решимости искоренить предательское отродье!

Вдохновленный своим красноречием, полковник Мохлес вскочил на ноги и погрозил кулаком в сторону подсудимых:

– Ни одна сила не способна сдержать победное шествие нашей славной армии! Вам, жалким изменникам, я советую раскаяться, прежде чем вас сотрет в порошок железная рука правосудия!

Малко слушал, размышляя, куда клонит полковник. Тот, наконец, сел, тяжело отдуваясь. Корреспондент «Аль-Таура», сам не свой от волнения, делал лихорадочные заметки в блокноте.

Мохлес нацелился на Малко указательным пальцем.

– Вы признаете, что пытались связаться с повстанцами, которые на самом деле не кто иные, как бандиты с большой дороги?

– Я выполнял свою работу репортера, – сказал Малко. – Я не американский шпион, а австрийский журналист. Я протестую против своего задержания и требую, чтобы об этом было поставлено в известность консульство моей страны.

Тут один из помощников выставил напоказ журналистское удостоверение Малко, выданное Министерством информации. Полковник Мохлес ответил:

– Вы вдвойне злоупотребили нашим доверием, поскольку мы обеспечили вам все условия для работы в нашей стране!

Наступило молчание, похожее на затишье перед бурей. Затем Мохлес заговорил вновь:

– Сионистская пропаганда обвиняет нас в том, что мы не даем своим подсудимым возможности защищаться. Поскольку вы иностранец, сейчас вы сможете сами убедиться в том, что это наглая ложь.

Сделав широкий жест, он воскликнул:

– Пригласите защиту!

Секретарь встал и открыл небольшую дверь позади стола прокурора. В зале появился высокий араб с изъеденным оспой лицом. Он поклонился суду так низко, что едва не достал руками до пола.

Малко недоумевал, как может защищать адвокат, который ни разу с ним не встречался. К тому же у защитника не было в руках никаких бумаг. Он лишь стоял навытяжку перед полковником Мохлесом. Тот приглашающим жестом указал ему на обвиняемых.

Адвокат поморщился, откашлялся и посмотрел на судей.

– Я благодарю многоуважаемый суд за оказанное мне высокое доверие, – начал он. У него был высокий голос с раскатистыми северными интонациями. – Надеюсь, что господин судья останутся довольны моей работой.

Полковник Мохлес попивал кока-колу, один из помощников чистил ногти сложенным вчетверо листом бумаги, а другой с живым интересом следил за передвижением большого паука по стене зала заседаний.

– Совершенные обвиняемыми преступления носят столь тяжкий характер, что в любой другой стране они были бы казнены без суда и следствия, – продолжал адвокат. – И только благодаря огромному терпению и великодушию иракского народа я сейчас имею честь рассматривать их дело перед лицом многоуважаемых судей.

Малко казалось, что все это ему снится. У этого странного адвоката было еще более странное представление о правосудии... Но араб все больше увлекался своей речью.

– Признаюсь, – продолжал он, – что после прочтения материалов дела меня охватило глубокое отвращение. Я не ожидал, что человек может поступить так подло и низко по отношению к нашей великой и любимой стране...

Полковник Мохлес, напившийся кока-колы не смог сдержать отрыжку. Адвокат испуганно прервал «защиту». Толстяк покровительственным жестом предложил ему продолжать.

– Я считаю, – повел далее речь адвокат, что критиковать действия досточтимого суда было бы безосновательно и граничило бы с проведением враждебной пропаганды. Если эти люди сейчас перед нами – значит, они виновны, а раз виновны, то должны быть наказаны в интересах нашего любимого Ирака.

Первый помощник прокурора начал проявлять признаки нетерпения. Видимо, его раздражала чрезмерная доброта полковника Мохлеса. Заметив это, адвокат решил закругляться.

– Будучи честным гражданином Ирака, – заторопился он, – я не могу ни заступиться за них, ни простить. Я просто не имею на это права, поскольку считаю их виновными. Однако ввиду семейного положения подсудимых я прошу уважаемый трибунал проявить к ним снисхождение в рамках осуществления неотъемлемых прав, которыми обладают органы правосудия.

Он умолк и вытер губы тыльной стороной ладони, опасаясь, что говорил слишком долго.

Полковник Мохлес жестом успокоил его:

– Мэтр, суд по достоинству оценил вашу речь в защиту подсудимых и примет ее к сведению. Вы можете быть свободны.

Адвокат покорно поклонился почти до самого пола и бесшумно удалился, даже не взглянув на тех, чьему делу посвятил столько времени и сил.

Полковник Мохлес посовещался с помощниками. Дискуссия длилась минуту или две, после чего толстый офицер ровным голосом объявил:

– По результатам обсуждения трибунал приговаривает обвиняемых к смертной казни.

На этом закончил заседание и вышел, сопровождаемый обоими помощниками.

Через пять минут уполномоченный Министерства обороны официально заявил журналисту из «Аль-Таура», что Революционный трибунал приговорил к смерти семерых подсудимых и оправдал одного. Фамилии приговоренных до казни опубликованы не будут. Защиту представлял мэтр Абдул Харайя, член Багдадской коллегии адвокатов.

Журналист пришел в восторг от подобного «либерализма». Ему, разумеется, забыли сказать, что для участия в заседании мэтра Абдула Харайю извлекли из тюремной камеры, где он находился уже три месяца (причем все его профессиональные знания не могли помочь ему уяснить причину собственного ареста) и по окончании процесса немедленно водворили обратно. Адвокату оставалось лишь надеяться, что его добросовестность сократит срок заключения.

После того, как полковник Мохлес отрывисто произнес последнюю фразу, Малко словно остолбенел. Сказанные слова с трудом доходили до его сознания. До сих пор он еще надеялся, что в последний момент произойдет чудесное освобождение, или что его приговорят к максимальному тюремному сроку, который впоследствии сократят. Теперь же невидимый голос внутри отчаянно кричал, что ему конец, что никто даже не представляет, где он находится, и что мир узнает о его казни только после похорон.

Он посмотрел на Джемаля. Лицо курда было спокойным, но на скулах выступили красноватые пятна.

Малко приговаривали к смертной казни второй раз тогда, в Бурунди, он знал, что помощь идет. Здесь же никакой надежды у него не было. К тому же иракцы представляли гораздо большую опасность, чем клоуноподобные бурундийские негры.

Охранник в красном кепи открыл наружную дверь и жестом приказал следовать за ним. Он обменялся с Джемалем несколькими словами, и тот что-то спрятал в руке.

В коридоре курд подошел к Малко поближе и шепнул:

– Хороший парень. Сигарету мне дал. И сказал, что казнят не сразу. Мол, пока мы живы, надежда есть.

Малко взглянул на солдата. У того было простецкое лицо южного крестьянина, маленькие глубоко сидящие глаза и узловатые руки, которыми он сейчас сжимал чехословацкий автомат. Его тощая шея смешно торчала из воротника форменной рубахи. Похоже, ему было наплевать, какое в стране правительство, лишь бы досыта кормило...

За спиной Малко захлопнулась дверь полицейского фургона.

Через маленькое овальное окошко он увидел безоблачное голубое небо. Машина тронулась с места. До Баакубы был час езды. В обратный рейс пассажиров оттуда уже не брали.

В фургоне Малко впервые испытал настоящий страх.

Глава 15

Амаль Шукри уже выходила из будки контрольно-пропускного пункта телецентра, как вдруг ее кто-то окликнул. Она обернулась и оказалась лицом к лицу со своим директором. Он тут же шутки ради притиснул ее к плакату с изображением Моше Даяна, висящего на виселице.

– Ты что, не знаешь? При выходе всех следует обыскивать! Таковы правила.

Его руки уже обхватили девушку за талию, причем пальцы, словно жившие обособленной жизнью, ползли все выше и все ближе к груди, обтянутой фиолетовой тканью. Сейчас директор утратил весь революционный пыл, с которым он в своем кабинете принимал посетителей и демонстрировал лежащий на столе автомат.

В первый же день, когда Амаль пришла работать на радио, директор пообещал себе овладеть ею, но до сих пор ему удавалось лишь изредка сорвать у нее мимолетный поцелуй.

Вот и сейчас Амаль удалось ловко высвободиться. Но директор ухватил ее за руку и потянул к выходу, провожаемый завистливыми взглядами агентов безопасности. Они бы тоже не отказались ее обыскать.

– Пойдем выпьем по чашечке кофе, – предложил директор. – У меня для тебя важная новость.

– Ах, вот как? – заинтригованно улыбнулась она, втайне надеясь на повышение или прибавку к жалованию. (Она получала двадцать пять динаров в месяц – столько же, сколько обычная секретарша, и этого едва хватало на уход за одеждой). Так или иначе, директорский «мерседес» избавлял ее от необходимости полчаса ждать автобус. Она с наслаждением плюхнулась на мягкое сиденье машины. Директор немедля положил правую руку на ее колено. По спине Амаль пробежала невольная приятная дрожь.

– Так что у вас за новость?

Рука медленно заскользила по толстому цветному чулку. Амаль инстинктивно сжала ноги.

– Революционный трибунал вынес справедливый приговор одиннадцати предателям и шпионам, – радостно объявил директор. – Они будут казнены завтра утром.

«Казнены»... Амаль мгновенно вспомнила о Малко, и ее охватила приятная истома. Директор истолковал это по-своему и положил руку в такое недозволенное место, что девушка прижалась к дверце машины, в душе проклиная его за то, что он прервал ее сладкие воспоминания.

Однако среди ее мыслей о возлюбленном не все были приятными. Ведь он повел себя как большинство мужчин: получил желаемое и исчез. Малко отсутствовал уже целую неделю. Сгорая от стыда, она позвонила в «Багдад-отель», и ей лаконично ответили, что он уехал.

Уехал, не оставив даже открытки! Мерзавец, – подумала Амаль. Однако тут же вспомнила кое-что такое, от чего у нее затвердели соски. Пожалуй, все же хорошо, что он уехал. Иначе она неизбежно, по-настоящему сделалась бы его любовницей.

Видя явное волнение Амаль, директор все больше распалялся. Эх, если бы не шофер...

– Хочешь присутствовать при казни? – спросил он так хрипло, что она повернула голову. Он желал ее, и это было очень заметно.

– Нет-нет, – поспешно ответила она. Директор, чего доброго, станет думать о ней Бог знает что! Внезапно разозлившись на Малко, она решила послать его к чертям вместе со всеми его условными знаками... Она ему не потаскуха, которую выбрасывают после употребления.

Они доехали до «Багдад-кафе». Выходя из машины, Амаль повернулась и щедро открыла бедро. Для чего же, спрашивается, придумали мини-юбки? – сказала она себе.

* * *

Над Багдадом и окружавшей его пустыней висел голубоватый туман. Он окутывал покровом тайны этот край, истерзанный солнцем, затопленный песками, погубленный ленью и бездельем, приговоривший сотни тысяч людей к мучительному выживанию. Через час-другой этот туман обещал превратиться в обволакивающую влагу, еще более трудно переносимую, чем жара.

Однако по багдадским понятиям день начинался очень даже неплохо.

... Амаль вышла "из автобуса. На ней было легкое цветастое платье. Попадавшиеся по дороге постовые, как обычно, бросали ей вслед непристойные намеки относительно размеров ее бюста.

Девушка добралась до студии ровно без четверти шесть. Это был один из тех редких случаев, когда она приходила на работу раньше времени. Амаль заметно нервничала. Накануне, отвозя ее домой, директор проявил такую настойчивость, что она, не видя иного выхода, позволила себя целовать и откровенно трогать руками. Думая, впрочем, о Малко. Она вспомнила о нем, вернувшись домой, переодеваясь и ложась спать, и Малко не выходил у нее из головы добрую половину ночи. Она отчаянно ворочалась в постели и никак не могла заснуть.

Проснулась она в нерешительности. Ее охватило безумное желание передать условленный сигнал, но ей было трудно перешагнуть через свою гордость. Оказать услугу человеку, которому она почти все отдала и который ее бросил! Припомнив недалекое прошлое, она закипела от возмущения.

В шесть часов она включила иракский гимн и прочла первую сводку новостей. Сигнал о предстоящей казни следовало передать во время второй сводки.

Чтобы не думать о Малко, она начала нервно перебирать пластинки, стирая с них пыль и снова вкладывая в конверты.

Она уже собиралась перейти в дикторскую, когда дверь вдруг приоткрылась, и в фонотеку вошел директор. Он на цыпочках подкрался к Амаль сзади и внезапно обхватил руками ее грудь, легонько ущипнув. Вчерашняя встреча его явно раздразнила.

Амаль возмущенно отскочила в сторону:

– Господин Актияр, я работаю!

– Еще успеешь, – возразил директор. – Поставь-ка долгоиграющую и пойдем побеседуем у меня в кабинете.

Он начал снова подбираться к ней, протягивая руки. Это окончательно взбесило Амаль: она решила как следует проучить наглеца. Однако сейчас нужно было избавиться от него как можно скорее. Когда он уже целовал ее в шею, Амаль прошептала:

– Не здесь, господин Актияр, нас могут увидеть...

– А где же? – мгновенно отреагировал он. Амаль сделала вид, что размышляет.

– Ну, скажем, вечером, в отеле «Семирамида». Если будете себя хорошо вести...

Довольствуясь этим обещанием, директор отпустил ее. Как только он вышел, Амаль кинулась искать баасистский гимн. Он оказался под рукой, но сначала ей пришлось дожидаться окончания вокализов египетской певицы Ферден.

Гимн партии Баас шел под первым номером сборника патриотических мелодий и песен. Амаль установила ручку скорости напротив отметки «45» вместо положенных «33», опустила иглу на край диска и нажала кнопку «ПУСК».

Часы показывали шесть двадцать восемь. Амаль скрылась в туалете, чтобы пластинка успела проиграть на неправильной скорости хотя бы минуту. С бьющимся сердцем она смотрела на себя в зеркало и думала о Малко, надеясь, что он вспоминает о ней хотя бы сейчас. Она представила, как он нежится под солнцем Бейрута рядом с очаровательными ливанками, и задрожала от ревности.

Вернувшись в дикторскую, Амаль сразу же переставила пластинку на обычную скорость, извинившись перед слушателями. Операторы ожесточенно махали ей руками через стекло.

Спустя полминуты в дверь заглянул рассерженный директор:

– Амаль! В чем дело?!

Выставив грудь вперед, она улыбнулась ему самой что ни на есть чарующей улыбкой:

– Это все из-за вас! Вы меня так взволновали, что я ошиблась скоростью...

Он мгновенно смягчился и игриво проворковал:

– Ладно, до вечера...

Если бы она согласилась зайти в его кабинет, пластинка вертелась бы на неправильной скорости до самого конца.

* * *

Черная Пантера рассеянно подбрасывала на ладони патроны от парабеллума. Рядом с ней стоял транзисторный приемник. Вход в подвал охраняли два курда. Убежище партизан располагалось к югу от Багдада, в двухстах метрах от Басры и в пятидесяти шагах от казармы Первой танковой бригады.

Пленный, сидевший в углу со связанными за спиной руками, смотрел на женщину расширенными от ужаса глазами: она предупредила, что в случае опасности он умрет первым. До сих пор с ним обращались безукоризненно и кормили рисом и рыбой наравне со всеми. Его форма оставалась практически чистой.

Партизанка с раздражением убавила громкость транзистора. Ей уже до смерти надоело слушать по утрам пропагандистские передачи «Радио-Багдад». Но это было последнее, что она могла сделать для Малко. Она не сомневалась, что он либо мертв, либо уже ни на что не годен. Равно как и Джемаль. Война есть война... В ночь после их ареста Гюле не спала вообще, будучи уверена, что Малко или Джемаль заговорили под пыткой. Но ничего не произошло. Тогда она сменила убежище и выждала еще несколько дней.

Затем, выполняя данное обещание, приступила к подготовке операции. Она сомневалась, что в Бейруте знают условный сигнал и что он вообще когда-либо прозвучит, но хотела быть наготове.

И сейчас все приготовления были уже завершены.

Углубившись в раздумья, она не сразу обратила внимание на странные звуки, доносившиеся из транзистора. Последовала краткая пауза, затем раздался женский голос с извинениями, и тесный подвал заполнили первые аккорды баасистского гимна.

Гюле одним рывком поднялась на ноги. Она не верила своим ушам, хотя твердо обещала себе выждать еще неделю, прежде чем отправиться в горы. Если Малко мертв, он сумел нанести решающий удар после смерти...

– Есть! – сказал помощник Гюле, худой жилистый курд, отличавшийся невероятной выносливостью. Он вытащил из кармана металлическую коробку с приваренной к ней цепочкой и присел на корточки рядом с пленным.

На другом конце цепочки было кольцо от наручников. Курд защелкнул его на левой щиколотке пленного, затем поднял штанину его форменных брюк и примотал коробку пластырем к ноге. Все это заняло не больше минуты. Курд поднялся и сделал знак Гюле: мол, готово. Партизанка подошла к пленному.

– Ты хочешь жить?

Несчастный энергично закивал головой.

– Умеешь водить грузовик?

Пленный снова кивнул.

Желтые глаза Гюле гипнотизирующе смотрели на солдата.

– Войдешь во двор казармы, – продолжала она, – сядешь в грузовик и остановишь его на углу улицы. Понятно?

– Балех, – ответил солдат по-курдски.

Желтые глаза свирепо блеснули. Гюле вынула из ножен кинжал и одним движением перерезала веревки на руках пленного. Потом наклонилась и добралась до коробки. На крышке был маленький циферблат с цифрами от одного до десяти. Гюле поставила стрелку на "6" и выпрямилась.

– Не вздумай нас обмануть, – сказала она. – В коробке мощная взрывчатка. Взрыв произойдет через шесть минут. Если ты не вернешься за это время, тебя разорвет на куски. Мне одной известно, как выключается механизм. Ты должен успеть угнать грузовик и возвратиться. Иди.

Солдат в ужасе таращился на нее. Она хлопнула его по плечу. Будто очнувшись, он побежал прочь. Превращенный в живую бомбу, он был слишком напуган, чтобы попытаться избавиться от смертоносного груза. Гюле видела, как он вошел во двор казармы, расположенной на противоположной стороне улицы.

– Если грузовик не заведется, – сказала она своему заместителю, – попробуем воспользоваться паникой после взрыва и угнать другой. Приготовиться.

Все курды были уже на ногах. Они обернули оружие тряпками и увешались запасными магазинами. У всех были идеально новые винтовки «армалит» – подарок «Интерармко».

– Он действительно может взорваться? – спросил Сер, заместитель Гюле.

Она подняла брови:

– Конечно.

Она гордилась своим планом. После долгих размышлений Гюле пришла к выводу, что к тюрьме лучше всего подъехать на армейском грузовике. Однако его следовало угнать в последний момент, поскольку спрятать грузовик в Багдаде было невозможно.

Именно поэтому она выбрала укрытие напротив казармы. Помимо всего прочего, казарма располагалась за чертой города, и это позволяло добраться до Баакубы гораздо быстрее.

Конечно, за грузовиком можно было послать кого-нибудь из своих. Но это представлялось слишком рискованным. Поэтому пять дней назад они захватили иракского солдата. За третий и четвертый день знакомый часовщик изготовил бомбу замедленного действия. И Гюле очень надеялась, что механизм не разладится.

– Вот он! – сказал Сер.

На углу остановился грузовик. Гюле метнулась к нему и влезла в кабину. Лицо водителя было серым от страха.

– Скорее, скорее, – взмолился он.

Партизанка наклонилась, задрала брюки и сорвала с его ног коробку. Стрелка была между двойкой и единицей. Острием кинжала она открыла крышку и перерезала два провода. Все.

Курды были уже в машине. Сер влез в кабину, а Гюле перебралась в кузов. Женщина в кабине армейского грузовика неизбежно привлекла бы внимание постовых.

Водитель трясущимися руками вцепился в руль. Сер слегка ткнул его острием ножа.

– Едем к тюрьме Баакуба. Я буду показывать дорогу. Жми вовсю, иначе убью.

Грузовик рванул с места. Гюле посмотрела на часы: шесть тридцать пять. Они опаздывали. До Баакубы было не меньше получаса обычной езды. Она отодвинула занавеску и крикнула Серу:

– Быстрей! Быстрей!

«ГАЗ-51» с ревом понесся по шоссе, оставляя позади последние городские строения.

Глава 16

Два «дугласа-скайрейдера» медленно кружились над территорией Иранского Курдистана, стараясь не слишком удаляться от базы. К западу начинался сектор действия иракских радаров, к востоку – иранских. Официально никто никаких вылетов не совершал. Маршрут самолетов не наносился на карты и не был согласован с наблюдательной вышкой аэродрома Керманшах.

Родезийские пилоты Джос Колнер и Йен Смит уже получили по пять тысяч долларов авансом. За выполнение работы им обещали еще по пять тысяч. По возвращении – если оно состоится.

Оба пилота считали эту сумму вполне подходящей платой за их спокойные воздушные прогулки. Пока что самым трудным было поймать «Радио-Багдад» с его визгливыми песнями и оглушительным рявканьем дикторов. На фюзеляжах и крыльях самолетов стояли опознавательные знаки иорданской армии. В том числе буквенные обозначения действительно существующей иорданской эскадрильи, кстати, имеющей на вооружении два «скайрейдера», подаренных когда-то Соединенными Штатами.

Но этот камуфляж тоже входил в вышеупомянутые пять тысяч долларов. На простой учебный полет такие деньги тратить бы не стали.

Под крыльями «скайрейдеров» гнездились тщательно подобранные ракеты; а бортовое оружие было до отказа нашпиговано боеприпасами. Поэтому после каждой посадки американский персонал базы укрывал оба самолета в надежном ангаре.

Йен Смит побарабанил пальцами по прикрепленной к колену сложенной карте и посмотрел на часы. Пора было возвращаться. В этот раз они даже перевыполнили норму на десять минут. Поддав газу, он поравнялся со своим напарником и покачал крыльями. Это был условный сигнал о возвращении. Работать в телефонном режиме было строго запрещено. Иракские радисты прослушивали все подряд, а эти вылеты должны были остаться маленькой «семейной тайной».

Джос Колнер ответил таким же покачиванием крыльев. Ему не терпелось зайти на посадку. Эти круговые прогулки над однообразной желтой пустыней ему уже порядком наскучили. Он даже затосковал по ангольским партизанским поселениям, бомбить которые было намного интереснее и ненамного опаснее, чем кружить здесь. Сытый по горло арабской речью, он выключил «Радио-Багдад».

Йен Смит, занятый очередным маневром, остался в наушниках. Посадка намечалась через каких-нибудь пятнадцать минут. Он вышел из виража и взял курс на восток. И тут в уши ему врезалась та самая музыка. Он быстро увеличил громкость приемника и прищурил глаза.

Да, это был он, сигнал.

Смит быстро проверил длину волны: «Радио-Багдад». В голове его звенели искаженные быстрым прокручиванием звуки гимна баасистской партии. Ошибиться он не мог: каждый вечер он добросовестно прослушивал магнитофонную запись.

Свистопляска оборвалась, женский голос произнес несколько слов по-арабски, и пластинка зазвучала вновь, но уже на нужной скорости. Йен Смит выключил приемник: в нем больше не было никакой надобности. Он почувствовал уважение к тому, кто придумал этот трюк. Мир в его глазах делился на белых и «чумазых». Арабы бесспорно принадлежали ко второй категории, и сейчас с ними сыграли отличную шутку.

Второй «скайрейдер» ушел чуть вперед. Смит спикировал, догоняя его, и вынырнул из-под носа у своего напарника. Еще минута ему понадобилась, чтобы привлечь его внимание, не прибегая к переговорам. Наконец Джос понял и первым заложил вираж.

Оба истребителя-бомбардировщика сбросили высоту и пошли над горами на бреющем полете, чтобы не попасть в поле действия радаров и не встретиться с иракскими перехватчиками. Около десяти минут они играли в чехарду с каменистыми вершинами Курдистана. Хребты и ущелья проносились под ними со скоростью пятисот километров в час. Изредка на горных склонах мелькали человеческие фигуры. Какой-то курд, принявший их за иракцев, выстрелил в них из ружья.

Родезийцы не обратили на это ни малейшего внимания. До плоской желтой равнины, окружавшей Багдад, было еще пятнадцать минут полета. Там они смогут ненадолго расслабиться. А пока что каждый хребет таил в себе смертельную опасность. Бросая мимолетные взгляды на приборы, чтобы не сбиться с курса, летчики «глотали» одну гору за другой.

Наконец горные вершины остались позади, и пилоты взяли южнее. Теперь можно было без опаски лететь в пятидесяти метрах от земли. Оставив багдадские постройки справа и чуть сзади, самолеты припали к равнине. Летчики привычным жестом разблокировали ракеты, сняли пулеметы с предохранителей и включили электронные прицелы.

Йен Смит посмотрел на карту. До цели оставалось три минуты пути. Джос летел слева чуть пониже его. Вот он спустился еще ниже, и Смит последовал его примеру. Так было вернее: даже если иракцы их заметят, то подоспеют слишком поздно.

Вдруг он потерял Джоса из виду. А пока искал – в зеркале заднего вида вспыхнул огненный шар, и небо соединилось с равниной полосой черного дыма. Второй «скайрейдер» задел высоковольтную линию... Такую ошибку редко удается исправить. Йен был уже далеко. Он негромко выругался; спина его взмокла от пота. Слава Богу, что вылетели не в одиночку... Он даже не успел испугаться. Что ж, платили-то им прежде всего за риск. Чтобы не думать об этом, Смит сосредоточился на своих действиях. Вскоре сквозь стекло кабины он увидел светлый прямоугольник, выделявшийся на фоне пустыни, – тюрьма Баакуба.

Только бы хватило одного комплекта ракет, – подумал он. Смит слегка наклонил машину, изменяя курс. Его задачей было атаковать тюрьму только с северо-востока. Напрягшись всем телом, он опустился еще ниже. «Скайрейдер» сотрясали воздушные ямы. Восходящее солнце било в кабину слева, частично ослепляя пилота. Это была не Ангола: здесь требовалась высокая точность. Настало время вспомнить о том, что он – один из лучших асов родезийских военно-воздушных сил. Нанимая Смита на эту работу, американцы первым делом изучили его послужной список, – и тут же закрыли глаза на его уголовное прошлое.

Приведя в боевую готовность систему пуска ракет, он вошел в пике. Из глинобитных хижин начали выскакивать люди: «скайрейдер» производил ужасный шум.

Белая бетонная стена в перекрестье прицела росла на глазах. Йен Смит чуть тронул тормозной уравнитель и нажал на оба электроспуска. Оставляя огненный след, первая серия ракет с негромким свистом ушла вперед. «Скайрейдер» резко взмыл вверх и отклонился влево. Йен Смит краем глаза увидел, как по двору тюрьмы заметались люди. Он заложил как можно более крутой вираж, стараясь не смотреть туда, где дымил разбитый самолет.

Через две минуты стена тюрьмы снова оказалась впереди него. Смит с удовлетворением констатировал, что ракеты пробили в ней дыру – правда, еще недостаточно большую. Он прицелился еще тщательнее, опустился на двадцатиметровую высоту и почти в упор выпустил вторую серию ракет. Три ракеты ударили в стену, подняв столб цементной пыли, но четвертая пролетела сквозь брешь и взорвалась во дворе.

Родезиец выругался, не хватало, чтобы он убил того, кого прилетел спасать...

Третий заход он сделал уже без ракет, разнеся в щепки сторожевую вышку из пулемета калибра 12,7 мм и сбросив четыре легких бомбы перед самой стеной. Это было все, что он мог сделать. Теперь цель окуталась пылью, и четвертый заход представлял бы значительную опасность для него самого.

Только тогда он подумал о себе. Иракские пилоты наверняка уже подняли в воздух свои «МИГи», обладавшие вдвое большей скоростью, чем его винтовой старичок.

Выбор у него был невелик. На юге лежали пустыни Саудовской Аравии, на севере находилась Россия, на западе – Сирия. Оставалось повернуть вспять и снова пробираться через горы.

Йен Смит бесстрастно подумал, что у него один шанс из ста получить вторую половину суммы.

* * *

Рев идущего на бреющем полете «скайрейдера» заглушил последние приказания полковника Мохлеса. Малко боднул палача головой и бросился на землю. Ему хотелось кричать от радости. Помощь пришла не только Виктору Рубину, но и ему, поскольку по счастливой случайности их казнь назначили на один и тот же час... Разрабатывая свой дерзкий план, он уже никак не ожидал, что первым пожнет его плоды. Значит, получилось! Это казалось поистине чудом, даже если ему не суждено остаться в живых.

Серебристое брюхо «скайрейдера» в один миг пронеслось над тюремным двором. Почти в ту же секунду часть наружной стены превратилась в тучу желто-белой пыли. Несколько солдат в красных кепи нерешительно подняли автоматы к небу, другие залегли. Палач, согнувшись пополам, корчился от боли.

Полковник Мохлес был так ошарашен, что позабыл даже вытащить пистолет. Он что-то прокричал, и Малко увидел, как на сторожевой вышке развернули пулемет. Истребитель уже заходил на повторную атаку.

Пулеметчик умоляюще воздел руки к небу. В следующее мгновение его тело разлетелось на куски от прямого попадания разрывных пуль, и он упал на землю вместе с обломками вышки и не успевшим заработать русским пулеметом.

На этот раз солдаты залегли все до единого. Под обломками стены виднелось множество бездыханных тел. Офицеры в панике выкрикивали бессвязные приказы, обвиняя во всем коварных израильтян.

Самолет зашел в третий раз, и земля снова задрожала от взрывов. Малко подбросило, как пушинку, и он упал на помощника палача, глотая пыль широко открытым ртом. Рядом раздался чудовищный грохот, и Малко на несколько секунд потерял сознание. Подняв голову, он увидел, что вторая клетка с заключенными потонула в облаке черного дыма: едва ли не в самую середину ее угодила бомба.

Малко успел подумать о превратностях судьбы: в проеме стены показался человек в защитной форме и розовом тюрбане, державший у бедра автоматическую винтовку «армалит». За ним в брешь ворвались другие курды, увешанные гранатами и магазинами и с ног до головы покрытые желтоватой пылью.

Полковник Мохлес успел лишь ухватиться за перламутровую рукоятку своего кольта-45. Очередь из «армалита» заставила его отказаться от своего намерения, разрезав его почти пополам.

Многие полицейские укрылись за помостом виселицы и наугад отстреливались из «АК-47». Палач с трудом держался на ногах, ухватившись за веревку с петлей. В этот момент на помост прыгнул здоровенный двухметровый курд с кривым ножом в руке. Он яростно полоснул ножом по веревке, мигом отрубив палачу правую кисть. Тот тупо уставился на собственную руку, упавшую на доски.

Полицейские дали по курду дружный залп. Он попятился под ударами пуль, но не упал и, по-прежнему крепко сжимая «армалит», дал в ответ длинную аккуратную очередь, скосив почти всех охранников, притаившихся у подножия эшафота. Только после этого курд замертво рухнул на помост.

Лежа на животе со связанными за спиной руками, Малко притворился мертвым. В течение нескольких минут слышались только яростные крики курдов и очереди из автоматического оружия. Нападающие пытались отрезать охранникам дорогу к зданию тюрьмы. Двое полицейских укрылись за грузовиком-катафалком. К ним спокойно пошел «пеш-мерга» с длинноствольным пистолетом «Р-08» в каждой руке. По его щеке тянулась длинная кровавая царапина от пули, придававшая ему еще более грозный вид. Один из них упал перед курдом на колени. Курд спокойно сунул ствол пистолета в его открытый рот и нажал на спусковой крючок. Араба с силой отбросило назад, и его кепи шлепнулось на землю вместе с кусками черепной коробки.

Второй полицейский прислонился спиной к машине и побелевшими губами бормотал молитву. Курд засунул оба пистолета за пояс, и охранник облегченно вздохнул. Но в руке партизана уже блестел длинный кривой кинжал. Курд почти ласково приподнял форменную рубаху полицейского повыше пояса и не спеша всадил лезвие ему в живот...

Охранник захрипел и умолк лишь тогда, когда курд довел кинжал до солнечного сплетения, зацепив по пути сердце. Затем партизан вытер лезвие о брюки убитого, медленно сползавшего на землю.

Полицейские, которым удалось добраться до тюремного корпуса, еще изредка постреливали с порога, но во дворе никто уже не оказывал нападавшим никакого сопротивления. Малко почувствовал, что его переворачивают на спину, и встретился глазами с Черной Пантерой. Вскоре его руки были свободны.

Подобно остальным, партизанка была одета в защитную военную форму. Правой рукой она сжимала винтовку «армалит», левой – чешский автомат, отобранный у какого-то полицейского.

– Держи, – сказала она, протягивая автомат Малко. – Я рада, что ты жив.

Это было сказано так спокойно, словно они расстались накануне. Однако разговаривать было некогда. В северной части двора остатки полицейского наряда готовились контратаковать курдов гранатами. Ими командовал исступленно орущий лейтенант.

Засвистели пули. Малко и Гюле открыли ответный огонь. Курды перебегали от одного раненого охранника к другому, отбирая оружие и рассекая кинжалом горло от уха до уха. Видимо, это было их народной традицией...

– Черт, а где же Рубин? – воскликнул Малко. Дым, окутавший вторую клетку, понемногу рассеивался, и на том месте уже виднелись распростертые тела. Американец, которого Малко приметил перед самой атакой, должен был находиться среди них.

Малко бросился туда и стал осматривать лежащих. Сначала он нашел двух мертвых арабов, потом увидел Виктора Рубина. Тот лежал на спине. Сорванная взрывной волной рубаха обнажала худое тело, глаза были закрыты. Малко с трудом узнал в нем человека, чью фотографию показывал ему Уолтер Митчелл. Лицо напоминало череп, под тонкой кожей резко выделялись кости, глаза глубоко ввалились, волосы отросли до плеч.

– Он мертв? – спросила Гюле.

Малко приподнял американца, подхватив его под мышки, и тот открыл глаза. Он, видимо, был всего лишь оглушен. Рубин что-то неразборчиво пробормотал, и Малко увидел, что у него во рту остался только один зуб – верхний резец. Таков был результат тюремного питания или пыток, а скорее всего – и того, и другого.

Американец посмотрел на Малко так, словно перед ним стоял живой марсианин, но объясняться не было времени. Гюле и Малко потянули его прочь. Малко сказал ему по-английски:

– Бежим! Мы пришли, чтобы спасти вас!

Рубин по-прежнему ничего не понимал. Гюле подала сигнал к отступлению. Курды потеряли двух человек убитыми. Еще один, сраженный несколькими пулями, прощался с жизнью.

– Сейчас появятся танки, – сказала Черная Пантера. – Скорей!

Они торопливо пролезли через брешь, отстреливаясь короткими очередями. Их глазам открылась пустыня, где несколько глиняных лачуг образовали маленькое поселение. Группа бегом пересекла его. Курд, бежавший последним, внезапно натолкнулся на женщину в черной чадре. Она закричала. Партизан мигом выхватил кинжал и жестоко рассек ей левую грудь, после чего сбил с ног ударом приклада.

Из ближайшей хижины выскочил солдат с винтовкой. Он нос к носу столкнулся с другим курдом. В правой руке у того был широкий ятаган, в левой – кольт. Секунду они молча смотрели друг на друга. Вздрогнув от безумного взгляда курда, солдат неловко вскинул винтовку. Партизан вкруговую размахнулся ятаганом, и лезвие почти горизонтально рубануло солдата по шее. Послышался протяжный свист. Голова мгновение покачалась на плечах и скатилась на землю. Рядом свалилось судорожно содрогающееся тело. Струя крови залила защитные брюки курда. Он спокойно взял голову за уши и поднял вровень со своим лицом. Глаза были еще открыты и даже не успели затуманиться. Курд плюнул в них, и веки сомкнулись: сработал нервный рефлекс. Удовлетворенный курд бросил голову туда, где лежало тело, из которого толчками выливалась кровь.

Грузовик и пленный водитель оставались под охраной Сера. Пока группа рассаживалась в кузове, он вытолкнул пленного из кабины и сменил свой тюрбан на красное кепи, подобранное кем-то во дворе. Запустив мотор, курд, не желая рисковать, в упор расстрелял солдата из автомата.

Гюле и несколько партизан заняли боевую позицию у заднего борта, чтобы отбиваться от возможных преследователей. Малко, поддерживая почти бесчувственного Виктора Рубина, расположился около Черной Пантеры. От тюрьмы их теперь отделял примерно километр. Гюле рассказала Малко, как им удалось раздобыть грузовик, и добавила:

– Нужно объехать город с запада, найти подходящую деревню и затаиться. Но это будет очень нелегко.

Действительно, местность вокруг Багдада была плоской, как стол, и не отличалась обилием дорог. Но Малко чувствовал себя слишком потрясенным, чтобы участвовать в дискуссии. Он думал о Джемале, чей труп пришлось бросить на тюремном дворе.

Рядом хрипел раненый курд.

– Его придется добить" – спокойно заметила Гюле. – Он все равно не выживет.

Оставляя за собой пыльный шлейф, грузовик покачивался на бунтовой дороге. Малко подумал, что если ему и суждено сегодня умереть, то по крайней мере не в петле, и прижал к груди свой автомат.

* * *

Пролетая над Мосулом, Йен Смит понял, что Ирана ему уже не увидеть. Над ним летели три «МИГа», и еще три расположились по бокам. Они уже давали предупредительные очереди – перед ним и поверх кабины, пытаясь заставить его сесть в Мосуле.

Родезиец криво улыбнулся. У него была своя профессиональная гордость. К тому же он представлял себе, как живется в иракской тюрьме. Его-то уж спасать никто не станет... Даже освобожденный от веса ракет, его старенький винтовик тащился над пустыней безнадежно медленно.

Он резко ушел влево. Более стремительные «МИГи» на несколько мгновений скрылись из виду. Йен Смит полетел над городом, подыскивая подходящую цель, чтобы уйти из жизни красиво. Ему захотелось включить радио и сообщить о себе, но это не было предусмотрено в плане. К тому же весь радиообмен прослушивался Багдадом.

Он не услышал убившей его очереди. Один из «МИГов» догнал самолет Смита и расстрелял из 20-миллиметровой пушки. «Скайрейдер» разлетелся на куски, изрыгнув облако черного дыма. Йен Смит увидел, как к нему стремительно приближается голубой купол мечети, и потерял сознание. Обломки самолета посыпались на землю, разбив в прах несколько глиняных домиков.

Для определенного круга лиц это значительно упрощало ситуацию.

* * *

Издалека, со стороны тюрьмы, доносился вой сирен. Слышались даже отдельные выстрелы, и Малко удивился: в кого бы это могли стрелять?

Через километр они выехали на шоссе Багдад – Мосул, и грузовик прибавил скорость. По обе стороны дороги выстроились кирпичные заводы – единственное достижение багдадской промышленности.

Чуть дальше им следовало поворачивать на юг, чтобы объехать центр города. Вдруг грузовик резко затормозил.

– Заслон! – крикнула Гюле.

Дорогу впереди преграждали деревянные «ежи», русская противотанковая пушка и большая группа солдат. Такие заслоны были обычным делом на окраинах Багдада.

Обе стороны помедлили. Затем какой-то иракский офицер выступил вперед и жестом велел водителю грузовика подъехать поближе. Офицер, похоже, не подозревал, кто или что находится в кузове, но наверняка готовился обыскать машину и потребовать у водителя документы.

Заскрежетали тормоза, и грузовик остановился метрах в пятидесяти от заграждения. Один из курдов, сидевший рядом с Малко, быстро снял с себя оружие и магазины и спрыгнул на дорогу. Спрятав защитную форму под накидкой, он сразу стал похож на мирного крестьянина. Второй курд подал ему лежавший в кузове старый велосипед. Тот покатил его рядом с собой, приближаясь к солдатам.

Держа оружие наготове, иракцы недоверчиво смотрели на него.

Курд дошел до заслона. Его тут же окружила группа солдат. По их жестам Малко понял, что они требуют показать документы. Курд приставил велосипед к длинному стволу противотанковой пушки.

Все остальное произошло в считанные доли секунды. Раздался оглушительный взрыв. Ударная волна отбросила грузовик на несколько метров назад. Когда рассеялся дым, место взрыва оказалось совершенно пустым. Пушку отбросило прочь с дороги, согнутый ствол был уже непригоден для стрельбы.

Но не все солдаты погибли. Почти сразу же после взрыва в придорожной канаве затрещал автомат. Пятеро курдов и Малко спрыгнули на землю. Прорваться нужно было за считанные минуты, пока к солдатам не подтянется подкрепление.

Некоторое время продолжалась ожесточенная перестрелка. Из контрольного пункта поднялась в воздух красная ракета, и огонь стал еще более интенсивным. Затем солдаты вдруг прекратили стрелять: сначала умолк пулемет, за ним – автоматы. Курды осторожно подошли и увидели, что двое солдат бегут прочь. Партизаны с радостными криками бросились в атаку, но, увы, все охранники уже скрылись из виду. Курды нашли лишь двух раненых и с минуту ожесточенно спорили, кому их добивать.

Этот патруль входил в состав авиационного полка, пользующегося не самой лучшей репутацией у правительства, поскольку между командующим ВВС и некоторыми министрами существовали определенные разногласия. В целях предупреждения возможного путча солдатам было выдано ограниченное количество боеприпасов...

Спустя три минуты грузовик уже несся со скоростью 100 километров в час. Вдруг двигатель застучал, скорость быстро снизилась, и автомобиль остановился. Либо в радиатор угодила пуля, либо сам двигатель «ГАЗа» не выдержал этой бешеной гонки.

Виктор Рубин, находившийся в полубессознательном состоянии, до сих пор не сказал ни слова. Раненый курд уже не хрипел: он был мертв. Один из партизан молча снял с него оружие.

Они находились на каменистой пустоши в юго-западной оконечности Багдада. Малко вполголоса выругался: иракцы так легко не отступятся. На счету каждая секунда. ... Двигатель фыркнул и умолк окончательно. Из-под капота повалил белый пар. В радиаторе не осталось ни капли воды, а ближайшая ремонтная мастерская находилась в Багдаде.

Вдруг на проселочной дороге показалась тяжелая повозка, запряженная двумя быками и увенчанная огромной копной сена. Ею управлял десятилетний мальчуган. Гюле отдала короткий приказ. Один из курдов соскочил на землю, но запутался в ремне «армалита» и потерял несколько секунд. Мальчишка заметил его, вскрикнул и пустился наутек.

Курд прицелился в него из винтовки. Гюле злобно закричала на него, и партизан, послушно опустив оружие, помчался вдогонку за мальчиком. Тот бежал неуверенно, сбивая о кочки босые ноги. В нескольких сотнях метров впереди стоял десяток глиняных домиков; в одном из них, скорее всего, и жил мальчуган. Курд быстро сокращал разделявшее их расстояние. На бегу он подобрал увесистый камень и швырнул его вперед. Камень попал мальчику в щеку как раз в тот момент, когда он оглянулся. Мальчишка упал, закрыв лицо руками. Партизан наклонился над ним и схватил его за волосы. Блеснула сталь, и Малко потрясение вскрикнул.

– Зачем он его убил?!

Гюле посмотрела на него с недоумением на лице.

– Но это же араб, он бы нас выдал!

Курд уже возвращался к ним, волоча маленький труп за ноги. Полуотрезанная голова цеплялась за камни.

Черная Пантера выпрыгнула из грузовика и начала отдавать распоряжения. Ее люди побежали к повозке и принялись прятать в ней оружие. Затем вилами сделали в сене большие углубления для себя.

Когда работа была окончена, повозка вновь приобрела безобидный вид. Один из курдов, избавившись от оружия, занял место убитого мальчишки. Тело последнего было тоже спрятано под сеном. Мертвого курда оставили в кузове грузовика.

Гюле лежала рядом с Малко, повернув винтовку так, чтобы можно было стрелять, даже не поднимая головы. Она указала ему на зеленое пятно в нескольких километрах к северо-западу.

– Если успеем добраться туда до темноты – мы спасены.

Действительно, при скорости три километра в час поездка обещала занять всю оставшуюся часть дня.

– А потом что будем делать? – спросил Малко.

Гюле блеснула зубами:

– Увидишь!

Убаюканный покачиванием повозки, Малко понемногу успокоился. Они пересекали пустыню по извилистой каменистой тропе. На некотором удалении под солнечными лучами блестело асфальтовое шоссе.

Виктор Рубин по-прежнему выглядел отрешенным. Все это время он безропотно подчинялся Малко, не задав ни одного вопроса.

Внезапно тишину нарушил глухой шум, который вскоре превратился в свист. Два самолета «МИГ-21» пронеслись над шоссе, сделали красивый поворот и вошли в пике.

Послышался сухой треск нескольких пулеметов, затем раздались глухие разрывы ракет. Малко приподнялся на локте и оглянулся: грузовик горел. Один из «МИГов» зашел на него снова, и множество пуль прошило уже покореженную кабину. Затем оба самолета взмыли ввысь и скрылись из виду.

– С этой поломкой нам, пожалуй, повезло... – заметила Гюле.

Ее голос звучал хрипловато. Малко заворочался в сене. Женщина наклонилась к нему и прижалась бедром к его ноге. От нее пахло потом и чем-то неуловимо женским, влекущим...

– Если мы останемся в живых, то сегодня ночью будем любить друг друга, – сказала она.

Странный край, где смерть кажется верной спутницей! Здесь убивали всех, чьи мнения не совпадали с общепринятыми. В 1962 году в Мосуле за три дня истребили сто тысяч коммунистов. Те же, кто остался в живых, жили ожиданием расплаты. А курды – те, казалось, вообще рождаются с винтовкой в руках и сосут из соски напалм... Даже самые красивые курдские девушки обучались убивать прежде, чем становились невестами...

Глава 17

Малко недоумевал, как они попадут на север. Даже при обычных обстоятельствах на дорогах стояли многочисленные патрули, проверявшие каждую машину. А после нападения на Баакубу непременно начнется настоящий террор. Власти знали, что нападение совершили курды, поэтому наверняка установили особый Режим контроля на дорогах на Киркук и Сулеймание.

Прорваться силой через все заслоны было, разумеется, невозможно.

Партизанка положила «армалит» и расстегнула пояс с патронами. Малко увидел, что под плотной форменной курткой на ней ничего нет.

– Посмотри, моя рана уже зажила, – сказала она. Она взяла руку Малко и просунула ее между двумя пуговицами куртки. Но положила вовсе не на шрам. Малко обхватил пальцами одну из ее круглых грудей, и она издала тихий стон, сжав руки в кулаки.

Он тоже был возбужден, несмотря на свое состояние и ее далеко не женский вид. Может быть, причиной тому служила напряженная атмосфера насилия и опасности. К тому же неистовый темперамент Гюле мало кого мог оставить равнодушным. Малко вспомнил, как она стонала и извивалась в его объятиях в подвале Джемаля... Воспоминание о курде омрачило его состояние.

– "Джемаль погиб, – глухо произнес он. – Вместо меня...

И Малко рассказал о последних минутах своего плена. На глазах партизанки показались слезы.

– Я рада за него, – проговорила она. – Джемаль считался почти предателем, «джашем». Благодаря тебе он умер как мужчина. Его старый отец, который уже тридцать лет назад стрелял по английским самолетам, может им гордиться. И еще долгие годы в Курдистане будут говорить, что ага Джемаль Талани отдал свою жизнь, чтобы спасти чужеземного друга...

– И все же он погиб... – повторил Малко.

Гюле махнула рукой:

– В Курдистане смельчаки живут вечно. Пока живы курды, одно из их ружей, разя врагов, будет носить имя Джемаля Талани.

Для Малко это был совершенно другой мир. Он с грустью подумал о теле Джемаля, брошенном на тюремном дворе. Оно станет очередной мишенью для насмешек и надругательств...

Один раз рядом с ними проехал джип с солдатами, но последние даже не взглянули на повозку с сеном. Курд, управлявший быками, почтительно приветствовал солдат, которые даже не подозревали, насколько близко прошла мимо них смерть!

Покачиваясь, повозка понемногу приближалась к зеленому пятну на горизонте. Малко, обессиленный, заснул.

* * *

Когда он проснулся, на него смотрела Гюле. Повозка стояла внутри какого-то сарая, освещенного керосиновой лампой. Остальные курды и Виктор Рубин куда-то исчезли. Вокруг было тихо.

– Скоро мы отправимся домой, – сказала Гюле. – Все в порядке. Возьми, поешь.

Она протянула ему пшеничную лепешку, на которой лежало несколько полосок мяса. Малко с жадностью набросился на еду, вкус которой оказался превосходным. В противоположность пресному багдадскому шелокебабу это мясо было нежным и пряным.

– Что это? – спросил Малко.

Гюле радостно улыбнулась:

– Кебаб по-курдски.

После трапезы они долго сидели молча.

– Где мы? – спросил Малко.

– У друзей.

Гюле допила кислое молоко, встряхнула головой и начала спокойно расстегивать пуговицы куртки. Через минуту вся ее одежда, а заодно и неизменная винтовка, лежали рядом с ней. Она растянулась на сене и повелительно произнесла:

– Иди сюда.

Спорить не приходилось. Устроившись как следует на сене, раздвинув ноги и выставив грудь, она готовилась принять мужчину, как готовятся принять причастие.

Пренебрегая излишними нежностями, Гюле с невероятной силой притянула Малко к себе и поцеловала. Ее шершавый язык подействовал на него лучше всякого возбуждающего снадобья. Он слегка укусил ее за плечо, и Гюле счастливо засмеялась.

Обнявшись, они зарылись в сено. Ее руки были тверды, как сталь. Малко казалось, что его затянуло в камнедробилку. Как он ее ни обнимал – его объятия казались ей слишком слабыми.

Когда он вошел в нее, она потребовала, чтобы он держал ее руками за бедра. Яростно двигая нижней половиной туловища, Гюле смотрела на Малко широко открытыми глазами.

– Сильнее! – приказала она. – Я хочу тебя чувствовать, хочу, чтобы ты мне сделал больно! Делай это как мужчина, а не как джаш!

После подобных слов у любого мог бы появиться комплекс неполноценности. А тем более – после недели в тюрьме и чудом не состоявшейся казни. Стиснув зубы, Малко старался как мог. Гюле извивалась под ним в бесконечном страстном танце. Казалось, ее не могли бы удовлетворить все мужчины мира.

Наконец она резко расслабилась, и ее лицо приняло умиротворенное выражение. Гюле, словно ребенок привлекла Малко к себе и склонила его голову на свое плечо.

– По-моему, ты сделал мне ребенка, – сказала она. – Женщина всегда это чувствует. Он будет таким же храбрым, как ты, и тебе не придется за него краснеть.

Гюле начала что-то бормотать по-курдски – наверное, слова любви. В такие минуты она становилась похожей на невинную девочку. Впрочем, в определенном смысле это было так: ведь ей были чужды женские хитрости и уловки. Если мужчина не желал ее такой, какая она есть, – Гюле начинала презирать его.

– Я люблю тебя, – прошептала она на ухо Малко. Затем неожиданно встала, натянула форму, пригладила волосы руками и весело объявила: – Пойдем, я покажу тебе на чем мы поедем на север.

Они спрыгнули с повозки, и Гюле открыла какую-то дверь. Сарай сообщался с большим ангаром, в котором стоял старый обшарпанный грузовик «МАК», зарегистрированный, судя по номеру, в Сулеймание.

– Смотри! – сказала Гюле, взобравшись по лесенке.

Малко заглянул под тент и едва сдержал изумленное восклицание: кузов был почти до краев наполнен темной водой. Он сунул туда руку: вода была ледяная.

– Что это за бассейн на колесах? – удивленно спросил Малко.

Партизанка рассмеялась и опустила тент.

– Вот на чем мы поедем. Хозяин грузовика – надежный парень. Два раза в неделю он возит на нем свежую рыбу в офицерскую столовую Багдада. Ведь рыба, которую едят в столице, не из Тигра, а из северных рек. Только в Курдистане нет грузовиков с цистернами. Поэтому перевозчики рыбы придумали покрывать кузов обычного грузовика слоем смолы. После этого туда можно наливать воду и возить живую рыбу. Вот этим мы и воспользуемся.

– Но мы ведь не рыбы! – резонно возразил Малко.

– Специально для нас здесь предусмотрено кое-что еще, – ответила Гюле.

Над самой водой, вдоль бортов и в передней части кузова были сделаны длинные полки, на которых могли лежать люди.

– Мы расположимся здесь, – пояснила Гюле. – А в воду будем погружаться только на время проверки.

Малко с сомнением наклонился над поверхностью. Жидкость издавала тошнотворный рыбный запах.

– Как мы будем дышать?

Партизанка указала на прикрытую тряпками толстую трубу, уходившую под воду. Затей пошарила рукой и извлекла на свет нечто, напоминавшее осьминога. Труба разделялась на десяток более тонких трубок, каждая из которых расширялась на конце. Благодаря этому приспособлению несколько человек могли находиться на дне бассейна в одно и то же время.

– Надеюсь, проверки будут не слишком долгими, – вздохнул Малко.

Но идея была действительно неплохая. Пожалуй, только так можно было передвигаться по тщательно охраняемым дорогам.

– Выезжаем на рассвете, – сказала Гюле. – Ночью по шоссе Багдад – Киркук ездить запрещено.

Малко невольно глотал солоноватую воду, и ему казалось, что легкие вот-вот разорвутся на куски. Сжав зубами трубку, он пытался внушить себе, что эта проверка продлится не дольше предыдущих..

Он лежал под черной ледяной водой, используя в качестве груза большой камень. Рядом затаились остальные курды, Рубин и Гюле. «Осьминог» действовал довольно исправно, но чтобы не захлебнуться, следовало обладать железной выдержкой. Первая же проверка чуть не окончилась катастрофой. Измученный тюрьмой Рубин не смог дышать под водой, поперхнулся и вынырнул на поверхность. К счастью, в этот момент никому из солдат не пришло в голову приподнять полог тента. Случись такое, курды даже не смогли бы оказать сопротивление: все оружие, завернутое в целлофан, лежало на дне «бассейна».

Вскоре после этого они остановились в безлюдном месте, и Гюле терпеливо продемонстрировала Виктору Рубину, как пользоваться этим современным кальяном. Дальше дело пошло лучше. Сейчас они уже были на седьмом контрольном пункте. Правда, американец по-прежнему плохо понимал, что с ним происходит.

В их водяную могилу не проникало ни звука, и секунды казались бесконечными. Малко боялся пошевелить даже мизинцем, чтобы не взволновать поверхность воды. Сейчас охранников могла всполошить любая мелочь. Водитель говорил, что ни разу еще не видел таких интенсивных проверок. На каждой остановке солдаты заглядывали под грузовик, приподнимали сиденья кабины, придирчиво изучали документы шофера. К счастью, документы были в полном порядке.

Только вода не интересовала проверяющих. Лишь однажды кто-то из них вознамерился осмотреть кузов, да и то с единственной тайной мыслью – найти забытую рыбину и оставить ее себе. Водитель отделался от него с помощью бумажки в 250 филсов.

... Грузовик поехал дальше, оставив позади контрольный пункт. Для ныряльщиков это был самый трудный момент: от тряски и толчков трубка норовила выскочить изо рта, а за скользкие стенки «бассейна» уцепиться не удавалось.

Малко досчитал до ста и развязал веревку, соединявшую его с камнем. Его подняло на поверхность, и он встал на дно кузова. Вода доходила ему до плеч. Малко осторожно приподнял край тента: дорога была безлюдна.

Один за другим вынырнули остальные. Виктор Рубин закашлялся, и его вырвало мутной водой. Похудевший за время заключения на семнадцать килограммов, он терял последние остатки сил. Каждый раз, когда он говорил о своей жене, погибшей в застенках, его душили рыдания. «Скорее бы иранская граница, – думал Малко. – Он совсем сдал».

Тем временем началась вторая пытка – холодом и сыростью. Малко трясло, как в лихорадке. Пытаться сушить одежду было бесполезно – водитель приказывал погружаться едва ли не каждые пять минут.

Курды сидели на корточках, не говоря ни слова. Мокрая форма липла к телу, а встречный ветер, проникавший сквозь отверстия в тенте, пронизывал до костей.

Мерзнуть в мокрой одежде и не иметь никакой надежды обсушиться до наступления ночи – это было невыносимо! Малко хотелось кричать – до того ему было холодно. Чтобы хоть как-то согреться, он решил закурить, но посиневшие губы даже не почувствовали тепла сигареты. Ему казалось, что он уже мертв.

Гюле тоже молчала. Мокрая форма плотно облегала ее бедра и гордо поднятую грудь. Малко перехватил плотоядный взгляд одного из курдов и подумал, что поистине нужно принадлежать к особенной расе, чтобы в подобный момент испытывать вожделение.

Он стиснул челюсти, чтобы не стучать зубами. Ему дико хотелось сорвать с себя мокрую липкую ткань.

– Далеко еще? – спросил он Гюле.

Партизанка пожала плечами.

– Это зависит от проверок. До Сулеймание еще около ста километров. Потом пойдем в горы пешком или поедем на мулах.

Малко был согласен на любое средство передвижения – только бы не в воде! Но ответить он не успел: водитель дважды стукнул в металлическую перегородку. Это был сигнал опасности. «Пеш-мерга» нырнули первыми, Малко – последним, после того, как убедился, что Виктор Рубин погрузился без проблем.

Опустившись на дно бассейна, все стали ждать.

Грузовик замедлил ход и остановился. Прежде чем он поехал дальше, Малко успел досчитать до трехсот. Одной рукой он зажимал себе нос. Вот уже машина стала медленно набирать скорость. Малко, приготовившись к подъему, уперся локтем в дно кузова, как вдруг услышал три удара в перегородку. Это означало, что опасность еще не миновала.

Малко поспешно повернулся в сторону Виктора Рубина. Тот уже отвязывал груз. Малко вцепился в него, давая понять, чтобы он не двигался. Американец начал отбиваться: ему не терпелось подняться на поверхность. Вода была такой грязной, что Малко мог видеть его лишь с расстояния в несколько сантиметров. В конце концов он прижал правую руку Рубина ко дну и стал удерживать трубку у него во рту своей рукой, одновременно мучительно думая, что бы такое могло произойти на шоссе.

На этот раз пытка длилась около десяти минут. У Малко создалось впечатление, что этот участок грузовик преодолел с наибольшей скоростью. Их швыряло от одного борта к другому; один раз трубка почти выскочила у него изо рта.

Вдруг машина затормозила и остановилась. Все замерли, за исключением Виктора Рубина, который по-прежнему силился вырваться из рук Малко. Грузовик снова тронулся с места. Спустя несколько секунд водитель с силой стукнул в перегородку один раз: опасность позади. Все вынырнули одновременно. Виктор Рубин в очередной раз был на грани обморока. Он с большим трудом взобрался на полку и лег на спину.

– Бросьте меня, – пробормотал Рубин, потянув Малко за рукав. – Я больше не могу. У меня уже нет никаких сил, а в следующий раз я наверняка утону. Пожалуйста, высадите меня, не то поймают вас всех...

Никто по-прежнему не понимал, что же произошло. Гюле поползла вперед и постучала водителю; через минуту она вернулась, вся бледная, и объяснила Малко:

– Трое солдат вышли в увольнение и попросили их подвезти. В кабине было только одно свободное место, и двое из них сели на полки, прямо над нами. Поэтому он и ехал так быстро.

Она засмеялась. Малко поежился: человеческая жизнь не представляла для курдов ровно никакой ценности. Состязание в храбрости отодвигало ее на второй план.

Желая взбодрить Виктора Рубина, Малко плеснул ему в стаканчик «арака». Одну часть этого ливанского напитка обычно разбавляют шестью ли семью частями воды, а в чистом виде он способен воскресить мертвого... И действительно, американец сразу распрямился, щеки порозовели, но вскоре его снова вырвало.

– Ехать осталось недолго, – сказала Гюле. – Не больше часа. Думаю, проверки уже позади. Теперь мы почти дома.

Действительно, сейчас грузовик катил по совершенно безлюдной местности. Один раз с юга на север пролетели два «МИГа»: в окрестностях Равандуза шли бои. В другой раз им повстречались две сожженные деревни, там уже успели побывать иракские войска.

Малко трясся всем телом и лязгал зубами. Становилось темно; дорога пошла в гору. Ему казалось, что он уже завернут в погребальный саван. Курды, напротив, оживленно тараторили и смеялись.

Внезапно на изгибе дороги появилось несколько человеческих фигур. Водитель резко затормозил. Малко уже собрался было нырять в ледяную воду, когда Гюле жестом остановила его. На ее лице заиграла широкая улыбка. Вскоре полог тента приподнялся, и на борт взобрался человек в защитной форме и красно-розовом тюрбане – отличительном знаке воинов Моллы Барзани. На его лице было бесстрастное и слегка высокомерное выражение. На груди крест-накрест висели пулеметные ленты, в руке был длинноствольный маузер. Но самое незабываемое впечатление производил его пояс, за которым торчали длинный кинжал, деревянный мундштук, пистолет люгер, полдюжины магазинов и две гранаты.....

– Это мой брат! – воскликнула Гюле. – Мы спасены!

Как только все покинули грузовик и забрали из кузова оружие, водитель отправился в обратный путь. Разан, брат Гюле, заключил ее в крепкие объятия. Группу обступили остальные курды.

У дерева стояло на привязи несколько осликов; на них навьючили оружие.

Спустившись с грузовика, Виктор Рубин тут же упал на землю. По приказу Гюле два курда раздели его, растерли и натянули на него сухую одежду. Малко проделал то же самое.

... Они сидели в небольшой хижине, расположенной в сотне метров от дороги и скрытой холмом от посторонних глаз.

Перед ними возвышались заснеженные вершины гор, отделяющих Ирак от Ирана.

– Будем идти всю ночь, – предупредила Гюле. – Твой друг поедет на муле: это сбережет его силы. Здесь еще возможны иракские рейды, но если мы будем предельно осторожны, то через два дня доберемся до иранской границы.

Малко захотелось ее расцеловать. Полученное им безумное задание было выполнено благодаря ей и ее людям, которые способны без колебаний пожертвовать жизнью.

Через час, поужинав лепешками и мясом, они отправились в дорогу. Под ногами у них была невероятно узкая тропинка, проходившая по крутому склону горы. Гюле посоветовала Малко держаться за мула, чтобы не сорваться в пропасть.

Виктор Рубин спал, сидя на спине животного и уронив голову на грудь.

Гюле шла позади Малко. Вокруг не было ни огонька, однако повсюду чувствовалось незримое присутствие горцев.

Утомительный и опасный переход совершался в полной тишине. Лишь изредка раздавался шорох падающих с горы камней.

Падающая звезда прочертила в небе светлую полосу. За спиной Малко послышался негромкий голос Гюле:

– Чья-то душа расстается с телом...

Курды верят, что каждый человек имеет свою звезду, освещающую его жизненный путь и падающую в минуты смерти человека.

Наконец, когда небо начало розоветь, они добрались до поселка, состоящего из нескольких домиков с плоскими крышами. Из темноты мгновенно появился человек в форме, направивший на них чешский автомат. Через пять минут они сидели в палатке, куда им принесли поднос с вареным рисом, зеленым луком, яйцами и сыром.

Малко заставил Виктора Рубина немного поесть, и тот снова заснул. Чтобы согреться, Малко выпил огромное количество горячего чая.

– Мы недалеко от Галаля – нашей основной базы, – сказала Гюле. – Из-за бомбардировок здесь ведут только ночную жизнь. Ложись спать. – И она отвела его в другую палатку, поменьше, где они оба, не раздеваясь, через минуту заснули.

* * *

Отбитый у иракцев «лендровер» катил по пустынной дороге с включенными фарами. Так далеко самолеты уже не заходили. Это был последний этап их путешествия. Еще час – и Малко с Рубиным окажутся в Иране. Гюле сидела за рулем. На задней скамье расположился один из курдов, зажав между коленями карабин «маузер» и равнодушно глядя перед собой.

В Галале Малко оказали восторженный прием – частично из-за оружия, полученного в результате его стараний, частично из-за тюремной эпопеи. Его познакомили с отцом Джемаля, и старик крепко обнял его, словно Малко был совершенно непричастен к смерти его сына...

Гюле, казалось, совсем перестала обращать внимание на Малко. Виктор Рубин, похоже, вновь обрел радость жизни. Он говорил не умолкая, шутил с курдами, позировал фотографу, стоя среди вооруженных до зубов партизан... Гюле и Малко спали в эту ночь в одной палатке, но Гюле демонстративно повернулась к нему спиной, не выпуская из рук приклад «армалита».

«Лендровер» доехал до перевала. Гюле притормозила и свернула на обочину. Старая дорога называлась Гамильтон-роуд – в честь проложившего ее английского инженера – и соединяла Ирак с Ираном.

– Нам придется подождать здесь около часа, – объявила она. – Иранцев еще нет.

Она вышла из джипа. Малко пошел за ней вслед. Виктор Рубин спал, положив голову на плечо курда.

Малко поежился от холодного ветра. Они находились на высоте двух тысяч метров над уровнем моря. Перед ними лежал Иран.

Гюле села на большой камень. Малко приблизился к ней.

– Как мне отблагодарить вас, курдов? – с чувством произнес он.

Она подняла глаза:

– Останься.

– Но...

Гюле схватила его за полы куртки и притянула к себе. От ее равнодушия не осталось и следа.

– Останься, – горячо повторила она. – Здесь ты будешь настоящим принцем. Мой народ изберет тебя вождем. Ты смелый и ловкий, а это им и нужно. Мы будем любить друг друга и сражаться с арабами, пока не упадут наши звезды...

Малко молчал. У него сжалось сердце. Гюле, дрожа, ждала его ответа.

– Я не могу остаться, – медленно произнес он. – Мне суждено жить не здесь. Но я всегда буду вспоминать Курдистан и тебя, Гюле. Ты спасла мою жизнь!

Она в бешенстве оттолкнула его и порывисто встала.

– Да, спасла, – проворчала она. – И теперь твоя жизнь принадлежит мне. Если ты не останешься, я тебя убью.

Малко показалось, что она решила немедленно привести свою угрозу в исполнение: ствол «армалита» смотрел прямо на него. Гюле держала палец на спусковом крючке. Он замер. Партизанка медленно опустила винтовку и мрачно промолвила:

– Ты пока еще в Курдистане. Я отдам тебя на суд Аллаха: когда будешь пересекать границу, ты умрешь, если с неба упадет звезда.

Она молча удалилась. Малко посмотрел на восток, где уже занималась заря. Он чувствовал, что ввязался в нелепую жестокую игру. Гюле уже ничто не могло разубедить. Он всецело находился в ее власти. Малко пожалел о том, что не держал ее в объятиях прошлой ночью. Цельная, здоровая женщина, она оставила в нем более яркие воспоминания, чем женщины, которых он знал прежде.

Гюле села за руль и завела мотор. Малко устроился рядом с ней, и они двинулись дальше. Машина медленно взбиралась на перевал Шинук. На самом верху стояла будка давно заброшенного иракского контрольного пункта. До иранской границы оставался какой-нибудь километр. Услыхав шум мотора, несколько курдов вышли из домика и приветственно подняли ружья.

– Здесь кончается Курдистан, – сказала Гюле.

Это прозвучало как скрытая угроза. Здесь и могла закончиться жизнь Малко.

«Лендровер» стал спускаться вниз. Вскоре фары осветили шлагбаум. Вот она, граница... Гюле остановила машину в десятке метров от нее. По другую сторону стоял джип с зажженными габаритными огнями. ЦРУ уже предупредило иранскую службу безопасности о прибытии долгожданных гостей.

Разбудив Рубина, Малко вышел первым. «Пеш-мерга» сидел неподвижно. Его ничто не интересовало. Гюле тоже вышла, прихватив с собой винтовку. Виктор Рубин протянул ей руку, и она пожала ее с застывшей улыбкой, словно не слышала благодарных слов американца.

Она смотрела в небо.

Малко подошел к ней:

– До свиданья, Гюле.

Он не знал, что еще добавить. Секунду глаза женщины смотрели на него. В них была затаенная грусть.

– До свиданья, – ответила она.

Наступило тягостное молчание. Малко повернулся и направился к границе. Он шел медленно, стараясь не находиться на одной линии с Виктором Рубиным. У шлагбаума их ожидали два офицера иранской госбезопасности.

Малко невольно поглядывал на небо, начинающее светлеть. Звезды были еще отчетливо видны. Каждый шаг был на счету. Он не оборачивался и поэтому не знал, стоит ли сзади Гюле. Мотор «лендровера» молчал.

Малко был уже в метре от шлагбаума, когда над горами появился яркий огненный след. Он стоял перед глазами Малко еще секунду после того, как звезда погасла.

Мышцы его спины судорожно напряглись, и Малко остановился. Конечно, он мог бы броситься на землю, но на таком расстоянии от выстрела все равно было не уйти.

Виктор Рубин уже пересек заветную черту. Обернувшись, он воскликнул:

– Ну что же вы? Идемте!

Малко ждал. И вдруг он вспомнил слова, однажды сказанные ему Джемалем: «Курд никогда не выстрелит в спину».

Он на мгновение увидел себя стоящим у эшафота... И медленно обернулся. Гюле не двигалась. Держа винтовку у бедра, она застыла, похожая на скульптурное изображение прославленного воина-героя. Малко был слишком далеко, чтобы видеть выражение ее лица. Он поднял руку и помахал ей в знак прощания.

– Чего вы ждете? – нетерпеливо спросил за спиной Виктор Рубин.

– Иду, – ответил Малко и, нагнувшись, миновал шлагбаум.

Гюле не двинулась с места до тех пор, пока иранский джип не скрылся из виду, а затем медленно побрела к своей машине. Ее спутник не осмелился спросить, отчего женщина плачет.

Примечания

1

Ага (турецк.) – знатная особа.

2

Эвфемизм (греч.) – более мягкое выражение вместо грубого или непристойного.

3

Ксенофобия – шовинизм, враждебность ко всему иностранному.

4

Ты – еврей! (англ.).

5

Нет, я не еврей (англ.).

6

Шпион! Израильский шпион! (англ.).

7

Шпион, еврейский шпион! (англ.)

8

Динар, филс – денежные знаки Ирака. 1 динар равен 1000 филсов.

9

Джеллаба – мужской или женский халат с длинными рукавами и капюшоном.

10

Джерк – танец, имитирующий вхождение в транс.

Content

Жерар де Вилье
Багдадские повешенные

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Примечания