Веденеев Василий.

Бальзам Авиценны

Пролог

Огромная империя, раскинувшаяся от предгорий Северной Индии до берегов Хазарского моря, с тревогой ожидала перемен: грозный султан Махмуд, «Светоч мудрости», «Око вселенной», занемог. Он устал от бесконечных войн и кровавого смрада битв, созерцания груд добычи и длинных верениц рабов. Ему прискучили изощренные ласки жен и наложниц всех цветов кожи. Махмуд удалился в свой дворец в Газни, где покой повелителя оберегала свирепая стража…

Султан обложился подушками и скорчился на ковре. И скрипел зубами от боли. Она, словно хищная птица, терзала измученное тело. И тут же сердце тоскливо заныло, на лбу выступили мелкие бисеринки холодного пота… Наконец, боль отступила, будто змея, уползающая в нору, чтобы набраться новых сил, и Махмуд облегченно перевел дух.

– Гассан, – прошептал он пересохшими губами. Согнутый годами визирь, носивший громкий титул Говорящего Прямо в Уши Владыки Мира, подал чашу с темным питьем. Султан принял чашу, отхлебнул из нее и с трудом проглотил.

– Что за гадость? Змеиная желчь?

Визирь склонил голову набок и хитро покосился желтым глазом на грозного владыку.

– Травы, государь.

– Травы? Кто готовил лекарство? Перс?

– Нет, сегодня лекарство приготовил грек.

– Грек? Все они отравители!

– Тебе нельзя волноваться, государь! – Гассан прижал к впалой груди высохшие ладони, похожие на сморщенные птичьи лапки. – Ты же видел: я сам отпил из чаши.

– Да-да. – Махмуд рассеянно кивнул и обессиленно откинулся на подушки.

Визирь молчал, преданно глядя на повелителя. О Аллах, как изменился за несколько месяцев прославленный султан: отважный воин и лихой наездник превратился в желтого, отечного, немощного старика, только и способного весь день валяться на коврах. Лишь глаза, острые, недоверчиво сощуренные, напоминали прежнего владыку. Но и в них день ото дня потихоньку угасал отсвет внутреннего огня: жар болезни неумолимо обращал душу Махмуда в пепел.

– Гассан…

– Я здесь, мой повелитель, – откликнулся старик.

– Хорошо… – Махмуд вздохнул. – Хорошо, что ты со мной. Мы долго были вместе… На твоих глазах я создал огромное государство, завоевывал земли, покорял народы и собрал бесчисленные сокровища. Кому теперь оставить все это?

– Не терзайся понапрасну, государь! У тебя впереди еше долгие годы.

– Годы?.. – Султан горько усмехнулся. – Годы… Я лечился кровью самых здоровых рабов, меня натирали свежей желчью, обкладывали вырванными из груди трепещущими сердцами! Какой только гадости я не пил?! Но ничего не помогло!..

Махмуд уставился в расписной потолок. Искусные мастера украсили его края затейливой резьбой, изобразили изумрудно-зеленые травы и диковинные цветы на золотом фоне.

– Если мне позволено будет сказать… – осторожно начал визирь и тут же умолк.

– Говори, Гассан. – Махмуд повернулся на бок и растянул тонкие губы в хищной ухмылке.

Старик похолодел: слишком хорошо известна была цена такой усмешки. Но отступать было поздно, и Гассан вкрадчиво продолжил:

– Только один врачеватель способен помочь тебе, о Владыка Мира. Я слышал, он даже знает тайну бессмертия.

– О Аллах! – простонал Махмуд. – Ты опять об этом несносном гордеце? Хватит!

Визирь обиженно поджал губы, нахохлился и закрыл глаза, словно готовился задремать. Султан сердито поворочался на подушках, но все же сменил гнев на милость:

– Его уже звали. Однако он посчитал себя выше нас и не откликнулся. Может быть, тайна бессмертия – просто сказки и ложь? Может быть, его уже давно нет среди живых? Ведь он тоже далеко не молод.

Султан принялся разглядывать перстни на пальцах, любуясь, как играет пламя светильников в драгоценных камнях.

– Это легко проверить. – Визирь придвинулся ближе к повелителю и жарко зашептал, почти касаясь губами его уха.

Султан внимательно слушал. Время от времени он поеживался, словно от озноба, но не отстранялся. И лишь брови его то удивленно поднимались, то грозно хмурились.

– Небо наградило тебя мудростью, а злые силы – змеиным языком. Но как мы можем нарушить законы шариата?

– Выбирай: либо нарушить закон, либо покорно ждать, пока Аллах призовет тебя, – мрачно ответил визирь.

– Хорошо, – решился Махмуд. – Зови!

Старик громко хлопнул в ладоши. Неслышно открылась дверь, и вошел пышно одетый воин дворцовой стражи. Придерживая саблю, он поклонился, ожидая приказаний.

– Повелитель желает немедленно видеть своего придворного ученого Абу Насра Ибн-Ирака!

Стражник исчез. Вскоре дверь вновь отворилась, и появился бледный до синевы Ибн-Ирак: поспешая в покои грозного властелина, никогда не знаешь, что тебя ждет, вдруг ты торопишься навстречу смерти?

– Я слышал, что ты бывал при дворе Хорезм-шаха, который прославился собранием ученых и поэтов? – Махмуд не дал Ибн-Ираку даже раскрыть рот для приветствия.

– Да, Великий.

– Видел ли ты там знаменитого врачевателя Али Хусейна Ибн-Абдаллаха Ибн-Сину? [[1]]

– Да, повелитель.

– Мы знаем тебя как непревзойденного математика и прекрасного зодчего, – благосклонно улыбнулся султан. Твой глаз зорок, а рука послушна разуму. Так вот… – Махмуд неуверенно оглянулся на визиря, и тот ободряюще кивнул. – Так вот, мы желаем, чтобы к утру ты написал портрет Ибн-Сины, дабы мы смогли увидеть его лицо!

Ибн-Ирак отшатнулся, словно получил сильный улар в грудь. Колени его подогнулись, и он пал ниц перед владыкой.

– Смилуйся, повелитель! Шариат под страхом смерти запрещает изображать живое, тем более – лицо человека!

– Встань! – приказал Гассан. – Иди исполнять волю Великого султана! Да не вздумай болтать! А твои грехи я приму на себя. Портрет принесешь сюда, но никому его не показывай. И поспеши: до утра осталось не так много времени.

Старик отпустил ученого и обернулся к султану, стараясь поймать его ускользающий взгляд. Но тот не замечал визиря. Он размышлял. Утром Ибн-Ирак принесет портрет Ибн-Сины: зодчий не посмеет ослушаться приказа. Искусные рабы сделают с портрета врачевателя сорок копий и умрут, чтобы унести с собой тайну в могилу. Надежные гонцы поскачут по все крупные города, и наместники султана непременно разыщут лекаря, где бы он ни скрывался. Теперь это лишь дело времени, однако его-то как раз и не хватает!

– Ты ловко все придумал. – Махмуд поднял воспаленные глаза на Гассана. – Но что толку разыскать Ибн-Сину и привезти его в Газни, если он не пожелает применить к нам свое искусство. Ведь если Ибн-Сина не захочет меня лечить, его не заставят это сделать ни меч, ни огонь!

– Ты, как всегда, прав, государь, – хитро улыбнулся визирь. – Но есть не менее сильное средство – слово!

– Не смеши, – фыркнул султан. – Разве может пустая болтовня заставить человека что-то сделать?

– Вспомни, повелитель, не мое ли слово заставило тебя нарушить закон шариата?

– Ты змей, Гассан! Но послушает ли тебя Ибн-Сина?

– Он послушает своего собрата, – убежденно счистил Гассан. – Его имя Фарух.

– Твой… отравитель? – Махмуд рассмеялся.

– Яд – тоже лекарство, – возразил старик. – Владеть им – большое искусство!

– Ну да, как же. Очень большое. Скольких оно уже вылечило от всех недугов… и отправило в рай!

– Но ты успокоил им свою боль, государь!

– Что? Ты дал мне яд?! – Махмуд резко вскочил и схватил визиря за горло.

Старик вцепился в пальцы султана, стальным ошейником сомкнувшиеся на шее, и судорожно пытался разжать их. Чувствуя, как мутится рассудок. Гассан прохрипел:

– Я тоже пил из чаши…

Махмуд немного ослабил хватку, потом отпустил визиря и снова улегся на подушки: какая разница, когда умереть – часом позже или раньше. А боль, похоже, действительно ушла. Но даром такие вещи Гассану не пройдут. Лукавый раб!

– Говорят, ты купил этого Фаруха? – как ни в чем не бывало лениво поинтересовался султан. – Разве он грек?

Визирь растирал морщинистую шею. Вот какова благодарность владыки: ты печешься о его благе, а он походя готов придушить тебя! Однако сколько еще силы таится в измученном болезнью теле Махмуда! Силы нечеловеческой, яростной, злой!

– Он сам не знает, кто он, – хрипло ответил Гассан. – Мальчишкой его взяли в плен на греческом корабле. Приняв ислам, Фарух стал воином. Однажды его поймали в гареме одного из твоих недостойных слуг, и тот распорядился сначала оскопить его, затем выколоть глаза…

– Ясно. Ты дождался оскопления и купил его жизнь, – прервал визиря султан. – Не в твоем ли гареме его поймали?

– Не помню, государь. – Темное, как сушеная айва, личико Гассана сморщилось а подобострастной улыбке. – Кисмет, судьба!

– Ладно, – усмехнулся Махмуд. – Мы хотим взглянуть на него.

Старик снова хлопнул в ладоши.

Вскоре стражники ввели в покои высокого худого человека в темных одеждах. Властелин долго разглядывал его и, наконец, спросил, тяжело роняя слова:

– Тебе известно, чего мы хотим?

Скопец молча поклонился, скрестил руки на груди и застыл, как изваяние.

– Если ты все исполнишь, мы приблизим тебя к трону. – Легкая улыбка скользнула по губам султана. – После смерти Гассана – да продлит Аллах его годы! – ты займешь место рядом со мной. Пока же будешь готовить питье для снятия болей.

Махмуд снял с пальца перстень и бросил Фаруху. Тот ловко поймал его и почтительно поцеловал вырезанную на камне личную печать государя.

– Покажешь страже и тебя пропустят ко мне. А сейчас я хочу отдохнуть…

Гассан медленно шел сумрачными дворцовыми переходами, опираясь на плечо Фаруха. Когда они оказались одни в длинном коридоре, визирь тихо спросил:

– Теперь ты понимаешь все величие этого человека?

– Да, – глухо ответил скопец. – Он повелевает – и все приходит в движение.

Старик выпустил его плечо и затрясся от беззвучного смеха, держась руками за живот. Наконец, он успокоился и вытер выступившие на глазах слезы.

– Ты глупец, Фарух! Султан, да простит меня Аллах, ничто! Истинно велик Ибн-Сина! Султан обратится в пыль, а Ибн-Сина будет жить вечно!

– Он действительно владеет тайной бессмертия? – Глаза скопца заблестели.

– Это не важно. – Гассан пренебрежительно отмахнулся. – В памяти людей останется Ибн-Сина, а не Махмуд Газневи. Потомки благословят имя врачевателя, а не имя властелина!

– Но ведает ли Ибн-Сина тайну телесного бессмертия?

– Не знаю, – буркнул визирь.

Перед сном Фарух, как всегда, принес ему лекарство: при перемене погоды старика мучили боли в суставах. По обычаю, он отпил глоток и протянул чашу Гассану. В слабом свете коптящих светильников подслеповатые глаза визиря не заметили, как из-под ногтя Фаруха упала в чашу маленькая темная крупинка, похожая на маковое зернышко…

Прошел месяц. Визирь медленно шел длинным переходом султанского дворца в Газни. Стража почтительно приветствовала его и пропустила в покои повелителя. Тот едва сдерживал нетерпение:

– Ожидание затянулось, но, наконец, пришла пора действовать! Ибн-Сина в Хамадане! Не медли!

В тот же день во главе отряда вооруженных всадников визирь султана Фарух аль-Рамини поскакал в Хамадан…

Ибн-Сина разделся, лег на жесткий топчан и устало прикрыл глаза, чтобы не мешал свет масляного светильника в руке ученика. Кажется, после долгих мытарств удалось отыскать тихое уединенное пристанище, и здесь никто не помешает им совершить таинство знания. Наверное, пора начинать. Стоит ли оттягивать решающую минуту? Сегодня ночью Ибн-Сина надеялся победить смерть, но чтобы обмануть ее и вырваться из небытия, все равно придется сначала умереть. Он знал, что уже не годы и дни, а даже часы его сочтены: разве может ошибаться в этом тот, кто отдал борьбе с недугами всю жизнь? Вскоре у его изголовья появится бледная тень той, кому он старался не уступить ни одного из больных: пришел и его черед. Не открывая глаз, врач тихо спросил:

– Все ли ты понял? Сможешь ли ты сделать это как нужно?

– Да, Учитель, – шепотом ответил ученик.

– Не забудь: три кувшинчика, и обязательно из глины. Настоям нельзя соприкасаться с металлом. Ну а если не удастся…

– Не говори таких слов, Учитель!..

– Не перебивай. Ты заставляешь меня напрасно тратить силы. Нужно быть готовым ко всему… Если не удастся, знание не должно умереть. Ищи дальше, но бережно храни тайну и не отдавай ее в злые руки. А теперь иди, время не ждет.

Ученик поклонился и отошел к столу. Ибн-Сина глубоко вздохнул. Мысли его текли ровно и спокойно. Чего страшиться? Все живое проходит через смерть, и избежать ее еще никому не удавалось. А он хочет дерзнуть. Да, дерзнуть, ибо вся его жизнь была дерзким вызовом!

Разве не дерзость, презрев запреты, изучать труды Гиппократа и Галена? Разве не дерзость во всеуслышание заявить: никакие демоны не влияют на течение болезней? Он осмелился утверждать, что дело вовсе не в воле Аллаха, а в изменениях, происходящих внутри человека, что любая болезнь имеет свои признаки и их можно заранее распознать. А затем он посягнул на большее и начал лечить основу жизни – сердце! Как бесновались тогда святоши в мечетях!..

Давно это было, очень давно. Кажется, как раз после того, как он предложил создать специальные дома лечения, где больные могли бы получать необходимые лекарства и уход. Тогда он уже написал пять томов «Канона врачебной науки», где дал рецепты более тысячи лекарств, которые можно приготовить из трав. Во время работы рядом с ним все время был его любимец Абу Убейд аль-Джузани…

Вспомнился вечер в Хорезме, бездонный темный купол неба с яркими, низко нависшими звездами. Пламя светильников отражалось в воде маленького бассейна, мешая луне купаться. Вокруг сидели ученики. Ибн-Сина поднял чашу с вином:

– Выпьем, друзья!

– Учитель, Коран запрещает пить вино! Ты не боишься стражей шариата? – спросил один из учеников.

– Коран запрещает пьянствовать, – улыбнулся Ибн-Сина. – Но мы же не собираемся отдавать свой разум вину? Помните, как сказал поэт:

Вино враждует с пьяницей, а с трезвым дружит, право,

Немного пьем – лекарство в нем, а много пьем – отрава!

Все засмеялись, захлопали в ладоши, радуясь хорошему настроению Учителя.

– Мне кажется, не грех немного выпить. – Ибн-Сина обвел взглядом лица собравшихся. – Для науки и во славу ее!

– Учитель! Тебя давно уже называют Аш Шейх Урранс – старец, глава ученых, – сказал Абу Убейд. – Твое имя с благоговением произносят исцеленные, ученые внимают твоим словам, а твоего благорасположения ищут сильные мира сего. Ты начал заниматься лечением основы жизни – сердца человека. Когда же ты будешь писать об этом?

– Когда? – Ибн-Сина отставил чашу с вином. – Действительно, Абу, твои слова справедливы. Жизнь человека быстротечна, и не пристало ученому бездумно предаваться забавам. Несите бумагу! Я сейчас же начну писать новую книгу.

– Зачем же ты собрал нас? – зашумели ученики. – Для веселого пира или для работы?

– Веселитесь, – улыбнулся врачеватель. – Не обращайте на меня внимания. Я хочу работать здесь, в саду, среди вашего беззаботного веселья.

И тогда принесли ему стопу китайской бумаги, и он начал писать, увлекся и писал долго, а когда закончил, удивленные ученики увидели, что их Учитель исписал двадцать листов бумаги, не пользуясь никакими книгами, а только по памяти.

– Ты написал новую книгу, Аш Шейх?

– Нет, я только обозначил проблемы, о которых собираюсь писать, – ответил Ибн-Сина.

Ежедневно исписывая по полсотни листов объяснениями к каждой проблеме, он по вечерам собирал в своем саду учеников и друзей. Счастливое время! Тогда рождалась знаменитая «Книга исцелений».

Ибн-Сина улыбнулся: даже если нынешний опыт будет неудачным, останутся жить его книги и ученики. А если удачным? На миг стало страшно – бросить вызов законам природы? Но он не собирается опровергать основы мироздания, он лишь жаждет справедливости: природа наверняка отпустила человеку больше лет, чем он живет теперь! Неужели же не попытаться помочь природе?

Много лет назад он начал по крупицам собирать знание, буквально на ощупь, как слепец, шаря вытянутыми руками и стараясь найти единственно верную дорогу. Сколько пришлось пережить горьких неудач, сколько поражений, пока, наконец, он не нащупал…

Когда Ибн-Сина дал свое снадобье умирающей собаке, безжалостная смерть впервые отступила! Правда, ненадолго – собака прожила только несколько дней. – но все равно это была первая большая удача, и он понял, что стоит на правильном пути. Наконец, очередная подопытная собака не умерла. С облезшей шерстью, тяжело дыша, она лизала ему руки, жадно лакала из плошки лекарство и обессиленно затихала… Так прошел день, другой, третий… На четвертый день собака встала и, пошатываясь, поплелась к миске с едой. Ибн-Сина боялся поверить в чудо, но псина выздоравливала. Вскоре вместо старой шерсти у нее начала расти новая, густая и лоснящаяся. Глаза у дворняги стали ясными, веселыми.. А через несколько дней она уже носилась по двору, виляя хвостом и заливаясь громким лаем. Увидев это, Абу пал ниц перед Учителем:

– Аш Шейх Урранс! Ты создал бальзам бессмертия!

По щекам Абу текли слезы восхищения. Ибн-Сина поднял его и тихо сказал:

– Я уже стар. Все, что я знаю, я передал тебе… Все, кроме этого знания. Но его я тебе не открою.

– Ты считаешь меня недостойным, Учитель?

– Нет, Абу, нет! Я слишком люблю тебя, чтобы подвергать смертельной опасности. Ты продолжишь мое дело, соберешь новых учеников и передашь им то, что получил от меня…

– Но они никогда не узнают, как победить смерть! – вскричал Абу.

– Да, люди всегда мечтали об этом, – грустно улыбнулся Ибн-Сина. – Но разве сможешь ты таить знание от недостойных, завистливых и злых? От сильных мира сего, наконец? А они зачастую соединяют в себе все мыслимые и немыслимые пороки. Тебя будут преследовать, искать, поймают и начнут жечь каленым железом, лишь бы вырвать тайну.

– Ты лишаешь человечество надежды победить смерть!

– О какой победе ты говоришь, Абу? Да, один раз удалось! Но только один раз, и то на собаке.

Ибн-Сина замолчал, задумчиво глядя на перелетавших с ветки на ветку птиц. Как беззаботны и веселы их игры, однако и им приходится заботиться о пропитании и потомстве, опасаться врагов и жить в страхе перед когтями коршуна или орла. Всюду одно и то же…

Сейчас тайна известна только ему, но рано или поздно о бальзаме узнают другие: мало ли вокруг корыстолюбцев и просто любопытных? Прославленный врач не раз замечал, что чужие глаза пристально наблюдали за его домом и садом.

Власть развращает, а если учесть, что чаще всего на гребень ее возносится не самый достойный, то практически любой владыка захочет обрести бессмертие: пусть бремя повелителя тягостно, но и сладко, и никто еще не решился отказаться от него добровольно. Только мудрые никогда не стремились к власти, чтобы вольно или невольно не стать причиной несчастий других людей. Так может ли он, посвятивший себя служению добру, позволить злу обрести несокрушимую силу? Ведь злые люди спрячут его знание за стенами дворцов и скроют в крепостных башнях!

– Учитель, ты всегда призывал нас отдавать свои знания людям, – отвлек его от размышлений Абу. – Разве может великое знание умереть вместе с тобой?

– Оно еще не проверено на человеке. Я испытаю бальзам на себе.

– О, Аш Шейх! – Абу побледнел и отшатнулся в испуге.

– Да, на себе, – твердо повторил Ибн-Сина. – Я прекрасно знаю: мои дни сочтены. И ты, как врач, тоже знаешь это: я вижу по твоим печальным глазам. Не грусти, Абу, мы идем путем всего сущего… Главное, искусство врачевания никогда не умрет, Когда не станет меня, ты передашь его новым поколениям. Но тайну бальзама я доверю лишь молодому, никому не известному ученику. Надеюсь, за ним не станут следить, как за тобой. Пусть он сохранит знание до лучших времен. Ну а если не удастся… Меня уже звали к султану Махмуду Газневи. Наверное, до него дошли слухи об опытах. Или о них донесли? Что ж! Давай попрощаемся, мой Абу, и помни, чему я учил тебя!

Обнявшись, они не смогли сдержать слез, а потом Ибн-Сина ушел, чтобы никто не знал, где и когда совершится таинство знания. И вот теперь он лежал здесь, в жалкой хижине, вытянувшись на жестком топчане, и тревожно прислушивался к ночным звукам за узким окном…

Как похолодели ноги, а руки словно налились свинцовой тяжестью. Хорошо бы собрать учеников и рассказывать им о своих ощущениях, чтобы они записывали до тех пор, пока ему еще повинуется язык и служит разум; это ли не долг истинного ученого и врача? Даже на смертном одре он обязан дать последний бой злу. Но сейчас этого сделать нельзя. Может быть, потом, когда мир станет более просвещенным и терпимым, это сделает кто-то другой, кто придет после него…

Жалко расставаться с солнцем и луной, с мириадами звезд на небе и ласковым теплом земли, с плеском волн, с шаловливым ветерком и шепотом листвы, с колдовством нежных женских рук и улыбками детей. Но страшнее всего потерять возможность познания нового, уйти и никогда не узнать, что будет после тебя…

Сердце вдруг встрепенулось в груди испуганной птицей, тяжело сдавило дыхание, перед глазами поплыли радужные пятна боли – вечный враг подстерег Ибн-Сину в тот самый момент, когда он хотел нанести ему упреждающий удар. Успел ли юноша сделать все, что нужно? Надо позвать его, немедленно позвать! Но язык уже не слушается…

Ученик клинком разжал стиснутые зубы Ибн-Сины, поднес чашу с питьем к его похолодевшим губам и влил в рот немного темного, остро пахнувшего настоя. Потянулись томительные минуты тревожного ожидания. Наконец, тонкая синеватая жилка на безжизненном виске чуть приметно дрогнула. Юноша затаил дыхание, не спуская с нее глаз. Вот она дрогнула еще раз, еще…

Боясь поверить, молодой человек судорожно вытер о полу халата маленькое зеркальце из полированной бронзы и поднес его к губам Аш Шейха. Поверхность металла слегка помутнела, и ученик едва сдержал крик радости: Ибн-Сина дышал! Юноша отбросил зеркало и вновь принялся вливать настой в рот Учителя – медленно, стараясь не пролить ни одной капли драгоценного бальзама. Вскоре щеки умирающего порозовели, с них стала сходить мертвенная бледность. Из груди Ибн-Сины вырвался едва слышный сдавленный стон, ноздри его тонкого носа шевельнулись…

Молодой человек заботливо приподнял голову Учителя. Рядом на длинном столе, около слабо мерцавшего светильника, стояли три маленьких глиняных кувшинчика. Один из них был уже пуст.

Неожиданно дверь хижины затрещала под ударами и рухнула. Подняв над головами чадно дымящие факелы, в дом ворвались стражники. Мускулистые руки грубо схватили ученика и отбросили к стене. Чаша с питьем выскользнула из его пальцев и разбилась. Мертвенная бледность вновь начала заливать щеки Ибн-Сины, юноша рванулся к Учителю, но стражники держали его крепко.

Длинная тень медленно вползла в комнату: появился высокий, одетый во все черное человек с безбородым лицом скопца. Его глаза быстро скользнули по распростертому на топчане обнаженному телу.

– Вот он! – Фарух наклонился к Ибн-Сине и настороженно принюхался. – Что ты давал ему?

Юноша молчал. Визирь выпрямился и усмехнулся:

– Твой Учитель велел всегда говорить правду. Ну?! Что ты давал ему? Говори или я прикажу ускорить его смерть!

– Отпустите меня.

Фарух кивнул, и воины отступили. Юноша метнулся к столу и опрокинул его. Жалобно хрустнули черепки кувшинчиков, темные настои смешались, и маслянистая лужица быстро впиталась в земляной пол.

– Собака! – Визирь ударил ученика по лицу. – Что там было?

– Аш Шейх Урранс умер! – По щеке юноши скатилась слеза.

– Но ты еще жив! – Фарух толкнул ученика в руки стражников. – Ты давал ему бальзам? И ты посмел уничтожить снадобье! Но тебе должна быть известна тайна его приготовления, и ты откроешь ее мне!

Каменные ступени лестницы, поросшие бледным лишайником и скользкие от сырости, уводили в темноту затхлых подвалов, где по стенам сочилась черная вода. С одной стороны – гулкий провал колодца, с другой – шершавые камни старой кладки. Изредка лестница сменялась небольшими площадками, на которые выходили глубоко врезанные в толщу башни узкие двери. Потом снова крутые ступени. Находясь внутри такого подвала, никто не смог бы определить: ночь или день царят на воле. Здесь хранились тайны империи.

Иногда к стенам башни приходили мрачные молчаливые люди и сбрасывали в колодец что-то завернутое в грубые холсты. Сбрасывали и молча ждали, пока не раздавался внизу далекий всплеск. Воины, стоявшие на часах в башне, рассказывали жуткие истории о слепом чудовище, живущем в глубине колодца. Одни говорили, что оно похоже на гигантского крокодила, другие считали его огромным змеем с завораживающим взглядом василиска…

Спускаясь следом за двумя стражниками, освещавшими путь факелами, и стариком ключником, визирь невольно поежился, услышав тяжкий вздох в глубине темного провала. Один из воинов вздрогнул от ужаса, пламя факела качнулось. По сырым стенам заметались уродливые тени. Фарух недовольно поморщился.

– Долго еще?

– Уже пришли, о могущественный, – засуетился ключник.

Лязгнул засов, тяжелая дверь распахнулась. Визирь взял факел и шагнул в камеру, велев страже ждать на площадке.

Оборванный, до глаз заросший бородой человек заслонился ладонью от света и загремел цепью. Фарух вставил факел в кованое кольцо на стене.

– У тебя было достаточно времени подумать. Что ты решил?

Узник молчал, опустив лохматую голову. Визирь потрогал кончиками пальцев сырую кладку стены и брезгливо вытер руку о полу дорогого халата.

– Ты странный. Кому лучше от твоего молчания? Скажи – и ты получишь свободу, богатство, лучшие женщины будут в твоем гареме. Не веришь? Я обещаю сам позаботиться о тебе! Если не желаешь жить при дворе, иди куда вздумается: с деньгами ты везде господин… Не хочешь богатства – иди так! Подумай, наверху свобода, солнце. Молчишь? – Фарух остановился напротив узника.

Пленник глядел себе под ноги. Он был похож на каменное изваяние – безучастный и, недвижный. Визирь воздел руки к низкому потолку:

– Что ты за человек? Тебя не прельщают ни золото, ни власть, тебя не сломили пытки и не ослабило вино! Ты отказываешься даже от жизни и свободы! Почему? Ибн-Сина давно умер. Умер! А султан Махмуд жив! Он даст тебе все. Ты можешь прославить и обессмертить свое имя. Свое, а не Ибн-Сины!.. Опять молчишь? Ладно, мне надоело уговаривать тебя. Хасан!

В узкую дверь протиснулся один из стражников В руках он держал большой мешок из грубого холста.

– Погоди, – глухо сказал узник.

Фарух быстро обернулся: неужели упрямец сдался?

– Поклянись, что выведешь меня из темницы и позволишь собрать все необходимое для приготовления снадобья. Учти, некоторые травы не растут здесь. За ними придется послать.

– Мы пошлем. – Визирь задрожал от нетерпения.

– Еще мне нужен помощник.

– Любой подданный султана в твоем распоряжении, – заверил Фарух.

– Мне не нужен любой. Помощника выберу сам. Вот мои условия. Если ты готов выполнить их, я приготовлю бальзам.

Визирь торопливо забормотал слова клятвы, призывая в свидетели Аллаха, но узник, казалось, не слушал его: он о чем-то размышлял, задумчиво поглаживая ладонью длинную спутанную бороду.

– Все ли ты понял? Сможешь ли ты сделать это как нужно?

– Будь спокоен, брат.

– Все ли ты хорошо запомнил? Не перепутай, кувшинов три, и они должны быть обязательно из глины. Настоям нельзя соприкасаться с металлами.

– Я помню.

– Знание не должно умереть вместе с тобой и не должно попасть в злые руки. Так завешал великий Аш Шейх Урранс! А теперь иди. Нужно еше многое успеть, а время бежит.

Ученик поклонился и вышел. Бывший узник поглядел ему вслед. Правильно ли он сделал, взвалив тяжкую ношу на плечи юноши? Сколько труда стоило отыскать его, скрыть имя, усыпить бдительность визиря и его наушников. Он брал то одного, то другого помощника, тянул время, потом под разными предлогами отказывался от них. Да простит Аллах его лицемерие! А сам тем временем втайне отыскал и приблизил родного брата. И вот теперь отправил его в долгий, полный опасностей путь, надеясь спасти знание: больше некому доверить тайну, пусть брат еще и совсем мальчишка…

Скрипнула дверь, в комнату заглянул слуга: визирь приказал докладывать ему об успехах трижды в день.

– Передай господину, что я готов обрадовать его, – сказал узник.

Фарух вошел торопливой походкой вечно занятого человека. Быстро окинул взглядом комнату, остановил пытливый взгляд на склонившемся в поклоне узнике.

– Ты отослал помощника? Куда, зачем?

– За травами. Ему не следует всего знать и видеть,

– Разумно. – Фарух кивнул. – Я тоже так считаю, поэтому велел сопровождать его двум стражникам. Твой помощник причастен к тайне!

Узник, не дрогнув, выдержал взгляд визиря. Скопцу не откажешь в хитрости, однако они предусмотрели и это: брат не только хорошо знает, какие травы вызывают крепкий сон и беспамятство, но и прекрасно владеет длинным кинжалом, спрятанным под одеждой. Знание не должно умереть!

– Мне передали, что ты готов обрадовать нас, – продолжал Фарух. – Я давно жду и уже устал успокаивать султана.

– Все здесь. – Узник протянул руку в сторону трех маленьких кувшинчиков из глины.

– Вот как? – Визирь оживился. – Но нам нужно проверить действие бальзама! Я прикажу найти умирающего…

– Это не обязательно, – остановил его узник.

– А рецепт? Ты написал рецепт? – Фарух нетерпеливо прищелкнул пальцами.

– Написать недолго. Что стоит подождать лишний час человеку, который собирается приобщиться к вечности? – Узник налил остро пахнувшей темной жидкости в чашу и подал ее визирю.

Фарух понюхал настой.

– Заманчиво. – Он взболтнул лекарство. – Меня давно беспокоит один недуг, но даже Ибн-Сина не смог бы вылечить его… Пей первым!

Он вернул чашу узнику. Под пристальным взглядом визиря тот с поклоном принял ее и отпил половину. Фарух немедленно забрал у него чашу и, немного поколебавшись, сделал глоток.

– Странный вкус. – Он причмокнул губами и удивленно воскликнул: – Мне хочется еще!

– Пей, и тебе уже ничего не будет страшно.

– Да? – Визирь поднес чашу к губам, но вдруг решительно отставил ее. – Нет, на первый раз хватит.

– Вполне, – глухо подтвердил узник.

– Наконец-то ты одумался, – похвалил его Фарух. – Теперь напиши рецепт бальзама.

Узник не ответил. Прислонившись спиной к стене, он пристально смотрел на визиря, и на лице его застыла улыбка.

– Ты оглох? – Фарух рассерженно толкнул его и с воплем отскочил: мертвое тело с деревянным стуком рухнуло на пол. – О Аллах! – Визирь обессиленно сел. – Он принял яд! А я?..

Он хотел крикнуть, позвать на помощь: пусть скорее дадут воды, чтобы промыть желудок, пусть принесут его шкатулку с противоядиями, но язык уже не слушался, и челюсти свело судорогой. И тут визирь почувствовал, как неведомая, страшная сила выпрямляет его, превращая позвоночник в негнущуюся палку. В зеркале он увидел свое отражение и ужаснулся: рот оскалился в жуткой ухмылке, глаза вылезли из орбит и остекленели. Прямой и неподвижный, словно деревянная кукла, он сидел на топчане и ощущал, как леденеет все внутри. А у его ног лежал мертвый узник, пригласивший его пройти путь к вечности…

В покоях султана было тихо и тепло. В душноватом сумраке, напоенном запахами благовоний, слабо мерцали светильники. Седобородый визирь, недавно получивший громкий титул Говорящего Прямо в Уши Владыки Мира, развлекал властелина последними дворцовыми сплетнями.

– И тогда твой недостойный слуга, сын собаки Фарух решил утаить секрет бальзама. Но всевидящий Аллах покарал его за коварство. Фарух стал недвижим, лишился речи, не принимал пищу и воду, отправлял естественные надобности под себя и так мучился тридцать три дня, пока шайтаны не унесли его душу в ад!

– Еще один стал бессмертным, – усмехнулся Махмуд.

– Хи-хи-хи, – угодливо засмеялся визирь.

– А что узник? – Владыка взял с блюда персик и подбросил его на ладони.

– Он тоже умер.

– Умер? – задумчиво повторил Махмуд. – Владел ли он тайной бессмертия?

– Не знаю, государь. – Визирь прижал руку к сердцу. – Я слышал, что недостойный Фарух искал тайну бальзама Ибн-Сины не только по твоему повелению. Мне донесли, что он был исполнителем воли Имама исмаилитов. [[2]]

– Шайтан! – Персик, как снаряд, полетел в стену и оставил на ней мокрое пятно. Султан сердито пристукнул кулаком по колену. – Следи за всеми, Умар! Выискивай людей, которые живут долго, подозрительно долго! Узнавай, почему они слишком задержались на свете. Следи за учениками Ибн-Сины, за врачевателями, знахарями, костоправами. За всеми! Тайна бессмертия должна принадлежать только мне.

Визирь согласно кивал и незаметно загибал пальцы, стараясь получше удержать в слабеющей памяти повеления грозного владыки. А в голове уже свербела, не давая покоя, шальная мысль: вдруг ему повезет больше, чем околевшему в мучениях Фаруху? Никто не прочь вернуть молодость и здоровье, никто не откажется избавиться от груза лет и болезней. Если удастся узнать тайну бальзама Ибн-Сины, то еще поглядим, кому она будет принадлежать.

Мерно вышагивала по коридорам стража. За темными узкими окнами дворца спала огромная империя, раскинувшаяся от предгорий Северной Индии до берегов Хазарского моря…

Часть первая.

Слепой шейх

Глава 1

Больше всего в этой древней рукописной книге Томасу Роу нравились цветные миниатюры в персидском стиле, выполненные неизвестным художником. Он всегда снимал фолиант с полки старинного книжного шкафа с особенным удовольствием, предвкушая новое, неизменно приятное свидание с творениями великого восточного поэта и иллюстратора. Наверное, не зря злые языки называли библиотеки гаремами стариков: книги не обманывали ожиданий владельцев и всегда были готовы к встрече с ними.

Роу криво улыбнулся, сунул том под мышку и, шаркая домашними туфлями по роскошному ковру на полу, доплелся до письменного стола. Усевшись поудобнее, он вынул закладку, раскрыл том на нужной странице, взял в руку сильную лупу с длинной ручкой из слоновой кости и взглянул через увеличительное стекло на закорючки арабского письма. Да, вот они, бессмертные строки:

У шаха – это всем известно нам –

Хранится чудодейственный бальзам.

Врачует он своею силой.

Даруя жизнь стоящим над могилой!

Так пусть же царь бальзама мне нальет

В кувшин с вином и поскорей пришлет.

Томас отбросил лупу, захлопнул книгу и положил ладони на переплет. За долгие годы кожа стала шероховатой и бугристой и по краям вытерлась. Но все равно книга прожила больше, чем ее хозяин. Значительно больше!

Роу прикрыл глаза. Неужели он начинает завидовать вещам, которые могут пережить его? Вещь бездушна, у нее нет разума и воли, она полностью зависит от прихотей хозяина. А он? Разве у него нет бессмертной души и разума, разве ослабела с годами воля, разве он готов признать себя рабом судьбы? Нет, Роу никогда им не был и не будет! В его полной власти уничтожить все, чем он владеет: не продать, не подарить, а именно уничтожить, приказать предать огню, изрубить на мелкие кусочки, развеять их по ветру и, как король Лир, уйти в пустыню нищим и нагим, в ожидании смерти. Но стоит ли уподобляться безумцам и злиться на ни в чем не повинные вещи?

Томас слегка побарабанил пальцами по переплету и желчно усмехнулся: все, что напридумывал поэт, – только сказки! В отличие от легендарного героя Роу не может попросить ни одного из земных царей прислать бальзам, дающий жизнь стоящим над могилой. Печально, но факт: природу еще никому не удалось обмануть. Хотя как знать?.. Не только гениальный поэт, но и сам великий Бабур, ферганский правитель, в XVI веке ставший падишахом Индии и основавший династию Великих Моголов, тоже упоминал о бальзаме бессмертия. Правда, вскользь и весьма невнятно, однако людям Востока издревле присущи скрытность и склонность туманно излагать свои мысли, старательно скрывая их действительный смысл за ничего не значащими цветистыми метафорами.

– Неужели он существует? – чуть слышно прошептал Роу, словно боясь, что его могут подслушать.

За высокими окнами тихо угасал серый день, и по углам начали сгущаться тени. Мрачно и неуютно в такое время без огня. Томас взял серебряный колокольчик и позвонил. Тут же отворилась дверь, и вошел одетый в темное плотный мужчина с грубыми чертами лица и густой гривой вьющихся волос, спадавших на широкие плечи.

– Дэвид! – Роу повернул к нему голову. – Я хочу прогуляться, пусть пока разожгут камин.

Слуга вышел из комнаты и вскоре вернулся с тростью, теплым пальто и шляпой. Следом, неслышно ступая, появились двое других слуг: один нес охапку дров для камина, а другой – канделябры со свечами. Дэвид заботливо помог Роу выбраться из кресла и надеть пальто, подал шляпу и трость. Опираясь левой рукой на его плечо, а правой на трость, Томас медленно побрел по анфиладе комнат к выходу из дома. Обычно Роу одевался в прихожей, но сегодня он чувствовал себя на редкость отвратительно.

За дверями сразу налетел сырой ветер, бросил в лицо холодную водяную пыль, просвистел между деревьев парка и унесся прочь. В мокрых ветвях висели клочья желтоватого тумана. Старик нахохлился, втянул голову в плечи и, постукивая тростью по каменным плитам, направился вокруг дома: ему хотелось взглянуть на море.

Принадлежавший Роу дом являл собой странное смешение разных архитектурных стилей: нагромождение башен и. башенок с остроконечными кровлями, украшенный колоннами фасад, широкие – почти до пола – окна первого этажа и. маленькие – в частых переплетах казавшиеся подслеповатыми – окна второго, словно бы приставленного от другого здания. Это не раз достраивавшееся и перестраивавшееся родовое гнездо некогда владетельных лордов стояло на краю утеса, возвышавшегося над бухтой, на берегу которой раскинулся чистенький городок. Много лет назад прежние хозяева разорились, и Томас купил у них дом вместе со всей обстановкой и библиотекой. Особняк нравился ему своей необычностью, запутанными переходами и тихими укромными уголками. Из окон открывался прекрасный вид на бухту, и вечерами Роу смотрел на огоньки проходивших мимо кораблей или наблюдал, как медленно и величественно опускается в море багровое солнце, заливая морскую гладь расплавленным червонным золотом прощальных лучей.

Старик свернул за угол и, чуть прихрамывая, подошел к парапету. Далеко внизу колыхалась серо-зеленая поверхность моря. Мачты стоявших в бухте кораблей и рыбачьих баркасов раскачивались, словно деревья под ветром. Пролетавшие над волнами чайки казались отсюда маленькими белыми пятнышками, а их пронзительные крики заглушал рокот волн. В домиках городка уже светились окна, а из труб клочьями тянулся дым. Роу поморщился, уловив запах угольной гари: он никогда не разрешал топить в своем доме печи и камины углем, но люди в городке предпочитали не тратить зря денег и пользовались дешевым топливом. От этого туман казался чуть желтоватым. Но ведь нельзя же всем приказать жить так, как нравится тебе!

Равнодушно отвернувшись от кораблей (он всегда испытывал непреодолимое отвращение к морским путешествиям), Томас посмотрел на полоску пляжа, тянувшегося справа от бухты. Захотелось туда, на мокрый песок, и чтобы он скрипел под подошвами, а в лицо бы летели соленые брызги. Однако сегодня предстояло еще множество дел, да и самочувствие не позволяло поддаваться соблазну.

Кстати, не исключено, что причиной плохого самочувствия стал вчерашний ужин у Адмирала. Кажется, Томас чуточку перебрал хереса: трудно устоять перед искушением, ведь погреб Адмирала всегда полон прекрасных марочных и коллекционных вин, и хозяин, как истинный знаток, не преминул похвастать перед гостем своими богатствами.

– Это марочные. – Адмирал собрал лукавые морщинки у глаз, с улыбкой демонстрируя Роу покрытые благородной пылью темные бутылки. – Они проходят выдержку в бочках. Десертные – двухгодичную, портвейны – трехгодичную, а мадера – пятилетнюю. Но коллекционными вина становятся только после бутылочной выдержки: можно пролежать в бутылке два года, а можно и два столетия! Попробуйте это: испанский херес «де ля Фронтера» урожая 1675 года. Представьте, вино в полном расцвете сил! Только стало немного светлее, как человек в почтенном возрасте.

– Просто волшебный джинн из бутылки, – промолвил Томас. – Что ж, давайте выпустим его на волю!

Пригубив бокал, он покачал полысевшей головой:

– Хотел бы я так сохраниться, как это чудесное вино!

– Увы, – засмеялся старый лорд. – Те, кто собрал и выжал виноград, из которого сделали херес, давно в раю!

– Но мы имеем счастье наслаждаться плодами их труда, – заметил Роу.

Потом они долго говорили о том, какой путь проделывают плывущие из Индии корабли, и о проекте Суэцкого канала, о трудностях колониальной службы и еще о многом-многом другом. Ужин удался как нельзя лучше. Главное, Адмирал обещал Томасу помощь и поддержку, и это было весьма важно.

Томас медленно развернулся и побрел обратно. Дэвид следовал за ним, чтобы в любой момент прийти на помощь старику. Войдя в дом, Роу освободился от пальто отдал трость и шляпу дворецкому, потом направился в кабинет.

Жарко пылавший камин заметно улучшил его настроение; дрова весело потрескивали, а угли светились малиновым жаром. На столе горели свечи и лежала стопка чистой бумаги. Томас подошел к огромному глобусу, укрепленному на подставке из мореного дуба, под цвет стенных панелей и высоких книжных шкафов. Легкий толчок – и глобус медленно повернулся на оси, показывая голубовато-синие разводы океанов и желтые пятна пустынь. Роу толкнул его еще раз, заставляя крутиться быстрее, и подумал: если бы он жил так же долго, как вино в бутылках Адмирала, весь мир мог бы принадлежать ему! Но…

Оставив глобус, Роу сел за стол и принялся писать. Время от времени он поднимал голову и пристально смотрел на замерший глобус. Наконец, последнее письмо закончено. Запечатав послания своим перстнем, старик позвонил в колокольчик. Появился Дэвид.

– Где Мирадор? – не оборачиваясь поинтересовался Роу.

– Ждет, – лаконично ответил слуга.

– Зови!

В кабинет вошел худощавый блондин с холодными светлыми глазами. Почтительно поклонившись, он остановился в трех шагах от кресла старика.

– Прочтите. – Роу подал блондину несколько листов бумаги, исписанных мелким, убористым почерком. – Вам надлежит это крепко запомнить.

Мирадор взял бумаги, и его глаза быстро забегали по строчкам. Исподтишка наблюдавший за ним Роу отметил: на лице гостя не дрогнул ни один мускул. Тишину в кабинете нарушали лишь легкое потрескивание свечей да шуршание бумаг в руках невозмутимого блондина. Хозяин, казалось, полностью утратил всякий интерес к окружающему миру, он притих в глубоком кресле и блаженно закрыл глаза. Мирадор, закончив читать, аккуратно сложил листы и бросил взгляд на старика, лицо которого в багровых отблесках догоравшего камина походило на маску сатира.

– Прочли? – Роу открыл глаза и требовательно протянул длинную худую руку.

Мирадор вложил листы в его ладонь.

– Да, прочел и запомнил.

– Важно не перепутать последовательность. – Хозяин поднес бумаги к пламени свечи, дождался, пока они разгорелись, и швырнул пылающий ком в камин. – Время движения по маршруту рассчитано точно, поэтому вам следует появляться в назначенных пунктах именно в те дни, когда вас будут там ждать. Наши друзья в Лондоне открыли на ваше имя счет в банке. Отдохните недельку в столице, а заодно посмотрите: не потащился ли кто следом за вами?

– Хорошо, – сказал Мирадор. – И еще раз проверюсь на том берегу Канала.

– Логично, – согласился Томас. Несколько минут он молчал, целиком погрузившись в свои мысли, потом поднял глаза на гостя. – Я не могу сам отправиться в это путешествие. Поэтому вам придется стать моими глазами, ушами и руками. Понимаете?

– Да, – кивнул Мирадор.

– Спрос с вас будет особый, – усмехнулся Роу. – Зато и награда ждет поистине королевская. Отправляйтесь, сударь, желаю себе и вам удачи!

Мирадор сдержанно поклонился и вышел. Старик поглядел на календарь: сегодня первое марта 1863 года. Хотя нет, уже второе – часы на каминной полке только что пробили двенадцать и хочешь не хочешь, а придется лечь в постель… Еще одна кошмарная ночь, когда ворочаешься с боку на бок и нет сил заснуть, когда тревожные мысли беспокоят душу и боли не прекращаются даже под утро. Больше всего хотелось покоя. Вечного и незыблемого, как смерть. Но смерти Томас Роу страшился сильнее всего…

К Зимнему дворцу Александр Михайлович подъехал в сумерках. Из низко повисших над городом лохматых туч густо валил мокрый снег. Налетавший с Невы пронизывающий ветер собирал этот снег в охапки, закручивал невообразимыми спиралями и бросал дальше, во тьму, разорванную редкими фонарями. От подъезда не видно даже Александрийской колонны посредине площади, и министр поспешил войти в предупредительно распахнутые лакеями двери. Дворцовые слуги помогли ему снять теплый плащ, приняли шапку и трость. Придирчиво оглядев себя в высоком зеркале, князь прижал локтем к боку сафьяновую папку с бумагами и поднялся по лестнице.

Наверху его ждал дежурный генерал. Следом за царским адъютантом князь прошел несколько залов, привычно не обращая внимания на роскошное убранство парадных покоев. Сейчас, перед встречей с императором, необходимо сосредоточиться: зачем он понадобился самодержцу в неурочное время? Тем более что разговаривать с царем всегда непросто: прекрасно образованный, умный, любивший щегольнуть метким словом, Александр Второй часто поражал весьма искушенного в политических играх князя неожиданными решениями и дальновидными прогнозами. Однако царь обычно прислушивался к мнению министра иностранных дел и с благодарностью принимал его советы. Они быстро научились понимать друг друга, и Александру Михайловичу в чем-то даже льстило уважительное отношение самодержца, столь не похожего на своего покойного отца.

Не похожего не внешне: рослый, с густыми усами и пышными рыжеватыми бакенбардами, хорошо сложенный, но в свои сорок пять немного отяжелевший, старший сын Николая Первого внешне как раз очень напоминал родителя. Отличались они другим…

Генерал открыл перед князем двери царского кабинета, и министр невольно улыбнулся, переступив порог: вот и первое отличие. В кабинет Николая все входили на цыпочках. Смело шагать по коврам и паркету дозволялось лишь всесильным Бенкендорфу и Аракчееву. Александр это правило немедленно упразднил.

Император курил, стоя у письменного стола. Увидев князя, он пошел ему навстречу, взял под руку и усадил в кресло.

– Рад нам, Александр Михайлович. – Царь выпустил густой клуб табачного дыма и помахал ладонью перед лицом, разгоняя синеватое облако. – Простите, что побеспокоил, но есть нужда.

– Всегда готов служить Вашему Величеству, – немедленно откликнулся министр.

– Весна слякотная. – Александр неожиданно переменил тему. – Но, я вижу, погода не испортила вам настроения: вы улыбались, входя в мой кабинет?

– Да, государь. – Князь решил немного слукавить. – Увидев вас курящим, я тут же вспомнил, как по восшествии на престол Ваше Величество милостиво разрешили курить в общественных местах. И все тут же поняли: Россия стоит на пороге великих перемен.

– Ну-ну, князь. – Император весело рассмеялся и шутливо погрозил пальцем. – Так я вам и поверил! Впрочем, лучше сразу к делу.

Широкими шагами он подошел к висевшей на стене огромной карте и крепкой ладонью накрыл все пространство правее Каспия:

– Нам нужен Туркестан. [[3]]

Александр Михайлович почувствовал, как у него пересохло во рту от волнения. Бог мой! Еще продолжалась страшно затянувшаяся Кавказская война: почти четыре года назад, 26 августа 1859 года, в ауле Гуниб русские солдаты взяли в плен последнего имама Чечни и Дагестана знаменитого Шамиля, но и это не остановило военные действия. В Польше опять все набухло кровавым нарывом и даже слепому видно: началось новое восстание. А приведение поляков в чувство неизбежно потребует войск и, следовательно, новых расходов: война – это в первую очередь деньги!

И как забыть, что Россия ослабила свои позиции на юге, после поражения в Крымской войне? И что до сего времени не разрешены проблемы освобождения славян, стонущих под османским игом, – там все сплелось в тугой узел!

Конечно, русская армия не топчется на месте: поражение в Крымской войне не прошло даром, и уроки обороны Севастополя усвоены крепко: в 1861 году освободили от крепостной зависимости крестьян, срок службы в армии теперь сокращен до пятнадцати лет – десять в строю и пять в запасе. Но не хочет ли царь, замыслив очередную войну на Востоке, испытать армию перед другими серьезными сражениями? Вдруг он решил проверить ее в боях, а потом перебросить обстрелянные батальоны на Запад? Князь знал: Александр болезненно переживал подписание многих статей Парижского мира 1856 года, когда Англия, Франция и Турция навязали России ряд позорных кабальных условий.

– Вы хотите?.. – начал министр, но император тут же перебил его:

– Нужно больше простора, больше земли! Что бы ни было потом, но нам это нужно!

– Конкиста. – Александр Михайлович осуждающе покачал головой. – Колониальная война, Государь!

– Колониальная? – Царь поднял правую бровь, словно изумился услышанному. – Позвольте, сударь мой, напомнить: там процветает работорговля, и следует окончательно положить предел набегам на наши приграничные селения. Русских женшин содержат в гаремах, а пленных мальчиков превращают в евнухов! Не-е-е-т. Александр Михайлович, пора покончить с работорговлей и наказать проклятую Хиву! Мы принесем в Туркестан свет европейской цивилизации.

«Давно ли мы сами покончили с работорговлей?» – горько усмехнулся про себя князь, а император словно прочел его тайные мысли.

– Да, мы и сами не так давно упразднили рабскую зависимость крестьян, а теперь хотим распространить свободы в ближайших пределах Державы!

– Там не одна Хива, – вздохнул министр. – Ташкент, Бухара, Самарканд, Мерв… Везде свои эмиры и ханы, племенные царьки. А рядом Афганистан, где постоянно сталкиваются интересы России и Британии. Туркестан – подбрюшье Индии! Через афганские и туркестанские перевалы до нее рукой подать! Англичане считают Индию жемчужиной короны. Сейчас, Ваше Величество, не времена Иоанна Грозного и атамана Ермака, примучившего Сибирь!

– Альбион поневоле станет сговорчивее, когда наш штык окажется около их подбрюшья. – Царь зло закусил кончик уса, и князь понял: Атексакдр пытается побороть ярость, всегда охватывавшую его при воспоминании об унижениях Парижского трактата (как ни крути, а первую скрипку там играли британцы!).

Вызывать на свою седую голову гнев императора не очень хотелось, но дело было серьезным, поэтому и князь решился идти до конца и надавил на еще одну больную мозоль.

– Осмелюсь напомнить Вашему Величеству, что в 1839 году уже был предпринят неудачный поход Перовского к Хиве, и потери…

– Пустое, Александр Михайлович, – перебил его император. Он уже улыбался и с удовольствием попыхивал сигаретой. – Пустое! Сейчас Таврия – наша губерния и в Ливадии отдыхает моя семья. А сколько мы неудачно ходили завоевывать Крым? Минимум дважды, пока князь Долгоруков не покорил гордых Гиреев.

«Я прав, – подумал министр и устало закрыл глаза. – Он желает обстрелять солдат и офицеров, готовясь к другой, более серьезной войне! Коль скоро мы уже имели опыт Кавказа и сейчас собираемся действовать в жаркой, горной и пустынной местности, можно предположить, что следующий удар мы нанесем либо в Балканах, либо на Ближнем Востоке… Господи! Дай мне силы и смири сердце помазанника Твоего Александра».

– Да простит меня Государь, – не открывая глаз, чтобы не встречаться взглядом с царем, тихо произнес Александр Михайлович, – но ваш дед уже пытался…

– Довольно, князь! – Голос императора чуть не сорвался, но министр безошибочно уловил: самодержец прервал его не в порыве гнева, а лишь не желая услышать продолжение. В давних и не столь давних поражениях не было его вины, но они жгли душу императора, вызывая мучительный стыд, бессильную ярость и неутолимую жажду мести.

Однако Александр желал отомстить не какому-то племени, народу или стране, заставив их подчиниться своей воле. Нет, он жаждал добиться такого возвышения России, чтобы изумленные народы не только Европы, но и всего мира вдруг оглянулись и склонили головы перед величием и могуществом северного исполина.

Царь жадно затянулся и медленно выпустил струю дыма в сторону прикрытого тяжелыми гардинами окна. Он прекрасно понял, на что намекал министр: император Павел Первый уже предпринимал поход в Индию. По его приказу подняли Всевеликое Войско Донское и походным порядком направили через степи к Каспийскому морю, но далеко храбрые казаки уйти не успели: Павел скончался!

И ни к чему лицемерить перед самим собой, когда всем прекрасно известна причина смерти императора: убили заговорщики. И как любопытно: заговор и гибель Павла удивительно совпали по времени с началом беспримерного похода. Сколько раз потом было говорено, что деда убило английское золото! А вот покойный дядя Александр Первый с британцами дружил. Зато вошел в Париж победителем и помог окончательно сломать хребет Наполеону при Ватерлоо.

Император Николай не вынес горечи поражения России в Крымской войне и умер. Что ждет его, Александра Второго, решившего мечом раздвинуть пределы Державы на востоке? Ведь при этом острие меча больно кольнет Англию! Подумают, что он мстит за отца и деда!

Но стоит ли без конца оглядываться на Европу? Хивинский хан высылает на Орский тракт орды разбойников: пленных оскопляют, выкалывают им глаза, мучают, продают на невольничьих рынках. Да только ли в этом дело? Конечно, надо прекратить набеги и дать покой подданным, защитив их силой государства, но и о развитии Державы, врученной ему Богом, следует подумать, чтобы потомки не осудили.

– И все же мы пойдем туда!

Александр Михайлович открыл глаза и взглянул на царя. Император улыбался, но его крепкие пальцы, смявшие окурок в пепельнице, выдавали тщательно скрываемое напряжение. И князь подумал, что обманчиво мягкий на вид, вроде бы либеральный, склонный к реформам Александр на самом деле обладает железной волей и правит Державой жесткою рукой.

– Гигантские просторы, Государь! – Министр с облегчением вздохнул: царь не разгневался на его замечание, гроза, кажется, прошла стороной. – Там оставили следы Александр Македонский и римские легионы, но всех их поглотили пески пустыни.

– Нас не поглотят!

Император весело поглядел на сидевшего в кресле изысканно одетого пожилого человека. Некоторые дипломаты втихомолку беззлобно подшучивачи над министром иностранных дел. уделявшим чрезмерное внимание своей внешности. Но Александр считал: дипломат всегда должен выглядеть блестяще, а самое главное – блистать умом! По его мнению, министр еще не сказал своего главного слова в мировой политике и, несмотря на почтенный возраст, время его впереди. [[4]]

– Не поглотят! – с уверенностью повторил царь. – Римляне несли новое рабство, а мы понесем избавление от него! Я уже приказал главному управлению Генерального штаба готовить карты. Трудная, должен признаться, задача: Азия мало изучена! Придется посылать офицеров для новых съемок местности и уточнения старых планов.

– Ваше Величество, может быть, стоит прибегнуть к помощи Императорского географического общества и Российского общества востоковедения? Появление на границах с Туркестаном русских офицеров может вызвать нежелательные осложнения. Господин Семенов еще в 1856 году дошел до северной части Ала-Тоо, посетил побережье Иссык-Куля, отыскал истоки рек Нарын и Сары-Джаз, описал долины Тюпа и Каркары и первым из европейцев достиг знаменитого загадочного Хан-Тенгри.

– Это великий научный и гражданский подвиг Петра Петровича, – согласился царь. – Его сведения неоценимы для науки, но нам нужны военные карты! Следует знать, где пройдет пехота, а где конница и артиллерия, сколько воды могут дать колодцы, и многое другое, необходимое для успешных действий армии. Ваше дело, князь, подготовить политику!

Министр задумчиво почесал мизинцем седеющую бровь – нелегкий труд возлагался на его плечи. Придется лавировать среди хитроумных политических ловушек и, как затравленному волку, запутывать следы. У всех свои интересы, и все, как один, с жадным любопытством устремят взоры к восточным границам России. В первую очередь – британцы. Естественно, не останутся в стороне ни французы, ни австрийцы, ни давний знакомый Отто Бисмарк, усиленно сгребающий в охапку всю Германию, чтобы подчинить ее Пруссии и надеть на голову каждому немцу стальной военный шлем. М-да…

– Позволю напомнить вам, Государь, о неблагополучной обстановке в Царстве Польском. – Александр Михайлович сделал небольшую паузу. – Польские события становятся еще одним очагом напряжения в Европе и, как магнитом, притягивают австрийцев.

– Мы думали об этом, – кивнул император. – Наверное, следует направить в Польшу генерала Бакланова, нашего кавказского героя. Конечно, он не Паскевич и не Дибич, но…

– Согласен, Ваше Величество, – поняв, что разговор закончен и главное уже сказано, князь встал и поклонился. – Однако Дибичу три десятка лет назад пришлось действовать в Польше против регулярных, хорошо обученных войск повстанцев под командованием генерала Хлопицкого…

– Вот именно, дорогой Александр Михайлович, – улыбнулся царь. – Зато Бакланов – знаток партизанской войны, мастер стремительных набегов. Сейчас у поляков нет регулярных войск, и нам пригодится опыт действия малыми отрядами. Однако не будем торопиться, время покажет, ехать туда генерал-лейтенанту Бакланову или нет.

Александр сам проводил министра до дверей. Дежурный генерал ждал в приемной и провел князя к выходу.

Усаживаясь в карету, Александр Михайлович решил лечь спать сегодня попозже: стоило хорошенько обдумать все сказанное императором и прикинуть, какие политические неожиданности могут подстерегать Россию, когда она двинется на завоевание Средней Азии. Царь твердо вознамерился наложить свою руку на Ташкент и древнюю Фергану, залпы русских пушек загремят под стенами Бухары и Хивы, горные егеря полезут на кручи Гиссарского хребта и отважные генералы, используя опыт Кавказской войны, поведут полки к Памиру. Может, совсем не зря путешествовал по Азии господин Семенов? Не исключено, что ето экспедицию финансировал и поддерживал Генеральный штаб.

Поджарый, золотистой масти ахалтекинец вынес всадника на вершину бархана и остановился как вкопанный, настороженно прядая ушами. Нафтулла привстал на стременах и осмотрелся, отыскивая среди бескрайней пустыни движущуюся точку или дымок далекого костра. Но вокруг было голо и безлюдно. Высоко в небе медленно плыл добела раскаленный шар безжалостного солнца. Бледно-голубой, как застиранный лоскут, небосвод дышал зноем. Горячий воздух поднимался от барханов и колыхался, словно занавес, мешая разглядеть линию горизонта. Нафтулла сдвинул на затылок лохматую папаху – тельфек, приложил ладонь козырьком ко лбу, прищурил глаза и снова осмотрелся. Слева ничего, справа тоже. Позади ближайшее селение в нескольких днях пути, а впереди – только пустыня.

Он развалился в седле и довольно усмехнулся: Аллах в своем милосердии посылает ему удачу. Пусть он и дальше не забудет про бедного Нафтуллу!

Всадник слегка тронул коня каблуками, заставив его спуститься с бархана, и направил туда, где далеко-далеко должен был быть старый колодец и в нем – вода. Для каравана маловато, для отары или стада тоже не хватит, а вот для одинокого путника и его коня – в самый раз. А где вода, там и неприхотливая верблюжья-колючка, готовая сгореть в жарком пламени костра, согревая чай. Только бы у колодца не остановился передохнуть другой путник: Нафтулле ни с кем не хотелось сейчас встречаться. Ну, да ладно, еще до наступления сумерек он доберется до чахлой рощи и узнает, есть там кто-нибудь или нет.

Ахалтекинца Нафтулла не понукал, дав ему волю выбирать дорогу и аллюр: умное животное понимает, что идет к воде, где его ждет отдых после трудного пути, а Нафтулла тем временем может подумать о делах.

В размышлениях время пролетело незаметно. Солнце стало уже не ярко-белым, а красноватым и клонилось к закату, собираясь спрятаться за дальней кромкой бескрайних песков. Небо заметно изменило цвет, превратившись из бледно-бирюзового в синее: близился вечер. Ахалтекинец вскинул сухую голову и чуть слышно заржал. Нафтулла ласково потрепал его по холке и легко спрыгнул с седла. Перед ним был старый колодец Эн-Наджаф, что в переводе с арабского означало «холм». Наверное, в незапамятные времена здесь действительно был оазис на холме, поэтому купцы из далеких арабских стран и дали ему такое имя, принятое и сохраненное местными жителями. Но теперь тут остались лишь несколько уродливых, скрюченных жарким ветром деревьев, редкие кустики торчащей из песка жесткой, будто проволока, пожелтевшей травы да полузасыпанная песком кладка из потрескавшихся от времени кирпичей – развалины древнего караван-сарая.

Нафтулла привязал поводья коня к ветке низкорослого деревца и прошелся, разминая затекшие в седле ноги и присматриваясь, нет ли следов чужих людей. Следов не было…

Между деревьев-уродцев, почти незаметная глазу, пряталась главная ценность этого места – вода! Несведущий человек прошел бы мимо, ничего не заметив, но любой из местных жителей безошибочно умел отыскивать колодцы: от этого зависела жизнь! Поэтому Нафтулла, ничуть не смущаясь видом неприглядного песчаного холмика, опустился перед ним на колени и начал .разгребать сухой песок. Вскоре его пальцы наткнулись на каменную кладку, выложенную кругом из плотно пригнанных друг к другу булыжников. Теперь нужно рыть внутри круга. Постепенно песок стал влажным, потом мокрым, еще одно усилие – и Нафтулла увидел, как тоненькая струйка мутной воды забила маленьким фонтанчиком.

Он принес кожаный бурдюк и наполнил его живительной влагой, стараясь не уронить ни капли. Потом наполнил помятый медный кувшин, отставил его в сторону и набрал воды во второй бурдюк. Хорошо, когда есть вода и соль – без них в пустыне пропадешь! В дикий зной человек терял не только влагу, но и соль из организма, а это быстро приводило к упадку сил. Внезапно подкрадывалось головокружение, потом начиналась тошнота, перед глазами плыли радужные мошки-искорки и… темнота, обморок. За ним второй, третий, а там уже нет больше сил подняться на ноги и сесть в седло…

Нафтулла вырыл в песке ямку и перенес в нее наполненные бурдюки. Потом наломал веток и высек огонь. Заплясали веселые, казавшиеся бесцветными язычки пламени. Нафтулла поставил на костер помятый медный кувшин с водой. Проверив, остыл ли конь после долгой дороги, напоил его из кожаного ведра, расстелил кошму и улегся, окружив себя кольцом волосяного аркана: по местным поверьям, он прекрасно предохранял от змей и ядовитых пауков. Теперь оставалось только ждать.

Вода в кувшине еще не успела закипеть, когда ахалтекинец вскинул голову, начал перебирать задними ногами и захрапел, почуяв чужую лошадь. Нафтулла вскочил и посмотрел на запад: тот, кого он ждал, мог приехать только оттуда. Действительно, там появился всадник, плохо различимый в слепящих глаза лучах заходящего солнца. Через несколько минут Нафтулла разглядел его.

– Эй, Магсум! – Нафтулла сорвал с головы тельфек и начал размахивать им, чтобы привлечь внимание всадника. – Мой жеребец уже почуял твою кобылу. Привяжи ее с другой стороны.

– Хоп! – откликнулся Магсум и пустился в объезд рощицы.

Вскоре он подошел к костру, приветливо поздоровался с Нафтуллой и сел рядом на кошму.

– Салам, салам! – заулыбался в ответ Нафтулла, хитро прищурив быстрые глаза. И, как предписывал обычай, поинтересовался: – Хороша ли была твоя дорога?

– Да, хвала Аллаху, – важно кивнул Магсум, выуживая из складок халата маленький холщовый мешочек с колотым сахаром.

Нафтулла ехидно ухмыльнулся: обычай повсюду таскать с собой мешочек с сахаром появился на Востоке не от хорошей жизни. Слишком часто мирная беседа за чаем кончалась смертью хозяина или гостя. Месть – святое дело! В чай сыпали яд, чтобы отомстить обидчику рода или сопернику в борьбе за власть. Когда появился сахар, сметливые люди заметили: смоченный в отравленном питье, он менял свой цвет, приобретая особый оттенок. С той поры каждый, кто отправлялся в дальний путь или просто шел навестить соседа, на всякий случай клал в карман спасительный мешочек с колотым сахаром.

Нафтулла бросил в кипящую воду несколько щепоток заварки, достал две пиалы, сполоснул их, налил ароматный напиток и с улыбкой подал одну пиалу Магсуму.

– Спасибо, – поблагодарил тот и опустил в чай кусочек сахара. Вынув его, придирчиво оглядел со всех сторон и, убедившись, что все нормально, осторожно отхлебнул из пиалы.

Чай пили молча, мелкими глотками, словио священнодействуя. Наконец, Нафтулла отставил пустую пиалу, достал трубку с длинным тонким чубуком, набил ее табаком из кожаного кисета и прикурил от уголька.

– Какие новости ты привез, Магсум? – выпустив струйку синеватого дыма, спросил он.

– Разные. Есть хорошие, а есть и плохие. На границе песков и степи снова появился Желтый человек.

– Мирт? – Нафтулла удивленно поднял брови.

– Да, так он себя называет, – подтвердил Магсум. – Он идет по следу.

– Имам знает об этом?

– Имам знает все. – Магсум загадочно улыбнулся, как человек, посвященный в тайны, недоступные другим. – Его люди будут ждать тебя у развалин старой крепости. Знаешь, где это?

– Найду с завязанными глазами, – заверил Нафтулла. – Когда я должен быть там и что сделать?

– Люди Имама повезут добычу в горы. Их путь лежит мимо развалин. Через две луны ты встретишь их там вместе с Сеидом и постараешься сбить Желтого человека с истинного следа. Имам хочет, чтобы он навсегда остался в песках.

Нафтулла глубоко затянулся и медленно выпустил табачный дым из широких ноздрей. Предстояло веселенькое дельце: Мирт, которого прозвали Желтым человеком, не настолько глуп, чтобы позволить одурачить себя и завести в гиблые места. Скорее он сам устроит засаду и загонит тебя в ад, к шайтанам! Этот человек имел множество помощников, появлялся неизвестно откуда и неизвестно куда исчезал. Многие видели его и говорили с ним, многие слышали о нем, но никто не мог точно сказать, кто он и где его дом. Теперь Имам хочет, чтобы Нафтулла, пусть даже с отрядом вооруженных всадников, уничтожил Желтого человека? Не исключено, что Мирт знает не меньше, если не больше самого Имама: как он иначе напал на след добычи, за которой Имам охотится уже много лет?

– У Мирта много людей? – с деланным безразличием поинтересовался Нафтулла.

– Узнаешь, когда поведешь его за собой в пески. – Магсум весело оскалил кривые желтоватые зубы.

– А как русские?

– Сидят в крепостях. Говорят, часто стали приезжать новые начальники. У них мало солдат, но много бумаг. Они любят долгие прогулки по степи и пескам. И все, что увидят, рисуют на бумаге.

– Понятно, – пробормотал Нафтулла. – Что скажешь еше?

Магсум наклонился и нарисовал пальцем на песке несколько линий. Солнце уже почти село, и в его косых лучах бороздки казались почти черными на фоне белого песка.

– Смотри! – Магсум показал на самую длинную линию. – Вот путь, где повезут добычу, а тут, – Магсум ткнул пальцем в конец линии, – ты должен ждать людей Имама. Понял? Через две луны!

– Это все? – бесстрастно спросил Нафтулла.

– Да, – буркнул Магсум, но тут же захрипел и скорчился: Нафтулла неожиданно вогнал в его грудь нож, всадив тот по самую рукоять.

Выдернув окровавленное лезвие, он ногой пнул Магсума, свалил его рядом с костром и перерезал горло. Потом отволок труп в развалины караван-сарая, вырыл в песке глубокую яму, столкнул в нее тело, закидал его обломками кирпичей и засыпал песком. Все, нет больше Магсума, и никто не дознается, куда он пропал. Вернувшись к костру, Нафтулла переворошил песок, скрывая следы крови, затоптал угли, привязал к седлу ахалтекинца медный кувшин, из которого угощал чаем убитого, и приторочил бурдюки с водой. Что-то тонко хрустнуло под подошвой сапога, и Нафтулла наклонился, напрягая глаза: уже сгущались сумерки.

О Аллах! Да это же кусочек сахара, выпавший из мешочка Магсума. Бедняга так боялся яда и совсем не подумал, что его могут просто прирезать. Что поделать – у каждого своя судьба, и человек, не зная, какие невзгоды или радости его ждут впереди, торопится навстречу неизбежному.

Нафтулла легко прыгнул в седло, подъехал к кобыле Магсума, отвязал повод и потянул лошадь за собой. Теперь его путь лежал туда, где не проходила ни одна караванная тропа и где нельзя 6ыло найти ни капли воды. Посланец Имама должен исчезнуть бесследно. Поэтому Нафтулла даже не стал обыскивать труп, хотя у Магсума за матерчатым широким поясом наверняка остался кошелек с монетами. Ни одна вещь не должна выдать тайны его исчезновения, и прекрасная кобыла тоже обречена, хотя за нее и можно было взять приличную цену на любом базаре. Но… многих сгубила жадность, а Нафтулла не желал рисковать.

Ехать в темноте он не опасался: здешние места ему так же хорошо знакомы, как линии на собственной ладони. Конечно, в пустыне есть и такие уголки, куда не согласишься отправиться ни за какие деньги, но они находились далеко отсюда.

Примерно через час Нафтулла ненадолго остановился, слез с седла, вытащил нож, зло ощерился и подрезал кобыле Магсума сухожилия. Несчастное животное тут же осело на песок. Его судьба была решена: передвигаться лошадь не сможет, а палящее солнце быстро сделает свое дело; пройдет не так много времени и от кобылы останется только выбеленный ветрами скелет – кто узнает в нем лошадь Магсума?

К рассвету ахалтекинец вынес седока к Старому колодцу. Здесь, по меркам кочевников, начинались обжитые места. Вокруг колодца росло значительно больше деревьев, чем у Эн-Наджафа, и трава здесь заставила пески отступить, а сама драгоценная влага хранилась в огромном подземном резервуаре, сделанном в незапамятные времена. Наверх выходил только узкий кирпичный ствол колодца, закрытый массивной крышкой. Рядом стояли вытесанные из камня корыта для лошадей и скота.

Нафтулла привязал коня и возблагодарил Аллаха, что в эту ночь никакой караван не остановился здесь на отдых. Отсчитав от крайней колоды десять шагов на север, он опустился на колени и начал рыть песок, нетерпеливо отгребая его ладонями в сторону. На глубине двух локтей его пальцы наткнулись на гладкий твердый предмет. Есть!

Вытащив из ямки грязную бутылку темного стекла. Нафтулла выдернул пробку и вытряхнул на свет записку – послание Желтого человека, называвшего себя Миртом. Развернув ее, Нафтулла жадно впился глазами в неровные строчки торопливой арабской вязи, но тонкая полоска зари еще только зарождалась. Пришлось высечь огонь. Прочитав записку, Иафтулла сжег ее, затоптал пепел и снова зарыл бутылку в песок.

Восход солнца он встретил, сидя на кошме в позе Будды. Со стороны могло показаться, что неутомимый наездник погружен в молитвенный транс, но на самом деле он напряженно размышлял, сопоставляя рассказанное Магсумом и прочитанное в записке Мирта. К этому следовало добавить сведения, известные ему самому, и решить, как поступить дальше. Неподвижно сидя на кошме, он слушал древнюю бесконечную песню песков – тонкий посвист ветерка, шорох перетекавших песчинок, позвякивание уздечки беспокойно ступавшего ахалтекинца. Если бы записку Желтого человека привез нарочный, его постигла бы та же участь, что и Магсума: Нафтулла желал быть спокойным и свободным.

На что же решиться? Стоит ли сейчас окончательно определяться, с кем и за кого воевать? Ведь в запасе почти два месяца! Магсума хватятся нескоро, а Мирт не настаивал на немедленном ответе. Так зачем торопиться? Восточная мудрость гласит: сиди спокойно и жди, тогда рано или поздно мимо тебя пронесут труп твоего врага.

Нафтулла стряхнул с себя оцепенение и потянулся, улыбаясь ярким солнечным лучам. Хорошо, когда ты ничем не обременен и не связан обязательствами, по которым придется платить кровью. Но уж если платить, то лучше – чужой! В конце концов, в нескольких днях пути отсюда есть селение, где он без труда добудет пару лошадей и какой-нибудь немудреный товар, чтобы под видом купца побывать в разных местах и самому посмотреть, что там делается. Пожалуй, такое решение самое правильное.

Ахалтекинец уже отдохнул и, увидев подошедшего хозяина, тихонько заржал. Нафтулла наполнил бурдюки свежей водой и покинул маленький оазис. Путь его лежал на северо-восток.

Дорога до окраин огромной империи оказалась нелегкой. Добравшись до Оренбурга, Кутергин уже порядком намаялся. А впереди еще Верхнеозерная, Орск, и только за ними – форты на границах степи.

Вместе с капитаном Генерального штаба Федором Андреевичем Кутергиным делил тяготы походного быта унтер из старослужащих Аким Епифанов, на котором лежала обязанность сохранять геодезические инструменты, помогать при съемках местности и за отдельную плату решать хозяйственные дела офицера. Почти саженного роста, сивоусый Аким был незаменимым помощником и мастером на все руки. Он почти не брал в рот хмельного, но раздражал капитана неуемной страстью к нюхательному табаку, который таскал в самодельной табакерке, вырезанной из березового нароста, да могучим храпом по ночам – иногда волею судеб им приходилось ночевать в одной комнатке почтовой станции. Но на такие мелочи Федор Андреевич быстро перестал обращать внимание.

Оренбургский генерал-губернатор принял Кутергина радушно. Прочитав предъявленные им бумаги, он небрежно отложил их на край стола и долго расспрашивал о последних столичных новостях, вспоминал знакомых, состоявших на военной и статской службе. К немалому удовольствию Федора Андреевича, обожавшего итальянскую оперу и ради этого увлечения даже изучавшего итальянский язык, генерал тоже оказался меломаном, и они почти по-приятельски обсудили музыкальные новинки сезона, о которых губернатор был только наслышан.

На прощание генерал пригласил Кутергина на обратном пути погостить у него и пообещал:

– Я дам вам в помощь толкового офицера. И прикажу подготовить письмо к коменданту форта. Получите его завтра в моей канцелярии. А теперь, голубчик, прошу извинить, дела! С превеликой радостью поболтал бы с вами еще, но, как говорится, рад бы в рай, да грехи не пускают.

На другой день капитан получил в канцелярии генерал-губернатора обещанное письмо к коменданту форта и познакомился с выделенным ему в помощь офицером. Им оказался чистенький румяный блондин в чине поручика.

– Николай Эрнестович фон Требин, – представился он. – Вместе со мной к вам прикомандирован один нижний чин.

Держался фон Требин просто: не заискивал перед столичной «штучкой», но и не панибратствовал. О себе он сообщил, что мечтает поступить в Николаевскую инженерную академию и надеется выдержать конкурс.

Родом он из остзейских немцев, учился в Санкт-Петербурге, а служить в Оренбург попросился сам.

– Там, – Николай Эрнестович показал на юго-восток, – Россию ждет великая будущность. Кавказская война, наверное, скоро закончится, а здесь все еще только начинается.

– Да, насчет Кавказской войны вы правы, – кивнул Федор Андреевич. – Она слишком затянулась.

– Вам доводилось бывать на Кавказе?

– Награжден медалью «За покорение Чечни и Дагестана».

– Значит, бывали в деле? – Фон Требин еще больше разрумянился, глаза у него загорелись. – Участвовали в пленении Шамиля?

– Должен вас разочаровать, – улыбнулся Кутергин, видя искреннюю горячность собеседника. – Этой медалью награждались все участники военных действий против горцев на левом фланге кавказской линии. В деле мне бывать довелось, но в пленении Шамиля и взятии аула Гуниб я не участвовал.

– Все равно, Федор Андреевич, сколько вы уже успели: воевали на Кавказе, закончили Академию Генерального штаба… А мне пока удалось сделать так мало.

Кутергин промолчал. Может быть, счастье фон Требина как раз и заключается в том, что он никогда не лазил по скалам и не продирался с ружьем в руках через страшные леса Чечни, не слышал свиста пуль горцев и не видел, как сверкают их острые кривые шашки. Воевать с мюридами Шамиля совсем несладко! На Кавказе даже для заготовки дров частенько приходилось посылать хорошо вооруженные команды, не говоря уже о рубке леса при прокладывании просек. Недаром некоторые русские полки получали в знак отличия красные отвороты на сапоги, символизирующие битвы по колено в крови! Страшная память для потомков…

Из Оренбурга отправились уже вчетвером: с поручиком прибыл шустрый рябоватый солдат по фамилии Рогожин. Так Кутергин стал начальником маленькой партии.

Офицеры ехали впереди, на бричке. Следом пылила телега с геодезическим инструментом, унтером и солдатом на передке.

С каждым днем становилось все теплее потом стало просто-таки жарко. Слякотный Петербург с пронизьвающими ветрами, снег с дождем, раскисшие российские дороги – все это казалось таким далеким, словно привиделось во сне.

Первое знакомство с фортом вызвало у Федора Андреевича разочарование: он увидел приземистые серовато-желтые строения, обнесенные стеной с воротами и вышками для часовых. Ворота распахнулись, и повозки вкатились во двор, одновременно служивший плацем. Со всех сторон его обступали вплотную прилепившиеся к стенам домики с плоскими крышами и узкими террасами. Крыши домиков служили помостом для часовых, расхаживавших вдоль стен, и площадками для пушек. На высоком шесте обвис выгоревший на солнце флаг.

Встречать прибывших вышел комендант – средних лет армейский капитан с коротко остриженной, густо поседевшей головой.

– Тученков Петр Петрович. – Комендант поздоровался с приезжими, потом привычным жестом снял фуражку и вытер ее подкладку платком. Лоб Тученкова казался мучнисто-белым по сравнению с загорелым до черноты лицом. – Отдохните с дороги, а вечером милости прошу отведать.моего хлеба-соли. Дом мой искать не придется: у нас тут все хозяйство курица пешком за день обойдет.

Комендант скромничал: форт оказался не таким уж и маленьким: рота солдат, несколько орудий. У колодца расхаживал часовой, положив на плечо ружье с примкнутым штыком. В конюшне ржали лошади, в хлеву мычали коровы, а по двору прошли несколько русских баб, неся на коромыслах ведра. В углу рылись в куче мусора рябые куры. Видно по всему – русский человек обустраивался здесь всерьез и надолго.

Вечером в доме Тученкова собралось местное общество: сам комендант со своей дородной супругой, несколько гарнизонных офицеров, Кутергин, фон Требин и недавно заглянувшие в форт по делам доктор и священник отец Иоанн.

Федор Андреевичпринес пару бутылок французского коньяка, что вызвало оживление за столом. Угощали бараниной, жареными курами, вкусными лепешками, орехами, водкой и дешевым привозным вином. Поначалу гости чувствовали себя немного скованно, но вскоре освоились. Разговор вертелся вокруг освобождения крестьян и изменения сроков службы.

– Много ли душ отпустили? – с провинциальной непосредственностью поинтересовался отец Иоанн, подслеповато шурясь на Кутергина и фон Требина.

Федор Андреевич объяснил: его семья никогда крепостных не имела, поскольку он происходил из мелкопоместного служивого дворянства, а Николай Эрнестович отчего-то вспыхнул:

– У нас имение в Лифляндии, но крепостных не было.

Кутергин ловко перевел разговор на другую тему и провозгласил тост за хозяйку дома. Дружно выпили, после чего сама хозяйка, сославшись на заботы, вышла из-за стола. Комендант, на правах хозяина, разрешил мужчинам курить.

– Полагаю, господин капитан, завтра вы нам найдете проводника? – раскурив от свечки тонкую сигару, спросил фон Требин. – Я видел во дворе одного азиата, может, он годится? В Оренбурге говорят, что у вас, Петр Петрович, везде свои людишки среди местных киргизцев. [[5]]

– Нет, голубчик, и не просите. – Комендант поднял руки, и сидевший напротив Кутергин заметил обтрепанные манжеты домашней сорочки, выглядывавшие из-под обшлагов его мундира. – Без конвоя не отпущу!

– Отчего же непременно нужен конвой? – улыбнулся Федор Андреевич.

– Вам, господа, мнится слава первопроходцев, как у знаменитого путешественника Семенова, а мне перед начальством держать ответ. – Тученков покрутил в пальцах пузатую стеклянную рюмочку. – И, опять же, лошади! А хорошие лошади только у казаков. Вот погодите, придет Денисов, с ним и отправлю. Азиатам не доверюсь!

– А вот известный путешественник господин Семенов доверялся, – заметил фон Требин. – Неужели и здесь, на самом краю матушки-России, без служивого казака не сделать и шагу? Тем более что наша миссия значительно скромнее, чем у Семенова: всего лишь перепроверить старые карты и составить новые…

– Куда же без казаков? – Доктор опрокинул в рот стаканчик с вином и раскурил потухшую трубку. – С двумя солдатами?

– В степь, к киргизцам, – задорно рассмеялся фон Требин. – Не воевать же мы собираемся, в самом-то деле? Пойдем к Аму-Дарье, проверим некоторые колодцы, а там и дальше.

Кутергин негромко кашлянул и предостерегающе взглянул на слегка захмелевшего поручика. Перехватив его взгляд, Тученков махнул короткопалой рукой.

– Бросьте, голубчик, здесь все свои: который год вместе, почитай, живем как одна семья. Извольте не опасаться. Лучше остерегайтесь там. – Он показал большим пальцем себе за спину, где за глухой стеной дома раскинулась бескрайняя черная ночная степь.

– Вы, может быть, и не собираетесь воевать, – вступил в разговор один из офицеров форта. – Но те, кто повыше нас с вами, не примите в обиду, господа, вдруг да собираются? Пойдете к Хиве, а там и Бухара, за ней Гиссар! Глядь, уже и британская Индия перед тобой. Британская!

– Я знаком с географией, – примирительно улыбнулся Федор Андреевич. – Однако Николай Эрнестович прав: время, отпущенное нам для экспедиции, уходит с каждым часом.

– В том-то и дело, – согласился Тученков. – Но все равно нужно ждать хорунжего Денисова. Азиатам я не доверюсь!

Доктор потянулся к графину с вином, наполнил стаканы и, неловко повернувшись, уронил на простенькую белую скатерть несколько крупных красных капель.

«Как кровь на снегу, – почему-то подумал Кутергин. – Или на песке пустыни».

Он обвел глазами комнату. Побеленные стены, зеркало на стене, тахта, покрытая черно-бордовым ковром, наверное, местной работы или привезенным из Хивы вездесущими купцами. За узким окном на черном небе мигали крупные яркие звезды. Протяжно перекликались часовые на стенах и вышках форта.

– Давайте лучше выпьем, – предложил комендант. – Дай вам Бог удачи!

– Аминь. – Отец Иоанн перекрестился и медленно

Кутергин чокнулся с Тученковым и фон Требиным, потом с доктором и офицером, имени-отчества которого он так и не запомнил.

– Когда можно надеяться выйти из форта? – Николай Эрнестович отставил пустой стакан и поглядел на коменданта.

– Думаю со дня на день. Денисов с казаками придет, и в добрый путь! А что он сам с дороги будет, так не сомневайтесь: ему привычно.

Доктор сидел, полуприкрыв глаза, и посасывал потухшую трубку. Отец Иоанн тихо задремал, чуть слышно посвистывая припухшим носом. Офицеры гарнизона потихоньку, не прощаясь, разбрелись по домам. Благо, идти недалеко, все тут же, в одном дворе. Да и офицеров-то здесь – раз, два и обчелся.

«Боже мой, – подумал Кутергин. – Ведь они наверняка собираются так частенько, чуть ли не каждый вечер, поскольку делать больше здесь совершенно нечего. Вяло перебрасываются давно избитыми остротами, лениво играют в карты. Пьют дешевенькое винцо и – по домам».

Он грустно улыбнулся и достал портсигар, но тот выскользнул из руки и завалился под стол. Федор Андреевич нагнулся за ним, а комендант услужливо посветил, подвинув канделябр. Выпрямившись, Федор Андреевич бросил взгляд в зеркало, висевшее напротив: причудливо преломившись в графине с вином, свет упал на его белую рубашку, и она казалась залитой свежей, дымящейся кровью. Дурной знак? Он резко тряхнул головой, отгоняя навязчивое видение, и спросил:

– А вы, Петр Петрович, ходили в степь?

– Нет, – криво усмехнулся Тученков. – Так, поблизости только. Да и зачем? Рожи их мерзкие глядеть? Тьфу!.. Вот Денисов что ни день гоняет к киргизцам. И, представьте себе, никакой известности не имеет в отличие от путешественника Семенова.

– Азия страшна, – неожиданно вмешался доктор – Грязь, узкие темные улочки без единого окна а посредине – сток для нечистот. Шелудивые собаки, голод, нищета. На базарах продают мальчиков и девочек лет восьми. Похотливые купцы щупают детские тельца… Гадко! А рядом – величественные дворцы и минареты.

Он залпом выпил вино и снова наполнил стакан, не обращая внимания на осуждающий взгляд коменданта.

– И все они больны нехорошими болезнями! – Доктор обиженно оттопырил нижнюю губу, пошатнулся на стуле и вцепился в столешницу, потянув на себя скатерть.

– Э-э, голубчик. – Тученков брезгливо сморщил загорелое лицо. – Кажется, вам пора почивать?

– Отнюдь. – Доктор попытался встать. Комендант щелкнул пальцами. Вбежал босой солдат в полотняной рубахе, подхватил под мышки пьяного эскулапа и потащил к выходу.

– Вот так и живем, – вздохнул Петр Петрович. – Вы, господа, не судите его строго. Он свое дело знает и киргизцев пытается лечить. Правда, без особого толку… Ну, еше по стаканчику на сон грядущий?..

До «квартиры» Кутергина и фон Требина проводил с фонарем все тот же босой солдат. Отпустив его, Федор Андреевич пожелал поручику спокойной ночи и остался на крылечке покурить. В голове слегка шумело от выпитого вина, духоты и разговоров за столом. Чиркнув спичкой, капитан вдруг увидел в нескольких шагах неясную фигуру. Вспомнив, что он безоружен, Кутергин хотел кликнуть часового, но вовремя спохватился: какая опасность может угрожать ему во дворе охраняемого форта?

– Кто здесь? – спросил он.

– Не бойса, урус-тюра, – ответил из темноты гортанный голос. – Говорить хочу.

«Кажется, „тюра“ на местном наречии означает „большой начальник“? – вспомнил Федор Андреевич. – Сдается, это тот азиат, о котором говорил фон Требин?»

– Чего тебе?

– Твоя степь идет? – Азиат подошел ближе, но в темноте капитан не мог разглядеть его лица. – Возьми меня!

– Зачем? – Кутергин стряхнул пепел с кончика сигары и сдавленно зевнул. Он уже успокоился: конечно, это всего лишь купец.

– Твоя много солдат, а моя везет товар. Вместе ехать хорошо, я многа дорог знаю, все покажу. Возьми.

Ответить Федор Андреевич не успел. Скрипнула дверь, и появился заспанный Епифанов, белея в темноте исподним бельем. Азиат отступил в темноту и пропал, словно его и не было.

– Звиняйте, ваш высокородь, – пргудел Аким, бочком протиснувшись мимо Кутергина, и рысцой припустил за угол.

– Азия! – Капитан беззлобно выругался, бросил окурок и вошел в дом.

Отведенную ему комнату слабо освещала горевшая на столе свеча, прилепленная к глиняному черепку. В углу лежали какие-то тюки, а на них валялся номер санкт-петербургского «Русского базара», наверняка оставленный кем-то из проезжих офицеров. Заметив на столе толстую книгу, Федор Андреевич наугад раскрыл ее и прочитал: «…не заводи ссоры со вспыльчивым и не проходи с ним через пустыню, потому что кровь – это ничто в глазах его, и, где нет помощи, он поразит тебя. Не советуйся с глупым, ибо он не может умолчать о деле. При чужом не делай тайного, ибо не знаешь, что он сделает…»

Слова эти поразили капитана: странным образом они отвечали тому, что он собирался делать здесь, в диком краю кочевников и бескрайних пустынь. Кутергин поглядел на переплет. Но он оказался настолько засаленным от прикосновений многих рук, что название прочитать оказалось невозможным, а титульный лист был кем-то вырван.

Неужто есть некий тайный, неразгаданный смысл в том, что он увидел свое отражение в зеркале окровавленным и открыл неизвестную книгу именно на этой странице? Или просто разыгралось воображение и сказывается выпитое за ужином вино?

Решив не поддаваться мистическим настроениям, Федор Андреевич скинул мундир, снял походные темно-зеленые рейтузы, стянул с ног штиблеты и завалился на жесткую кровать.

Разбудил капитана рокот барабанов и хриплый зов трубы, нервно выпевавшей тревогу. За оконцем занимался серенький рассвет. На дворе громко топали сапогами солдаты и осипшими голосами выкрикивали команды офицеры. Лязгало железо, а со стороны степи доносился глухой гул. Что стряслось?

Готовность к любым неожиданностям и умение собираться в считанные секунды Кутергину привили еще в кадетском корпусе. Он вскочил с постели, торопливо оделся, схватил шашку, приоткрыл дверь и осторожно выглянул: кто знает, какие тут заварились дела? Граница есть граница! На Кавказе капитан не раз слышал горскую пословицу: у осторожного сына мать не плачет раньше времени. Огорчать же свою матушку Федору Андреевичу не хотелось.

Он увидел строившихся на плацу солдат, тонкие дымки, поднимавшиеся от пальников в руках артиллеристов, стоявших наготове у орудий, и неприкаянно топтавшихся у крыльца Епифанова и Рогожина – они явно не знали, что делать: хватать ружье и привычно вставать в строй или… Капитан приказал им охранять имущество и вышел во двор. Следом выскочил взъерошенный фон Требин.

– Доброе утро, Федор Андреевич, – поздоровался он. – Почему тревога?

– Узнаем у коменданта. – Кутергин показал на Тученкова, занявшего наблюдательный пост рядом с артиллеристами.

Офицеры влезли по приставной деревянной лестнице на стену, и все стало ясно без слов – примерно в полуверсте от форта плотной массой гуляла по степи конница. Тучи пыли почти скрывали всадников. От топота коней гудела земля. Временами из пыльного облака выскакивали несколько верховых и на полном аллюре мчались к форту, но, не доскакав даже на расстояние ружейного выстрела, резко разворачивались и уносились обратно.

– Сукины дети, – наблюдая за ними, зло процедил комендант. – А ну, ребятки, пошлите-ка им гостинец!

Артиллеристы навели пушку. Она рявкнула, окутавшись синеватым кислым пороховым дымом, и ядро полетело в степь. Конные отхлынули подальше от стен форта, но не ушли. Тученков зло сплюнул от досады.

– Кто это? – спросил фон Требин, с любопытством разглядывая всадников. – Хивинцы?

– А черт их знает, – пожал плечами комендант. – Может, хивинцы. Или еще кто: степь большая…

– Атаковать нас они не собираются. – Кутергин опытным взглядом окинул конницу. – Выманить хотят или обложат до подхода основных сил.

– Дураков пусть ищут в зеркале, – заржал Тученков, по-свойски хлопнул Федора Андреевича по плечу. – Выманить? Во им!

Он сложил кукиш и показал его всадникам. Федор Андреевич попросил у него подзорную трубу, но как следует разглядеть конников мешала стоявшая столбом пыль мелькали цветастые халаты, лохматые бараньи шапки взблескивало оружие, метались разномастные кони. У азиатов не было даже подобия хоть какого-то строя, но в беспорядочном кружении верховых угадывалась непонятная европейцам тактика и серьезная угроза.

Направив трубу правее, Кутергин увидел далеко в степи еше одно облачко пыли, и оно росло буквально на глазах. Неужели к басурманам идет подкрепление и они вознамерились штурмовать форт? В любом случае им придется спешиться; выстоять же в пешем строю против русских солдат у азиатов нет никаких шансов: пушки ударят картечью, и дело довершат меткие пули и граненые штыки. Но кто знает, какие замыслы родились в головах местных башибузуков?

– Взгляните туда, – вернув подзорную трубу, Федор Андреевич показал коменданту на далекое облако пыли.

Тученков схватил трубу и жадно приник к ней глазом.

– Ага. – Он ехидно засмеялся. – Сейчас начнется потеха!

– Что такое? – Фон Требин вытянул шею, чтобы лучше видеть.

– Денисов идет, – с мрачной торжественностью сообщил Петр Петрович. – Сейчас он им насыплет перцу на хвост! Дайте, ребятки, еще разок!

Артиллеристы снова выкатили орудие, навели его и бахнули по конным. Те отхлынули еще дальше от стен и начали уходить в степь: видимо, они тоже заметили приближавшихся казаков и не хотели принимать бой вблизи форта.

– Все, – буркнул Тученков и поскучнел. – Простите, господа, за беспокойство.

Кутергин и фон Требин спустились со стены Чувствовалось, что поручик разочарован. Наверное, он ожидал схватки и мысленно уже представлял себя раненым героем, спасающим форт.

Федор Андреевич улыбнулся про себя и решил: со временем это пройдет, особенно если Николай Эрнестович останется жив в первом бою. Капитану и самому были знакомы подобные мечтания, но от них быстро излечили кровавые стычки в горных ущельях и лесах Кавказа.

Вернувшись к себе, Кутергин умылся, привел одежду в порядок, позавтракал и от нечего делать присел к столу – полистать номер «Русского базара». Услышав за спиной тяжелые шаги и осторожное покашливание, он обернулся. В дверях стоял Аким Епифанов.

– Ваше высокородие, там казак пришел.

– Казак? Зови сюда…

Звать не пришлось. Отстранив рослого Епифанова, в дверь протиснулся кряжистый детина с бородищей в поллица. От него крепко пахло терпким лошадиным потом и пылью. Скинув на земляной пол комнаты какую-то хламиду из рыже-коричневой верблюжьей шерсти, он остался в темно-синем ладном чекмене, обшитом тонкой кожей, и в лохматой черной папахе. На боку у детины висела тяжелая шашка в окованных медью ножнах.

Показав в улыбке крепкие белые зубы, казак стянул с головы папаху, и Кутергин увидел, что голова, гостя обрита наголо, как у азиата, а в правом ухе качается серебряная серьга. Никаких знаков различия на чекмене казака не было. По-свойски подмигнув серым озорным глазом, станичник сел на лавку у стола.

«Флибустьер степей, – подумал Федор Андреевич. – Разбойник, вылитый разбойник».

– Ты и есть капитан Генерального штаба? – хрипловатым баском спросил казак.

– Я, – ответил Кутергин. – Но должен вам заметить…

– Не нравится, что на «ты» говорю? – засмеялся гость. – Вижу! Однако стерпел, в бутылку не полез. Молодец! Мне про тебя комендант сказал. Нам с тобой, капитан, в степь идти.

– Значит, вы – хорунжий Денисов?

– Он самый. Матвей Иванович. Зови на «ты», без церемоний. Надо сразу друг дружку понять, а то у нас путь дальний и всяко может приключиться. Лучше иметь ясность: будем друзьями или…

«Однако… – удивился Федор Андреевич. – Лихо заворачивает. Впрочем, чиниться и чваниться действительно ни к чему».

Он подошел и протянул Денисову руку:

– Федор Андреевич! Рад знакомству!

Ладонь у Денисова оказалась жесткой, огрубевшей от поводьев и оружия. Он стиснул пальцы капитана железной хваткой и пытливо заглянул ему в глаза: как, мол, тебе это понравится? Кутергин не уступил: отец еще в детстве приучил его к гимнастическим упражнениям, а позже Федор Андреевич серьезно увлекся верховой ездой и штыковым боем, а в фехтовании на эспадронах был одним из первых в училище; не избежал он и модных одно время в санкт-петербургском обществе уроков английского бокса, а у мирных горцев учился приемам борьбы.

– Сойдемся! – выпустив его руку, заключил Денисов и одним махом сгреб все со стола в сторону – За встречу да со знакомством не грех и по чарочке! А то в степу ни-ни, только при болезни или ранении, спаси Бог!

Кутергин достал из походного саквояжа бутылку французского коньяка. Матвей Иванович с любопытством поглядел на этикетку и, к удивлению капитана, презрительно хмыкнул.

– Убери! Вино нам ни к чему. Ты молочную водку пил?

– Молочную? – недоуменно переспросил Федор Андреевич. – Нет, не доводилось.

– Вот и попробуешь. Кузьма!

В комнату влетел шустрый маленький казачок, похожий на щуплого подростка. Но на лице у него красовались пышные усы. Одной рукой он придерживал ножны шашки, а другой – бережно прижимал к груди липовый жбан. В мгновение ока на столе появились деревянные пиалы, каравай хлеба и огромный кусок вяленой баранины. С непостижимой ловкостью Кузьма шашкой нарезал хлеб и мясо, налил в пиалы водки и положил рядом с ними пучки зеленого дикого лука.

– Видал? – улыбнулся Денисов. – Урядник мой, Кузьма Бессмертный; за все и про все у него шашка! Чего же ты доблестью казачьей баранину кромсаешь, а, Кузька?

– Так ить всю жисть ей мясо кромсаешь, – хитро ухмыльнулся урядник. – То овечье, то человечье.

– Философ! – Матвей Иванович поднял пиалу. – Ну, будем здоровы и за благополучное возвращение.

Капитан вдруг почувствовал себя в обществе этих совершенно незнакомых ему людей легко и просто, словно он тоже давно насквозь пропах конским потом и горькой полынью. Предстоящая долгая дорога через дикую степь и жаркие пески представилась ему совсем не опасной, а еще вчера мучившие сомнения и предчувствия – просто бредом. Федору Андреевичу уже не казалось противоестественным пить с утра странную молочную водку с казачьим хорунжим и урядником, закусывать ее бараниной и непонятной зеленью. Будто он был уже там, в знойной полуденной стороне, и сидел с ними на привале у костра, а рядом, позвякивая удилами, паслись стреноженные кони. И капитан тоже поднял пиалу:

– С Богом, Матвей Иванович! Будь здоров, Кузьма!

Напиток обжег гортань, и перехватило дыхание. Не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть, Федор Андреевич покраснел, чувствуя, как из глаз покатились слезы. Денисов хлопнул его по спине ладонью и сунул в широко раскрытый рот пучок дикого лука. Капитан сдавил его зубами, и горьковатый едкий сок сразу снял обжигающую боль. Казачье питье оказалось огненным.

– Колодцы будем проверять? – Матвей Иванович жадно глотал большие куски баранины, стараясь поскорее насытиться.

– Надо, – подтвердил Кутергин. Он уже успел немного отдышаться. – Надо знать, сколько воды можно взять из них, где какой рельеф местности и твердость почвы. Определить места переправ через реки.

– Стало быть, война скоро? – Денисов помрачнел. – Пойдут ребятушки на Хиву, а может, еще дальше?

– Не знаю, – честно ответил капитан. И, вспомнив ночной разговор, сообщил: – Тут какой-то азиат просился со мной в степь.

– Здесь, в форте? – живо заинтересовался Матвей Иванович. – Носатый такой, глаза черные, ходит вразвалочку, на ворону похож? Этот? Конь у него ахалтекинец, золотистой масти.

– Ночью я с ним говорил, – извиняюще улыбнулся Федор Андреевич. – Не то что коня, его самого не разглядел.

– Нафтулла, – уверенно сказа., Бессмертный. – Он, больше некому.

– А ну, сгоняй-ка за ним. – приказал хорунжий.

Бессмертный пулей выскочил за дверь.

– Ты знаешь этого Нафтуллу? – Удивился капитан. Неужели Денисову известен каждый азиат, бывающий в форте?

– Мутный человечишка! – Казак заговорщически понизил голос. – Никак не могу понять какому Богу он молится? Не иначе, всем сразу и от всех хочет хоть что то да получить. Но иногда он приносит интересные новости из степи. Ничего, сейчас его Кузьма доставит, а я по-свойски поспрошаю: зачем ему с тобой ехать захотелось?

Однако Бессмертный вернулся один: Нафтулла исчез! Кто-то недавно видел его на плацу, кто-то у коновязей, кто-то около дома коменданта, а часовые сказали, что он уехал почти сразу же после прибытия полусотни Денисова. Услышав об этом, Матвей Иванович предложил выпить еще: не забивать же голову каким-то Нафтуллой?

Кутергин пригласил фон Требина. Тот не стал отказываться и поддержал компанию, хотя Федор Андреевич видел: поручик сделал это лишь из стремления подражать ему, капитану Генерального штаба. Потом вдруг откуда ни возьмись появились доктор, за ним отец Иоанн и комендант. В комнате стало тесно, шумно, весело. Слоями поплыл табачный дым, и пришлось настежь распахнуть окно. Бессмертный, как факир в цирке, доставал новые и новые жбаны с водкой, куски жирной баранины и караваи хлеба…

Как уходили гости, Федор Андреевич уже не помнил. Заботливый Епифанов помог ему лечь на кровать. Уже проваливаясь в сон, капитан слышал, как Аким пошептался с Кузьмой Бессмертным и тот с готовностью выбил крышку из очередного липового жбана…

Когда форт скрылся из вида, Нафтулла пустил ахалтекинца шагом – надо дать отдохнуть верному скакуну и заводным лошадям, навьюченным тюками с товаром. Лжекупцу не хотелось сейчас встречаться с Денисом-бала – сыном Дениса, как называли степняки хорунжего, помня его отца, лихого рубаку и отважного следопыта, пользовавшегося уважением в кочевьях. Денис-бала недоверчив и подозрителен, поэтому при его появлении Нафтулла счел за благо немедленно покинуть пограничную крепость.

Но более всего его занимали мысли об урус-тюре – приехавшем в укрепление русском начальнике в темно-зеленом мундире с серебряными погонами. С первого же взгляда лжекупец прямо-таки всей кожей ощутил: в облике этого офицера было нечто неуловимое, роднившее его с Желтым человеком, называвшим себя Миртом. Казалось, сама всемогущая судьба толкает его к русскому: он притягивал Нафтуллу, как магнит. Наверное, так возникает любовь с первого взгляда, о которой на Востоке говорят, что она приходит через глаза, или так тянутся друг к другу, внутренне ужасаясь этого, убийца и его жертва. И нет силы, способной оборвать возникшую между ними незримую связь, сплетающую в тугой узел нити жизней. Склонный к мистицизму, Нафтулла считал, что воспротивиться этому притяжению – все равно что пойти наперекор предначертанному в Книге судеб! Видимо, его встреча с русским на пыльном дворе маленькой крепости предопределена свыше.

Издали наблюдая за урус-тюрой, Нафтулла отметил, как он отличался от других офицеров: буквально на всем: на его осанке, манере держаться и даже на выражении глаз – лежала печать неразгаданной тайны. И хотя он держался просто, Нафтулла по многим приметам безошибочно определил в нем бывалого воина. Второй русский – молодой румяный офицер, приехавший с урус-тюрой, особого впечатления на лжекупца не произвел: он не вызывал в нем никакого беспокойства.

Целый день Нафтулла толкался среди солдат, внимательно прислушивался к их разговорам и узнал, что урус-тюра собирался ехать в степь и ждал, пока появится Денис-бала, который должен охранять его. Интересно, зачем русским в степь, опять рисовать ее на бумаге или у них другое на уме? Но что? Нафтулла не очень хорошо говорил по-русски, но прекрасно понимал язык северных пришельцев и, пользуясь тем, что солдаты почти не обращали на него внимания, слушал, слушал и слушал…

Наконец, он решил сам поговорить с урус-тюрой и терпеливо караулил около его дома, но не вовремя выскочивший по нужде огромною роста солдат прервал их разговор. А как было бы хорошо репьем вцепиться в хвост чужого коня и тянуться следом, играя роль недалекого боязливого купчишки. Потом появился Денис-бала и Нафтулле пришлось исчезнуть. Что делать теперь, куда направить бег коня? Разум подсказывал ехать в одну сторону, жадность подталкивала в другую, а хитрость советовала выбрать третье и поступить совершенно неожиданным образом. Чему же лучше довериться – разуму, жадности или хитрости?

Что же все-таки общего между урус-тюрои и Желтым человеком? Нафтулла никак не мог понять этого и от досады даже пристукнул кулаком по луке седла. Может быть, внешность? Да нет, какое там! Урус-тюра – высокий, широкоплечий, поджарый молодой мужчина с красиво подбритыми усами на матово-бледном лице. У него серые глаза и волосы цвета мокрого песка, и он носит форму. Мирт не такой. Он не стар, но его лицо до глаз заросло клочковатой рыжей бородой; желтые, как старый мед, глаза – внимательные, немигающие, холодные. Ростом он ниже, хотя тоже очень широк в плечах и сухощав. Одежду он предпочитал желтого цвета: халат, сапоги из козловой кожи, текинская рубашка, сшитая из желтого китайского шелка. И даже конь под ним светло-рыжий! Но все же есть в них нечто общее, как в непохожих друг на друга родных братьях.

Переночевал Нафтулла под открытым небом у костерка. Лошадей он стреножил и пустил рядом с расстеленной вместо постели кошмой, а с первыми лучами солнца вновь был в седле и скакал на юго-восток.

Через несколько часов лжекупец подъехал к бедной юрте. Почуяв чужого, лохматые псы подняли неистовый лай, и из юрты вышел сгорбленный годами старик с редкой седой бородой на темном лице.

– Салам, Балтай! – крикнул ему Нафтулла. – Принимаешь гостей?

Старик прикрыл ладонью глаза от солнца и вгляделся в лицо всадника. Узнав его, он схватил ахалтекинца за повод, помогая Нафтулле слезть с седла.

– Давненько тебя не было видно.

– Дела, Балтай, дела. Что у вас нового? – Нафтулла решил не обременять себя традиционными вежливыми расспросами: стоит ли зря тратить время на старого табунщика? – Все печешься о своих лошадях?

– Кони принадлежат Масымхану. – Балтай растянул беззубый рот в улыбке. – Кстати, если ты хочешь новостей, то у него родился внук.

– О! – Нафтулла прищелкнул языком и задумался. Рождение первого внука у богатого и влиятельного Масымхана значило многое: непременно будет пир, скачки, состязания борцов и певцов. Такое событие нельзя не отметить.

Тем временем старик провел его в юрту, усадил на кошму, рядом со вбитым в землю сучковатым колом, на котором висели котлы и казаны – обычная кухня кочевников. Взяв чанач, бурдюк из кожи барана, табунщик налил кумыса в пиалу и подал гостю: путника надо привечать, таков закон предков.

Потягивая забродившее кобылье молоко, Нафтулла искоса поглядывал на Балтая и решал: как его использовать в своих интересах, в какой мере можно довериться старику?

– Сколько лет мы знаем друг друга, и ты всегда оказывал мне гостеприимство, – вкрадчиво сказал Нафтулла. – Наверное, пришла пора и мне оказать тебе услугу?

Старый табунщик настороженно поднял голову, и его слезящиеся глаза вопросительно уставились на гостя: наверное, он шутит?

– Масымхан честолюбив, – прищурился Нафтулла. – Он хочет во всем быть первым и щедро наградит тебя за хорошую новость.

– Какую новость? – осторожно поинтересовался Балтай.

– У твоего хозяина будет праздник, приедет множество гостей, – словно и не слышал вопроса Нафтулла. – Соберутся старейшины всех родов, но истинным украшением праздника станет приезд урус-тюры.

– Урус-тюры? – ошарашенно переспросил старик. – Ты говоришь о начальнике из крепости или о Денис-бала?

– Нет, я говорю о настоящем урус-тюре, – усмехнулся лжекупец. – Урус-тюре с далекого севера, приближенном самого Белого царя!

Табунщик раскрыл рот от изумления и прошептал: «О Аллах!» Но как этот большой русский начальник попадет на пир его хозяина?

– Через несколько дней на юго-восток пройдет отряд Денис-бала. Он охраняет урус-тюру, – будто подслушав мысли Балтая, сказал Нафтулла. – Масымхан сам найдет, как пригласить их к себе, и тогда аксакалы и сердары увидят, насколько он велик и почитаем, если к нему приезжают такие гости. За эту весть хозяин не пожалеет для тебя барана или жеребенка.

Это была сущая правда: за подобную новость Балтай мог рассчитывать на хорошую награду, обстоятельства просто заставят Масымхана стать щедрым.

– Почему ты не хочешь сделать это сам? – простодушно удивился старый табуншик.

– У меня другие заботы, – хитро усмехнулся лжекупец. – Не сомневайся, поезжай к Масымхану, я не обманываю тебя.

Балтай сдвинул набок драную войлочную шапку и грязными ногтями поскреб в затылке. Отправить к хозяину кого-нибудь из сыновей, помогавших ему пасти табуны, или сделать все самому? Пожалуй, лучше самому. Сегодня же он заседлает резвого жеребца и поскачет в ставку хозяина.

Нафтулла с ехидной улыбкой наблюдал за стариком: все сомнения отражались на лице табунщика, как в зеркале, и без особого усилия лжекупец мог прочесть каждую мысль Балтая. Тот был человеком его мира, ясным и понятным. Да и сам Масымхан – пусть он богат и знатен, пусть у него множество лошадей и овец и юрта устлана коврами, а вход в нее охраняют вооруженные нукеры, но он тоже прост и понятен Нафтулле. Не то что урус-тюра или Желтый человек.

И тут Нафтулла привстал с кошмы и от волнения чуть не расплескал кумыс из пиалы: как он раньше не догадался? Облезлый ишак, вообразивший себя мудрецом! Зачем искать внешнее сходство между Миртом и русским офицером, зачем сравнивать их лица и одежду, коней и оружие? Все это ничего не значит – их роднит совсем иное! Русский пришел с далекого загадочного севера, он появился из чужого, непонятного для Нафтуллы мира словно некий дух, вырвавшийся из потусторонних царств. Именно это и роднит его с Желтым человеком! Пусть Мирт носил одежду кочевников и говорил на их языке, но его сущность все равно оставалась сущностью пришельца – такой же чужой и непонятной, как у русского. Действительно, сама судьба столкнула урус-тюру с Нафтуллой, чтобы наконец развеять тревожившие душу сомнения относительно Мирта и дать выход давно скопившимся подозрениям. Вот оно что! Однако кто же тогда Желтый человек, какие ветры и откуда занесли его на землю степей и пустынь?

– Что с тобой? – встревожился Балтай. Нафтулла опустился на кошму и постарался принять безмятежно-спокойный вид: он был сердит на себя за то, что позволил чувствам вырваться наружу, что не сумел совладать с ними в присутствии постороннего. Пусть это всего лишь старый глупый табунщик, но все же!

– Ничего, – небрежно махнул рукой лжекупец. – Просто вспомнил кое-что… Так ты едешь к хозяину?

– Сегодня же! – Балтай растянул в улыбке беззубый рот…

Глава 2

Мерно постукивая тростью по плитам тротуара, Мирадор медленно шел по бульвару Мальзерб. Парижский воздух пьянил, навевая приятные воспоминания молодости. Светло-серое небо с полосками розовых от закатного солнца облаков, яркие пятна света из окон кафе, сверкание сбруи и лакированной обшивки карет, отражавшей блики газовых фонарей, яркие пятна дамских туалетов, причудливая архитектура высоких домов, легкие порывы ласкового теплого ветра – все создавало ощущение праздника. Вернее, предвкушение праздника и большой удачи, которая непременно ждет впереди.

Мирадор отыскал улицу Монсо и остановился перед воротами особняка, спрятавшегося от досужих взглядов в глубине густого сада. Позвонив, он дождался появления привратника и объяснил ему, что желает видеть господина секретаря, который назначил встречу на этот час. Привратник молча открыл калитку и проводил гостя в дом, передав его ливрейному лакею. Тот провел Мира-дора в приемную, где за столом из красного дерева сидел бледный молодой человек в темном платье. Подняв глаза на вошедших, он небрежным жестом отпустил лакея и улыбнулся визитеру:

– Чем могу служить, мсье?

– Я хотел бы видеть господина Лантье.

Секретарь быстро окинул взглядом дорожный костюм Мирадора, и улыбка на его лице стала похожей на кислую гримасу.

– Господин Лантье очень занят. Не могли бы вы, мсье, изложить мне суть вашего дела?

Мирадор вынул из кармашка жилета визитную карточку и положил ее на стол перед секретарем. Взглянув на нее, молодой человек моментально вскочил и поклонился:

– Прошу извинить, мсье! Будьте так любезны подождать, вас сейчас примут.

Он юркнул за тяжелую бархатную портьеру, скрывавшую двери кабинета, и тут же появился вновь:

– Входите, мсье, входите! Господин Лантье ждет вас.

Мирадор прошел в кабинет, неслышно ступая грубыми башмаками по толстому ковру. Его встретил высокий седой человек с пышными бакенбардами на холеном розовом лице. Он крепко пожал руку гостя, усадил его в кресло и предложил сигару.

– Я рад видеть вас, брат. Великий Мастер предупредил о вашем приезде.

– Все ли готово? – сухо поинтересовался Мирадор, не обратив внимания на раскрытый ящичек с сигарами.

– О да! – заверил Лантье. Он вытянул из кармана связку ключей на цепочке, открыл стоявший в углу кабинета сейф и достал из него небольшую шкатулку. – Здесь все необходимое.

– Отлично! – Мирадор взял из его рук шкатулку и приоткрыл крышку. Внутри лежали чек Лионского банка и несколько украшенных перламутром безделушек. – Отлично, – повторил гость и захлопнул крышку шкатулки.

Лантье подошел к столу, черкнул несколько строк на листе бумаги, сложил его и подал Мирадору. Тот спрятал листок в карман, а шкатулку убрал в портфель. Потом протянул руку и нетерпеливо пошевелил пальцами. Ьез слов поняв его, хозяин вернул визитку.

– Не смею вас больше задерживать. – Гость встал. – Надеюсь, ваш секретарь?..

– Один из братьев, – успокоил его Лантье провожая до дверей. – Не прикажете ли подать экипаж?

– Благодарю, – отрицательно мотнул годовой Мирадор. – Я предпочитаю передвигаться по Парижу пешком. Кроме пользы, это доставляет мне массу удовольствия.

Через несколько минут он вновь вышел на бульвар Мальзерб и направился в сторону проспекта королевы Гортензии, где быстро затерялся в шумной толпе, наполнявшей парижские улицы в этот теплый вечер…

Утром следующего дня Мирадор посетил предместье Сент-Оноре. Беспечно прогуливаясь, он зашел в несколько магазинчиков, выпил чашечку кофе в маленьком бистро и ближе к полудню оказался на улице Пентьевр около старого пятиэтажного дома, украшенного по прихоти архитектора маленькими балкончиками с витыми чугунными перилами. Поднявшись по темноватой, пропахшей кошками лестнице на последний этаж, Мирадор вошел в нотариальную контору «Саккер и Фиш» и как старому знакомому улыбнулся полному человеку с длинными вьющимися волосами, разбиравшему бумаги:

– Привет, Эммануэль!

Карие глаза нотариуса близоруко сощурились. И тут же скучное выражение его лица сменилось радушной улыбкой.

– Ха! Мирадор! – Эммануэль выплюнул в корзину для бумаг изжеванный окурок сигары и ногой подвинул стул, предлагая присесть.

– Ты стал младшим компаньоном? – Мирадор уселся верхом на предложенный стул и кивнул на груду документов, кипами лежавших на конторке.

– Лучше быть старшим компаньоном, – весело заржал Фиш и закурил новую сигару. – Тогда есть на кого свалить работу, а сейчас Саккер сваливает ее на меня.

Слушая, Мирадор разглядывал Эммануэля: все-таки с момента их последней встречи прошло без малого пять лет. Фиш еще больше раздобрел, в волосах пробилась седина, под глазами появились нездоровые мешочки. Сколько ему сейчас, сорок два или сорок три? Сюртук, как и прежде, весь засыпан сигарным пеплом, а на крышке конторки острый глаз Мирадора заметил круглые пятна от винной бутылки и стакана: господин нотариус не отказывал себе в мелких радостях бытия.

Вряд ли дела компаньонов блестящи: помещение конторы – на чердаке старого дома на окраине, комнат всего две, и те обставлены обшарпанной мебелью.

– Где ты пропадал? – Фиш небрежно стряхнул пепельна пол и часто заморгал воспаленными веками.

– Так, – Мирадор неопределенно покрутил рукой в воздухе. Этот жест мог означать все что угодно.

Эммануэль по-прежнему улыбался, но глаза его немного потемнели, и он пару раз шмыгнул носом: это были верные признаки раздражения: Мирадор понял, что никак не удовлетворив любопытство знакомого, он слегка переборщил, а злить Фиша не входило в его планы. Видимо, пришла пора выказать нотариусу дружеское расположение.

– Ты же знаешь, я не люблю присутственные места, – примирительно улыбнулся Мирадор, показав тростью на стены конторы. – На некоторое время мне пришлось сменить климат и пожить по ту сторону Ла-Манша.

Этот ответ вполне удовлетворил Фиша. Он хлопнул Мирадора тяжелой рукой по плечу, сдвинул в сторону бумаги и вытащил из ящика конторки бутылку и два мутных стакана. Гость отметил, что бутылку юрист поставил точно на место большого пятна.

– Мне обрыдло сидеть в этой вонючей дыре и разбирать пыльные бумаги, – пожаловался Эммануэль. Он зубами вытащил пробку и разлил вино по стаканам. – Но ты можешь говорить здесь открыто, никто не подслушает. У тебя дело?

– Да, – кивнул гость.

– За твое дело! Не важно, какое оно, лишь бы поскорее убраться из этой дыры! – Фиш залпом выпил и запыхтел сигарой.

Мирадор осторожно пригубил свой стакан и удивился: вино оказалось отличным. Кстати, справедливости ради стоило отметить, что засыпанный пеплом сюртук Эммануэля сшит из дорогого материала, а башмаки на его ногах – из прекрасной кожи. На себе господин нотариус никогда не экономил.

– Говори, говори, – потирая мясистые ладони, поторопил Фиш. – Я сгораю от нетерпения! Не волнуйся, мы тут одни и никто не придет.

Вместо ответа Мирадор расстегнул сюртук, потом верхние пуговицы жилета и рубашки. Нащупав висевшую на шее цепочку, он потянул за нее и показал нотариусу небольшой серебряный медальон. На нем были изображены две перламутровые рыбы, плывущие навстречу друг другу.

– О! – Эммануэль подобрался и перестал паясничать. – Я весь внимание.

Гость подал ему небольшой конвертик. Открыв его, нотариус достал листочек бумаги с изображением пучеглазой рыбы, похожим на неумелые детские каракули. Спрятав листок в конверт, Эммануэль вытащил из кармана небольшую изящную табакерку: на ее крышке тоже были изображены две перламутровые рыбы, игравшие в радужно переливавшихся струях. И они тоже плыли навстречу друг другу.

– Все верно, – удовлетворенно кивнул Мирадор. – Где Шарль?

– Тоже пересиживает, – доливая вино в стаканы, откликнулся нотариус.

– Возьмешь его, – приказал гость. – Он ловкий малый. Когда ты сможешь с ним увидеться?

– Через несколько дней. Его сейчас нет в Париже. Нам нужно торопиться? Тогда я отправлюсь на поиски Шарля немедленно.

– Шарля придется искать? – Мирадор недовольно поморщился.

– Нет, – успокоил Фиш. – Просто он отъехал и скоро вернется. Мне известна его берлога.

– Ладно, время пока терпит. Возьми. – Гость подал Эммануэлю еще два конверта: один тоненький, а второй пухлый. – Тут деньги и адрес. Как только вернется Шарль, тут же начинайте.

Нотариус бережно спрятал конверты во внутренний карман сюртука и, наклонившись к Мирадору, понизил голос:

– Ты можешь мне сказать, чего он хочет на этот раз?

Гость взял Фиша за ухо, притянул его голову к своим губам и шепнул несколько слов.

– Мой Бог! – отшатнулся правовед. – Определенно, кто-то из нас выжил из ума!

– Тс-с-с! – Мирадор приложил палец к губам. – Допивай вино и пошли. Надеюсь, ты можешь оставить свою контору?

– С превеликим удовольствием. – Эммануэль допил вино, взял трость и шляпу. – Куда мы отправимся?

– В какое-нибудь кафе.

– Лучше в ресторан, – немедленно предложил Фиш. – Там есть отдельные кабинеты.

– Отлично, – согласился Мирадор. – Там я и введу тебя в курс дела…

Из форта выступили затемно, рассчитывая до наступления знойного пекла пройти как можно большее расстояние. Заспанный отец Иоанн на скорую руку отслужил напутственный молебен. Тонкими, невесомыми струями плыл синий дымок росного ладана, смешиваясь с терпкими ароматами дикой степи. Заскрипели тяжелые ворота укрепления, и через них потекла в предрассветный сумрак жидкая цепочка хмурых, невыспавшихся казаков За ними пропылила пароконная повозка с геодезическим имуществом. На ее козлах сидели Епифанов и Рогожин.

Последними выехали на казачьих лошадях Денисов, фон Требин и Кутергин. Рядом с ними шел комендант Тученков, решивший проводить уходивших в неведомое.

– Ну, с Богом! – Он поочередно обнял спешившихся офицеров, царапая их небритой щекой. Ненадолго задержал в своей ладони руку Федора Андреевича и глухо сказал: – Берегите себя, голубчик. Знаете, береженого и Бог бережет. Ладно, езжайте, а мы тут вас ждать станем. Да Денисова-то слушайте, он худого не присоветует!

Услышав совет коменданта, хорунжий только весело оскалился и одним махом взлетел в седло. Поправил ремень шашки, разобрал поводья и нарочито грубовато пробасил:

– Долгие проводы – лишние слезы. Здоровьица вам, Петр Петрович!

Немного отъехав, Кутергин не выдержал и оглянулся – к воротам форта, светлея непокрытой седой головой, четко, как на параде, вышагивал комендант Тученков.

– Пошли, пошли! – Денисов слегка хлестнул плетью коней фон Требина и капитана. Резвые лошади сразу рванули рысью, нагоняя успевших уйти чуть не на версту казаков и повозку. – Не оглядывайся, капитан, не то путя не будет! – Хорунжий подмигнул и лихо сдвинул лохматую папаху набок.

Где-то среди растянувшихся по еще сумрачной степи всадников вдруг словно сама собой возникла песня. Казаки пели протяжно, слаженно, оттеняя каждое слово верно взятой нотой. Федор Андреевич поразился, что так могут петь люди, никогда не учившиеся музыке.

Соловей кукушку уговаривал-да,

Полетим, кукушка, в теплые края-да.

Мы совьем, кукушка, себе гнездышко-да,

Выведем, кукушка, два детеныша-да,

Тебе – кукушонка, а мне – соловья-да…

Песня росла, ширилась, расцветала многоголосьем. Основную мелодию вел высокий чистый тенор, которому могли бы позавидовать многие профессиональные оперные певцы. Ему глухо и гулко вторили басы, а между ними красиво переливались подголоски, подхватывая слова, поднимая мелодию все выше и выше – к голубеющему небу.

Федор Андреевич заслушался, привычно покачиваясь в седле. Поручик фон Требин тоже притих, зачарованный пением, а Денисов ласково щурился и поглаживал окладистую бороду.

– Во как дишкантил, – с гордостью сказал он, когда песня кончилась. – Талант у шельмы!

– Кто же это? – изумился Кутергин.

– Да Кузьма Бессмертный!

Поручик недоверчиво хмыкнул, но тут казаки завели новую песню, и над просыпавшейся степью опять жаворонком взлетел знакомый голос Кузьмы. Его бы в Петербург или Москву с таким-то голосом, а он живет на границе дикой степи. Хотя, кто знает, вдруг, оторвавшись от родных корней, талант зачахнет или не примет его душа чужих, незнакомых с детства мелодий?

– Пускай поют, – вздохнул хорунжий. – Жен и детишков в станицах оставили, а дорога дальняя. Вот душа и тоскует, наружу просится.

– Налегке пошли, – заметил поручик.

– Так казаку много ли надо, – откликнулся Денисов. – Лошадь, ружье, шашка. Остальное в тороках. А там, гляди, добудем чего на пропитание.

На востоке из-за пологих холмов медленно выплывало солнце, и под его лучами степь из призрачно-серой превращалась в диковинный, расшитый цветными шелками ковер. Изумрудно зеленела молодая трава, а уже успевшая пожухнуть на вершинах курганов казалась рыже-бурой, как клочья верблюжей щерсти. Местами желтели проплешины песчаников. Забравшись в невообразимую высь, парил на широких крыльях беркут.

– Матвей Иванович, ты женат? – поинтересовался Kyтeprин.

– С чего решил? – вскинулся хорунжий, очнувшись от своих мыслей. – Нет, не венчаный пока, все недосуг. Отец ругает, а я отнекиваюсь: мол, успею еще. Ты не смотри что у меня волос сивый. Я с малолетства такой, в станице Седым дразнили. А так мне двадцать пятый годок пошел.

Федор Андреевич удивился: он полагал, что Денисов значительно старше. Наверное, бороду хорунжий отпустил для солидности: степняки уважают старость и опыт, а Матвею Ивановичу постоянно приходится вести с ними дела. Кстати, судя по рассказам казаков и коменданта Тученкова, мирный покой в здешних краях не более как призрак. Множество различных родов кочевников делились еще на колена, а между ними тянулась застарелая вражда, причин возникновения которой не помнили даже древние аксакалы. О вражде же между родами и говорить нечего. Постоянно угоняли друг у друга баранов, лошадей и коров. Племенные и родовые князьки содержали вооруженные отряды, похожие на разбойничьи шайки с большой дороги. Однако комендант и хорунжий в один голос твердили, что, несмотря на грабежи и междоусобицу, киргизцы – люди хорошие, приветливые, даже смирные. Вот и разберись тут.

– Ну а ты? – Денисов обернулся к капитану. – Женат?

– Вдовец, – глухо ответил Федор Андреевич. – И месяца не прожили. Простудилась и в одночасье сгорела.

– Царствие Небесное. – Казак небрежно сотворил крестное знамение. – Детишков, стало быть, не осталось? Родни то есть?

– Родители, брат младший, сестра.

– Ну и слава Богу, – кивнул Матвей Иванович. некоторое время ехали молча. Свежие лошади бежали бодро. Казаки перестали играть песни, сбились плотнее, выслали вперед и по сторонам разъезды, рыскавшие по степи и осматривавшие ее с курганов. Солдаты натянули тент над повозкой, так как солнышко припекало все сильнее. Остро запахло травой и терпким конским потом. Над степью повисла легкая дымка испарений, а небо на востоке стало пыльно-серым, обещая удушливую жару.

– Чего опасался Тученков? – Фон Требин привстал на стременах и огляделся. – Тут и следа человека не найти.

– Раз на раз не приходится, – усмехнулся хорунжий.

– Шалят? – оживился Николай Эрнестович.

– Бывает, – лениво согласился Матвей Иванович.

А вокруг лежала степь без конца и без края, то плоская, как стол, то покрытая неровными складками курганов и балок. И тянулись по ней под палящим солнцем почти три десятка людей с одной повозкой и вьючными лошадьми. Мерный стук копыт, монотонное покачивание в седлах, надоедливый скрип колес: Епифанов и Рогожин уже несколько раз смазывали втулки дегтем, но колеса упрямо скрипели, будто задались целью вымотать людям нервы, и без того взвинченные нескончаемой жарой.

И еще сильно досаждала пыль – казалось, она была везде: оседала на одежде, оружии, шкуре коней, ложилась на щеки и волосы, скрипела мельчайшими песчинками на зубах, забивалась в ноздри. Всадники, лошади и даже повозка вскоре стали похожи на серых призраков, неведомо откуда появившихся в степи и тенями скользивших неведомо куда. Федор Андреевич понял, почему казаки укрывались похожими на бурки хламидами из верблюжьей шерсти и возили ружья в чехлах. Его собственная одежда, такая привычная и сидевшая как влитая, казалась ему теперь тяжелой, душной и страшно неудобной. Он позавидовал станичникам, вольно чувствовавшим себя в чекменях и шароварах.

Самое лютое пекло пережидали в заросших кустарником балках. Обед, короткий отдых и чуть спадет жара – снова в седла. И опять вокруг степь, степь… Ночевка, подъем задолго до рассвета и – дорога, пыль, жара, спекшиеся в ком губы. Так прошло несколько дней…

Однажды, ближе к полудню, когда уже начали подыскивать подходящее место для дневки, дозорные вдруг подали сигнал тревоги. Разморенные жарой, дремавшие в седлах казаки разом стряхнули сонную одурь и подтянулись. Они ловко выдернули из чехлов ружья и проверили, легко ли выходят из ножен клинки. Глядя на них, забеспокоились Епифанов и Рогожин.

Вскоре показался казак передового разъезда. Рядом с ним скакали два незнакомых всадника. Увидев их, Денисов облегченно вздохнул и махнул рукой, давая знак отставить приготовления к бою. Казаки спрятали ружья и успокоились, только солдаты все еше настороженно вглядывались в приближающихся конных.

Подъехав к капитану и поручику, Матвеи Иванович показал плетью на незнакомых степняков:

– Киргизцы едут. Наверное, в гости звать. Пойдем?

– Как они нашли нас? – подозрительно сощурился фон Требин.

– Ты, поручик, газету в городе читаешь? Там про все новости печатают.

– Газету? – недоумевающе поглядел на него Николай Эрнестович. – При чем здесь газеты?

– Здесь вместо газеты степь и слухи, – засмеялся хорунжий. – Киргизец следы поглядел и узнал: кто, куда, а то и зачем едет? Вот нас и нашли. Моего жеребца они по следам знают.

Всадники приблизились. Федор Андреевич с любопытством глядел на первых встреченных им настоящих кочевников. На всадниках были засаленные бараньи шубы, темные халаты и разноцветные рубашки без воротников. Головы киргизцев покрывали войлочные шапки. Старший из них старательно сохранял серьезность. Второй, молодой парень с быстрыми темными глазами на скуластом широком лице, улыбался и кланялся направо и налево, приветствуя казаков как давних знакомых.

– Здесь род Хардыша кочует, – объяснил Денисов. – Князьком у них Масымхан. Молодой парень – его нукер Агон. А который постарше – сын моего знакомого табунщика.

– Салам алейкум, Денис-бала! – Кочевники соскочили с коней и, показывая уважение к русским, подошли к офицерам пешими.

Матвей Иванович тоже спешился и подал старшему руку:

– Салам, Уалихан! Как поживает твой отец, почтенный Балтай?

– Хорошо, все хорошо. – Сын табунщика расплылся в улыбке, двумя руками почтительно пожал ладонь хорунжего и гордо поглядел на спутника.

– Салам, Агон! – Денисов обернулся к нукеру. – Как здоровье высокочтимого и мудрого Масымхана?

Агон тоже почтительно пожал руку казака и начал сыпать словами, беспрестанно улыбаясь и низко кланяясь. Кутергин достаточно хорошо знал арабский, но понять речь нукера не мог, если не считать отдельных знакомых слов, которые тюрки заимствовали у арабов. Похоже, нукер о чем-то настоятельно просил хорунжего или уговаривал его.

– У Масымхана внук родился, – перевел Денисов офицерам. – В гости приглашают. Отказываться неудобно: обидится. Он людей специально за нами послал. К тому же Масымхан мне чуть не родня: Гришке, меньшому брату, крестный отец.

– Да ведь этот князек магометанин! – удивился Федор Андреевич. – Как же так?

– А-а, – беспечно махнул рукой Матвей Иванович. – Ну и что с того? Баранов рядом пасем, табуны гоняем. То они у нас защиты просят, то мы у них какой помощи. Что он, не человек, что ли? Сосед как-никак.

Федора Андреевича поразило столь простое и терпимое отношение казака к иноверцам-кочевникам. Сосед! А до этого соседа три-четыре дня скакать, если не больше. До чего же широка русская натура! И вот живут мирно рядом люди разных религий и укладов, считая, что степь велика и при дружной жизни места в ней хватит на всех. Причем не просто дружно живут, а стараются упрочить хорошие отношения.

– Сколько мы там пробудем? – поинтересовался капитан.

– Не меньше суток.

– Долго, – недовольно заметил фон Требин.

– Зато узнаем все, что в степи делается, – возразил Денисов. – И заручимся поддержкой Масымхана, а он у них влиятельный князек.

– Хорошо, поехали, – решился Кутергин.

– От молодец. – Матвей Иванович посветлел лицом и что-то сказал киргизцам.

Те заулыбались еще шире, начали кланяться ниже, прижимая руки к груди. Казаки радостно загалдели: гостевание в ставке Масымхана сулило передышку в долгом нелегком пути. Кочевники побежали к своим лошадям, вскочили в седла и выехали вперед: показывать дорогу.

Ставка Масымхана встретила путников заливистым ржанием множества коней, истошным собачьим лаем и ревом презрительно поглядывавших вокруг медлительных верблюдов. Почти полторы сотни юрт в живописном беспорядке стояли в широкой, красивой долине. Между ними вились синеватые дымки кизячных костров, принося запахи жареной баранины и жирного плова. За несколько верст до кочевья русских встретил старший сын хозяина Табагай, недавно ставший счастливым отцом: жена подарила ему сына, а Масымхану первого внука. Вместе с Табагаем встречать дорогих гостей приехали три десятка нукеров и толпа любопытных на разномастных лошадях. Нукеры каруселью закружились вокруг партии, горяча коней гортанными выкриками, а остальные пялили глаза на зеленый форменный сюртук Кутергина с красивым шитьем на стоячем черном бархатном воротнике, серебряные погоны с одним просветом и орленые пуговицы в два ряда. Таких русских они никогда не видели. Большое впечатление произвела и шашка Федора Андреевича – он привез с Кавказа несколько отличных клинков, оправленных в серебро, и, отправляясь по приказу командования в степь, взял один из них с собой.

– Урус-тюра, урус-тюра, – слышалось в толпе кочевников.

Масымхан ждал дорогих гостей у дверей огромной белой юрты. Оказывая почет урусам и хвастаясь богатством, князек приказал выстелить дорогу к юрте дорогими коврами. Доехав до них, Кутергин хотел спешиться, но Денисов шепнул:

– Езжай по коврам и глазом не моргни!

Решив ничему не удивляться, капитан направил коня прямо ко входу в юрту. За ним последовали фон Требин и хорунжий. Толпа встречавших ответила на это восторженным гулом.

Масымхан, еще не старый, крепко сложенный мужчина с длинными черными усами и аккуратно подбритой бородой, ловко схватил повод коня капитана и подержал стремя, пока тот слезал с седла Потом он вцепился в руку гостя и сделал вид, что без его помощи не может ступить и шагу: это было высшим проявлением гостеприимства и уважения среди кочевников. Семеня рядом с Федором Андреевичем, Масымхан зорко поглядывал по сторонам: все ли видят, как он ведет в свою юрту урус-тюру?

Денисову и фон Требину тоже помогли слезть с коней и повели следом за капитаном. Казаки, во главе с урядником Бессмертным, направились к другим юртам. За ними покатила повозка с солдатами. Увидев, как казаки и солдаты удаляются, Федор Андреевич беспомощно оглянулся, но Денисов успокаивающе подмигнул: все в порядке.

Юрта Масымхана поражала размерами и богатством убранства. Нукеры с низким поклоном распахнули резные двери, и капитан переступил порог. Везде лежали дорогие ковры с разбросанными по ним шелковыми подушками. Кутергина бережно усадили на почетное место, рядом с хозяином, с другой стороны сел древний старик с длинной седой бородой, а Денисова и фон Требина устроили напротив.

Гости рассаживались долго и церемонно. Несмотря на жару, аксакалы щеголяли в шелковых халатах на меху и в шапках из рыси, выдры, степной лисы или волка. Масымхан сидел в зеленом парчовом халате и собольей шапке. Наконец, расселись, поджав под себя ноги в мягких, расшитых яркими узорами сапогах. Табагай, на правах сына хозяина, начал разливать в пиалы кумыс. Кобылье молоко Федору Андреевичу не понравилось, но он заставил себя выцедить все до дна. Фон Требин зажмурился, как перед прыжком в омут, и в три больших глотка осушил пиалу, и ему кумыс тоже пришелся не по нраву. Прислужники-мужчины внесли блюда с пловом и казан с каким-то варевом.

– Кавардак, – шепнул Денисов. – Мясо в соусе из овощей.

Следом появились серебряные подносы с огромными кусками жареной и вареной баранины, румяными лепешками и незнакомой зеленью. Завязалась беседа.

Матвей Иванович как мог переводил ее содержание Кутергину и фон Требину. Хозяин и аксакалы говорили о дорогах. Эта тема считалась наиболее достойной настоящего мужчины: здесь все имели табуны и отары, которые перегоняли с пастбища на пастбище, поэтому дороги значили очень многое.

Потом начали дарить подарки: камчу с рукоятью из слоновой кости, инкрустированную золотой проволокой, ловчего беркута, кровного скакуна, редкие меха. Когда очередь дошла до русских, капитан решил не ударить в грязь лицом. Он приказал принести бутылку французского коньяка, вручил ее Масымхану, а потом снял с себя горскую шашку и на вытянутых руках протянул хозяину:

– Дарю твоему внуку и желаю, чтобы он вырос таким же смелым джигитом, как его дед и отец!

Матвей Иванович перевел. Эффект превзошел все ожидания: казалось, в юрте разорвалась бомба! Степенные аксакалы повскакивали с мест и тянулись потрогать подарок урус-тюры, а Масымхан светился от счастья и пыжился от гордости. Он вытянул из ножен клинок и показал его присутствующим, что-то быстро приговаривая на своем языке.

– Лопочет, что это ему прислал в подарок Белый царь, – с лукавой усмешкой перевел Денисов. Кутергину осталось только беспомощно развести руками. Он уже понял: коварные и хитрые азиаты во многом простодушны как дети.

Постепенно шум утих, все расселись по местам. Масымхан как-то обмяк, подобрел, загадочно улыбался. Он наклонился к Матвею Ивановичу и что-то шепнул. Тот усмехнулся:

– Федор Андреевич! Хозяин спрашивает, откуда ты родом?

– Скажи, что родился я в Москве, а приехал из Санкт-Петербурга.

Масымхан, выслушав ответ, согласно закивал и вновь бросил какой-то вопрос.

– Спрашивает, долго ли ехал?

– Долго, – улыбнулся капитан. – Очень долго.

– Илик-чакрым? – заинтересованно повернулся к нему князек.

Федор Андреевич уже знал: чакрым – расстояние слышимости человеческого голоса. Но как и всё в Азии, чакрым был очень неопределенной мерой, и илик-чакрым, или пятьдесят расстояний, могло означать и десяток верст и три-четыре недели пути.

– Да, примерно столько, – не стал разочаровывать хозяина гость.

– Хорошо, – неожиданно сказал по-русски Масымхан и звонко хлопнул в ладоши. В юрту заглянула закутанная во все черное старуха. Хозяин крикнул ей непонятное слово, и старуха исчезла.

– Теперь держись, – засмеялся Матвей Иванович.

– Что тут затевают? – насторожился немного захмелевший Николай Эрнестович, но ему никто не ответил.

Вдруг двери юрты распахнулись, и вошла девушка. Увидев ее, Федор Андреевич обомлел: до чего же хороша! На ней был халат из тонкого желтого бархата, а поверх него переливался узорами камзол из золотой парчи. Густые черные волосы, заплетенные в косы, покрывала вышитая бисером фиолетовая плоская шапочка, отороченная мехом выдры. А лицо, какое лицо – богиня! Тонкие брови вразлет, жаркие миндалевидные глаза, прямой нос, высокие скулы и матово-смуглая кожа.

Маленький рот с красиво очерченными губами чуть приоткрылся в приветливой улыбке, показывая ровный жемчуг зубов. Острые упругие груди высоко поднимали ткань халата, тонкую талию туго перехватывал чеканный серебряный пояс, а на запястьях бренчали браслеты, украшенные кораллами и бирюзой. Легко ступая стройными ногами, обутыми в узорчатые сафьяновые сапожки, девушка направилась прямо к капитану, держа в руках поднос с позолоченной пиалой. Качнув тяжелыми серьгами, она поклонилась Федору Андреевичу.

Кутергин встал. Девушка поглядела ему в глаза, и темный румянец выступил у нее на скулах. Капитан заметил, как мелко дрожали унизанные дорогими перстнями пальцы красавицы.

– Пей, – подбодрил Матвей Иванович. – Только не вздумай потом целовать! Отдари чем-нибудь.

Федор Андреевич как в тумане кивнул. К его удивлению, в пиале оказался не кумыс, а прекрасная мадера. Ну, Масымхан, ну, лукавый! Скосив глаза, Кутергин поймал на себе острый, испытующий взгляд хозяина.

Осушив пиалу до дна, капитан достал из кошелька золотой, бросил в посудину и поставил ее на поднос. Почему-то вдруг вспомнилось как подносили заздравную чару цыганки в Стрельне, но там все было по-другому – иной мир, совершенно непохожий на этот.

Девушка полонилась еще ниже и, не поднимая глаз, попятилась к выходу. Федор Андреевич проводил ее восхищенным взглядом.

– Зейнаб. – Палец Масымхана показал на закрывшиеся за девушкой двери юрты. – Хорош девка? Бери в жены!

– Так сразу? – опешил Кутергин.

Нет слов, Зейнаб красива, как сказочная пери, но – жениться? Увидеть невесту один раз и повенчаться на всю оставшуюся жизнь? А как они будут говорить, если она не знает русского?

Масымхан сладко щурился и внимательно наблюдал за гостем. Наверное, на лице капитана отразилось удивление, и хозяин, не прибегая больше к помощи Денисова, повел разговор сам.

– Нравится девка? Зачем думать? Хорош жена будет, джигит рожать будет, слушать тебя будет!

На русском он говорил с жутким акцентом, с трудом подбирая слова, и от этого каждая его фраза, оттененная непередаваемой интонацией привыкшего повелевать степняка, казалось, приобретала особый, не угадываемый до конца смысл.

– Зейнаб здоровая, молодая. – Масымхан на пальцах показал: его дочери шестнадцать лет. – Хочешь – себе вези, хочешь – здесь живи!

Осоловевшие от кумыса и жирной обильной пищи аксакалы и племенные князьки не прислушивались к их тихой беседе. Фон Требин уже клевал носом, и лишь Денисов сидел как ни в чем не бывало и доброжелательно улыбался.

– Такие серьезные дела не решают в одночасье, – вяло отбивался Федор Андреевич.

Масымхан его не понял, и Матвею Ивановичу пришлось перевести.

– Зачем сразу? – Выслушав перевод, хозяин поднял руки ладонями вверх. – Мала-мала думай!

Он выбрал на блюде жирный кусок мяса с мозговой костью и подал его капитану. Потом вытер сальные пальцы о голенища сапог.

– Смотрины устроили? – улыбнулся Кутергин и покачал головой.

– Любимую дочь сватает, – заметил хорунжий. – Он тут вроде царька. Породнитесь – и ему, и тебе хорошо.

– Какая же во мне корысть? – удивился капитан. – Я человек небогатый.

– Зато он богат, – бубнил Денисов. – Знаешь, что для него значит иметь зятя из самого Петербурга?

– Многа, ой, многа, – подтвердил Масымхан.

Федор Андреевич вспомнил жаркие, миндалевидные глаза Зейнаб, ее высокую грудь, маленькие ноги в сафьяновых сапожках, и сердце у него сладко заныло. Одеть ее в приличное европейское платье, сделать прическу, научить вести себя в обществе… Бог мой, а как она ходит, какая природная грация!

Тем временем в юрте появился старик с домброй. Он сел неподалеку от входа и ударил по струнам. Шум голосов утих. Кутергин сразу понял: перед аксакалами выступал незаурядный актер. На глазах зачарованных слушателей он превращался то в грозного владыку, то в юную девушку, то в могучего богатыря. Казалось, его высокий голос звал в простор степей, к заснеженным вершинам гор, сочным пастбищам. Мелодия будила жажду любви чернооких красавиц, ради которых мужчина должен совершать ратные подвиги. И в то же время она незаметно убаюкивала, принося душе покой умиротворения, глаза начали слипаться, и Федор Андреевич задремал.

Очнулся он от громких криков: гости бурно выражали восторг пению старика. К удивлению капитана, фон Требин исчез.

– Спать увели, – объяснил Денисов. – Ты, я вижу, тоже притомился. Иди отдыхай, нукер проводит. Не сомневайся, здесь никто худого не сделает. А я еще с хозяином потолкую.

Масымхан встал, помог подняться Федору Андреевичу и почтительно проводил его до дверей. На улице уже стемнело, закат догорел, и над степью повисли яркие звезды. Кутергин пошел за нукером к юрте, специально поставленной для русских. Войдя в нее, он увидел фон Требина; по-детски приоткрыв рот, Николай Эрнестович разметался на подушках и крепко спал. Кутергин не стал его будить, разделся и лег.

Денисов явился далеко за полночь. От него крепко пахло диким чесноком и прогорклым бараньим жиром.

Присев на ковер, хорунжий стянул сапоги и шепотом спросил:

– Андреич, ты спишь?

– Нет еще.

– Слышь. – Матвей Иванович на четвереньках подполз ближе и зашептал почти в самое ухо Кутергана: – Вернуться нам никак нельзя?

– Вернуться? – Удивленный капитан приподнялся на локте. – Что стряслось?

– Пока ничего. – Хорунжий отвел глаза. – Так как?

– Вернуться без карт я не могу, Матвей Иванович. А ты не крути, давай начистоту.

Денисов вздохнул и сел, поджав под себя ноги. Почесал бороду и скучно сказал:

– Людишки Масымхана следы чужие видели, в неделе пути отсюда. Как раз там, куда нам идти. Надо бы поберечься: за речкой места дикие.

– Следы? Конные прошли? Сколько?

– Не знаю. – еще больше поскучнел хорунжий. – Масымхан говорил: след свежий, но плохой. Может, и врет, черт нерусский… М-да. а дочка у него огонь! Жена такая и должна быть, чтобы крылья у тебя за спиной росли, как у орла. Решайся, капитан, Масымхан за ней большое приданое даст. Разве в Москве такую невесту найдешь?

– А ты бывал в Москве? – улыбнулся Федор Андреевич.

– Нет, не доводилось. Вот в Оренбурге бывал. Но ежели в Москву или Петербург соберусь, на постой примешь?

– Непременно, – заверил Кутергин. – Однако сдается, ты не все сказал?

– Ладно, – примирительно похлопал его по руке Матвей Иванович. – Вот в гости зовешь, молодец… Думаю, ночами дойдем до нужных мест. Здешние лихие людишки хорошо стреляют по неподвижной цели, а в темноте по всаднику ни в жисть не попадут. Да и побоятся моих казаков. По крайней мере, на то надеюсь.

Денисов подтянул к себе сумку, порылся в ней и вытащил маленький узелок, развязал засаленную тряпку и отдал Кутергину винтовочный патрон. Скорее всего английского производства: свеженький, желтенький, без единого пятнышка грязи или ржавчины.

– Ну и что? – Федор Андреевич повертел патрон и пальцах.

– Людишки Масымхана нашли там, где начинаются пески. Ни у киргизцев, ни у хивинцев, ни у текинцев винтовок нет, капитан!..

Масымхан за долгий, полный событий и серьезных разговоров день устал, а завтра праздник будет продолжаться: состоится кутерма-байга, скачки в поводу. Это очень важное дело – его часто приравнивали к поединку, а старики считали победу в скачках выражением воли Аллаха. Многие джигиты сядут на горячих коней, и каждый постарается показать себя, надеясь привлечь внимание самого Масымхана и его красавиц дочерей Зейнаб и Алии. Пусть тешатся несбыточными надеждами: Масымхан знает, чего хочет, и давно твердо решил породниться с урусами. Красота дочерей и его богатства позволяли рассчитывать на успех. Сегодня он видел, как разгорелись глаза урус-тюры при виде Зейнаб.

Нет, Масымхан не слепой, он многое видит и понимает. Пройдет время, и все в степи переменится. Белый царь урусов станет главным хозяином этих мест, а не китайцы, хивинцы или инглизы, как думают некоторые пустоголовые. Китай и инглизы далеко, а урусы – вот они, рядом! Их большой начальник сидел сегодня в его юрте и подарил прекрасный дорогой клинок в украшенных черненым серебром ножнах. Все видели это, все поняли, какой почет оказан хозяину! Что такое Хива рядом с урусами? Пыль под копытами!

Масымхан распустил пояс и скинул парчовый халат, оставшись в шелковой рубахе с закругленным воротом. Не утерпев, он подошел к стене и снял с колышка подаренную урус-тюрой шашку, чтобы еше раз полюбоваться ею. А услышав за спиной шорох, резко обернулся и наполовину вытянул клинок из ножен.

У дверей юрты стоял человек. Блики масляных светильников бегали по переливающемуся желтому шелку его халата, пятна света и тени дрожали на белом войлоке юрты и на фигуре вошедшего. От этого выражение лица незваного гостя постоянно менялось, а его глаза прятались в темных глазницах.

– Не бойся, я не причиню тебе зла, – усмехнулся он.

– Мне нечего бояться. – Масымхан со стуком вдвинул шашку в ножны и повесил ее на место. – Зачем пожаловал, Нафтулла?

– Разве так принимают путника в день праздника? – Не дожидаясь приглашения, гость опустился на подушки. – Я пришел поздравить тебя с первым внуком.

Хозяин в ответ лишь кивнул и хлопнул в ладоши. Появился нукер и поставил перед Нафтуллой блюдо с мясом и пиалу с кумысом. Масымхан устроился напротив и, глядя на двигавшийся кадык гостя, подумал: хорошо бы сейчас приказать нукерам удавить эту лису, чтобы она больше не шастала по степи и пескам, сея раздоры. Удавить, конечно, не долго, но потом, когда понадобятся услуги этого пройдохи, где найти нового Нафтуллу, готового на все ради золота?

Гость сделал несколько глотков из пиалы, потом взял с блюда кусок мяса и разломил лепешку:

– Пусть Аллах ниспошлет удачу твоему роду и долгие счастливые годы жизни младенцу!

– Жри и проваливай, – зло ощерился Масымхан. – Не утомляй меня своим видом, не то…

– Тихо, тихо! – Нафтулла округлил глаза и с притворным сочувствием заметил: – Ты устал сегодня, я понимаю. Но если из твоей юрты выволокут мой труп, кое-кто может решить, что ты устал от жизни!

Хозяин задохнулся от ярости. Не глядя, он протянул руку назад и схватил тяжелую камчу – сплетенную из жил плеть с зашитой в кожу свинчаткой на конце. С ней он охотился в степи на волков и одним ударом пробивал череп хищника, догнав его на легконогом скакуне. Сейчас он проверит, насколько крепок череп степной лисы!

– Остынь! – прошипел Нафтулла. – Имам не простит тебе этого!

Масымхан грязно выругался и отбросил плеть. Так вот кто прислал к нему этого бекор-адема, никчемного человечишку, – глава секты убийц и торговцев опиумом, не гнушавшихся никакими темными делами, – Имам исмаилитов! Проклятье! Теперь придется дать этой лисе уйти целой. Хотя какая лиса – змея!.. И надо быть очень осторожным, чтобы тебя не ужалили в сердце. Исмаилиты коварны и злопамятны и способны на все: отравить дочь или выкрасть ее, убить внука. И никогда не узнаешь, кто это сделал.

– Чего тебе надо? – глухо спросил Масымхан.

– Совсем мало. – Нафтулла растянул широкий рот в ухмылке. – Узнать, куда направится отсюда урус-тюра?

– И все? А если я не знаю?

– Знаешь. – Гость бросил в рот крошку хлеба и покатал ее на языке. – От тебя недавно вышел Денис-бала.

– Зачем тебе?

– Моими устами спрашивает сам Имам. Он найдет способ проверить, насколько правдив твой ответ.

Мысли Масымхана разбежались, как испуганные зайцы, увидевшие над собой тень крыльев беркута: открытая вражда с Имамом могла принести неисчислимые беды, но и предать русских – все равно что собственными руками вырыть могилу не только себе, но и потомкам. Что же делать? Солгать? Однако исмаилиты найдут способ проверить, насколько ты правдив. И кто знает, как они это сделают? Сказать все как есть и предупредить Дениса-балу? Опять нехорошо, потому что кроме проклятого Нафтуллы у Имама найдутся другие глаза и уши. Они донесут о двойной игре.

Наконец, Масымхан нашел решение. Он скажет правду, а русским даст своих нукеров, усилив их отряд. Пусть его всадники проводят урус-тюру хотя бы до Аму-Дарьи. Тогда хитрый и осторожный Денис-бала многое поймет без лишних слов. Тем более он уже предупрежден о чужих людях на границе песков и степи.

– Урусы идут к реке, – медленно роняя слова, процедил Масымхан. – Хотят рисовать землю на бумаге и проверять колодцы в пустыне. Теперь уходи!

– Ладно. – Нафтулла легко поднялся и направился к двери, но неожиданно обернулся и прямо спросил: – Ты обещал им дать своих джигитов?

– Их проводят только до реки, – нехотя выдавил из себя хозяин, с трудом сдерживая желание сорвать с колышка дареную шашку и снести голову нежданному гостю. Ничего, пусть степь широка и люди встречаются в ней нечасто, настанет день, когда он сможет раздавить эту змею!

– Спасибо. – Нафтулла издевательски ухмыльнулся – Имам не забудет твоей услуги.

Бесшумно открыв двери юрты, он растворился в темноте радуясь, что убрался от вспыльчивого Масымхана живым и здоровым да еще заставил гордого и высокомерного князька развязать язык. Конечно, после этого с ним лучше не сталкиваться нос к носу, особенно там, где негде спрятаться от его гнева или найти защиту. Однако подобные сложности неизбежны, когда начинаешь действовать на свой страх и риск. Очень вовремя пришло в голову воспользоваться именем всесильного Имама и заставить хозяина стать разговорчивым, но задерживаться в его ставке не стоило.

Лишь отъехав на значительное расстояние от кочевья и убедившись, что за ним нет погони, лжекупец вздохнул с облегчением: Имам не приставит тебе новую голову, если ее сбреют с плеч сабли нукеров Масымхана. Слава Аллаху: князек не заподозрил обмана. Тем не менее лучше хорошенько запутать следы.

Подняв лицо к звездному небу, Нафтулла рассмеялся: теперь он знает о намерениях русских, исмаилитов и Мирта. Значит, можно решить, как поступать дальше. Пожалуй, первым делом он напишет записку для Желтого человека и зароет ее в условном месте, а потом даст знать о себе людям Имама. Что же касается русских, то пусть пока они движутся к реке.

Желтый человек снял сапоги и, расстелив на земляном полу убогой хижины саджад – молитвенный коврик, привезенный из Мекки, совершал аль-иша – молитву при наступлении ночи. На западе догорала узкая полоска багрового заката, в темном небе затеплились первые звезды, и в этот час каждый истинный правоверный должен возблагодарить Небесного Владыку за прожитый день и попросить милостей и защиты Аллаха. Молился Мирт всегда в одиночестве, а его люди совершали молитву во дворе, чтобы не мешать предводителю разговаривать с Богом. В их беспокойной жизни редко удавалось побывать в мечети, поэтому утренней и вечерней молитвам придавалось особое значение: из пяти намазов два совергиались неукоснительно, а остальные – по мере возможности.

Мирт как раз совершил итидаль – выпрямление после заключительного поклона, – когда нестройный хор голосов во дворе пророкотал: «Амен». И тут же послышался дробный стук копыт. Он выглянул в узкое оконце: во двор влетел всадник на взмыленном коне. Мирт сложил коврик, натянул сапоги и надел пояс с оружием. Скрипнув, чуть приоткрылась дверь, и в шель заглянул Хамид – ближайший помощник предводителя вольных всадников, как любил именовать свое воинство Мирт.

– Гонец! – шепнул Хамид.

Желтый человек дал знак привести прибывшего, и вскоре в хижину ввели с ног до головы покрытого пылью тощего человека в полосатом халате.

– Оставьте нас. – негромко приказал Мирт. Когда его приближенные вышли, он подошел к гонцу вплотную и жарко выдохнул: – Ну?

– Плохие вести…

– Говори, говори!

– Добыча в руках Имама. Мы опоздали, они успели все сделать на несколько.часов раньше.

– Вот как? – По губам Мирта скользнула недобрая усмешка. – Где они теперь? Неужели успели утянуть добычу в одно из своих тайных убежиш?

– Нет, они пошли через пески на Мешхед.

Желтый человек недоверчиво прищурился: вряд ли драгоценную добычу потащат так далеко. Скорее сведения о Мешхеде просто уловка, но то, что люди Имама пошли через пески, вселяет надежду: может быть, еще не все потеряно? Сейчас нет толку корить своих соглядатаев за промах. Надо действовать, иначе потеряешь все!

– Хамид! – позвал Мирт и, когда помощник появился, приказал: – Выступаем. Немедля!

Хамид опрометью кинулся выполнять распоряжение предводителя. А Желтый человек прошел в угол хижины, открыл хурджин из ковровой ткани, достал темную бутылку, плеснул из нее в пиалу и подал ее гонцу:

– Выпей! Это поможет тебе продержаться несколько часов, пока ты не выведешь нас на их след. Хочешь, тебя привяжут к седлу?

– Не нужно, – отрицательно мотнул головой гонец и припал губами к пиале.

Пока он пил, Мирт прикинул: на сколько опередили его люди Имама? Гонец добирался до стоянки отряда не менее десяти часов. Еще около суток потеряно в городе, где захватили добычу. Следует добавить к этому еще минимум половину суток на разные задержки и проволочки. Итак два дня. Много! Даже догнав людей Имама в песках сразу по ним не ударишь: придется кружить и выжидать удобный момент. Однако стоит ли гадать и зря терять драгоценное время?

Через полчаса несколько десятков до зубов вооруженных всадников на отличных лошадях покинули маленький бедный кишлак и устремились в ночь. Впереди на рыжем высоком жеребце мчался Мирт. По одну сторону от него скакал Хамид, а по другую – гонец. Когда селение осталось далеко позади и под копытами коней поднялась пыль дикой земли, вольные всадники затянули боевую песню:

В конном беге качаются бунчуки,

На них звенят серебряные монеты.

Наши кони бегут туда, где опускается солнце.

Если твоего коня обременяет золото, сожги его!

Пусть душа твоя будет свободна…

Глава 3

Спустя пять дней после встречи с Мирадором нотариус отправился в публичный дом под игривым названием «Добрый вечер». Часы показывали одиннадцать утра, а заведение начинало работу в семь, однако это ничуть не смущало мсье Фиша. Прекрасно осведомленный о здешних порядках, он не стал ломиться в закрытые парадные двери: правовед обошел здание и проник в него с черного хода. Пытавшаяся преградить ему дорогу пожилая неопрятная консьержка, получив подачку, тут же исчезла, и Эммануэль поднялся на второй этаж.

Очутившись в длинном узком коридоре, в который выходили двери комнат «девушек», он отыскал тринадцатый номер и постучал. Никакого ответа. Мсье Фиш постучал снова, уже громче, и услышал в ответ пожелание немедленно убираться по известному ему адресу, высказанное хриплым женским голосом. Но это ничуть не смутило настойчивого правоведа.

– Жюли, солнышко! – проворковал он. – Открой детка. Это Эммануэль.

– Да хоть сам английский король! Какого черта?

Тем не менее дверь приоткрылась, и выглянула смазливая девица с опухшим лицом. Ее белокурые волосы украшали папильотки из газетной бумаги, а круглые белые плечи покрывал несвежий пеньюар.

Эммануэль просунул в щель носок башмака, чтобы красотка не вздумала захлопнуть дверь перед его носом и одновременно сильно нажал на нее плечом. Его маневр увенчался успехом: мсье Фиш проник в будуар кокотки.

– Скотина! – громко взвизгнула Жюли. – Что тебе надо? Я закричу!

– Тихо! – Нотариус попытался зажать ей рот, но она укусила его за палец. Тогда Эммануэль схватил ее за горло и прошипел: – Заткнись, или я сверну тебе шею! Где Шарль?

– Откуда я знаю? – просипела проститутка, тщетно стараясь угодить коленом в пах юриста.

– Лгать нехорошо. – Мсье Фиш сердито встряхнул ее, как тряпичную куклу. – Где Шарль?

Почувствовав, что кто-то появился у него за спиной, Эммануэль шарахнулся в сторону, но не удержался на ногах и повалился на пол, увлекая за собой отчаянно отбивавшуюся Жюли. Над их головами просвистела дубинка – на счастье нотариуса, нападавший промахнулся.

Увидев над собой полуодетого поджарого смуглого человека, замахнувшегося дубинкой для нового удара. Эммануэль выпустил кокотку и завопил:

– Шарль! Это я, Шарль!

Нападавший, как ни в чем не бывало, сунул дубинку под мышку и протянул мсье Фишу руку, помогая подняться. На Жюли он не обратил внимания.

– Я думал, приперся какой-то легавый. – Шарль подтолкнул приятеля в смежную комнату и бросил подруге: – Добудь нам бутылочку: в горле пересохло.

– Иди ты… – Жюли на четвереньках доползла до дивана, легла и моментально провалилась в сон.

В смежной комнате Шарль Рико, почесывая мускулистую грудь, равнодушно поинтересовался у нотариуса:

– Чего тебя принесло в такую рань? Я только ночью приехал.

– Скоро полдень! – Эммануэль вытащил часы, щелкнул крышкой и поднес циферблат к самому носу Рико. – И у меня важное дело.

В сонных глазах Шарля мелькнуло подобие заинтересованности, но тут же пропало. Он пошарил за кроватью и вытащил початую бутылку вина. Посмотрел на свет, сколько осталось, и хотел припасть губами к горлышку, однако мсье Фиш одной рукой отвел в сторону бутылку, а другой показал Шарлю листок бумаги с нарисованной на нем пучеглазой рыбой.

Сонливость Рико сняло как рукой. Он оставил бутылку и настороженно взглянул на приятеля, а тот уже достал изящную табакерку с перламутровыми рыбками на крышке. Шарль порылся в своей одежде, в беспорядке сваленной около постели, и вытянул за цепочку брелок – на нем играли в волнах две перламутровые рыбки, плывущие навстречу друг другу.

– Одевайся, – распорядился мсье Фиш, усаживаясь в продавленное кресло.

Рико открыл створки встроенного в стену умывальника, ополоснул лицо холодной водой из кувшина, намылил щеки и быстро побрился. Потом надел рубашку, повязал пестрый галстук и заколол его булавкой с фальшивой жемчужиной. Его наряд довершили жилет с низким вырезом, полосатый сюртук и касторовая шляпа. Свою дубинку он засунул за пояс брюк.

– Куда мы направляемся? – глотнув из бутылки, поинтересовался он.

– В Швейцарию, – невозмутимо ответил Эммануэль.

– Вот как? – Рико сдернул с тумбочки плюшевую салфетку и смахнул ею пыль с сапог. – Позволь полюбопытствовать: зачем?

– У меня есть адресок. – Мсье Фиш похлопал по карману, где лежал полученный от Мирадора конверт. – Навестим одного почтенного человека.

– А потом?

– Потом увидим. – Нотариус встал. – Ты готов? Пошли. Все необходимое купим по дороге.

Выйдя в будуар, Шарль подошел к спящей Жюли и ласково похлопал ее пониже спины:

– Я ухожу!

– Можешь не возвращаться, – не открывая глаз пробурчала проститутка.

– Пожалуй, я так и сделаю, – заключил Рико, выходя следом за Эммануэлем в коридор…

Провожали русских торжественно. Масымхан подарил Кутергину саблю с украшенным бирюзой эфесом, помог ему сесть в седло и показал на вооруженных нукеров, застывших в плотном конном строю:

– Они поедут с вами.

– Зачем? – удивился Федор Андреевич.

– Нехорошо урус-тюре путешествовать, как простому человеку. – Масымхан хитро улыбнулся. – Мои джигиты проводят тебя до реки.

Капитан решил не спорить: у кочевников свои обычаи и, если не хочешь испортить отношения с местным князьком, лучше не пытаться отговорить его от задуманного. Денисов подкручивал сивый ус и хмурился: навязанный им не то эскорт, не то конвой его насторожил.

Однако, вопреки дурным предчувствиям Матвея Ивановича, все шло нормально. Отдохнувшие кони бежали весело, партия двигалась быстро, а нукеры Масымхана вели себя предельно дружелюбно. Понемногу хорунжий успокоился и попросил Федора Андреевича показать дареный клинок.

– Твоя шашка была значительно лучше, – вернув капитану саблю, заметил Денисов.

Чтобы скоротать время в дороге, Матвей Иванович принялся рассказывать Кутергину и фон Требину об обычаях киргизцев и родословной Масымхана. В древности якобы жил великий полководец и у него были три выдающихся военачальника, от одного из которых вел свой род Масымхан, считавшийся степным аристократом. Согласно обычаям кочевников, он не мог разориться: если родовитый князек терял все, он вновь получал коней, овец, юрты и подчиненных людей от своего рода или других, близких родов. Поэтому такие, как Масымхан, страшились только смерти.

– Наверное, полководца звали Батый или Чингис, – предположил Федор Андреевич. – Других великих завоевателей среди кочевников я что-то не припомню.

– Тамерлан, – напомнил Николай Эрнестович. – А еще Бабур, основатель династии Великих Моголов.

– Да, но они не кочевники, – возразил Кутергин. – Один правил в Самарканде, а другой – в Фергане. Вряд ли князек ведет свой род от военачальников оседлых народов.

– Наверное, – согласился Матвей Иванович. – Знаете как они меряют богатство? Лошадьми! Видели соболью шапку Масымхана? Она стоит несколько десятков лошадей…

Проходили день за днем. Экспедиция двигалась на юго-восток, и природа вокруг постоянно менялась – свежие краски степи поблекли, уступая желто-серому однообразию песка. Ветер стал горячим, словно дыхание раскаленной печи, и жаркий воздух струился над вершинами холмов, как призрачное колеблющееся покрывало, за которым, скрываясь от глаз людей, кривляясь и грямасничая, танцевали бестелесные духи пустыни. О них рассказывали сопровождавшие русских нукеры шепотом, добавляя: тот, кто увидит их, сойдет с ума или умрет от страха.

Кутергин постоянно делал короткие остановки, определялся на местности и сверялся с картами, снятыми ранее побывавшими в этих неприветливых местах офицерами-картографами. Ему помогали фон Требин и солдаты. Казаки смотрели на них со снисходительными улыбками – рисование песков на бумажках казалось им заумной блажью господ офицеров из петербургских штабов. Любой станичник ориентировался в бескрайней степи, как во дворе своего дома, и поэтому плохо понимал, зачем нужно тратить столько времени и сил на то, что каждый из них уразумел с малолетства, чуть ли не впитав с молоком матери. Нукеры, как все степняки, отличались крайним любопытством, хотя тщательно скрывали это, но вскоре и они потеряли интерес к занятиям Кутергина и его солдат. Ничего угрожающего в непонятных действиях русских киргизцы не увидели. Им даже не было смешно. Но, самое главное, тут не пахло злым колдовством, и кочевники успокоились.

После нескольких долгих утомительных переходов экспедиция, наконец, вышла к реке. Казаки начали ладить «салы», готовясь к переправе. Надули пустые бурдюки, привязали к ним пучки камыша, прикрепили утлые плотики к хвостам лошадей и погрузили на них седла, оружие и одежду, а сами остались в чем мать родила. Серо-желтые воды равнодушно приняли плывущих и позволили им без потерь перебраться на другой берег. Нукеры прикрывали переправу. На следующее утро они распрощались с русскими и отправились в обратный путь.

– Не нравится мне все это, – проводив их взглядом, заметил хорунжий. – Не зря их Масымхан посылал.

– Тебе не дает покоя патрон? – тихо спросил Федор Андреевич.

– Да нет, – протянул Денисов. – Ломаю голову: отчего князек не открылся до конца? Что-то он знает, но молчит!

– Не мучайся сомнениями, Матвей Иванович, – посоветовал фон Требин. – Азиаты они и есть азиаты. Смотрите, кругом ни души!

Хорунжий только угрюмо хмыкнул. Здесь начинался практически неведомый европейцам край древних караванных троп, редких колодцев и неожиданных набегов воинственных текинцев. Здесь люто казнили отступников: зашивали их в сырые бараньи шкуры и обрекали на мучительную смерть от зноя и разъедающих тело ненасытных червей. Здесь гулял по просторам ветер-афганец и солнце иссушало тело человека, а ночь пронизывала холодом до костей и заставляла с нетерпением ждать утра. С восходом все начиналось сначала…

На дневке Кутергин обсудил с Денисовым и фон Требиным дальнейший маршрут: предстояло проверить несколько колодцев, взять пробы почвы, снять местность на карту и отыскать удобные места для переправы через реку. Но это уже на обратном пути, а сейчас главное – вода!

– Понятно. – Матвей Иванович сдвинул лохматую папаху на затылок и принялся разглядывать карту капитана, похожую на весьма схематичный рисунок местности: неточный, сделанный в приблизительном масштабе, зато ориентированный по странам света.

– К этим колодцам я доведу. – Хорунжий указал на несколько точек. – Но тут не все отмечены, есть и другие.

– Ты знаешь к ним дорогу? – поинтересовался Федор Андреевич.

– Найдем, – кивнул казак. – В общем, помотаться придется.

– Ничего, справимся. – Николай Эрнестович растянул в улыбке запекшиеся губы. – И дальше пройдем.

– Не люблю загадывать, – отрезал хорунжий.

Теперь движение экспедиции замедлилось: много внимания уделяли съемкам местности. Рутинное однообразие пейзажа и нелегкой работы утомляло, однако люди не сдавались.

В один из дней, абсолютно ничем не отличавшийся от других, дозорные казаки сообщили, что видели всадника с заводными лошадьми: промелькнул далеко в стороне и скрылся. Денисов дотошно расспросил дозорных и заключил, что это кто-то из местных: для них проделать даже четыре сотни верст по пескам – обычное дело. Однако почему текинец не отправился в пустыню на верблюдах?

День спустя сомнения разрешились: дозорные привели в лагерь давешнего всадника. Он ехал на поджаром ахалтекинце. У седла в чехле висело ружье. На него капитан взглянул с особым интересом, но тут же опытным взглядом определил – это не винтовка. Лицом всадник чем-то напоминал галку – носатый, с широким тонкогубым ртом, скрытым черными усами и короткой бородой. Едва увидев его, Матвей Иванович усмехнулся.

– Здорово, Нафтулла!

– Салам, Денис-бала. – Нафтулла спешился, снял тельфек и обнажил бритую голову, прикрытую засаленной тюбетейкой. Поклонился русским офицерам, как заведенный повторяя: – Салам алейкум, салам!

– Ты чего за нами тянешься? – прямо спросил хорунжий.

– Ай, не нужно сердиться. – Нафтулла в притворном испуге выставил перед собой ладони. – Земля принадлежит не тебе, а Аллаху! И он позволяет каждому ехать куда вздумается.

Кутергин прислушался к его голосу: интонации азиата показались Федору Андреевичу знакомыми. Точно, этот человек говорил с ним ночью в форте.

– Он просился ехать с нами, – шепнул капитан казаку.

Словно подслушав, Нафтулла на ломаном русском языке начал путано объяснять, что он бедный мелкий торговец и разбойники могут разорить его, отобрав товар. Разные племена и роды враждуют между собой и им ничего не стоит обидеть одинокого путника. Хорошо, если только ограбят, но вдруг убьют? А на казаков Дениса-бала никто не решится напасть. Поэтому Нафтулла и держался поближе к ним. Напрасно русские подозревают его в чем-то недостойном: он никогда не замышлял против них дурного.

– Зарекалась ворона говно клевать, да все никак мимо пролететь не может, – заключил хорунжий.

Станичники дружно заржали, Кутергин и фон Требин тоже не удержались от улыбок: азиат действительно внешне очень походил на ворону. Не понимавший причины их веселья Нафтулла заискивающе заглядывал в лица офицеров и тоже улыбался, хотя ему было совсем невесело: отпущенные Имамом две луны истекали!

– Прилипнет теперь, как смола, – сердито сплюнул Кузьма Бессмертный. – Я его поганые повадки знаю: ни в жисть не отвяжется.

– Ладно. – Капитан махнул рукой. – Пусть, если так хочет, едет за нами. Когда-нибудь это ему надоест.

– Ага, – поддакнул Денисов. – Все высмотрит и наведет кого…

– Так что же нам, убить его? – возмутился фон Требин. – Тогда уж точно никому ничего не скажет.

– Николай Эрнестович прав, – поддержал его Кутергин. – Не убивать же его в самом деле?

– Как знаете, а по мне так лучше порешить, – глухо ответил Денисов.

– Ну, знаете ли, Матвей Иванович! – Фон Требин даже задохнулся от негодования, но под взглядом капитана сдержался и замолчал.

Хорунжий мрачно поглядел на него и дал знак казакам отпустить Нафтуллу. Азиат кланялся офицерам и благодарил, потом прыгнул на ахалтекинца, взял повод заводных лошадей, нагруженных тюками, и выехал из маленького лагеря русских. Проезжая мимо Федора Андреевича, он неожиданно обернулся к нему:

– Денис-бала не верит. А ты верь! Ты и я один кисмет!

Когда он скрылся в песках, капитан окликнул урядника Бессмертного:

– Кузьма! Скажи-ка, что означает у местных словечко «кисмет»?

– Кысмэт? – на манер степняков повторил казак. – А это у них так называется судьба…

Все случилось неожиданно, ранним утром, когда уже растаяли пряные ароматы ночи и солнце успело растворить в своих лучах краски земли, сделав ее бесцветной. С ног до головы покрытые пылью два казака передового дозора вымахали на гребень бархана, и тут же хлопнул выстрел. Сипя простреленной грудью, один из дозорных начал сползать с седла, а другой не стал ждать следующего выстрела, развернул жеребца и помчался назад Он привстал на стременах, сорвал с головы лохматую папаху и, размахивая ею, на всем скаку заорал:

– Эгей, эй-эгей!

В погоню за ним полетели десятка полтора конных, беспорядочно стреляя из ружей и размахивая сверкавшими кривыми клинками.

Казаки в мгновение ока расчехлили ружья и дали ответный залп, разом выбив из седел половину нападавших, потом рванули из ножен тяжелые шашки. Пригнувшись в седлах и опустив руки с клинками вниз, чтобы затекли они злой горячей кровью для смертельного удара, станичники развернулись полумесяцем жидкой лавы. На коне да во поле казака не тронь! Кочевники давно знали, что в открытом бою один казак стоил десятка и взять жизнь этих осторожных и смелых всадников можно только хитростью. Горе тому, кто не знал этого!

Дрогнула прокаленная зноем земля под копытами коней. Окружить и вырубить басурманов до единого! Пластать их острой шашкой, до боли в плече, до багровой темноты в глазах.

– Ур-р-а-а-а!..

Федор Андреевич, поддавшись общему порыву, тоже выхватил подаренную Масымханом саблю и пустил коня в галоп. Рядом, размахивая шашкой, скакал бледный фон Требин. Кутергин оглянулся: как там Епифанов с Рогожиным? Солдаты уже примкнули к ружьям штыки и, на всякий случай, разворачивали повозку. Позади них на дальнем бархане темнел силуэт всадника на высоком тонконогом коне. «Нафтулла», – понял капитан.

Враги повернули коней и скрылись за барханом оставив убитых валяться на песке. Перевалив через гребень холма, Кутергин увидел небольшой караван и скакавших навстречу казакам всадников в пестрых одеждах. Привстав на стременах, они крутили над головами саблями, раздирая рот в крике:

– Алла-а-а…

С лязгом и воплями конные сшиблись. Фон Требин тоже устремился в беспорядочную, как ему показалось сумасшедшую схватку. На миг рядом промелькнуло лицо Денисова с налитыми кровью выпученными глазами, и он услышал злой окрик:

– Не ломай строй, мать твою!..

«Какой строй?» – подумал Николай Эрнестович. Какой тут строй, если здесь рубят налево и направо, отражая удары и вертясь в седлах, как на карусели? Хрипели и кружились под взбешенными седоками взмыленные кони. Все смешалось: свои и чужие.

На поручика наскочил молодой азиат с тонкими усами на узком смуглом лице. Короткий замах саблей – и Николай Эрнестович ощутил тупой удар по голове. Боли не было, только солнце вдруг показалось черным и неестественно большим – оно неимоверно расширилось, стало величиной во все небо, а в середине его открылась мрачная бездна и помимо воли фон Требина втянула его в себя, словно всасывая, как невесомую пушинку. Поручик хотел вцепиться в гриву коня и закричать, но силы покинули его, и он полетел в эту бездну, растворяясь в ней…

Федор Андреевич увидел, как сползал с седла окровавленный Николай Эрнестович, и сам налетел на тонкоусого. Высекая синеватые искры, скрестились их клинки. Азиат оказался проворным и ловким. Кутергин едва поспевал отбивать его удары: они градом сыпались один за другим, быстрые, безжалостные. Срубить гяура с серебряными украшениями на плечах, и пусть его душа провалится в ад!

Тонкоусый попробовал достать капитана сбоку, но тот парировал выпад и, разгадав тактику азиата, сам начал атаковать. Через несколько мгновений лицо тонко-усого покрылось пепельной бледностью, которую не мог скрыть даже темный загар. Он понял: перед ним мастер клинка. Сабля Кутергина змеей скользнула к груди противника в коварном прямом выпаде, особенно трудном в конном бою. Но азиат сумел извернуться и отбил удар. Он дико завопил и с непостижимой ловкостью вскочил ногами на седло. Держа саблю обеими руками тонкоусый обрушил ее на капитана, намереваясь разрубить того до седла.

Прикрывая голову, Федор Андреевич бросил свой клинок навстречу чужому. Но внезапно рука, сжимавшая дареную саблю, стала странно легкой, и тут же плечо пронзила острая боль. Скосив глаза, Кутергин увидел: сабля Масымхана переломилась пополам! Однако клинок азиата все же удалось отбросить, и он угодил точно в пряжку портупеи на правом плече. Боль быстро распространялась вниз по руке, и пальцы отказывались служить.

Капитан быстро перебросил обломок сабли в левую руку и отчаянно рванулся вперед. Противник, сидя уже в седле, вновь замахнулся и собрался нанести последний удар. Кутергин нырнул под его руку и со всей силой вогнал обломок в правый бок азиата, всадив его по самую рукоять.

– А-а! – взвыл тонкоусый, и перед глазами Федора Андреевича молнией сверкнул его булат.

«Господи, да что же это? – с суеверным ужасом подумал капитан. – Неужто у него две жизни? Просто смерть с косой!»

Но тут азиат обмяк, из горла у него широкой струей хлынула кровь, и он рухнул под копыта коня. Кутергин подхватил его саблю и бросился в сечу.

Вокруг все вертелось в смертельном танце: храпели и кусались кони, высекали искры клинки, всадники в седлах отклонялись в стороны, откидывались на лошадиный круп, пригибались к гриве, наносили и отбивали удары. Денисов наседал на рослого темнолицего азиата в красном халате. Видно было, что тот уже устал: вот он на мгновение замешкался и над ним взметнулась тяжелая казачья шашка. Темнолицый успел закрыться, но русская сталь шутя расправилась с мусульманской – резко опустившись на стременах, Матвей Иванович с потягом рубанул по пыльной синей чалме…

Казалось, схватка продолжалась вечно, но на самом деле все закончилось довольно быстро. Кутергин успел навсегда ссадить с седла еще одного противника и вдруг обнаружил: биться больше не с кем. Казаки плотным кольцом окружили трех оставшихся в живых иноверцев В центре на покрытом красивой попоной верблюде сидел седобородый старик в белых одеждах – он безучастно смотрел поверх голов сражавшихся, словно происходящее его ничуть не касалось. Позади него, странно согнувшись, сидел молодой мужчина, тоже одетый в белое. В отличие от старика, он настороженно вертел головой, с опаской поглядывая по сторонам. А вокруг верблюда чертом вертелся воин в красном бешмете и огромной белой папахе: он бешено размахивал саблей, не давая никому приблизиться.

Опустив оружие, казаки мрачно наблюдали за ним, отступая на шаг или два, когда он слишком приближался. Потом кто-то хихикнул, за ним другой, и вскоре все станичники хохотали, сбрасывая нервное напряжение кровавой схватки.

– Эй, брось шаблюку! – с притворной строгостью приказал один из казаков.

– Пупок надорвешь махамши, – поддержал второй.

– Всех мух разогнал, – смеялся третий. – Брось, не тронем!

Казаки то отступали от яростно наскакивавшего на них азиата, то вновь сжимали круг. Некоторым уже наскучило это занятие, и они спешились, осматривая лошадей и вытирая окровавленные клинки. Судьба оставшихся в живых противников их не занимала: пусть ее определяют офицеры.

Неожиданно сидевший на верблюде молодой мужчина улучил момент, когда воин в папахе оказался рядом, и с силой ударил его ногой в висок. Сабля выпала из ослабевших пальцев, и азиат рухнул как подкошенный. Удивленные казаки подошли ближе – воин был мертв. Станичники стащили мужчину с верблюда и увидели, что его руки стянуты сыромятными ремнями.

– Не трогать его! – приказал Федор Андреевич. Плечо у него припухло, и пульсирующая боль отдавалась даже в кончиках пальцев. Казалось, рука онемела, каждое движение давалось с трудом, хотя следов крови не было видно нигде.

– Поручика насмерть. – глухо сказал подъехавший Денисов. – Откуда только эти черти свалились?

Ответить капитан не успел – из плеча боль вдруг стрельнула в шею и затылок, да так сильно, словно с размаху хватили обухом по голове. Замутило до тошноты и стало темно в глазах. Цепляясь за жесткую гриву коня Кутергин сполз с седла, рухнул на прокаленный сочнцем песок и потерял сознание…

– Клинок башку задел, а он в горячке не почуял. Во, какую дулю набил!

Федор Андреевич с трудом открыл глаза. Его голову поддерживал унтер Епифанов, а Денисов, стоя на коленях плескал капитану в лицо тепловатой водой из баклажки. Рядом хлопотал урядник Бессмертный: с видом заправского эскулапа он щупал плечо Кутергина. Именно голос Кузьмы и прорвался к Федору Андреевичу сквозь мрак беспамятства.

– Прошу извинить, господа! – Капитан приподнялся на локте, но боль заставила его снова растянуться на песке.

– Очнулся? – Матвей Иванович заткнул баклагу. – Слава Богу! Вишь ты: басурман тебе голову задел. Мне бы сразу понять, как увидел тебя без фуражки.

Кутергин с трудом поднял левую руку и ощупал затылок: с правой стороны набухла огромная шишка, покрытая корочкой запекшейся крови. В пылу сабельной рубки он даже не почувствовал, как получил удар по голове и потерял фуражку.

– Ваш высокородь, встать сможете? – Епифанов с тревогой заглянул ему в лицо.

– Попробую. – Капитан с помощью унтера сел и осмотрелся.

Неподалеку стоял молодой мужчина в белом. Рядом с ним, прямой как палка, застыл старик. За их спинами, кося любопытным черным глазом, медленно прохаживался Нафтулла.

«Прилетел, как стервятник», – подумал Кутергин.

– Сколько людей потеряли? – спросил он у Денисова.

– Пять. Одного сразу подстрелили, троих срубали, еще один кончается: грудь пробита. Да поручик еще. Двое ранено.

– Шесть убитых, – подвел итог капитан. – А этих, разбойничков?

– Тридцать семь было, а с теми, – хорунжий показал плетью на старика и мужчину, – тридцать девять.

– Почти без потерь. – Федор Андреевич попытался встать, но не смог.

– Сиди уж. – Матвей Иванович зло сплюнул набившуюся в рот пыль. – Это у вас там, в петербургских академиях, так потери считают. А у меня казаки с одной станицы! Понял?! Как я дитям ихним в глаза глядеть буду, когда возвернусь? – Он все больше распалялся и почти кричал: – Они почему со мной охотой идут? Считают, удачлив я… Может, оно и так, да только я в первую голову казака берегу, человека в нем вижу, односума своего, а не нижнего чина.

Денисов сердито хлопнул плетью по голенищу сапога, тяжело вздохнул и уже спокойнее добавил:

– Поручик давеча строй поломал, хорошо, ты подоспел, а то бы…

– Прости его, Матвей Иванович. Он о подвиге мечтал. О мертвых плохо не говорят.

– Во-во. – Хорунжий покрутил головой. – Подвиги, ордена! Война жизнь дарит – вот высшая награда! Да ладно, чего там, у станичника душа на конце сабли держится.

В стороне несколько казаков с помощью Рогожина, привычно орудовавшего лопатой, шашками рыли могилу, отгребая песок руками. В стороне рядком лежали тела убитых – мусульман и православных. Смерть примирила их, и необъятная пустыня готовилась вместе упокоить недавних врагов.

– Они поодиночке хороши. – Денисов кивнул на мертвых басурман. – Но куда им против казака? Строю не знают, и выучка не та…. Ладно, чего со стариком и парнем делать?

– Расспросить надо. – С помощью Епифанова капитан поднялся и стоял, пошатываясь как пьяный. – Может, это следы их каравана видели нукеры Масымхана?

– Не, у них винтовок не было, – мрачно сообщил хорунжий. – Наверное, еще какой шайтан бродит. А старик-то слепой!

Опираясь на Акима, капитан вместе с Денисовым подошел к пленным. Следом устало плелся Кузьма Бессмертный. Федор Андреевич поискал глазами Нафтуллу – здесь он еще или уже исчез? Нафтулла был здесь. Держась на расстоянии от русских, он вытянул шею, стараясь получше увидеть происходящее и надеясь уловить хотя бы обрывки разговора. Кутергин решил не обращать на него внимания: шут с ним, пусть болтается.

Услышав шаги, слепец повернул к офицерам загорелое, с тонкими чертами лицо и пригладил ладонями длинную седую бороду. Молодой мужчина что-то шепнул ему, и старик важно кивнул в ответ.

– Кто вы? – спросил Федор Андреевич, и Денисов перевел его вопрос на язык кочевников.

Старик молчал.

– Кто вы? – повторил капитан на арабском.

Старик изумленно поднял брови, а его молодой спутник впился глазами в лицо русского, словно тот возник перед ним, как сказочный джинн из лампы Аладдина.

– Ты не араб. – Голос у старика был низкий, звучный, с повелительными интонациями.

– Да, я не араб, – согласился капитан, – но кто вы?

– Искатель истины. – Старик ощупью нашел плечо молодого мужчины и положил на него руку. – Это мой сын. Прошу вас: не нужно нас мучить. Лучше сразу убейте.

Федор Андреевич перевел Денисову слова старика, и хорунжий недоуменно пожал плечами: бред какой-то!

– Мы не собираемся вас мучить и убивать, – заверил капитан. – Почему ваши люди напали на нас?

– Они не подчинялись мне. – Слепец покачал головой. – Так же, как и моему сыну.

– И все же, кто вы? – Федор Андреевич твердо решил добиться своего. – Откуда направлялись и куда шел ваш караван?

– Тебя интересует мое имя, из какого я племени и род моих занятий? Или что-то другое? – Старик крепче стиснул плечо сына.

– Я хочу знать, кто вы? – упрямо повторил капитан: увиливания старика начинали раздражать его. К тому же Кутергин не настолько хорошо владел арабским, чтобы соревноваться со слепцом в витиеватостях, помогающих ускользнуть от прямого ответа.

– Мое имя тебе ничего не скажет, а если я солгу, ты все равно не узнаешь правду. Шли мы издалека, а куда направлялись, теперь не имеет значения. Позволь мне спросить, чужестранец: кто ты и твои люди? Мой сын сказал, вы не похожи на правоверных.

– Я русский офицер, а мои люди – солдаты и служивые казаки.

– Русские? – Слепец был явно озадачен – И среди вас нет ни одного мусульманина? Сын сказал мне что есть!

Федор Андреевич не сразу понял, о ком говорил старик. Недоуменно оглянувшись, он вдруг наткнулся взглядом на черные холодные глаза Нафтуллы: поджав ноги, он сидел на песке и выклянчивал у казаков какую-то вещь убитого караванщика. Наверное, сын старика имел в виду именно его?

– Этот человек пристал к нам, опасаясь за свою жизнь и товар. Почему он вас интересует?

Слепец не ответил. Его лицо стало непроницаемо-отчужденным, словно он прислушивался к одному ему слышимому звуку. Его сын тоже молчал. Денисов нетерпеливо щелкнул плетью:

– Время идет, капитан! Солнце уже вон где, людям надо отдых дать, и рану твою не грех как следует осмотреть.

Казаки похоронили убитых и насыпали над могилкой небольшой холмик: скорее по привычке и следуя обычаю, чем надеясь, что он сохранится, – ветры и зной быстро заровняют его и скроют все следы.

– Эй, Денис-бала! – неожиданно подал голос Нафтулла. – Тут недалеко старая заброшенная крепость. Урус-тюра ранен, пойдем туда. Я покажу.

– Крепость? – Матвей Иванович обернулся к Кутергину. – Рискнем? Хоть и глиняные, а стены и крыша над головой. А старика и его сынка возьмем с собой. Там с ними и разберемся. Не бросать же их в пустыне?

Федор Андреевич вяло кивнул: его познабливало, голова разламывалась от боли, губы спекало внутренним жаром. Он позволил Епифанову увести себя и уложить в повозку на попоны. Старика и его сына вновь усадили на верблюда. Казаки собрали оружие убитых и поймали разбежавшихся лошадей. Впереди, показывая дорогу, ехал на своем ахалтекинце Нафтулла.

К заброшенной крепости добрались в сумерках. Кутергин оперся на локоть здоровой левой руки и выглянул из повозки. Сквозь застилавшую глаза багровую муть боли он увидел неровный прямоугольник полузанесениых песком потрескавшихся глиняных стен, низкие строения с темными провалами окон и круглую башню, казавшуюся на фоне полыхавшего заката черным пальцем, устремленным в темнеющее небо. Капитан хотел спросить, есть ли там вода, но перед глазами поплыли радужные круги, в ушах зазвенело, и Федор Андреевич потерял сознание..

Он уже не чувствовал, как Епифанов и казаки бережно сняли его с повозки и понесли полутемными переходами. Кутергину казалось в бреду, что он все еще скачет на коне, размахивая саблей, но лошадь вдруг сбросила его прямо в зыбучие пески. Нещадно палило солнце, и чужие кони вбивали упавшего в пыль, топча тяжелыми копытами…

– Федор Андреич! Федор!

Капитан с трудом вынырнул из липкого забытья и разлепил тяжелые веки. Словно из тумана выплыло бородатое лицо. Нестерпимо ярко блеснула серьга в ухе. Лицо качалось, исчезало и появлялось вновь. Кто это, Денисов?

– Где я?

– Слава те, Господи! – Матвей Иванович перекрестился. – На-ко вот.

Хорунжий поднес к губам капитана пиалу с бульоном. Федор Андреевич жадно выпил его и откинулся на попоны. Плечо болело, к горлу подкатывала тошнота, стены глинобитной лачуги качались перед глазами.

– Попей еще. Казаки охотились, свежатинки сварили. Нафтулка колодец указал. Почистили, ничего, идет потихоньку водица.

«Наверное, забили трофейного коня, – понял Федор Андреевич, – а про охоту он мне, как говорится, арапа заправляет, чтобы не побрезговал».

– Не могу. – Капитан горячими потными пальцами вцепился в рукав чекменя хорунжего. – Ты сумку мою возьми. Там все бумаги и адрес родителей в Москве.

– Брось! – Денисов легко высвободился. – Лечить будем.. Слышь, слепой-то – знатный лекарь. И сынок его тоже. Раненые казаки уже на ногах.

– Откуда ты узнал, что он врач? – удивился Федор Андреевич. Неужели Матвей Иванович и одночасье научился понимать по-арабски, или старик знал язык степняков, но скрывал это?

– А на пальцах объяснились, обыкновенное дело, – усмехнулся хорунжий. – Сынок увидел, как станичники маются, и знаками показал: мол, хочет помочь Пусть и тебя поглядят: при мне, полагаю, остерегутся худо сделать.

– Как знаешь… – Кутергин вновь провалился в забытье.

Очнувшись, он почувствовал на лице сухие крепкие пальцы. Они проворно ощупали лоб, чуть задержались на висках, чутко поймали биение жилки, потом скользнули по векам, носу, потрогали усы, запекшиеся губы, коснулись заросших щетиной щек и подбородка. Федор Андреевич открыл глаза и увидел старика, стоявшего на коленях перед его постелью. Сын светил ему факелом, а в стороне, настороженно наблюдая за лекарями, устроились Денисов и урядник Бессмертный.

– Ты должен слышать меня, – по-арабски сказал старик. – Я хочу осмотреть раны. Пусть твои люди не мешают.

– Матвей Иваныч! – позвал капитан. – Не мешайте ему.

Бормоча непонятные слова – то ли молитвы, то ли заклинания, – слепец с помощью сына снял с раненого мундир, осмотрел опухшее плечо и вдруг с неожиданной силой резко дернул Кутергина за руку. У Федора Андреевича потемнело в глазах, и он вскрикнул, но тут же почувствовал: боль уходит! На лбу выступила испарина, и лекарь удовлетворенно улыбнулся:

– Хорошо!

Денисов и урядник вскочили, но, увидев на лице капитана слабую улыбку, успокоились. Тем временем старик снял повязку с головы Федора Андреевича и провел палъцем по черному сгустку запекшейся крови. Сын подал ему шкатулку. Слепец открыл ее, достал хрустальный флакон и смочил кусок чистой тряпки остро пахнущей жидкостью. Протер сгусток и что-то шепнул сыну.

– Нужно крепкое вино, – на ломаном французском сказал тот.

Кутергин онемел от изумления: сын слепца говорит по-французски? Ничего себе, парочка! Кто же они, откуда?

– Скажите Епифанову, пусть даст бутылку коньяку, – попросил капитан. Сейчас важно встать на ноги, а все вопросы он задаст потом.

Быстро принесли коньяк. Открыли бутылку, подали старику Тот понюхал напиток, попрооовал его на вкус и довольно прищелкнул пальцами.

– Пять дней! – Он показал растопыренную пятерню–И ты сядешь на коня!

Его сын согласно кивнул и плеснул в пиалу коньяку. Слепец открыл шкатулку: появились маленькие узелки, сверточки и склянки с неизвестными снадобьями. По щепотке и крупинке добавляя их в спиртное, лекарь постоянно перемешивал его, пока в пиале не получилась зеленовато-черная кашица с терпким, горьковатым запахом. Обмазав ею шишку на голове раненого, он дал ему выпить какой-то порошок и заявил, что вместе с сыном останется у постели больного.

– Ладно, – подумав, согласился Денисов. – Кузьма тоже посидит.

Кутергина быстро сморил сон, а проснувшись, он увидел сидевших рядом слепца и его сына. Поодаль, положив на колени шашку, клевал носом урядник.

Федор Андреевич прислушался к своим ощущениям и с радостью отметил: плечо не болит, можно двигать рукой. Головокружение исчезло, стены лачуги перестали расплываться перед глазами и хотелось спать, просто зверски хотелось спать и есть.

– Тебе нужно выпить немного вина и съесть много мяса, – помогая ему сесть, сказал сын старика. – Потом снова спать!

– Сколько я лежу? – спросил капитан.

– Четвертые сутки, – последовал бесстрастный ответ…

На следующий день Федор Андреевич, опираясь на плечо Епифанова, вышел во двор. Немного посидел на солнышке и пожелал осмотреть крепость. Впрочем, осматривать оказалось нечего – остатки разрушенных стен, башня с обвалившейся кровлей и несколько длинных строений с запутанными переходами, неожиданно заканчивавшихся глухими тупиками или тесными каморками. Все окна-щели обращены внутрь двора с древним каменным колодцем, около которого Денисов поставил часового. Вода означала жизнь, а жизнь здесь была как та вода – солоноватая, словно с привкусом крови

Над желто-белыми развалинами ярилось солнце Люди и кони прятались в тени старых стен. Какой народ их построил, почему оставил укрепление, когда и куда ушел? Нет ответа.

Поискав глазами Нафтуллу, капитан нигде не увидел его. Аким охотно объяснил:

– Ушел Нафтулка. Уже третий день, как ушел. Только старик раненых принялся лечить, он и собрался. Некогда, говорил.

Кутергин пожал плечами: кто поймет азиатов? То ему страшно одному ехать через пески, а то некогда. Задумываться над странностями торговца не хотелось, и Федор Андреевич подошел к маленькому костру, у которого сидели слепой старик и его сын.

Казавшиеся бесцветными в ярком солнечном свете языки пламени лизали медный кувшин. Слепец и его сын пили чай из маленьких фарфоровых чашечек. Испросив разрешения присоединиться к ним, капитан сел на песок, и сын старика с поклоном подал ему чашку с чаем.

– Так куда же вы шли? – выдержав паузу, спросил офицер.

– Далеко, в Северную Индию, – негромко ответил старик.

– Странный вы избрали маршрут. – усмехнулся Кутергин.

– Может быть, единственный из оставшихся. – Слепец спрятал в ладонях маленькую чашечку. – А ты знаешь караванные пути?

– Я приехал сюда рисовать землю на бумаге, делать карты, по которым можно найти дорогу без местных проводников.

– Значит, ты ученый? – уточнил старик. – Но ты же и воин? Или не так?

– Так, – согласился Федор Андреевич. – Любой грамотный военный должен быть еще и ученым. И не переставать учиться, чтобы уметь побеждать.

– Как твоя голова? – Слепой лекарь неожиданно переменил тему.

– Спасибо, значительно лучше.

Старик кивнул и погрузился в свои мысли. Его сын молча пил чай, словно разговор отца с русским офицером его совершенно не касался.

– Чем я могу отблагодарить вас за лечение? – нарушил затянувшееся молчание капитан.

– Ты еще не выздоровел окончательно, – усмехнулся слепец – и кто знает, вдруг позже ты проклинать буаешь тот день и час, когда встретился с нами? Поэтому не спеши с благодарностью.

– Ты говоришь загадками.

– Вся жизнь на земле – загадка. – Старик протянул чашечку сыну и тот наполнил ее чаем. – Мусульманин, который был с вами, ушел?

– Да, – подтвердил Федор Андреевич. – Почему вы все время спрашиваете о своих единоверцах? Опасаетесь их?

– Правильнее сказать: не доверяем, – ответил сын старика. – Среди мусульман нет единства, и многие из нас идут путями своей веры.

«Религиозные разногласия». – Кутергину сразу стало скучно. Он знал, что ислам делился на две большие ветви: суннитов и шиитов, а еще существовали множество сект. Влезать в дебри толкований Корана не хотелось, да и слабое знание языка не позволяло. Одно – поддерживать бытовую беседу, и совсем другое – вступать в теософские споры.

– Ты знаешь, где он сейчас? – вкрадчиво поинтересовался слепец.

– Нет, – сразу поняв, что речь о Нафтулле, честно ответил Федор Андреевич. – У нас с ним нет ничего общего.

– Время покажет, – протянул старик. – Иди, тебе нужно отдохнуть.

Судя по всему, он не намеревался продолжать беседу. Капитан встал, поблагодарил за чай, подозвал Епифанова и пошел к себе.

– Поздно вечером, уже без посторонней помощи, он вновь выбрался на улицу. Старик и его сын опять сидели у костра и пили чай. Днем слепой лекарь наложил свежую повязку, дал Кутергину выпить каких-то снадобий. Лихорадка больше не возвращалась, опухоль на плече спала, и рука действовала нормально – наверное, хорошо помогли тонкие золотые иголки, которые старик втыкал в тело. Поначалу Федор Андреевич воспринял столь необычный способ лечения с опаской но потом успокоился.

Русского офицера все более и более интересовал слепой восточный врач, неведомыми судьбами занесенный в дикие края, лежавшие вдали от караванных троп селении и городов. Какие ветры сорвали его с насиженных мест и погнали вместе с сыном в дорогу через огромные пространства? Какие тайны несет он в своей душе?

– Мы не закончили разговор, – присев у костра сказал Федор Андреевич.

– Ты видишь звезды? – Слепец поднял лицо к небу. – Они рождаются и умирают, как люди, но век человека много короче. Зато он тоже живет среди ледяной пустыни в мире зла и насилия.

Капитан слегка поворошил кизячный костерок. Небольшой сноп искр взметнулся к небу. Неожиданно его прочеркнула тонкая быстрая тень, и в глинобитную стену над головой Кутергина что-то глухо стукнуло. Обернувшись, он с удивлением увидел длинную стрелу – к ее еще дрожавшему от удара древку шнурком была привязана записка. Федор Андреевич оборвал шнурок, развернул бумажку и при слабом свете тлеющих углей прочел: «Русский! Оставь Шейха, его сына и уходи! Срок: два дня».

Кутергин смял бумажку и недоуменно пожал плечами: чушь какая-то! Но тут же расправил ее и поднес ближе к свету: да, он не ошибся! Среди дикой пустыни грубая стрела принесла в развалины древней глинобитной крепости записку на французском языке!..

– Они предупредили тебя? – Это был даже не вопрос, а горькое утверждение.

Федор Андреевич обернулся – старик сидел неестественно прямо, уставившись незрячими глазами в огонь, и напряженно ждал ответа.

– О чем ты? – Кутергин попытался изобразить недоумение, надеясь выиграть время: сначала надо переговорить с Денисовым.

– Не лги. – Слепец предостерегающе поднял руку. – Слух давно заменяет мне зрение: слышал же я стук стрелы и шорох бумаги. Слышал, как участилось твое дыхание. И здесь мой сын, а он не слепой. Я догадываюсь, что они написали тебе.

– Кто они?

– Кто? Ты еще молол и но понимаешь, что ткань жизни тоньше кисеи. Вправе ли я бросить тяжкий камень своей тайны на ткань твоей жизни– Скажи, они назначили срок?

– Да, два дня, – вынужденно признался капитан.

Старик притянул сына ближе к себе и о чем-то пошептался с ним. Потом обернулся к русскому:

– Ты должен сделать выбор. Оставшись здесь или взяв нас с собой, ты подвергнешь серьезной опасности себя и своих людей.

– Казаки храбрые и умелые воины, – ответил Федор Андреевич.

– Их очень мало, – вступил в разговор до того молчавший сын старика. – Пусть каждый из них герой, но их горсть!

– За этой горстью стоит могучая Держава! – запальчиво возразил Федор Андреевич.

Слепец горько усмехнулся и осуждающе покачал головой.

– Еше не было на свете государства, которое дорожило бы каждым своим подданным. Я слышал, много лет назад персидский шах подарил вашему царю алмаз за жизнь посла. А за вас вряд ли хоть что-то заплатят: вы просто бесследно исчезнете в пустыне.

Федор Андреевич подозрительно взглянул на старика – откуда ему известны подробности гибели русского посла Грибоедова? Кто же сидит перед ним: слепой мудрец-врачеватель или?..

– Ты знаешь обычаи шахского двора?

– Дворы всех владык одинаковы. – Старик пренебрежительно махнул рукой. – Так же, как и придворные: они разнятся лишь внешне. Лучше иди и подумай, что делать. А еще лучше – немедленно уходи вместе со своими людьми и оставь нас на милость судьбы.

– Как решать, не зная, какая грозит опасность?

– Смерть! – ответил слепец.

Кутергину вдруг стало страшно. Казалось, в темноте за полуразрушенными стенами крепости притаилось нечто огромное, зловещее и безжалостное, готовое обрушиться на тебя и задушить: медленно, изуверски наслаждаясь твоими мучениями и затягивая агонию жертвы в садистском сладострастии. Дрожащими пальцами он расстегнул ворот рубашки и помотал головой, отгоняя дурные мысли: бред, мистика! Любая опасность зрима и осязаема! Ему ли не раз бывавшему в бою, не знать этого!

– Ты не похож на человека, способного преступить закон, – сказал он старику.

– О каких законах ты говоришь? – вскинул голову слепец. – Есть законы светские, законы веры, законы природы, но не волнуйся: ни я, ни мой сын не преступили ни одного из них.

– Почему же тебя преследуют?

– Знания дают человеку не только силу, но и приносят страдания. Иди, урус, тебе нужно решать.

Капитан понял, что настаивать на продолжении разговора бессмысленно, и отправился к Денисову – стоило поделиться с ним новостями и посоветоваться, как быть. Пробравшись темными, запутанными переходами, он вошел в каморку Матвея Ивановича. Хорунжий не спал. Федор Андреевич присел на седло у покрытого попоной тюка, заменявшего стол, и молча протянул ему записку. Денисов повертел ее и вернул:

– Прости, но я в этой тарабарщине ни бельмеса!

Федору Андреевичу стало стыдно: зачем он обидел прекрасного человека? Мог бы догадаться, что хорунжий не знает французского! Так нет, совершил бестактность. Но… тогда получается, что из всех, кто находится здесь, французский знают только он и сын старика?!

– Это ты меня прости, Матвей Иванович!

– Ладно, – усмехнулся казак. – Дело говори.

Кутергин перевел записку и поделился своими сомнениями. Денисов слушал набычившись, тяжело глядя исподлобья. Потом уточнил:

– Что старик говорит? Кто за ним тянется, чьи людишки?

– Молчит, – развел руками Федор Андреевич. – Ждет нашего решения.

– Во-о-на, – протянул хорунжий. – Этого нам только недоставало! Оказывается, вот за кем охота идет, а я все голову ломал: зачем конные по пескам кружат? Значит, басурманы старика ловят? Убьют его, как пить дать, убыот! И сынка тоже. Я азиатские замашки знаю.

– Нужно решать, – напомнил капитан. – Пусть они не христиане, но можем ли мы оставить их без защиты?

– Здесь Азия! – Денисов многозначительно поднял палец. – Сами того не зная, в серьезные дела вляпаемся!

Не договорив, он покрутил головой и зло сплюнул в угол каморки: новые проблемы его не обрадовали. Не надо было быть бабкой-гадалкой, чтобы предположить, какое решение примет Федор Андреевич. С одной стороны, казак всем сердцем готов приветствовать его, но с другой – весь его опыт и присущая пограничному жителю осторожность призывали к обратному – бросить старика и его сына на волю судеб и уходить! Уходить чтобы вернуться в форт к назначенному сроку с данными для составления подробных карт.

– Если мы оставим их, степь и пустыня узнают: на русских солдат нельзя положиться, – тихо сказал капитан.

– Кто же расскажет? – вскинулся хорунжий.

– В первую голову те, кто убьет старика и его сына! Тем кто придет после нас, будет трудно завоевать доверие местных жителей. И можем ли мы уронить свою честь?

Федор Андреевич встал и протянул Денисову руку, предлагая скрепить принятое решение рукопожатием и поддержать его:

– До конца, Матвей Иванович?

Хорунжий помедлил, потом нехотя встал и пожал руку капитана:

– До конца, Федор Андреевич! Но выспроси у слепого, кто за ним гоняется и много ли у тех лихих людишек сабель? Без этого нам теперь никак!

– Хорошо, – согласился Кутергин. – Утром я с ним поговорю…

Обеспокоенный Денисов усилил караулы, однако ночь прошла спокойно, никто не потревожил русских. С первыми лучами солнца капитан был уже на ногах. Чувствовал он себя значительно лучше и решил немедленно поговорить со слепцом, но тот сам пришел к нему вместе с сыном и первым делом выполнил долг врача: осмотрел раны и сделал сеанс иглоукалывания. Когда процедура закончилась, Федор Андреевич послал Акима Епифанова за хорунжим, чтобы тот присутствовал при разговоре.

Матвей Иванович сел в сторонке, предоставив Кутергину вести беседу со стариком и его сыном.

– Мы вас не оставим ни при каких обстоятельствах – сообщил капитан. – Но вам придется провести с нами длительное время, пока я буду изучать эту землю.

– Вы благородные и смелые люди. – Слепец встал и поклонился русским офицерам. То же самое сделал и его сын. – Скажи, что будет, когда ты закончишь свой труд?

– Предлагаю отправиться с нами за реку. Там кочуют племена, признающие власть нашего государя, и рядом – укрепления, с гарнизонами русских солдат. Вы можете достичь цели своего путешествия и окольным путем, а деньгами я постараюсь вам помочь.

– В средствах мы не нуждается. – Старик гордо выпрямился. – Я – шейх Мансур-Халим, а это мой сын Али-Реза. Мое имя знают в Магрибе и Леванте [[6]] , Туркестане и Индии. Я могу сам щедро отблагодарить вас.

Офицеры переглянулись: слепец – богатый шейх? Что за нужда загнала его в дикие пески?

– Нас захватили в плен фидаи Имама исмаилитов, – продолжал шейх. – Именно с ними вы сражались в пустыне.

– Фидаи? – переспросил хорунжий. – Что за птицы?

– Люди, обрекшие себя на смерть ради выполнения воли Имама, – объяснил Мансур-Халим. – Такие же фидаи идут следом, и они не остановятся ни перед чем! Берегитесь!

– Они вроде мюридов Шамиля, – по-своему растолковал Кутергин, переводя ответ старика. – Крепостные духом и телом своего духовного наставника и выполняют его любые распоряжения.

Матвей Иванович помрачнел и ожесточенно почесал бороду, что служило у него признаком волнения и некоторой растерянности.

– Сколько у них сабель?

– Не знаю, – отрицательно мотнул головой шейх. – Исмаилиты вообще предпочитают делать все тайно и скрывают принадлежность к секте, поэтому мы так опасались любого мусульманина.

– А кто такой Имам? – заинтересовался Кутергин.

– Имам – это духовный сан главы секты. Иногда его называют Горный старец, – ответил Али-Реза.

«Горный старец?» Капитан вспомнил уроки истории в кадетском корпусе. Кажется, впервые европейцы узнали о Горном старце от одного религиозного фанатика, выкупленного из рабства у египетского султана Салах ад-Дина? Несчастного звали Этьен, и он возглавил крестовый поход детей, намереваясь освободить от неверных Иерусалим, но угодил на африканскую каторгу. Вернувшись в Европу, Этьен рассказывал странные и жуткие истории о великом и жестоком государе, которого называл Горным старцем. Боже, какая пропасть времени: ведь это было чуть ли не в двенадцатом веке!

– Ты рисуешь землю на бумаге, – Шейх повернулся к Федору Андреевичу, – и не можешь уйти отсюда, пока не сделаешь этого? Я уже понял: предложить тебе деньги означает нанести оскорбление. Поэтому я предложу другое.

По знаку отца Али-Реза подал ему большой сверток плотного желтоватого китайского шелка. Мансур-Халим развернул ткань, достал старинную книгу в кожаном переплете и черную лаковую шкатулку, украшенную изображениями извивающихся золотых драконов. Откинув ее крышку, он начал раскладывать на полу небольшие дощечки из слоновой кости, покрытые непонятными значками. Чутко ощупывая их пальцами, шейх выкладывал из дощечек замысловатый узор, и вскоре у его ног образовался причудливый костяной ковер.

– Мы сейчас здесь. – Палец слепца указал на одну из табличек. – Море – в той стороне, а ближайшие горы – в этой.

«Карта!» – изумился Федор Андреевич. Он знал: люди невообразимо изобретательны, и карты бывают самые необычные. Например, у дикарей Полинезии они состояли из раковин и веревочек с палочками разной длины и толщины. Раковины – острова, а веревочки и палочки – ветры и течения. Но подобную карту на пластинках из слоновой кости он видел впервые. У капитана пробудился профессиональный интерес.

– Где Нарын и Хан-Тенгри? – недоверчиво спросил он.

Пальцы старика снова побежали по табличкам, ощупывая их, потом замедлили движение и остановились:

– Здесь река, а тут гора. Можешь не сомневаться – заверил шейх. – Перед тобой вся Азия, от Срединного Китая и до границ владений османов.

Пораженный Кутергин почувствовал, как на лбу у него выступила испарина – неужели Мансур-Халим готов отдать это сокровище русским в благодарность за помощь? Но насколько точна эта карта, какой у нее масштаб и сколько лет назад ее сделали? Конечно, горы и моря не исчезнут, но колодцы пересыхают, а реки меняют свои русла.

– Когда сделали карту?

– Давно, – улыбнулся шейх, – но она постоянно уточнялась. Ее описание – в книге.

Али-Реза с поклоном подал офицеру фолиант. У Федора Андреевича перехватило дыхание – он держал переплетенную в кожу рукопись с украшенными золотыми виньетками листами. На корешке было вытеснено имя мастера – Мулло Ортук, сын суфи Турсуна.

– Книге шесть веков, – пояснил Мансур-Халим, – но в рукописи сразу оставили много чистых страниц, чтобы вносить поправки. Здесь все: какая земля, что она родит, сколько ведер воды дают колодцы и где их искать в пустыне. Указаны караванные тропы и перевалы, места переправ через реки и расположение крепостей. Последний раз записи сверяли в начале прошлого года.

Кутергин прикрыл глаза и представил себе горяший жирник, гулкий полумрак глинобитного дома и согбенную фигуру писца. Тринадцатый век, подумать только! Еще жил Данте Алигьери, а доминиканец монах Альберт фон Больштедт, прозванный Великим, впервые попытался проникнуть в тайну эмбриона. И тогда же в Европе узнали о Горном старце. Странное совпадение?

Открыв книгу, он увидел на первых страницах непонятный религиозно-мистический трактат из трех частей, а дальше начинались описания значков на костяных табличках. Съедаемый нетерпением, капитан с лихорадочной поспешностью кинулся к своей сумке, достал бумаги и, найдя в рукописи нужное место, сопоставил его со своими данными. Результат поразил его – все абсолютно сошлось! Мало того, рукопись оказалась более точной в описании примет.

– Я подарю тебе книгу и шкатулку, – бережно собирая таблички, буднично сказал шейх. – если ты согласишься немедленно уйти за реку. Нам лучше побыстрее оказаться под зашитой ваших воинов.

– Почему фидаи Имама преследуют вас? – решился спросить Федор Андреевич.

Мансур-Халим сложил таблички в шкатулку и завернул ее в китайский шелк. Кутергин уже решил, что Шейх не хочет отвечать на его вопрос, но тут слепец сказал:

– Нелегко понять суть наших разногласии, но я постараюсь объяснить. Уже много веков мы верим в наступление эры, когда души перестанут покидать тела, чтобы совершенствоваться на небесах, потом вновь возвращаться в ад зла, созданный на земле самими смертными. Тогда откроется тайна вечной жизни и мои единомышленники передадут новым поколениям свои знания. Но Имам хочет получить эти знания сейчас.

– И… когда наступит эта эра? – осторожно поинтересовался капитан.

– Примерно через тысячу лет после смерти нашего Учителя. Восемьсот уже прошло.

«В общем, в двадцать первом веке». Федор Андреевич испытал разочарование: как он и предполагал, восточные люди продолжали преследовать и убивать друг друга из-за разногласий в религиозных постулатах. Одна секта считала, что эра благоденствия наступит через двести лет, а другая, что плодами накопленных знаний можно воспользоваться немедленно. Ладно, его дело помочь попавшим в беду Шейху и его сыну. Если Мансур-Халим отдаст книгу, нужно немедленно начинать работать с ней: неизвестные географы собрали неоценимый материал.

– Хорошо. – Кутергин обернулся к Денисову. – Когда мы сможем выступить?

– Да хучь сейчас, – усмехнулся тот. – Однако говорят: от одного греха бежишь, да об другой спотыкаешься! Надо бы разведать, как в округе. Возьму дюжину казачков, выскочу да покружу маленько, чтобы нам в засаду не угодить. Как вернусь, так в ночь и пойдем.

– Кого же ты со мной оставишь?

– Кузьму, солдат да трех-четырех станичников. Не боись, я недолго: часа за два обернусь. Сколько они нам в записочке отпустили, два дня? Сегодня первый…

На разведку Денисов собрался после полудня. Заметив приготовления казаков, Али-Реза встревожился и сообщил об этом отцу. Тот поинтересовался у Кутергина: в чем дело? Федор Андреевич объяснил. Слепец осуждающе покачал головой.

– Скажи, чтобы не уходил далеко. Он просто не знает, с кем имеет дело! И погода может измениться.

Последние слова шейха удивили капитана – как погода может меняться в пустыне: неужели пойдет снег или дождь? Но хорунжего он предупредил и поделился с ним задумкой переодеть Мансур-Халима и Али-Резу в европейское платье: тогда те, кто преследовал шейха, не сразу поймут, как их одурачили, и это сулило выигрыш во времени.

– Дело, – одобрил Матвей Иванович.

Сначала один из станичников объехал вокруг развалин, приглядываясь к следам, и только потом разведчики во главе с хорунжим вылетели через пролом в пустыню и наметом погнали за барханы.

– И чего в песок глядеть? – сплюнул наблюдавший за ними Епифанов. – Все тут ветром слижет, а песок он и есть песок!

– Хватит болтать, Аким! Иди с Рогожиным имущество собирать, – приказал Федор Андреевич.

Сам он тоже направился следом за солдатами, намереваясь проверить: не забыли ли чего? Тревога старого шейха невольно передалась капитану, и он решил выступить немедленно по возвращении разведчиков. Сначала Кутергин намеревался ехать в повозке – ну, хотя бы день, – а потом верхом. Ну а уж коли припекут с погоней, придется бросить часть казенного имущества и заставить непривычных к долгим конным переходам Епифанова и Рогожина отбивать зады в седлах. Ничего, за имущество он рассчитается, а солдатики потерпят. Книга и шкатулка Мансур-Халима стоили большего!

Федор Андреевич быстро просмотрел бумаги, тщательно упаковал их и уложил в дорожную сумку. Епифанов и Рогожин сноровисто собрали геодезическое имущество, обернули его мешковиной, засунули в рогожные кули и перетянули их просмоленными веревками, чтобы обезопасить от проникновения вездесущей пыли. Сумку и кули отнесли в повозку. Хозяйственный Аким смазал втулки колес, проверил оси, на которых держались высокие и широкие колеса, похожие на огромные колеса арбы. В хлопотах время летело незаметно. Прокофий Рогожин принес капитану обед – приготовленный казаками кулеш с кониной, пресную лепешку и пиалу чая, заваренного солоноватой водой из крепостного колодца.

Неожиданно пришел Али-Реза. В руках он держал шкатулку и книгу, завернутые в китайский шелк.

– Отец просит принять его дар.

– Но мы еще не выбрались из песков, – сделал попытку отказаться Федор Андреевич.

– Шейх верит тебе, и он редко ошибается в людях, – улыбнулся Али-Реза.

В присутствии отца он почти всегда молчал и держался в тени, но сейчас капитану представилась возможность разглядеть Али-Резу как следует. Перед русским офицером стоял высокий, хорошо сложенный, полный чувства собственного достоинства молодой мужчина с красивым, мужественным лицом. Федор Андреевич отметил, что в облике Али-Резы отсутствовали ярко выраженные восточные черты – в европейском платье он вполне мог сойти за парижанина или петербуржца.

– Где ты выучился французскому, Али?

– Мы много странствовали, – мягко улыбнулся молодой шейх, и капитан понял: расспрашивать бесполезно! В скрытности сын мало уступал отцу. – Когда вернутся твои люди? – в свою очередь поинтересовался Али-Реза.

– Скоро. – Федор Андреевич поглядел на часы. – И сразу же отправимся.

– Хорошо, будем надеяться, – кивнул молодой шейх и вышел.

Как ни хотелось Кутергину немедленно приняться за изучение необыкновенной карты и старинной книги, он, скрепя сердце, завернул подарок слепца в трофейный теплый халат, стянул сверток ремнями и вышел на улицу, чтобы спрятать сверток в сумку. Бросив взгляд на небо, он поразился его странному зеленоватому оттенку, похожему на цвет пронизанной яркими лучами солнца морской воды. Пекло немилосердно, воздух, казалось, сгустился. Тело покрыла липкая испарина, а грудь сдавила одышка. Капитан спрятал драгоценный сверток в сумку, застегнул ее и хотел вернуться в глинобитную халупу, но не смог сдвинуться с места: ему почудилось что зеленоватое небо вдруг обрушилось и сейчас размажет его по песку, расплющив своей тяжестью. Нечем стало дышать, голова закружилась, в ушах возник противный, способный свести с ума тонкий звон. Все нарастая, он словно буравил череп, как зловредный червь добираясь до мозга. Федор Андреевич открыл рот, готовясь закричать, позвать на помощь, и тут его сбил с ног жуткий порыв ветра.

Кутергин с трудом встал на четвереньки и, ошалело мотая головой, пополз к входу в каморки. Казалось, он попал в преисподнюю: леденящий душу свист, непрерывающийся звон в ушах. Тучи песка и пыли забивали рот, нос, глаза. Наконец, капитан перевалился через порог и пополз по темным переходам, часто сплевывая тягучую, серую от пыли слюну. Стены глинобитной лачуги стонали и дрожали под порывами ветра. Стало темно, как ночью. Во дворе бились обезумевшие от страха лошади, но люди ничем не могли им помочь.

Добравшись до своей каморки, Федор Андреевич увидел сжавшихся в углу Епифанова и Рогожина: дрожа от ужаса, служивые помертвевшими губами шептали молитвы. Рядом сидел Кузьма Бессмертный – зажав ладонями уши, он раскачивался из стороны в сторону и нудно выл на одной ноте. Офицер толкнул его в бок:

– Кузьма! Что это?

– Черная буря. – Урядник выпучил на капитана остекленевшие глаза.

Сколько продолжался этот кошмар, Кутергин не знал: свалившись на пол, он тоже зажал уши, не в силах больше выносить проклятый звон, и, вконец обессилев, провалился в забытье…

Сознание вернулось к нему вместе со звуком льющейся воды. Федор Андреевич открыл глаза. Посредине каморки на коленях стоял Бессмертный и лил из походной баклаги воду в щербатую глиняную миску. Опустив в нее пальцы, он окропил водой сомлевших солдат, и те заворочались, глухо бубня, как с похмелья.

– Дай глоток, – попросил капитан.

– Живы, вашбродь? – Кузьма с готовностью подал баклагу, и Кутергин жадно припал к ней губами. В голове еше гудело, но дышать стало легче. Ветер стих. В узкое оконце опять было видно чистое небо.

– Ниче пережили. – Урядник вытер грязные губы тыльной стороной ладони. – Вот тольки как там наши?

– Не знаю – буркнул капитан и, держась за стену, поплелся к выходу: надо выяснить, какой урон нанесла им внезапно налетевшая буря.

Во дворе он столкнулся с Али-Резой. Тот мрачно смотрел на трупы нескольких лошадей, полузанесенные песком. Глаза бедных животных вылезли из орбит, в ноздрях запеклась кровь.

– Как твои люди? – спросил молодой шейх. – Это была страшная буря!

– Да, – кивнул Федор Андреевич и осмотрелся. Пошатываясь, как пьяный, к ним шел казак. Едва он поравнялся с проломом в стене, как тонко взвизгнула стрела и вонзилась ему в бок, точно войдя между ребрами. На мгновение капитан остолбенел от неожиданности, но тут же оттолкнул Али-Резу, увлекая его внутрь построек.

– Тревога! – срывающимся голосом заорал Кутергин, а через пролом на двор крепости уже влетали верховые на разгоряченных, покрытых пылью конях.

Из оконца глинобитного домишки грянул ружейный выстрел, и один из всадников кулем свалился с седла. Следом бухнул другой выстрел, и под вторым верховым рухнула лошадь. Наверняка палили привычные к отражению набегов казаки.

В ответ всадники выпустили по окнам с десяток стрел. Стукнуло несколько выстрелов. Натренированное ухо капитана уловило: били из нарезного оружия. «Вот они у кого, винтовки», – подумал он, схватил молодого шейха за руку и кинулся по темным переходам туда, где остались урядник и солдаты. Опасаясь, чтобы не подстрелили свои, Федор Андреевич окликал их по именам.

В каморке плавал пороховой дым, сизыми пластами тянувшийся в окно. Епифанов и Рогожин торопливо заряжали ружья, а Бессмертный, припав у оконца на колено, выцеливал нападавших. Кутергин схватил свои пистолеты, которые постоянно держал заряженными, и прицепил к поясу саблю. Торопливо сунул н руки Али-Резе ружье:

– Стрелять умеешь?

Молодой человек кивнул. Урядник повернул к ним потное лицо:

– К лошадям надо прорываться или в башню Может там отсидимся?

– Тут стены, – возразил Аким.

– Передушат тута, как хорек курей, – огрызнулся Кузьма. – Говно твои стены!

Словно в подтверждение его слов, в стену бухнули чем-то тяжелым и разом проломили ее, подняв тучу пыли, – древняя крепость уже не служила надежной защитой от врага.

– За мной! – Федор Андреевич побежал по темному переходу, за ним бросились солдаты. Али-Реза немного замешкался.

Еще один удар – и глинобитная стена каморки рухнула. Молодой шейх выстрелил в тучу пыли и бросил бесполезное ружье. Бессмертный выхватил из ножен шашку и, бешено вращая ею перед собой, кинулся навстречу врагам…

Увидев впереди неясные фигуры людей, слабо различимые в полутьме коридора, Кутергин спустил курки пистолетов и метнулся в сторону – там начинался другой коридорчик, но куда он вел, капитан не помнил. Бухнуло ружье Епифанова, потом раздался его матерный рев: наверное, унтер пошел в рукопашную. Разве поймешь, что происходило в этакой неразберихе?

Федор Андреевич успел сделать всего два или три шага и споткнулся – в темноте кто-то ловко подставил ему ногу. И тут же навалились сверху, жестоко заламывая руки за спину и задирая голову до нестерпимой боли в хребте. Ноги захлестнули петлей аркана, свалили и потащили во двор.

Там носились верховые, плавился от зноя песок, и ярилось на небе светило. Кутергин увидел, как металт ся Бессмертный, лихо отбиваясь от наседавших на него двух всадников. Внезапно урядник достал одного клинком и, резко дернув, скинул с седла. Не дав противникам опомниться, он птицей взлетел на коня и выскочил через пролом в пустыню. Вслед ему раздалось несколько выстрелов.

Больше капитан ничего не увидел – на голову ему накинули душную кошму…

Глава 4

Песчаная буря застала Денисова и его казаков в нескольких верстах от развалин крепости, когда они уже возвращались из разведки. Небо вдруг приобрело странный зеленоватый оттенок, вокруг солнца появился радужный ореол, и налетели резкие порывы ураганного ветра. Мелкие песчинки больно секли по рукам и лицу, лошади испуганно всхрапывали и приседали, отказываясь слушаться всадников, и норовили лечь.

Казаки забеспокоились. Им приходилось слышать о страшных черных бурях в пустыне, но никто из них никогда не попадал в них – русские редко забирались так далеко в дикие пески, где почти не было воды и корма для коней.

Ветер все усиливался, стало быстро темнеть, словно на землю внезапно опустились сумерки. Мутная пелена закрыла горизонт, и солнечный свет едва пробивался сквозь нее. Барханы задвигались, как живые: пески потекли, подобно волнам в бушующем море. Всадники беспомощно сбились в кучу. Одни матерно ругались, подбадривая себя крепким словцом, другие жарко молились, прося заступничества Богородицы от неведомой напасти.

Матвей Иванович решил попытаться сделать то же самое, что делается обычно при снежном буране в степи – когда путника застанет кружная метель и не видно даже лошадиного хвоста, нужно спешиться, укрыть себя и коня, переждать непогоду, а потом продолжать путь.

– Слезай! – пытаясь перекричать неистовый вой ветра, подал он команду. – Закрывай лошадям головы, и в табор!

Казаки шустро спешились и начали закутывать лошадям головы кошмами. Стало трудно дышать, небо казалось низким – протяни руку и достанешь, и оно давило на человека как многопудовая плита, вжимая в раскаленный песок.

Коней согнали вместе, заставили лечь, и сами легли рядом, укрывшись попонами. В ушах звенело, кровь молотом стучала в висках, тело покрыла липкая испарина, вездесущая пыль забивала ноздри, скрипела на зубах. Хотелось скинуть попону, вскочить и бежать неведомо куда, раздирая рот в отчаянном, полном ужаса крике. Сорвать одежду, остаться нагим, как Адам, и пусть черная буря растворит тебя в себе, унося на крыльях ветра туда, где нет ни радостей, ни печали! А вокруг будто хохотали и бесились демоны пустыни, пригоршнями бросая песок и норовя заживо похоронить дерзких пришельцев, отважившихся проникнуть в сердце их владений. Тяжесть песка все нарастала, звон в ушах становился все пронзительней, и хорунжий потерял сознание…

Очнувшись, он поразился удивительной тишине. Было темно, как в могиле: ни единого проблеска света, только плавали и качались перед глазами радужные круги.

«Может, я уже умер?» – мелькнула паническая мысль, и Денисов отчаянно рванулся, пытаясь сбросить давившую на спину тяжесть. Вынырнув из наметенной ветром кучи песка, как из снежного сугроба, хорунжий застонал от боли в глазах, настолько ярким показался ему свет солнца. Оно безмятежно сияло на ясном, чистом небе, словно и не было совсем недавно черной бури. Недавно или давно? Сколько времени прошло? Судя по положению светила – не меньше часа.

Рядом зашевелилась другая песчаная куча, и показалась голова казака. Он изумленно озирался слезящимися глазами, видимо, еще не до конца веря, что остался жив в адской круговерти ветра, пыли и песка. Следом за хозяином появилась лошадь, и тишину разорвало ее ржание, приглушенное намотанной на голову кошмой.

– Слава те, Господи! – перекрестился хорунжий.

Начали вылезать и остальные. Подняли коней и первым делом проверили оружие. Потом прополоскали рты из походных баклаг и промыли глаза себе и лошадям. К счастью, песчаную бурю перенесли без потерь, если не считать, что неведомо куда делась одна попона да исчез запасной бурдюк с водой.

Немного оправившись, двинулись к развалинам крепости, определив направление по солнцу. Пустыня вокруг неузнаваемо изменилась, и все барханы будто бы повернулись – если раньше, до бури, они лежали поперек пути разведчиков, то теперь гребни песчаных холмов протянулись по направлению к лагерю экспедиции.

Денисов поторапливал товарищей, но лошади шли понуро и лишь версты за две до развалин побежали резвее Завидев казавшийся черным на фоне предзакатного неба палец сторожевой башни, станичники приободрились – там горячая пища, колодец и желанный отдых. Однако отчего не видно дымков кизячных костров, поднимающихся над остатками стен? Почему часовой, выставленный на башне, не подает сигнала, чтобы встречали возвращающихся разведчиков?

Хорунжий насторожился и дал знак приготовиться к бою. Казаки помрачнели и начали вытягивать из чехлов ружья. Подняв руку, Матвей Иванович приказал остановиться. Прислушались. Тихо, только шуршат песчинки да позванивают удилами кони. Что за притча?

Через пролом в стене, как через широкие ворота, осторожно вошли в крепость. Развалины встретили их гробовой тишиной и полным запустением – казалось, здесь никогда не было людей, а если и были, то ушли в незапамятные времена. Глинобитные стены, пустые каморки с темными щелями окон и все тот же проклятый, надоевший песок.

– Федор Андреич! – позвал Денисов. Никто не откликнулся. Тогда он гаркнул во всю глотку: – Кузьма! Ты где?

Крик хорунжего тихо угас среди развалин, немых, как могильные камни. Часть казаков спешились и рассыпались по двору, надеясь отыскать хоть какие-то следы: ведь были же повозка, люди, лошади! Где они? Не могла же черная буря слизнуть их языком ветра и унести с собой: крепость-то осталась!

– Чертовщина! – Один из казаков сплюнул набившуюся в рот пыль и подошел к колодцу. Заглянув в него, он отшатнулся и закричал: – Сюда!

Вместе с остальными Матвей Иванович подбежал к колодцу и обомлел: глубокий, выложенный камнем ствол был забит обломками повозки, окровавленными останками людей и лошадей. Не желая поверить в самое страшное, хорунжий кинулся шарить по темным переходам строений, держа в одной руке наскоро смастеренный горящий факел, а в другой – заряженный пистолет.

– Федор Андреич! Кузьма! Епифанов! – звал он срывающимся голосом, заглядывая в каждый закоулок. Вот и каморка капитана: стена обрушена, все покрыто слоем пыли и ни одной вещи, ни одного следа! Неужели они все в колодце?

Денисов горестно застонал: беда! Пропали бумаги капитана, нет его самого, нет шейха и его сына, нет тех кто остался с ними. Но и тем, кто вернулся из разведки, грозит неминуемая гибель – колодец забит трупами людей и животных, воду из него теперь брать нельзя, а как в пустыне без воды?! Того, что осталось в бурдюках и походных баклагах, не хватит даже для лошадей а без них не дойти до другого колодца! Какой же лютый вражина побывал здесь?

В отчаянии Матвей Иванович дернул себя за серьгу, и пронзившая ухо острая боль немного отрезвила: теперь он здесь самый главный и ему решать, как спасти жизни оставшихся казаков. Может быть, еще не все потеряно? Хотелось бы верить, но…

– Уходить надоть, – глядя себе под ноги, тихо сказал Попов, пожилой станичник, пользовавшийся уважением за рассудительность и холодную расчетливую отвагу в бою. – Загинем здеся!

– Самый ближний колодец в двух дневных переходах, – поддержал его другой казак. – Уходить надо, Матвей Иваныч!

Остальные молчали, но хорунжий чувствовал, что они готовы немедленно покинуть развалины крепости, чтобы, пока в баклагах и бурдюках осталась вода, попытаться дойти до известного им колодца на древней караванной тропе.

– Нельзя нам сейчас сняться и уйти. – Денисов обвел глазами лица станичников. – Мы должны все осмотреть, носами песок пропахать, но отыскать следы. Колодец вычистить, останки товарищей похоронить и убедиться, что их больше нет на свете. А ну как их хивинцы увели, а нам глаза отводят, чтобы мы в догон не пустились? Когда вычистим колодец, выпарим воду!

Казаки немного оживились: выпарить воду – это дело! На дрова для костра пойдут обломки повозки, а для холодного котла, на котором будет конденсироваться пар, используют оставшуюся воду. На том и порешили. Одни начали вытаскивать из колодца обломки, а другие обшаривали развалины сажень за саженью. Не забыли и выставить часовых, опасаясь повторного нападения.

Первыми достигли результата те, кто обшаривал развалины. Правда, найти им удалось не так уж много: орленую пуговицу от мундира капитана и винтовочную гильзу. Матвей Иванович жадно схватил ее, порылся в сумке и достал полученный от Масымхана патрон – гильзы были одинаковые! Помрачнев, он зажал их в кулаке и подошел к колодцу.

Там уже вытянули все обломки повозки и поднимали наверх останки погибших. К удивлению станичников, первыми вытащили семь трупов неизвестных азиатов. Трое из них погибли от пули, один от штыкового удара в грудь, один был с проломленным черепом, двое зарублены.

– Кузьма, – показал на последних Попов. – Он так пластает.

Вопреки мрачным ожиданиям, тел капитана, урядника и солдат в колодце не оказалось. Не было там и шейха с сыном, но зато обнаружились изуродованные тела двух казаков, оставшихся в крепости. Одного басурманы взяли стрелой, другого срубили.

Разложили костер, поставили выпаривать розовую от крови воду – хоть лошадей ею напоить, чтобы донесли к другому колодцу. Начали рыть могилу, собираясь предать земле, вернее песку, тела своих и чужих. Солнце садилось, и Попов попросил разрешения выехать из крепости и поискать следы: он надеялся, что косые лучи заходящего солнца ему помогут. Хорунжий не стал его удерживать.

К удивлению Матвея Ивановича, казак вернулся быстро. Он опустился на корточки рядом с лежавшим на песке Денисовым и сообщил:

– Заметали они след. Видал я однажды такие штуки из конских хвостов: их привязывают к лошади и метут песок как помелом.

– Сколько их? – Хорунжий нервно теребил серьгу в ухе.

– Не меньше полсотни сабель. Пошли к Хиве.

– Мы пойдем за ними!

– Охолони, Матвей Иваныч, – тихо, чтобы не услыхали остальные, урезонил его Попов. – Куда нам? Выпарим водицы, напоим коней и айда к колодцу. Иначе не сдюжим.

Понимая, что он прав, Денисов только крякнул с досады и уставился на языки пламени, с треском пожиравшие остатки повозки. Знать бы, где сейчас Федор Андреевич, где Кузьма Бессмертный, где солдаты и остальные казаки? Где, наконец, слепой шейх и его сын?..

Уходили азиаты очень быстро. Капитана ужасно мотало: его бросили поперек седла, и на полном скаку он бился головой и коленями о бока лошади. Наконец, на коротком привале его посадили верхом. Кошму с головы не снимали, руки стянули впереди, а ноги привязали к путлищам стремян. Так, не ведая куда и зачем, скакал он, подчиняясь чужой воле, несколько часов кряду, горько думая, что сам собирался сесть в седло только через сутки, не раньше, однако капризная Судьба распорядилась иначе.

На следующем привале кошму с головы сняли, но определить, где он находится и куда лежит путь захвативших его людей, Федор Андреевич все равно не смог: уже наступила ночь. В темном небе сияли холодные незнакомые звезды, под лунным светом серебрились барханы. Кругом, куда ни кинь взгляд, – пески. По ним, призрачными тенями, в полном молчании, скакали вооруженные всадники. Вскоре их догнала еще одна группа верховых и, уже без привалов и отдыха, они гнали коней по пустыне, пока на востоке не заалела полоска зари. По ней капитан определил – ехали на юго-запад. Дневали у небольшой рощицы саксаулов, в глубине которой прятался колодец с чистой, холодной водой. Азиаты сноровисто натянули пологи, разожгли костры и занялись приготовлением пищи.

Пленника сняли с коня, немного ослабили путы, чтобы восстановилось кровообращение. Воды дали напиться вволю – посмеиваясь и перекидываясь непонятными фразами, азиаты наполняли пиалу столько раз, сколько хотел пленник. Справить нужду отвели за бархан. Кутергин заметил сидевших в стороне шейха и Али-Резу, а поодаль увидел Епифанова, Рогожина и двух казаков: их согнали в одну кучу. Боже, что же их всех ожидает? Кто их захватил – неужели фидаи Имама, о которых рассказывал Мансур-Халим?

Азиаты начали совершать намаз. Федор Андреевич приметил, что один, рыжебородый, в желтом шелковом халате и такого же цвета сапогах, молился в отдалении от остальных. Он ездил на рыже-золотистом высоком породистом жеребие, и другие всадники относились к «желтому халату» с большим уважением и слушались его беспрекословно. Наверное, он был их главарем.

Пленных накормили, не развязывая рук: просто набили им рот и дали выпить по пиале воды. Выставив караулы, азиаты улеглись спать. Постепенно сон сморил и Кутергина. Поначалу он пытался сопротивляться наваливающейся дреме, надеясь дождаться, пока все утихомирятся, и найти хоть какой-то способ освободиться от пут, но на биваке царил почти армейский порядок, и часовые бдительно наблюдали за пустыней и пленниками.

Пробудился офицер от громких криков: в лагерь прискакали несколько верховых. Видимо, их прибытие означало нечто хорошее для азиатов: они оживленно загалдели, начали сворачивать пологи, наполнять бурдюки водой и седлать коней. Солнце перевалило за полдень, стояла удушающая жара, песок, казался раскаленным, как сковорода на плите, но басурман это нисколько не смущало. К удивлению капитана, они согнали пленников вместе и разделили их на две группы. В первую попали слепой шейх, его сын Али-Реза и сам Федор Андреевич. Вторую составили солдаты и казаки.

Когда капитана бросили на песок рядом с Али-Резой, слепой Шейх настороженно поднял голову и сын шепнул ему, что рядом русский. Мансур-Халим грустно улыбнулся:

– Ты попал в большую беду из-за своего благородства. Но не поддавайся отчаянию: все равно несчастья не избежать никакими ухищрениями. Лучше научись находить радость в каждой минуте жизни и гони от себя уныние и злобу. Это единственный способ преодолеть беду.

– Философия, – буркнул Кутергин. – Я предпочел бы свободу, коня и оружие.

– Я слышал, что русские не пошли за нами в пустыню, – негромко сообщил Али-Реза. – У них почти не осталось воды, а колодец в крепости забросали трупами. К тому же Желтый человек приказал запутать следы: сначала мы шли к Хиве, а теперь повернули.

– Откуда ты знаешь? – Федор Андреевич с трудом повернулся на бок, чтобы видеть лицо молодого шейха.

– Слышал, как они говорили. – Али-Реза показал глазами на караульных. – Сегодня нас догнали те, кто оставался следить за русскими. Они боятся твоих людей.

Он ободряюще улыбнулся капитану и замолчал: заметив, что они разговаривают, один из караульных пригрозил плетью. Когда стражник отвернулся. Федор Андреевич шепотом спросил:

– Кто такой Желтый человек?

Ответить Али-Реза не успел. Под тяжелыми шагами заскрипел песок, и на пленников упала тень. Подняв глаза, капитан увидел главаря в желтом халате. Подтянутый, крепко сбитый, он стоял, широко расставив ноги, и с холодным любопытством разглядывал русского, положив жилистую руку на эфес красивой кривой сабли.

– Что тебе нужно в пустыне? – обратился он к Кутергину на арабском. – Зачем ты пришел сюда со своими людьми?

Капитан молчал, не желая вступать в переговоры с разбойником или фидаи Имама. Суть одна. Но, вдруг переменив решение, Федор Андреевич ответил вопросом:

– Почему вы напали на нас? По какому праву захватили в плен? Вам придется ответить за это!

– Я отвечаю только перед Аллахом, – засмеялся главарь. – Разве ты Аллах? На тебе одежда воина из чужой страны. – Он показал плетью на грязный мундир Кутергина с оторванным погоном. – Ты вторгся в мои владения и заслуживаешь смерти!

Главарь отошел и остановился над слепым шейхом, с притворным сожалением покачивая головой и сокрушенно цокая языком.

– Аи, как нехорошо получилось! Ты не захотел встретиться со мной и пришлось заставить тебя сделать это. Я сожалею, что причинил тебе неудобства, но теперь ты в моей воле.

– Нет! – Мансур-Халим упрямо сжал губы.

– Э-э. – Главарь присел перед стариком на корточки и заглянул в его незрячие глаза. – Жаль, ты слепой и не увидишь, к чему приводит глупое упрямство. Однако у тебя еще есть слух, и ты услышишь! Давай договоримся по-хорошему?

– Лучше смерть!

– Ну да? – Главарь легко выпрямился. – Сказать – умереть и не сказать – умереть. Так скажи и умри! Тогда ты уйдешь с легкой душой и Аллах простит твои грехи.

– Разве ты Аллах, что говоришь от его имени? – язвительно заметил слепец.

– Думай, – усмехнулся «желтый халат». – Завтра поговорим по-другому!

Он бросил отрывистое приказание на непонятном языке и ушел. Караульные тут же начали поднимать пленников, сажать их на коней и привязывать к седлам. Через несколько минут тронулись в путь. Улучив момент, Али-Реза сказал:

– Ты сейчас видел Желтого человека.

– Кто он? – допытывался Кутергин. – Главарь фидаи Имама?

– Не знаю, – мотнул головой Али-Реза. – Он называет себя предводителем вольных всадников. Еще его зовут Мирт. О нем идет дурная слава: он жесток и коварен.

– Чего он добивается от твоего отца?

– Не знаю. – Лицо молодого шейха помрачнело, и Федор Андреевич прекратил расспросы.

Качаясь в седле, он раздумывал, какая тайна связана с Мансур-Халимом и его сыном? Только ли религиозные разногласия или нечто большее? Хотя кто поймет восточных людей – для них зачастую крайне важно то, на что европеец даже не обратит внимания, сочтя сущим пустяком. Пока ясно одно: лишь только речь заходила о причинах бегства слепого шейха, и сам Мансур-Халим и его сын немедленно замыкались, и даже клещами из них не вытянешь ни слова.

Оглянувшись, капитан увидел в десятке саженей позади Епифанова, Рогожина и казаков. Подскочивший охранник зло ошерил зубы, перетянул русского плетью по спине и выкрикнул что-то угрожающее – оглядываться не дозволялось!

Горячая волна гнева захлестнула Федора Андреевича: как смеет разбойник-азиат поднимать руку на русского офицера?! Кутергин неистово рванулся, пытаясь разорвать веревки – только бы освободиться, а там как Бог даст! Спускать такое басурманам никак нельзя! Краем глаза он заметил, что к нему подъезжает еще один караульный, распуская длинную плеть, похожую на бич которым погоняли скот.

– Уймись, – не поворачивая головы, прошипел Али-Реза. – Они могут забить до смерти!

И капитан вынужденно смирился. Молодой шейх прав: пытаясь разорвать путы, чего добьешься, кроме ударов плетью? Но придет час! Даже если ему суждено погибнуть, азиатские разбойники и работорговцы все равно на своей шкуре узнают, каковы русские штыки!.. Уже не опасаясь погони, вольные всадники двигались значительно медленнее и еще до наступления сумерек разбили лагерь у очередного колодца. Запылали костры, едкий дым потянулся к темнеющему небу. Разбойники гнусавыми голосами затянули молитвы. Желтый человек вновь совершал намаз в одиночестве.

Пленников сняли с лошадей и швырнули на песок. Каждому дали только по половине лепешки и немного воды, но слепого Шейха и его сына накормили как следует, насильно запихивая им в рот куски мелко нарубленного мяса. Федору Андреевичу хотелось подать хоть какой-то знак своим солдатам и казакам, ободрить их, поддержать, однако такой возможности не представилось. Лежа на спине, он долго смотрел на мерцавшие звезды, пока не заснул.

Утром подняли до рассвета. Быстро собрались и пошли в пески. Старый Шейх выглядел хмуро. Али-Реза мрачно молчал. Капитан разглядывал местность, пытаясь определить: где они находятся и куда направляются? В Хиву разбойники явно не собирались – их путь лежал совсем в другую сторону, но куда? Что ждет пленников в конце этого пути?

Когда солнце поднялось достаточно высоко и началось сущее пекло, к Мансур-Халиму подъехал Мирт.

– Что ты решил? Время раздумий истекло, и мое терпение истощилось.

Слепец молчал, понуро опустив голову на грудь. По его загорелой, морщинистой щеке скатилась мутная слезинка. Али-Реза нервно покусывал нижнюю губу и бросал на отца встревоженные взгляды. Капитан с интересом наблюдал за происходящим: может быть, сейчас хоть что-то выяснится? Правда, пользы от этого все равно никакой, но так уж устроен человек, что до последнего издоха стремится к познанию.

– Хорошо! Запомни: это сделал ты, а не я! – Мирт повернул жеребца и поскакал к пленным солдатам и казакам.

Кутергин обернулся, желая увидеть, что там происходит К его удивлению, охранники этому не препятствовали Желтый человек выкрикнул приказание, и одного из казаков, кажется Самсонова, сняли с лошади. Федор Андреевич с удивлением наблюдал, как пленнику разрезали путы.

– Найди в себе силы, – шепнул Али-Реза.

Капитан сначала не понял, о чем он, однако вскоре все стало ясно – конные двинулись дальше, бросив пленника среди раскаленных песков. Это была жуткая и жестокая казнь: оставить человека в пустыне без воды вдалеке от жилья и колодцев. Что же творят эти изверги?! Кто дал им право так поступать с людьми иной веры, принадлежавшими к другой цивилизации?

– Молчи! – предупредил Али-Реза. – Ему все равно ничем не поможешь, зато накликаешь беду на себя.

Подскакал Мирт и, вертясь на горячем коне около слепого шейха, крикнул:

– Это первый! У тебя еще есть время передумать.

Мансур-Халим, не слушая главаря разбойников, громко читал молитву, прося Аллаха спасти несчастного и простить ему невольные прегрешения. Желтый человек ускакал туда, где над головами передовых всадников покачивался пыльный бунчук. Проводив его глазами, Али-Реза жарко зашептал:

– Не осуждай моего отца, урус! Он не может преступить законы чести.

Федор Андреевич криво усмехнулся: понятия о чести у каждого свои. Наверное, оставленный в знойной пустыне казак предпочел бы с честью погибнуть в бою, чем заживо иссохнуть от палящих лучей. Капитан не раз уже слышал, как сводила с ума жажда – человек срывал с себя одежду, начинал есть пригоршнями песок, жадно набивая им рот, пытался пить собственную мочу, но все равно не находил спасения! Денисов как-то говорил: в пустыне, кроме воды, не менее важна соль. Она помогает задержать влагу в организме, а теряя с потом соли, путник быстрее слабеет. Тогда Кутергину это показалось диким и странным. Теперь он так не думал.

Примерно через час, когда прошли еще несколько верст, азиаты разрезали путы на другом казаке и бросили его на песок. Более не заботясь о судьбе несчастного, вольные всадники отправились дальше. Да что там забота о судьбе – станичника скинули с лошади на ходу даже не остановившись: он остался лежать темным холмиком на белом, как снег, песчаном покрывале великой и страшной пустыни.

Сердце Кутергина сжалось от боли и отчаяния – чего бы он только сейчас не отдал, чтобы очутиться в маленьком форте на краю огромной Державы в обществе коменданта Тученкова, подслеповатого отца Иоанна и бесшабашного Денисова. Уцелел ли Матвей Иванович во время песчаной бури? Если разбойники опасались погони, значит, казаки живы. Однако чем они могут помочь, когда даже не подозревают, куда занесло капитана и их односумов?

Прошел еще час, и бросили Прокофия Рогожина. Тот ошалело вскочил, упал сгоряча, снова вскочил, кинулся бежать за уходившими конными, но один из верховых ударил его плетью и сбил с ног. Новый холмик обмякшего человеческого тела застыл на белом песке.

Али-Реза шепотом сообщал отцу о происходящем. Мансур-Халим беспрестанно молился. Желтый человек больше не подъезжал к ним и только издали зорко посматривал на шейха, как бы оценивая: готов ли тот сдаться?

Слепец оказался пророком: Федор Андреевич проклял тот день, когда они наткнулись на караван, в котором везли шейха и его сына; не случись этого, не произошла бы и трагедия в развалинах крепости, не оставляли бы в пустыне ни в чем не повинных простых русских людей. Господи, дай силы все вынести и достойно принять конец!

– Не проклинай нас, – словно подслушав его мысли, неожиданно сказал Али-Реза. – Никто не знает, что ждет впереди. Ты рожден свободным, а свободный человек не может просто так умереть. Ты сильный и смелый, если тебя бросят, иди на север!

Охранники равнодушно взирали на них, покачиваясь в седлах: они не понимали по-арабски. Кутергин удивился, отчего ему разрешили говорить с молодым шейхом, но вскоре все разъяснилось: бросили Епифанова. Вот почему их не кормили и почти не давали воды! Мирт все предрешил заранее и уже знал, как поступит с пленниками. И тут капитан похолодел: ему тоже не дали пищи и воды! Значит, скоро настанет его очередь остаться посреди раскаленной пустыни?..

Долго ждать не пришлось. Примерно через час рыже-золотистый конь принес Желтого человека к оставшимся в живых трем пленникам.

Федор Андреевич ожидал увидеть хоть какой-то проблеск чувств на лице Мирта, но оно оставалось равнодушно-неподвижным, как маска из красного дерева. Главарь молча показал плетью на русского.

– Спаси тебя Аллах! – выдохнул слепец и уронил голову на грудь. Его сын зажмурился и отвернулся.

Один из охранников схватил под уздцы лошадь, к седлу которой был привязан капитан, и поскакал в хвост каравана. Выдернув из ножен саблю, он разрезал веревки на ногах Кутергина, толкнул его в плечо и выбросил из седла. Федор Андреевич увидел над собой потное брюхо коня с широкой подпругой. Потом между его связанных запястий скользнул тонкий острый конец клинка, и руки стали свободны.

– Ая-ха! – Азиат огрел коня плетью, и в лицо капитана брызнуло песком, выброшенным из-под копыт.

Сбросив остатки разрезанных пут, офицер встал и поглядел вслед каравану. Среди пестрых одежд разбойников светлыми пятнами выделялись накидки слепого шейха и его сына. Вот конные перевалили за гребень высокого бархана и скрылись из виду. Вместе с ними ушли в неведомое шейх Мансур-Халим, Али-Реза, все бумаги капитана, драгоценная шкатулка и рукописная книга. Федор Андреевич провел ладонями по лицу, стряхивая с потных, заросших щетиной щек налипший на них песок. Что теперь делать? По крайней мере, надо хотя бы не оставаться на месте, а бороться за жизнь до конца, отыскивая воду. Кажется, Али-Реза говорил: колодец на севере? Но удастся ли дойти до него ослабевшему одинокому путнику? Однако неподвижность – верная смерть, поэтому – вперед!

Еще не до конца зажившую рану припекало. Кутергин осторожно потрогал шишку на голове кончиками пальцев и горько усмехнулся: ах, собаки! Проклятые азиаты сорвали с него шапку! Капитан снял мундир оторвал от него рукава и смастерил подобие чалмы – без головного убора.под палящим солнцем пустыни долго не прошагаешь. Утопая ногами в сыпучем песке, он направился назад, держась ясно видного следа каравана – надо попытаться отыскать Епифанова. Найти остальных нечего и думать, а вдвоем с унтером поваднее добираться до колодца.

Солнце стояло высоко, до заката оно успеет спалить дотла. Взбираясь на гребни барханов, Федор Андреевич из-под руки вглядывался в колеблющееся марево жаркого воздуха, надеясь увидеть темную точку далекой человеческой фигуры: Акима Бог ростом не обидел, сразу приметишь. Но вокруг простирались все те же до одурения надоевшие безжизненные пески. Чтобы отвлечься, капитан принялся считать шаги, добрался до десятка тысяч, сбился и бросил это занятие. Мелькнула мысль: не тратить зря времени и немедленно повернуть на север. Но он отбросил ее: может быть, уже за следующим песчаным холмом случится долгожданная встреча?

Спускаясь с очередного бархана, Кутергин оступился, ноги заплелись, и он кубарем покатился вниз, тщетно пытаясь хоть за что-нибудь уцепиться руками. Ему удалось замедлить падение, зарывшись растопыренными пальцами в песок. Съезжая на животе, Федор Андреевич неожиданно почувствовал, как пальцы наткнулись на твердый предмет. Камень? Нет, что-то гладкое. Лихорадочно разбрасывая песок, он откопал желтый лошадиный череп и хотел плюнуть с досады, однако плюнуть оказалось нечем – во рту пересохло. Капитан обессиленно рухнул рядом с черепом и вдруг заметил, что от него тянется полуистлевший ремень упряжи. Сам не зная зачем, Кутергин потянул за него. Шипя, как рассерженная змея, песок неохотно расступился и показал Край такого же ссохшегося., как и ремень, кожаного мешка. Заинтересовавшись, офицер стал рыть дальше и наткнулся на человеческие кости. Он брезгливо отодвинул их в сторону и вытянул из ямы мешок, завязанный витым шелковым шнурком. Может быть, в мешке сохранилась баклага с водой? Каких только чудес не случается!

Сначала он пытался развязать шнурок, но узел никак не поддавался, и тогда, не на шутку осерчав, Кутергин пнул мешок ногой. К его удивлению, кожа лопнула. Еще больше разодрав ее, он запустил руку внутрь, и сердце на мгновение радостно замерло: есть! Какая удача: редкая, почти невероятная – деревянная фляжка с широким горлом, плотно заткнутым залитой воском пробкой! Что в ней: вода или вино?

Федор Андреевич вытащил флягу и хрипло рассмеялся. Но тут же испуганно замолк – неужели это он издавал сейчас скрипучие звуки, похожие на карканье ворона? Пустыня зло насмехалась над ошалевшим от жары, готовым поверить любому миражу, измученным путником: фляга давно треснула, и в щель можно засунуть палец. Если там когда-то и была влага, то от нее давным-давно не осталось и следа. И все же внутри деревянного сосуда что-то перекатывалось и негромко постукивало. Капитан отколупнул ногтями желтый воск и вытащил пробку. К ней был прикреплен тонкой цепочкой замшевый кошель, рассыпавшийся в прах при первом прикосновении. В руке Федора Андреевича оказался небольшой сверток из плотного шелка. Кутергин развернул его и с немым изумлением уставился на россыпь драгоценных камней: в ярких лучах беспощадного солнца каплями алой крови светились рубины, загадочной синевой мерцали сапфиры, радужными каплями переливались мелкие алмазы, зеленью кошачьих глаз смотрели изумруды. На его ладони лежало сказочное богатство, но здесь оно не стоило ничего! Один глоток воды был неизмеримо дороже!

Камни пережили своего владельца; их неизвестный хозяин погиб вместе с конем, а холодные кристаллы перенесли все: зной, песчаные бури, тяжесть засыпавшего их песка, чтобы, дождавшись урочного часа, вновь увидеть свет. Федор Андреевич хотел разжать пальцы, высыпать самоцветы в яму и заровнять ее – пусть покоятся рядом с останками прежнего хозяина, ставшего добычей коварной пустыни, – но передумал. Он оторвал от пробки цепочку, завязал ею сверток и сунул его в карман сюртука, скрытый в фалде. Им овладела шальная, почти безумная, маниакальная идея: встретить караван, купить воду и коня, расплатившись за них драгоценными камнями. Откуда тут вдруг появится караван и почему он непременно должен с ним встретиться капитан не желал задумываться – ему казалось, что уже за этим, ну а если не за этим, то за следующим барханом непременно появятся высокомерные горбатые верблюды, несущие на спинах бурдюки, полные восхитительной, прохладной воды. И караванщики радостно кинутся на помощь страдающему от жажды путнику

Поднявшись на гребень бархана, Федор Андреевич увидел вокруг все те же прокаленные пески – никаких верблюдов, караванщиков и бурдюков с водой. Спотыкаясь и падая, он побежал к другому песчаному холму, торопливо взобрался на него и… увидел то же самое: угрюмую, равнодушную и зловещую пустыню.

Кутергин словно протрезвел и крепко стукнул себя кулаком по голове, как будто хотел выбить из нее навеянные зноем и песками наваждения – нельзя поддаться и потерять разум, иначе он быстро погибнет от нестерпимой жары и мучительной жажды. Вперед, только вперед, там наверняка должен быть Епифанов! А потом, вместе с Акимом, на север, к заветному колодцу!

Вскоре капитан потерял счет времени и шел, как в горячечном бреду, подсознательно стараясь не сбиться со следа, оставленного копытами коней разбойников. Когда он увидел сгорбленную фигуру унтера, безучастно сидевшего на песке, то ничуть не удивился: все чувства уже притупились.

Услышав шаги Федора Андреевича, унтер поднял голову. Его глаза казались неестественно огромными и печальными, как на византийских фресках, – в них явно читались безысходное отчаяние и глубокая тоска.

– Встать! – резко приказал Кутергин. – Смирно!.

Интуитивно он понял, что только так можно вывести Епифанова из оцепенения. И не ошибся: многолетняя привычка выполнять приказы офицеров заставила Акима подняться.

– За мной, шагом марш! – не давая ему опомниться, прохрипел капитан.

– Куда, вашбродь? – Епифанов едва ворочал языком.

– Там, – Федор Андреевич показач на север, – колодец! Пошли!

Не оглядываясь он направился по ложбине между барханами. За ним как привязанный поплелся Аким. Постепенно он пришел в себя, шаг выровнялся. Унтер вновь обретал уверенность и надежду на спасение. уж коли капитан сумел отыскать его, то вдвоем они как-нибудь, да с Божьей помощью, добредут до спасительного колодца. Однако версты через четыре он снова сломился: сел иа раскаленный песок и закрыл глаза. Кутергин тоже был вынужден остановиться. Переведя дух, он смахнул пот со лба и облизнул потрескавшиеся, пересохшие губы:

– Вставай, Аким!

– Ни, вашбродь. Я дальше не пойду… Не могу.

Федор Андреевич протянул ему руку, но Епифанов отрицательно мотнул головой и отвернулся.

– Идите один, вашбродь. Помолитесь потом за меня и поставьте свечку… ежели дойдете.

– Встать! – сипло заорал капитан и схватил унтера за воротник грязного мундира, помогая ему подняться на ноги. Потом что было сил толкнул его кулаком в спину. – Шагай!

Епифанов поплелся впереди, как под конвоем. Неожиданно он опять остановился, приложил ладонь козырьком ко лбу и стал тревожно вглядываться в неясную темную точку на горизонте.

– Кажись, басурмане, вашбродь.

Кутергин взобрался на бархан, чтобы лучше видеть. Да, к ним приближался всадник. Еще один арьергард разбойников? Аким встал на колени и перекрестился:

– Давай прощаться, Федор Андреич! Прости, что духом ослабел: бес попутал. Если мы сейчас басурмана не убьем и не возьмем его коня, до воды нам не дойти. Так что, либо он нас, либо мы его! Потому прости за все!

Капитан сорвал с головы импровизированную чалму и начал размахивать ею, надеясь привлечь внимание конного: унтер прав, надо добыть коня. Может, у азиата есть и бурдюк с водой?

– Как подъедет, я ему песком в глаза и прыгну с левой стороны, – торопливо глотая слова, наставлял унтера Кутергин. – А ты справа.

Он был уверен: приближался враг. Друзей в пустыне они пока не встречали.

Верховой заметил знаки капитана. Он то скрывался за барханами, то появлялся вновь. Федору Андреевичу показалось несколько странным, как всадник сидел на лошади. Приглядевшись получше, Кутергин удивленно охнул – на спине скакуна два всадника: один в седле, а второй пристроился на крупе. Дело осложнялось. Удастся ли справиться с двумя противниками? Сейчас рассчитывать на огромную силу Акима нет резона – он ослабел без воды. Наверное, такие рослые люди тяжелее переносят климат пустыни.

Конный въехал на гребень ближнего бархана и капитан радостно вскрикнул: это же Кузьма Бессмертный! Позади него сидел один из казаков, оставленных разбойниками на верную смерть в песках. Епифанов тоже узнал урядника, и это придало ему новые силы. Гигантскими прыжками он бросился ему навстречу, схватил лошадь под уздцы и запаленно выдохнул:

– Воды! Дай воды!

Заметив притороченные к седлу бурдюки, унтер выпустил поводья и потянулся к ним, но Бессмертный выпростал ногу из стремени и уперся ему в грудь пыльным сапогом:

– Не тронь! Помрешь, дурень!

Подоспевший Федор Андреевич и соскочивший с крупа казак помогли удержать Акима. Кузьма бережно налил в маленькую пиалу живительной влаги и дал напиться измученным скитальцам.

– Откуда ты взялся? – Выпив две пиалы, капитан почувствовал себя значительно лучше. – Рогожина не видал?

– Тама он. – Урядник показал себе за спину. – Бредет помаленьку. Я все время за вами следом крался. Выходит, не зря.

Епифанов выпил три пиалы воды и оживал прямо на глазах. Он уже не хватался за бурдюки и даже пытался улыбаться, но не выпускал из толстых, дочерна обожженных солнцем пальцев рукав Кузьмы, словно опасаясь, что казак исчезнет.

– А Егор помер, – вздохнул Бессмертный, и Кутергин понял, что второй казак, оказавшийся в плену, погиб.

– В той стороне должен быть колодец. – Капитан показал на север. – Мне о нем Али-Реза говорил.

– Ага, – согласился урядник. – Колодец есть. Я в нем воду и брал. Не шибко богатый, но всем напиться хватит. Если поспешим, то до ночи к нему дойдем.

Верхом решили ехать по очереди. Впереди шел Кузьма с трофейной винтовкой, за ним Кутергнн, взяв под уздцы лошадь, на которую посадили Акима, а замыкал маленький караван счастливо обретший спасение казак Самсонов. Его вооружили шашкой Бессмертного. Урядник отдал ее неохотно, да и то лишь уступив настояниям Федора Андреевича.

Сначала перевалили через песчаные холмы и подобрали ковылявшего Прокофия Рогожина. Он бодрился, но было видно, как тяжело ему приходится: глаза запали лицо потемнело, и оспинки на нем казались черными точками пороховых ожогов. Прокофий их озадачил, сообщив, что видел несколько верховых, вдалеке круживших по пескам.

– Не померещилось? – подозрительно прищурился на него урядник. – От жары и не то блазнится.

– Вот те крест! – Солдат махнул крестное знамение. – Шапки белые, одежка вроде красная.

– Текинцы? – Бессмертный почесал за ухом. – А может, и хивинцы. Черт их тут разберет, поганцев. Худо дело!

Капитан тоже помрачнел; он знал из рассказов Денисова, что хивинцы часто, как стая волков, преследовали караваны, надеясь заарканить отставшего и потом продать его в рабство. На такую охоту они выходили в пески малыми партиями, налетали как вихрь и мгновенно исчезали. Так же они действовали и в степи, подкарауливая одиноких путников. Однако азиаты не любили риска, и это давало надежду: встретив отпор, охотники за рабами отступали.

– Пусть тольки сунутся! – Епифадов показал пустыне огромный грязный кулак, и Федор Андреевич невольно улыбнулся. Аким напоминал ему мифического Антея: тот терял свою силу, оторвавшись от матери-земли: родившийся и выросший среди северных рек и озер Епифанов тоже терял силу, стоило ему оказаться вдали от воды, но как только появлялась живительная влага, гигант немедленно оживал.

Несколько часов они двигались на север, медленно, как муравьи, переползая через барханы и настороженно поглядывая по сторонам. Однако вокруг было тихо и безлюдно. Солнце потихоньку клонилось к западу, тени становились длиннее, небо на востоке темнело, обещая скорое наступление ночи, несушей отдохновение от пекла. Аким совсем повеселел, но время от времени виновато поглядывал на капитана, как бы извиняясь за проявленное малодушие.

Когда путники совсем успокоились и перестали каж дую минуту ожидать нападения, из-за барханов вдруг на полном скаку вылетели с десяток конных в лохматых белых тельфеках и ярких халатах. Гортанно крича они пустили стрелы. Припав на колено, Бессмертный пальнул из винтовки, но конники уже умчались.

– Промазал, мать твою, – ругнулся урядник.

– Зато они достали. – Федор Андреевич показал на оседавшего коня: в боку у него торчало две стрелы. Но самое страшное – одна из них пробила бурдюк с водой и драгоценная влага тонкой струйкой сбегала на белый песок, смешиваясь с кровью.

– Живея! – Епифанов первым жадно припал губами к пробитому бурдюку.

С трудом оторвавшись, он уступил место Прокофию. Так, по очереди, высосали все, что осталось. Во втором бурдюке воды почти не было, и это весьма тревожило Кутергина. Он понимал: азиаты имитировали атаку, желая проверить, насколько еще сильны их жертвы? А в том, что устало бредущие по пустыне люди обязательно станут их жертвами, они нисколько не сомневались. Просто это дело времени. Но лучше всего взять добычу почти голыми руками, ничем не рискуя, поэтому пусть двуногая скотина еще немного помучается в песках, пока совсем не потеряет способности сопротивляться. И удача сопутствовала нападавшим: они сумели лишить русских коня и запаса воды. Значит, приближается развязка, которая наступит так же неизбежно, как ночь. Самое страшное, что басурманы наверняка знают, где колодец, и могут не пустить к нему. Прорваться? Но как, имея всего одно ружье и шашку?

Тем временем Самсонов перерезал лошади горло и, деловито орудуя клинком, вырезал из крупа несколько кусков мяса. Насадив их на шашку, он объяснил:

– Вот и ужин. Жалко, придется без соли.

Федор Андреевич только грустно усмехнулся в ответ: кто знает, где и как они сегодня будут ужинать и придется ли им вообще поужинать когда-нибудь? Для хивинцев и один раб – хорошая добыча! Остальных они просто убыот, чтобы не возвращаться с пустыми руками.

«Боже, сколько жертв, сколько трагедий видели эти пески», – подумал капитан, шагая следом за урядником. Кузьма вел их уверенно, будто сам, как дикое животное, чуял воду. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь шорохом их шагов. Быстро смеркалось, и впереди показалась маленькая алая точка небольшого костра. Все невольно замедлили шаг. Бессмертный долго вглядывался в сгущающийся сумрак, потом шепотом сказал:

– Костер у колодца. Там один человек.

– Остальные могут прятаться поблизости, – предположил Кутергин.

– Без воды все одно хана, вашбродь! – Епифанов выразительно чиркнул себя ребром ладони по заросшему кадыку. – Надо идтить! Голыми руками душить басурманцев, а напиться!

– Пошли.

Шли крадучись, боясь услышать тонкий взвизг стрелы или мягкий топот копыт, следом за которым зашелестит над головой петля разворачивающегося волосяного аркана. Однако было тихо, на удивление тихо и спокойно. Мирно горел маленький костер, тянулась от него к небу почти невидимая струйка дыма, и ясно стала видна одинокая фигура у огня. Вот отблеск пламени упал на лицо сидевшего, и Федор Андреевич невольно вздрогнул – это же Нафтулла!..

Отец Франциск сидел в решетчатой кабинке исповедальни и отдыхал, наслаждаясь минутами покоя. Ему нравилось посидеть вот так, глядя в прохладный полумрак храма: созерцание каменных колонн, поддерживавших высокий свод, ровного ряда длинных скамей из черного дерева, игра разноцветных бликов света, падавшего через витражи стрельчатых окон, и тусклое мерцание позолоты алтаря помогали восстановить душевное равновесие после исповедей прихожан. Быть пастырем простых, грубых, однако крайне религиозных людей – богоугодный, но тяжелый труд. Они несли отцу Франциску все, раскрывая перед ним душу, как доверчивые дети, а ему приходилось выступать не только в роли духовного пастыря, но и мудрого советчика в обыденных житейских делах. Это утомляло, и по окончании мессы и после исповедей так хорошо посидеть минуту, другую в тишине, приводя мысли в порядок: не согрешил ли он сам сегодня, не позволил ли Лукавому совлечь себя с праведного пути?

Наконец, отец Франциск встал и вышел из исповедальни. Медленно направляясь к ризнице, он заметил Луиджи, церковного сторожа и служку, который делал священнику непонятные знаки.

– Что ты хочешь? – улыбнулся священник.

– Там пришел один человек, – заговорщическим шепотом сообщил старик и, немного помедлив, добавил: – Чужой.

– Может быть, проезжий хочет помолиться. – Падре хотел уйти, но Луиджи задержал его: – Он спрашивает вас, святой отец. Говорит, есть важное дело. Мне он не нравится.

Последнее не было великой новостью: редко кто нравился Луиджи, а более всего ему не нравилась его старуха жена. Пожалуй, он искренне любил только Иисуса Христа, деву Марию, святого Петра и отца Франциска. Даже Папа Римский частенько вызывал недовольство желчного старика.

– Хорошо, – сказал священник. – Где он?

– В саду за храмом.

Отец Франциск успокаивающе похлопал служку по костлявому плечу и направился в сад. Скорее всего приехал кто-то из окрестных деревень, чтобы договориться о крестинах или венчании. Многие из состоятельных крестьян предпочитали совершать эти обряды в городе: можно устроить увеселительную поездку и, заодно, сделать необходимые покупки, приобрести подарки жениху и невесте или новорожденному. Да, скорее всего речь пойдет о крестинах или венчании. Редко везут отпевать покойника в город.

Подкравшиеся сумерки наполнили сад лиловыми тенями, резче стал аромат роз и запах скошенной травы – сегодня рано утром Луиджи приводил в порядок газоны. По дорожке, выложенной плитками красного камня, неторопливо прохаживался подтянутый господин в добротном дорожном сюртуке и низко надвинутой на лоб темной шляпе. Услышав шаги священника, он обернулся.

Отец Франциск всмотрелся в его лицо. Нет, раньше они никогда не встречались. Наверное, проезжий, поскольку на крестьянина он не похож.

– Слушаю вас, сын мой.

– Вы отец Франциск? – На итальянском незнакомец говорил с французским акцентом.

– Да, чем могу служить?

Незнакомец скользнул взглядом по фигуре священника, по окнам церкви и, обернувшись, показал на стоявший в глубине сада дом:

– Это ваше жилище? Может быть, нам лучше поговорить там? Вы живете один?

– Почему это вас интересует? – насторожился священник.

– Лючия… – шепнул незнакомец, и отец Франциск, не задавая больше вопросов, повел его в дом. Открыв дверь, он пригласил гостя пройти в маленький кабинет и предложил присесть, но тот отказался.

– Мы одни? – осведомился он, осматривая скромное жилище священника. – Нас никто не подслушает?

– Нет. Говорите, ради Бога, что случилось? Ей грозит опасность?

Вместо ответа незнакомец выхватил из-под сюртука дубинку и сильно ткнул ее концом в живот Франциска, заставив его отступить на шаг.

– Где она?

Отец Франциск провел довольно бурную молодость, но потом решил стать священником, в чем ему помогли покровители, не забывшие некогда оказанных им услуг. Однако долгие годы постов и молитв не укротили мятежный дух, а лишь скрыли его под маской смирения и благочестия. И сейчас он вырвался наружу. Тяжелый кулак падре врезался в челюсть незнакомца, но тот успел подставить руку и ослабить удар. И сам немедленно перешел в наступление. Священник отбил занесенную над его головой дубинку и попытался достать ногой пах противника: согнуть его пополам, а потом обрушить сверху удар сцепленными руками! Лет двадцать назад Франциск уложил бы этого молодчика играючи, не дав ему даже пикнуть, но сейчас священнику уже пошел седьмой десяток.

Незнакомец ловко увернулся и вновь взмахнул дубинкой. Резкая боль пронзила левый локоть падре, однако он вовремя отступил и не дал зажать себя в углу. А проклятая дубинка так и мелькала перед глазами, и руки уже немели от боли, парируя ее удары. Как бы обезоружить пришельца? Тогда его можно задавить массой – Франциск ниже ростом, но тяжелее, с короткой мощной шеей и могучим торсом атлета. Улучив момент, он поднырнул под руку незваного гостя и боднул его головой в живот – этот прием не раз выручал в молодости. Но молодость прошла…

Священнику показалось, что его затылок треснул и развалился на части. В голове словно бухнул церковный колокол, а перед глазами поплыли огненные пчелы, свиваясь в искрящийся рой. Не удержавшись на ногах, отец Франциск рухнул на пол.

Придя в себя, он обнаружил, что сидит в кресле за столом. Руки и ноги были свободны, но на горло давила дубинка, которую держал за концы стоявший за спинкой кресла незнакомец. Как только священник пошевелился, дубинка сильнее надавила на кадык, грозя сломать гортань, а над ухом прошелестел голос:

– Где Лючия? Если ты будешь благоразумен, мы расстанемся по-хорошему. Ну?

– Я… Я не знаю, – прохрипел отец Франциск.

– Ложь – тяжкий грех, – назидательно заметил незнакомец и сильнее сдавил горло священника. У падре опять потемнело в глазах, и он взмахнул руками в тщетной попытке освободиться.

Гость немного ослабил хватку и дал Франциску отдышаться. Жадно, со всхлипами втягивая в себя воздух, священник лихорадочно искал выход из создавшегося положения и не находил его. Неужели пришел смертный час?

– Ты скажешь, где она, или я задушу тебя. – опять прошелестел над ухом шепот незнакомца. – Хочешь умереть?

– Нет. – честно ответил падре.

Смерть – это конец всего! Он уже больше никогда ничем не сможет помочь ни Лючии, ни Лоренцо. А они нуждались в нем. Живом, а не мертвом! Как вырваться из западни?

– Тогда скажи: где она?

– И потом ты отпустишь меня?

– Не торгуйся. – Незнакомец опять надавил дубинкой на кадык Франциска. – Где Лючия?

– В монастыре Святой Терезии, неподалеку от Пармы.

– Вот и славно. – Нажим дубинки ослаб. – А теперь мы напишем письмецо настоятельнице монастыря. Бери бумагу и перо. Только без резких движений. Пиши, что просишь отпустить девушку с подателем письма, твоим хорошим знакомым и другом. Мы ведь друзья, не правда ли?

Незнакомец ехидно хихикнул, но тут же замолк, следя за тем, как священник тянулся к листу бумаги. Вон какие лапы у попика, приложил от всей души, даром, что седой, а брыкливый. Ничего, сейчас ему уже никуда не деться – напишет письмо и отправится на свидание с тем, кому возносил молитвы.

– Я не достану, – просипел Франциск.

– Что? – не понял незваный гость.

– Не достану перо и чернила, – объяснил священник и с облегчением почувствовал, как проклятая дубинка отпустила его горло.

Отец Франциск медленно протянул руку, взял чистый лист бумаги, перо и откинул крышку массивной чернильницы из богемского стекла, сделанной в виде причудливой вазы. Подтянув ее поближе, он неожиданно выплеснул чернила в лицо незнакомца. Тот отпрянул, и этого мгновения хватило падре, чтобы опрокинуть кресло и метнуть тяжелую чернильницу ему в голову. Бросок получился неточным, и чернильница угодила в плечо, но все же незнакомец согнулся от боли и выронил дубинку. Страшный, с черными пятнами на лице и выпученными слезящимися глазами, он как зверь отпрыгнул к стене и рванул из-за пояса револьвер. Выстрела отец Франциск ждать не стал – он молнией метнулся в прихожую, захлопнул дверь и быстро придвинул к ней тяжеленный комод с бельем. Обычно этот комод двигали втроем – сам священник, Луиджи и экономка, но сейчас он показался падре легче перышка.

В прихожей отец Франциск привычно схватил свою круглую черную шляпу, надел ее и кинулся вон. Сначала он бежал по дорожкам сада, потом по улице. Его подгонял страх: вдруг незнакомец вырвется из комнаты и бросится в погоню? А еще терзало беспокойство за судьбу несчастной девушки: определенно, ей грозна опасность! Надо немедленно предупредить синьора Лоренцо, чтобы не случилось несчастья!

Ноги сами принесли падре к гостинице «Золотой щит». Поглубже нахлобучив шляпу, чтобы никто не заметил ссадин, полученных во время драки с незнакомцем, отец Франциск вошел в вестибюль Портье которыи тоже был его прихожанином, встретил священника любезной улыбкой. Кивнув в ответ, Франциск взбежал по лестнице на второй этаж и постучал в дверь шестого номера – там остановился находившийся проездом в городе секретарь епископа. На счастье он оказался на месте. Войдя, священник без лишних предисловий выпалил:

– Господин Моро! Мне необходима ваша помощь. Дайте взаймы немного денег и попросите в епископате от моего имени отпуск. Срочные и крайне важные дела вынуждают меня уехать, а я совершенно без средств

– Конечно, дорогой Франциск, конечно. – Ошарашенный секретарь вытащил из бумажника несколько крупных ассигнаций. – Я рад, что вы обратились именно ко мне. Об отпуске я похлопочу, но позвольте спросить…

– Не спрашивайте, любезный Моро! Ради всего святого, ни о чем не спрашивайте! Лучше я все объясню потом… если вернусь.

– Да? – Пожилой лысоватый секретарь епископа раскрыл рот от изумления: что стряслось с таким всегда уравновешенным и спокойным падре?

– Спаси вас Бог и прощайте!

Отец Франциск выбежал из номера, прошел в конец коридора и спустился во двор по лестнице черного хода. Оглядевшись по сторонам, он пробрался среди нагромождений пустых бочек из-под вина, обошел ломовые дроги, поднырнул под брюхо старого битюга, лениво перетиравшего сено, и юркнул в подворотню. Еще десяток шагов – и падре очутился на соседней улице. Теперь он торолился к почтовой станции, надеясь успеть на последний дилижанс…

Мсье Фиш нервно мерил шагами восемнадцатый номер отеля «Золотой щит» – самого приличного в этом паршивом городишке, затерявшемся среди огромных гор. Нет, местным жителям, конечно, нужно отдать должное: тут все чистенько и пристойно, но это далеко не Париж. И даже не Лион или Бордо; это деревня!

Устав ходить, Эммануэль рухнул в кресло и вытянул из жилетного кармана часы: где же Шарль, он уже пропадает битых три часа?! За это время можно успеть оббегать весь город и вернуться, но его до сих пор нет. Неужели земля разверзлась под ногами великого грешника и черти утащили его в ад?

Наконец, в коридоре послышались торопливые шаги, потом шелкнул замок и в номер вошел Рико, прикрывая лицо носовым платком.

– Удалось? – Фиш вскочил, словно подброшенный пружиной.

– Наполовину, – глухо ответил Шарль. – Адрес есть, но письма нет, и попик сбежал.

– Идиот! – зло зашипел нотариус. – Почему ты позволил ему удрать? Я не узнаю тебя, Шарль! Ты разучился убивать? Или рука не поднялась на служителя церкви? Раньше подобные пустяки тебя не смущали. Что у тебя с лицом?

Рико молча убрал платок, и Эммануэль удивленно присвистнул, разглядывая забрызганную чернилами физиономию приятеля. Глаза бандита покраснели и слезились, на челюсти расплывалась багровая ссадина, ясно видимая даже под пятнами чернил. Лицо Шарля напоминало маску жалкого провинциального клоуна из балагана на сельской ярмарке.

– М-да, – хмыкнул Фиш. – Хорош, нечего сказать! Испортил все дело! Надо сматываться, пока святоша не привел полицию.

Шарль отбросил скомканный платок, взял со стола бутылку вина и, жадно припав к горлышку губами, высосал почти половину бутылки. Оторвавшись от нее, он обернулся к нотариусу:

– Не вали все на меня. Попик не так прост, как мы думали. Лучше раскинь мозгами, как исправить положение.

– Ага, теперь тебе понадобились мои мозги? – прищурился Эммануэль. – Впрочем, ладно… Его надо перехватить в любом случае. Ты ушел без шума?

– Да, через окно, – кивнул Рико.

– Приведи себя в порядок.

Мсье Фиш взял шляпу и трость, еще раз критически оглядел приятеля и вышел, неслышно притворив за собой дверь.

Шарль допил вино, поставил пустую бутылку на подоконник, положил рядом револьвер и дубинку, потом снял сюртук и подошел к умывальнику. Разглядывая свое отражение в зеркале, Рико ругался сквозь зубы проклиная всех святош. Намылив щетку, бандит начал старательно смывать чернильные пятна с физиономии а потом завалился на кровать, сунул в рот сигару и закинул руки за голову. Теперь оставалось только ждать возвращения хитроумного нотариуса. Интересно, что тот принесет в клювике?

Мсье Фиш вернулся меньше чем через полчаса. Знаком приказав Шарлю собираться, он сообщил:

– Наш клиент не пошел в полицию. Это уже благо. К сожалению, мы проворонили его: он заходил в гостиницу.

– Неужели? – удивился Рико.

– Да, – подтвердил Эммануэль. – В шестом номере остановился секретарь епископа. Мне удалось узнать, что попик занял у него денег и ушел. Но домой он не возвращался.

– Думаешь, отправился к Лоренцо? – предположил бандит.

– Вот именно! Ты его спугнул, и теперь он торопится предупредить своего благодетеля об опасности. Но старается он напрасно: синьора Лоренцо наверняка нет на месте. – Фиш самодовольно усмехнулся. – Ты готов? Тогда, быстро на почтовую станцию: вытащим его на улицу и…

– Больше не уйдет, – мрачно пообещал Рико. Выйдя из гостиницы, они заторопились к почтовой станции. Уже совсем стемнело, и зажглись редкие уличные фонари. Городок словно вымер: обыватели предпочитали проводить вечера у родного очага. Только в центре еще попадались прохожие, слышался женский смех и стук колес экипажей.

Здание почтовой станции освещалось двумя фонарями над входом. Нотариус предложил Шарлю обождать за углом, а сам решил зайти внутрь и посмотреть: нет ли там отца Франциска. А заодно и справиться, когда уходит ночной дилижанс: не исключено, что попик задумал схитрить и появится непосредственно перед самым отправлением. И Эммануэль вошел в здание станции. Однако он вскоре выскочил на улицу, отыскивая приятеля.

– Я здесь. – Бандит вошел в круг света. – Он там?

– Нет, – отрицательно мотнул головой нотариус. – Мы опять его упустили: он не стал дожидаться последнего дилижанса, а напросился в попутчики какому-то проезжему господину. Перевалы давно свободны от снега, и на станции слышали, как попика обещали довезти до Турина. Иди собери вещи и расплатись за номер. Мы поедем следом за ним…

Мирадор был неутомим: после свидания с мсье Фишем он в тот же день выехал в Марсель.

Этот город, раскинувшийся на перекрестке многих дорог у теплого, ласкового моря, способен очаровать любого путешественника. В нем слились воедино традиции и архитектура Востока и Запада. Запах рыбы и знаменитого супа буйабесс, призывные огни маяков и кораблей, множество таверн и кофеен, щедрое солнце, прекрасные женщины, лазурные небеса и чудесные пляжи. Но господин Мирадор был равнодушен ко всему этому. И вечером он уже был в каюте корабля, взявшего курс на Александрию. Достопримечательности города, некогда основанного великим македонцем, завоевавшим больше половины известного тогда человечеству мира, также ничуть не тронули Мирадора. Едва он успел сойти с трапа судна, как направился в таможню, отыскал невзрачного чиновника и вручил ему письмо. Чиновник немедленно отвез путешественника на окраину, где у жалкой лачуги стояли равнодушные верблюды. Погонщики живо заседлали их, и вскоре господин Мирадор уже качался на спине дромадера, важно вышагивавшего по пескам в направлении Каира.

Казалось, все препятствия отступали перед этим человеком – даже не зная языка арабов, он получал все, что хотел. В Каире господин Мирадор тоже провел всего один день и отправился с караваном к побережью Красного моря. Там, словно особу королевской крови, его ждал корабль под португальским флагом, но с английским капитаном и весьма разношерстной командой на борту. Как только пассажир ступил на палубу, матросы шустро забегали по вантам и подняли все паруса, взяв курс на юго-восток.

Вечером, не выдержав духоты в каюте, отведенной ему капитаном, господин Мирадор вышел на палубу, надеясь хоть немного освежиться. Подняв голову к темному небу, усеянному точками ярких звезд, он криво улыбнулся и подумал, что путь его только начинается и что впереди лежит множество дорог. Куда же они приведут его в конце концов?..

Глава 5

Нафтулла встретил едва двигавшихся от усталости русских так, словно давно ждал их. Не выказав даже тени удивления при виде появившихся из темноты фигур, он небрежно кивнул, как будто они расстались вчера вечером:

– Салам, урус-тюра, салам, Кызма!

Похоже, хивинцами здесь и не пахло, поэтому путники подошли к костру и буквально рухнули на песок, чувствуя, как от усталости гудят руки и ноги. Глядя на их изможденные лица, Нафтулла молча достал из-за пояса небольшой мешочек, высыпал из него на ладонь несколько желто-серых кристаллов и дал по одному каждому из русских:

– Бери в рот.

Федор Андреевич послушно сунул кристаллик под язык и тут же скривился от горечи – да это же соль! Причем довольно грязная, с примесью земли и с привкусом йода. Он хотел выплюнуть столь странное угощение, но заметил, что Бессмертный, сморщившись и зажмурив глаза, старательно сосет кристаллик, словно леденец. Остальные пока не решались притронуться к угощению азиата и настороженно наблюдали за урядником и капитаном.

– Сосите, – с трудом проглотив горько-соленую слюну, посоветовал Кузьма. – Потом сможете больше выпить воды.

– Да-да, – заулыбался Нафтулла. – Пить нада много! Когда жара, вода уходит из человек, кровь густеет – и тогда смерть! Соль помогает держать вода. Ешь соль и много пей.

Он поднялся, сходил к колодцу и принес кожаное ведро с водой. Солдаты и Самсонов, мучаясь от усталости и жажды, все же послушались совета и принялись сосать соль, тоскливо поглядывая, как Кутергин и Бессмертный поочередно припадали к живительной влаге и пили, пили, пили…

– Хорошо, хорошо, – приговаривал Нафтулла, переворачивая жарившуюся на углях конину. – Пейте, пейте!

Урядник принес еще одно ведро воды. Теперь, передавая его друг другу, захлебываясь и обливаясь, жадно пили служивые и Самсонов. Отрывались от ведра, падали на песок, чтобы передохнуть, и вновь тянулись к воде. Федор Андреевич уже не помнил, сколько он выпил, но горевшие от соли внутренности требовали еще и еще. И он тоже пил, чувствуя, как вместе с влагой к нему возвращались силы; вода возбуждала, словно хорошее старое вино, и капитан, будто хмельной, уже смотрел на пустыню другими глазами: она перестала казаться ему дикой и угрюмой, таинственной и зловещей. Наоборот, он находил своеобразную прелесть в залитых лунным светом пологих песчаных холмах и черных уродливых стволах саксаула, торчавших около колодца.

У Нафтуллы нашлось несколько зачерствевших лепешек. Их съели с зажаренной на углях жесткой кониной и с наслаждением запили водой из ведра. Азиат закурил трубочку, и запах табачного дыма дразняще защекотал ноздри Федора Андреевича: все вещи у него отобрали разбойники Желтого человека, в том числе и сигары, а так хотелось сделать затяжку! Курящий Рогожин тоже с вожделении поглядывал на трубку Нафтуллы. Заметив это, азиат вытер мундштук полой халата и протянул трубку капитану:

– На!

Преодолев брезгливость, Кутергин жадно затянулся и натужно закашлялся: ну и табак у Нафтуллы, просто чертово семя. Отдышавшись, он передал трубку Прокофию, и тот, как ни в чем н£ бывало, дососал ее, выбил пепел и с благодарностью вернул хозяину.

– Обычно они редко курят, – кивнул на Нафтуллу равнодушный к табаку Бессмертный. – Чаще сосут или жуют разную пакость. А этот табачком балуется.

– Много ездил, много видел. – Нафтулла покосился на него черным глазом. – Лучше табак, чем терьяк!

– Терьяк? – переспросил капитан.

– Опий они так называют, – равнодушно объяснил урядник и по-свойски подмигнул азиату. – Нy, мы – понятное дело, а ты тутова как очутился? Нас что ли караулил?

– Моя свои дела, – отрезал Нафтулла. – Я не хочу спрашивать, где люди урус-тюра и сам Денис-бала Зачем мне?

– Темнит, – заключил оживший после ужина унтер Епифанов и вытянулся на песке во весь свой гигантский рост.

Рогожин и Самсонов тоже начали устраиваться на ночлег. Помня о бродивших по пустыне хивинцах, Кутергин предложил по очереди нести караул с трофейной винтовкой. Правда, осталось всего четыре патрона, но все лучше, чем ничего – могут ведь подкрасться и повязать сонных.

Костер догорал, и едва светились багровые угли. В стороне тревожно всхрапывали привязанные к саксаулу лошади Нафтуллы. Их хозяин безмятежно разлегся и больше не обращал на русских никакого внимания. Подвинувшись поближе к капитану, Бессмертный молча показал глазами на коней, но Федор Андреевич сразу понял, что задумал казак, и отрицательно мотнул головой:

– Отставить! Мы не разбойники.

– Так я что. – Урядник равнодушно зевнул и отодвинулся. – Я так. Ложились бы, вашбродь, завтрева опять день будет.

Кутергин улегся, но, несмотря на усталость, сон не шел. Все время вертелась в голове мысль: как тут оказался Нафтулла? Сначала он в форте просился с русскими в степь, потом встретил их за рекой и добрался с экспедицией до развалин крепости, откуда неожиданно ушел. А теперь вдруг объявился у колодца в самом сердце пустыни. И что означали его слова о судьбе? Какими незримыми нитями могут быть связаны его жизненные пути с капитаном русского Генерального штаба? Бред! Что общего между русским офицером, дворянином, впервые очутившемся в диких краях, и мелким азиатским торговцем? Тем не менее с момента прибытия в форт Федор Андреевич постоянно встречался с Нафтуллой. Необъяснимые совпадения? Поневоле призадумаешься и начнешь поддаваться влиянию восточной мистики.

Капитан приподнял голову и огляделся. Епифанов с присвистом похрапывал, Самсонов свернулся калачиком, а к его широкой спине притулился Прокофий Рогожин. Урядник подбросил в костер кизяка и мелких веток саксаула. Положив винтовку на колени, он сдвинул на затылок лохматую папаху и медленно поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, настороженно прислушиваясь и поглядывая в темноту. Федор Андреевич отметил, что казак устроился там, куда не доставал слабый свет тлеющих углей, чтобы его ненароком не сняли стрелой из темноты. С другой стороны костра лежал Нафтулла, с головой укрытый халатом. Спал он или нет? Может быть, хитрый азиат просто затаился и чего-то выжидал, наблюдая за русскими?

Кутергин встал, выпил воды из ведра и поплелся за бархан, наметенный ветром рядом с колодцем, – огромное количество выпитой воды настоятельно призывало облегчиться. Утопая штиблетами в рыхлом песке, капитан усмехнулся: наверное, со стороны он являет собой весьма занятную фигуру в грязном и рваном мундире без рукавов и погон, небритый, чумазый, в разодранных рейтузах. Ничего, только бы выбраться из этого ада!

Справив нужду, он на минутку задержался, разглядывая рисунок звезд на иссиня-черном небе, а когда опустил глаза, заметил в нескольких шагах непонятную кочку – кажется, ее раньше не было или с ним играет дурные шутки опаленная безжалостным солнцем раненая голова? Решив проверить себя, он шагнул к непонятной кочке и с удивлением увидел, что это сидевший на корточках, сжавшийся в комок человек. Он внезапно прыгнул капитану навстречу, и в лунном свете зловеще блеснуло лезвие ножа.

От смертельного удара в грудь спасли уроки мирных горцев, обучавших русского офицера борьбе. Кутергин резко бросился нападавшему в ноги. Перелетев через капитана, тот моментально извернулся, как кошка, и снова встал. Федор Андреевич перекатился и тоже вскочил. Пригнувшись, он слегка раскинул руки в стороны и приготовился отразить новую атаку. Перед глазами опять сверкнул нож. Капитан отпрыгнул, проклиная рыхлый песок: ноги вязли в нем, как в болоте.

В призрачном свете луны Кутергин разглядел, наконец, рослого жилистого азиата в короткой, туго перепоясанной куртке и длинных штанах, ниже колен обмотанных полосками материи. На ногах у него были опорки из сыромятной кожи. Тельфек он скинул и бритая голова блестела, словно смазанная маслом. Намереваясь схватить капитана, азиат далеко вперед выставил левую руку с жадно растопыренными пальцами и в правой сжимал длинный кривой кинжал. Зорко следя за каждым его движением, Федор Андреевич изо всех сил заорал:

– Кузьма!

За барханом бухнул выстрел, послышались шлепки конских копыт по песку, разноголосо взвыли азиаты, и бухнул второй выстрел. Дико и страшно заревел Епифанов, изрыгая матерные проклятия, которыми с незапамятных времен подбадривали себя в бою и драках простые русские.люди. Значит, там пошла заваруха?

Азиат по-змеиному зашипел, оскалился и в третий раз прыгнул на капитана: если не удалось взять уруса в плен, придется взять его жизнь! Федор Андреевич сделал ложный выпад и, когда азиат выбросил вперед руку с ножом, поймал его широкое запястье. В ноздри резко ударил запах пота и прогорклого бараньего сала. В противнике чувствовалась необузданная первобытная сила, как у дикого животного. И такая же ярость, еще более распаленная неудачной засадой. Поэтому Кутергин предпочел не медлить: он дернул азиата на. себя и нанес жестокий удар ребром ладони в кадык. Этому приему научил его знакомый офицер флота, повидавший немало портовых притонов разных стран и континентов. Азиат словно наткнулся на невидимую каменную стену – утробно хрюкнув, он выронил из ослабевших пальцев нож и кулем осел на песок.

Добивать его Федор Андреевич не стал: скорее к своим, узнать, что там происходит. Подхватив кинжал азиата, офицер бросился через бархан к колодцу. Едва перевалив через гребень, он увидел спешивших ему навстречу Епифанова, вооруженного обломком копья, и Бессмертного с винтовкой в руках.

– Цел, вашбродь? – не снимая палец со спускового крючка, встревоженно спросил урядник.

– Ничего. – Кутергин постарался улыбнуться, но губы предательски дрожали. – Вы как?

– Налетели, сучьи дети! – Возбужденный Аким размахивал копьем. – Да мы отбились. Хорошо, ваш крик услыхали, а оне уже тутова!

– Два патрона осталось, – мрачно сообщил Бессмертный. – У них, по-моему, тоже без крови обошлось.

«Зачем им кровь? – подумал Федор Андреевич. – Будоражить будут, покоя не давать, пока своего не добьются. А отступятся, только если почуют силу большую, чем у них».

– Пошли, поглядим, – позвал он. – Там еще один был.

Он спустился в ложбинку. К его удивлению, она оказалась пуста – сбитый им с ног и обезоруженный азиат исчез: уполз или помогли уйти.свои? Впрочем, какая разница? Под ногой что-то перекатилось. Кутергин нагнулся и увидел странный небольшой сверток. Да это же его давешняя находка, выпавшая из кармана во время схватки с басурманом. Сжав ее в кулаке, Федор Андреевич подумал: судьба! Найти, потерять и снова найти, да еще ночью, в песках, это что-то, да значит: видно, камушкам и впрямь суждено сменить хозяина, чтобы успокоиться с ним в новом месте пустыни? Но – прочь черные мысли!

– Пусто, – пошарив вокруг, разочарованно протянул Епифанов. – Иде же ен?

– Вот все, что осталось. – Капитан показал кинжал и пошел обратно.

У костра не спали. Нафтулла сидел нахохлившись, как птица, и жарко блестел раскосыми глазами, опасливо поглядывая на русских. Рогожин и Самсонов беспокойно расхаживали, ожидая возвращения отправившихся на поиски капитана. Увидев всех целыми и невредимыми, они немного успокоились.

При свете тлеющих углей Федор Андреевич разглядел кинжал – клинок грубый, почти в локоть длиной, но заточен как бритва. Рукоять сделана из рога дикого барана. Если такую штуку запустить между ребер, то сразу же со святыми упокой! Дрожь запоздалого испуга пробежала мурашками по спине, но он быстро взял себя в руки: нечего распускаться, все уже позади. Хотя, кто знает, может быть, все еще только начинается? Здесь свои законы, и хозяева пустыни не русские, а те, кто носит такие кинжалы за поясами халатов.

– Что делать будем? – задал мучивший всех вопрос Кузьма.

– Спать нада, – неожиданно подал голос Нафтулла. – До утра они не придут.

– Откуда знаешь? – вскинул голову Самсонов. – Или ты с ними заодно?

– Прекратите, – слегка повысил голос капитан. – Спать действительно нужно, чтобы набраться сил. А придут они еще или нет, никто не может знать.

– Я знаю, – упрямо повторил Нафтулла. – Им тоже нада спать! Они теперь ждать, время многа. Вам некуда уйти.

К сожалению, это была горькая правда: уйти русским действительно некуда. На многие версты вокруг безжизненные пески, а у них ни коней, ни верблюдов, ни оружия. И нет проводника, способного привести к воде, а карта, которой пользовался Федор Андреевич, осталась у разбойников. Последние слова Нафтуллы заставили всех умолкнуть. Сейчас стоило подумать, как выжить, а дальше станет видно: русский человек давно привык полагаться на Божий промысел и на везение, изобретя для характеристики этих непростых понятий емкое словечко «авось». Авось и сейчас удастся как-нибудь вывернуться и в очередной раз объегорить безносую с косой. Умирать-то ведь никому неохота, даже басурманам, волками рыскавшим по пескам.

Караулить решили по двое, и Кутергин напросился в подчаски к Бессмертному. Их должны сменить унтер Епифанов и Самсонов, а под утро двужильный Кузьма собирался вновь заступить в караул с Прокофием Рогожиным. Постепенно у костра все успокоилось. Нафтулла опять улегся и укрылся с головой халатом, а по другую сторону тлеющих углей устроились русские.

Федор Андреевич взял у казака винтовку и внимательно осмотрел: хорошее оружие, бьет далеко и точно, прикладистое и не тяжелое. Винтовку сделали в Англии, и еще недавно дерева ложа и металла ствола касались руки британских оружейников, а теперь она очутилась в руках азиатских разбойников почти на другом краю света. Где они добыли ее, как английское оружие попало в прокаленные солнцем дикие пески?

Вскинув винтовку к плечу, Кутергин поглядел в темноту через прорезь прицела. Как было бы все просто, если постоянно смотреть на мир через оружейный прицел! Тогда тот, кто рядом, – обязательно друг, и он тоже смотрит через прицел и одну сторону с тобой. А тот, кого ты видишь на мушке, – враг! Но кто, к примеру, Нафтулла – друг или враг? Сейчас он рядом, а завтра может оказаться на мушке, или сам поймает тебя холодным черным глазом через прорезь прицела.

Кутергин вернул ружье уряднику и спросил:

– О чем задумался, Кузьма?

– Да так. – Бессмертный усмехнулся. – Не примите в обиду, вашбродь, но думал, какая фамилия ваша странная. Не русская вроде.

– Русская, – заверил его Федор Андреевич. – Просто в давние времена приключилась с моим предком история. Родом он был из старинного города Курска и в бою угодил в плен к степнякам. Один из ближних бояр князя Дмитрия Донского выкупил его за теньгу, деньги по-татарски. С той поры и прозвали предка: курянин, выкупленный за теньгу. Вот и получилась фамилия: Кутергин, а в ней смешались Курск и теныа.

– Чего же, все в роду воевали? – поинтересовался казак.

– Да, все мужчины военные.

– Понятно, – протянул урядник и, понизив голос, шепнул: – Дальше-то как думаете, вашбродь?

Федор Андреевич немного смешался и, стараясь скрыть это, потер ладонью заросшую щетиной щеку: что ответить уряднику, привыкшему верить слову офицеров и надеяться на их знания и опыт? Аборигены отступили временно, но не ушли – дикие, тупые люди, они видят реальную возможность захватить рабов и так просто от добычи не откажутся. Для них пески – родной дом, и азиаты готовы ждать день, два, неделю, пока русские совсем не ослабеют и не прекратят оказывать ожесточенное сопротивление. Какие действия враги предпримут на рассвете? Сам капитан непременно бы атаковал, пусть даже без надежды на успех, но чтобы не дать противнику покоя, измотать его. Вернее, он бы имитировал атаку и делал так раз за разом, пока не добился б своего, у азиатов могут быть иная тактика и разумение – разве влезешь им в голову? Спасение в одном: выбраться из песков. Но как?

– Утро вечера мудренее, – уклончиво ответил он, и Бессмертный тяжело вздохнул: его надежды услышать от ученого офицера, как спастись от навалившихся напастей, не оправдались…

Утро пришло, как всегда, ясным и солнечным – тучка на небосклоне или дождь были в этих краях явлениями из ряда вон выходящими, и о них местные жители помнили долго. Пески сначала потеряли ночную зеленоватую серость, стали розовыми от света зари, а потом вновь приобрели привычный желто-белый цвет. Купол небес снова сделался выше, прозрачней, и в его бирюзовой синеве медленно поплыло к зениту раскаленное светило.

Федор Андреевич пробудился от звуков голосов и веселого потрескивания костра. Невыспавшийся урядник зло косился в сторону Нафтуллы, возносившего молитвы Аллаху, повернувшись лицом к Мекке. Рогожин и Епифанов жарили последний кусок конины, а Самсонов принес воду из колодца – после сна она показалась удивительно прохладной и вкусной, даже сладкой. Ночью, сдав караул унтеру и казаку, Кутергин лег и долго сопротивлялся навалившейся дреме, опасаясь новой вылазки азиатов, но усталость победила, и он провалился в сон. Сейчас он первым делом взбежал на гребень бархана и осмотрелся: не видно ли где конных? Горизонт был чист.

– Идите завтракать, вашбродь, – позвал Аким. – Мы уже глядели. Вроде нет басурманов. А этот талдычит, мол, они не ушли.

Унтер кивнул на Нафтуллу; тот уже закончил молитву и свернул коврик. Подойдя к костру, он сел и стал прислушиваться к разговорам русских.

– Нам любым путем нужно вырваться из песков, – с трудом прожевав жесткую конину, сказал капитан.

– Денисова пойдем искать, – поддержал Бессмертный.

Епифанов, Рогожин и Самсонов работали челюстями и согласно кивали – сейчас, когда рядом сколько хочешь воды, путь через пески не казался им таким страшным. Человеку свойственно быстро забывать плохое, иначе ему слишком трудно жилось бы на свете.

– Как ты хотел уйти? – неожиданно спросил Нафтулла и показал на дальний бархан: на его гребне, словно вырезанный из черной бумаги, застыл силуэт всадника. Несколько мгновений он оставался неподвижен, будто специально позировал, а потом исчез.

Прокофий Рогожин застыл с поднесенным ко рту куском. Бессмертный недобро прищурился. Самсонов помрачнел, а унтер Епифанов хотел пустить крепкое словцо, но сдержался и только крякнул. Федор Андреевич пристально поглядел в черные равнодушные глаза Нафтуллы:

– Ты можешь вывести нас отсюда? Я хорошо заплачу тебе за услуги.

Купец отвел взгляд и пожал плечами, как бы выражая сожаление, что вынужден объяснять прописные истины:

– Мне не нужна твой Денис-бала. Мне нужна через горы, к пушту.

«Он идет в Афганистан? – удивился Кутергин. – И хивинцы его не пугают? Почему?»

– Ты не боишься этих? – Он кивнул в сторону песков. – Они ведь могут и тебя повести с веревкой на шее.

– Меня? – искренне удивился Нафтулла. – Меня нет!

– Почему? – не отставал капитан.

Нафтулла опять пожал плечами и отвернулся: он явно не желал продолжать разговор на эту тему и заставить его говорить можно было только силой, угрозами или хитростью. Но кто знает, чего боится этот азиат и как его перехитрить? А силу капитан применять не хотел, опасаясь потерять пусть и ненадежного, но все же союзника.

– Слушай, Нафтулка! – угрожающе начал урядник, но Федор Андреевич дал знак ему замолчать. Бессмертный обиженно поджал губы и, поглаживая ствол винтовки, выразительно поглядел на купца, как бы случайно направив дуло ему в живот.

– Скоро здесь пройдет караван, – ни к кому не обращаясь, тихо сообщил Нафтулла. – Я уйду с ним к перевалам.

– Караван? – оживился Федор Андреевич. – Откуда знаешь? Далеко он отсюда?

– Несколько фарсангов.

Капитан едва сумел скрыть досаду: несколько фарсангов – это все и ничего! На Востоке издревле существовала своя мера пути – фарсанг, в корне отличавшаяся от европейских верст, милей и лье. Если в Европе измеряли расстояние, то люди Востока измеряли количество энергии, затраченной на его преодоление. Поэтому одно и то же расстояние в горах и на равнине имело разное выражение в фарсангах. И каждый караван-баши или мукавим, старшие в караванах, имели собственное представление о фарсанге. Попробуй тут разобрать, когда придет караван? Для азиатов время вообще имело относительное значение: какая разница, днем раньше или днем позже?

– Когда он будет здесь? – продолжал расспросы Федор Андреевич.

– Сегодня. – Нафтулла загадочно улыбнулся.

Последние слова купца заставили русских насторожиться: а ну как сюда пожалуют разбойники похлеще вольных всадников Желтого человека? Здесь можно ожидать чего угодно.

– Что за люди в караване? – Бессмертный выразительно положил палец на спусковой крючок, но Нафтулла сделал вид, что не заметил этого.

– Торговцы. – Он деланно зевнул и предложил выпить чаю: у него еще осталась щепотка заварки. Предложение приняли с благодарностью и, посовещавшись, решили дождаться обещанного каравана – все одно отправляться пешком через пески сущее безумие…

Нафтулла не обманул: солнце еще не успело вскарабкаться в зенит, как в песках показалась большая группа конных в пестрых запыленных одеждах. За ними важно шествовали нагруженные тюками верблюды, трусили усталой рысцой вьючные и заводные лошади. Кутергин насчитал не меньше полусотни верховых и десятка два верблюдов.

– Ну, теперь либо пан, либо пропал, – наблюдая за приближением азиатов, мрачно заметил урядник. – Куда нам тут с двумя патронами.

– Ничо, авось не сожрут, – откликнулся Епифанов, но встревоженно оглянулся на Федора Андреевича. Тот успокаивающе улыбнулся, хотя у самого на душе кошки скребли.

Конные широкой дугой обтекли маленький оазис. Все азиаты имели сабли и ружья. У многих висели за спиной и длинные луки, а у седла болтались колчаны со стрелами. Вид у торговцев был разбойный – бородатые загорелые лица, крепкие плечи и руки. Заметив у колодца незнакомых людей, караванщики начали медленно сжимать кольцо, подъезжая все ближе и ближе. Теперь, даже если и решишься искать спасение в песках, бежать поздно!

Когда всадники подъехали совсем близко, Нафтулла вскочил и закричал что-то непонятное. Тут же вперед выехал средних лет чернобородый азиат в дорогом халате. Нафтулла подбежал к нему, подержал стремя, помогая слезть с седла, и зашептал на ухо, то и дело косясь на русских. Караван-баши важно кивнул в ответ и показал плетью на колодец. Конные спешились, верблюдов подогнали поближе, и началась обычная сутолока, какая бывает у любого водопоя. Никаких враждебных намерений азиаты не проявляли, и русские немного успокоились.

Улучив момент, Федор Андреевич незаметно достал из заветного свертка несколько мелких камушков, зажал их в потном кулаке и попросил Нафтуллу отвести его к караван-баши. Тот сидел под тенью полога и мелкими глотками пил из пиалы холодную воду. Это был рослый чернобородый мужчина с резкими чертами лица, больше похожий на сурового воина, чем на торговца. На коленях у него лежала кривая сабля в оправленных серебром ножнах, а за поясом торчали рукояти пистолетов. Купец низко поклонился ему и произнес несколько фраз на незнакомом Кутергину языке, похожем на фарси.

– Что ты хочешь, урус-тюра? – Караван-баши поднял на русского воспаленные солнцем Карие глаза. Он говорил на арабском. Значит, Нафтулла предупредил его, что Кутергин владеет языком Корана?

– Помощи. Дай мне коней, одежду и немного оружия. Мы хотим уйти из пустыни.

– Пророк велел помогать попавшим в беду. – Караван-баши показал в улыбке крепкие белые зубы. – Но у меня нет лишних коней и оружия. Здесь пески!

– Я готов купить. – Федор Андреевич разжал ладонь: в солнечных лучах ярко сверкнули драгоценные камни. Нафтулла заинтересованно вытянул шею, чтобы лучше видеть.

Жесткие пальцы караван-баши ухватили с ладони Кутергина один из камушков. Осмотрев его со всех сторон, азиат равнодушно бросил:

– Я дам тебе коней и бурдюки с водой. Скажу, где колодцы и где ты найдешь Дениса-бала. Но оружия нет.

– Без него мы не пройдем!

– Э-э, – небрежно отмахнулся караван-баши. Запустив руку в лежавший рядом хурджин, он порылся в нем и подал русскому скомканную темную тряпку – На! Повесьте на палку, и никто вас не тронет: ни хивинцы, ни текинцы, ни киргизцы.

Федор Андреевич отдал азиату камушки и взял тряпку. Развернув ее, он увидел, что это большой черный платок с непонятными зелеными разводами. И такой кусок линялой материи оградит русских от всех напастей?

К удивлению капитана, Нафтулла восхищенно закатил глаза, униженно поклонился тряпке, а потом караван-баши и почтительно начал благодарить его за милость к урусам, попавшим в беду. Что это, хорошо разыгранный спектакль? Но один из подручных азиата уже вел в поводу пять отличных коней под седлами. Тонконогих, поджарых, с маленькими сухими головами на гордо выгнутых шеях.

– Там, – караван-баши показал на северо-запад, – вы встретите своих. Через три дня пути. Держитесь на закат и увидите колодец. Запаситесь водой: больше колодцев не будет. Иди, урус-тюра, пусть тебе сопутствует удача!

Федор Андреевич поблагодарил чернобородого караванщика и отошел. За ним, как привязанный, потащился Нафтулла, льстиво улыбаясь и заискивающе заглядывая в глаза.

– Откуда он знает, где Денисов? – спросил у него Кутергин.

– Знает, знает, – заверил купец. – Не бойся. Иди три дня!

Для пущей убедительности он показал три грязных пальца и засмеялся, но вдруг резко оборвал смех, цепко прихватил Федора Андреевича за руку и, воровато оглянувшись, шепнул:

– Дай мне один такой же камень и я скажу тебе, где слепой шейх и его сын!

Капитан онемел от изумления: откуда Нафтулла может знать это? Наверное, пройдоха просто хочет поживиться и плетет невесть чего, надеясь выцыганить подачку.

– Откуда тебе знать?

– О! – Нафтулла выпучил глаза. – Новости о них принес караван. Заплатишь мне?

– Говори, – кивнул Кутергин. Интересно, что придумал торгаш?

– Ты обешал, – напомнил купец и жарко зашептал: – Сначала их взяли в плен одни люди, но ты побил их. Потом пришли другие и везут слепого через перевал, где пуштуны.

Мысли Федора Андреевича заметались: лжет Нафтулла или нет? Зачем шейха и его сына потащили через горы в Афганистан? Кто их туда везет? Где подаренные Мансур-Халимом книга и шкатулка, где, наконец, бумаги самого капитана? Хорошо бы поскорее найти Денисова и пуститься вместе с ним в погоню за проклятым Желтым человеком – уж кто-кто, а казаки не дадут ему спуску!

В конце концов Кутергин, как русский офицер, просто обязан довести дело до конца и получить обратно карту шейха, книгу и собственные бумаги. На него напали, взяли в плен, бросили в пустыне умирать от жажды – стало быть, враги не считают капитана русского Генерального штаба серьезным противником и думают, что с ним можно поступать как заблагорассудится? Ну нет, господа азиаты, вы глубоко заблуждаетесь!

– Ты ждал этот караван? – Русский пытливо поглядел в глаза Нафтуллы. – И уходишь вместе с ним?

– Да, – подтвердил тот. – Если хочешь, я могу помочь тебе увидеть слепого.

– Лжешь, – презрительно засмеялся Кутергин: купец уже слишком далеко зашел и явно перегнул палку.

– Зачем? – Нафтулла нисколько не обиделся. – Дай два камня, и я приведу тебя к нему. Клянусь!

Такого поворота Федор Андреевич не ожидал. К его удивлению, азиат с готовностью поднял ладони к лицу и, глядя в них, как в раскрытую книгу, нараспев произнес клятву из Корана, нарушить которую для любого мусульманина тяжкий грех.

– Клянусь горою, клянусь писанием, начертанным на развернутом свитке, клянусь населенным домом, клянусь высоким небесным сводом, клянусь взволнованным морем: действительно, казнь от Господа твоего поразит и никто ее не предотвратит. Амен!

– Хорошо, ты получишь один камень, – подумав согласился офицер, – а насчет второго посмотрим.

Нафтулла пожал плечами и молча отошел к своим лошадям, а Федор Андреевич поспешил к казакам и солдатам. Бессмертный уже осмотрел полученных от караван-баши коней и, сдвинув на затылок лохматую папаху, недоуменно крутил головой, удивляясь небывалой щедрости басурман. Кутергин отдал ему черный платок и объяснил, где искать Денисова.

– Ага, – раскинув на руках черно-зеленое знамя, протянул Кузьма. – Слыхал я про такие штуки. Не то басма, не то бадьма называются. Они у азиатов навроде охранной грамоты.

– Нешто тряпка всех распугает? – недоверчиво скривился Прокофий Рогожин.

– А у нас другого путя все одно нет, – отрезал Самсонов. – Кони добрые, добежим, если Бог даст.

Федор Андреевич отозвал в сторонку Бессмертного и рассказал ему о разговоре с Нафтуллой, предложив поскорее отправиться на поиски Денисова, а потом, вместе с ним, пуститься в погоню за разбойниками Желтого человека, уходившими через перевалы в Афганистан. Урядник отнесся к затее офицера скептически:

– Не пойдет Денисов, да и казаки не пойдут. Куда нам? Чуть не тыщу верст махать по чужим-то землям! И чего вам, вашбродь, дался этот слепой старик?

– Карта и книга мне нужны, – объяснил Кутергин. – Ты понимаешь, что значит получить карту почти всей Азии?

И, вдруг решившись, он неожиданно для самого себя выпалил:

– Один пойду! Сговорюсь с караван-баши и пойду! Но карту и книгу добуду!

– Никак голову напекло, вашбродь?! – встревожился Кузьма. – Охолоните малость!

Не слушая его, Федор Андреевич нашел тонкую щепку, заострил ее, развел в пиале немного золы от костра и капнул в нее сока граната, которым угостили русских караванщики. Развернув сверток с камнями, он отложил два для Нафтуллы и, немного подумав, взял еще пяток для себя. На лоскуте шелка он написал щепкой, макая ее в изготовленные чернила, письмо для Матвея Ивановича, одновременно считая его и своим завещанием.

Коротко сообщив о намерении вернуть подарок шейха, Кутергин распорядился продать камни, а вырученные деньги поделить на две половины: первую положить в банк на его имя, а вторую раздать казакам и солдатам, принимавшим участие в экспедиции, не забыв и семьи погибших. Выполнить поручение он просил самого Денисова и унтера Епифанова с помощью коменданта Тученкова.

Камни и лоскут шелка с письмом капитан вручил Бессмертному в присутствии Акима и объяснил им, что он хочет сделать. Урядник и унтер потрясенно молчали. Потом Аким вдруг медленно опустился на колени.

– Федор Андреич! Ваше благородие, Христом Богом молю: не ходи ты с басурманами! Опомнись, глянь кругом!

Вокруг гомонили пестро одетые караванщики. Поодаль на корточках сидел Нафтулла, посасывая тонкую трубочку. Медленно перетирали жвачку верблюды, ржали кони, весело перекликались, наполняя бурдюки, водоносы. А дальше простиралась великая и загадочная пустыня, за которой поднимались снежные горы.

– Пойду! – Кутергин махнул рукой, словно отрубил. – Спаси вас Бог!

Он поочередно расцеловался с Бессмертным, унтером Епифановым, Рогожиным и Самсоновым. Нафтулла наблюдал за этой сценой с равнодушным любопытством. Подойдя к нему, Федор Андреевич сунул в ладонь азиата камушек и предупредил:

– Второй отдам, когда приведешь к старику и его сыну. Они живы?

– Да, – кивнул купец. – Хочешь пойти с караваном? Тебя возьмут, если дашь камень караван-баши.

Он протянул руку, предлагая свои услуги посредника в переговорах, и, немного поколебавшись, капитан положил в нее маленький алмаз. Теперь у него осталось четыре камня.

Нафтулла резво вскочил и побежал к пологу, под которым отдыхал чернобородый. О чем там они шептались, осталось для русского тайной, но, вернувшись, купец подал Кутергину сверток с одеждой: сапоги, халат, рубаха, шаровары и мохнатая папаха. Все новое и чистое.

– Нельзя в этом. – Азиат показал на рваный мундир капитана. – Через час выходим.

– Так скоро?

– Караван-баши спешит, – уклончиво ответил Нафтулла.

Федор Андреевич направился к своим – перед разлукой хотелось в последний раз увидеть родные лица и поговорить на родном языке. Мимо торопливо пробежали несколько азиатов, вскочили в седла и с места приняв в карьер, помчались в пески. Капитан насчитав семь всадников, и каждый из них имел по две заводное лошади. Куда их понесло? Или это передовой дозор охраны каравана? Кстати, ни у кого из басурман Федор Андреевич не увидел винтовки.

Четверо русских уже готовились в дорогу. Платок привязали к сломанной пике и вручили Епифанову. Посылочку Кутергина спрятал за пазухой урядник. Он легко вскочил на коня и выехал первым, держа путь на закат. Проезжая мимо офицера, солдаты и казаки поочередно кланялись ему, но смотрели они уже сурово-отчужденно – в долгой дороге по пустыне им теперь придется рассчитывать только на себя, быстроту коней да оставшиеся два патрона. На линялую черную тряпку с зелеными разводами, привязанную к обломку пики особой надежды не было…

Хивинцы появились во второй половине дня, когда солнце уже начало клониться к закату и тени сильно удлинились. Усталые кони шли шагом, всадников разморило, они изнывали от жары и однообразия пейзажа – глазу русского человека, привычного к лесам, не за что зацепиться среди унылых песков, тянувшихся на многие сотни верст. А ну их совсем, эти пески, скорее бы хоть степь начиналась! Пусть солончаковая, но все же землица!

Подобно стае хищных птиц, басурманы держались в отдалении от жертв и описывали широкие круги, высматривая, как бы половчее ударить, чтобы покончить с делом разом: уже дважды они обламывали зубы и теперь хотели действовать наверняка.

Бессмертный загнал патрон в ствол винтовки. Самсонов вытянул из ножен шашку, а Епифанов поудобнее перехватил обломок древка пики. Безоружный Прокофий Рогожин шептал молитвы и крестился. Он подобрал бы хоть камень, чтобы не оставаться с голыми руками – негоже русскому солдату идти на заклание, аки агнцу, – но где его тут возьмешь, камень-то?

Пристально всматриваясь в колышущееся, как занавес, марево, урядник насчитал семь верховых. Но кто знает, сколько басурман на самом деле обложили скитальцев? Вдруг за пологими барханами прячется еще с десяток или два?

– Ну, держись, православный! – Кузьма прищурился, выискивая цель. – Двоих точно ссажу, а потом как Бог рассудит.

Самсонов привстал на стременах, озирая пески. Хивинцы сужали круги, но приближаться на расстояние ружейного выстрела опасались: меткость казаков была хорошо известна. Упускать добычу им тоже не хотелось – каждый крепкий славянский раб стоил приличных денег.

– Господи, – простонал Рогожин. – Что же это делается-то? Аким, помахай тряпкой! Может, уйдут?

– Держи карман шире, – зло ощерился урядник. Тем не менее рослый Епифанов выпрямился в седле, поднял над головой обломок пики с черным платком, подаренным караван-баши, и начал размахивать им, будто собрался гонять голубей. Честно говоря, он тоже мало верил, что азиаты испугаются куска линялой материи, но утопающий хватается и за соломинку.

И случилось чудо! Хивинцы начали сдерживать лошадей, потом сбились в кучу и остановились в отдалении. Спустя несколько минут басурмане как по команде развернулись и погнали коней за барханы, словно их понесло туда неведомым ветром. Проводив их удивленными взглядами, русские вздохнули с облегчением, все еще не веря в счастливое избавление. Однако хивинцы не вернулись.

– Вот это да! – Бессмертный ошарашенно покрутил головой.

– Получилось, получилось! – Прокофий радовался, как ребенок. По его грязному рябому лицу текли слезы радости, оставляя на пыльных щеках серые дорожки.

– Слава те, Богородица! – широко перекрестился Самсонов,

Епифанов, улыбаясь, как блаженненький, мял и щупал черный платок с зелеными разводами. Он даже зачем-то понюхал тряпку – в его голове никак не укладывалось, в чем заключается ее неведомая сила заставившая басурман отступиться? С виду-то вроде ничего особенного, а поди ж ты!..

Колодец они отыскали на второй день. Хивинцы более не беспокоили, и русские почувствовали себя увереннее, хотя все равно ехали с опаской, не доверяя азиатам. Источник оказался скудным, но воды хватило и людям, и лошадям, жадно цедившим ведро за ведром. Особенных припасов путники не имели: ели то, что досталось от все тех же караванщиков. Пожевав черствых лепешек, вяленого мяса и сушеных фруктов, запили скудную трапезу водой и завалились спать, определив очередность караула.

Последующие два дня пути показались им сплошным тягучим кошмаром – вода кончалась, колодцев на пути не было, солнце прожигало до костей, кони заморились, а кругом тянулись немые и безлюдные пески. Грешным делом, уже начали думать, что коварные басурмане послали их на верную погибель, указав двигаться совсем не в ту сторону, а чтобы продлить мучения, сообщили, где колодец. Чуть было не вернулись к источнику: не пропадать же совсем в гиблой стороне, но к исходу второго дня увидели на дальнем песчаном холме силуэт знакомого всадника.

– Никак Савельев? – моргая воспаленными глазами, прохрипел урядник.

– Хде? – Самсонов приложил ладонь козырьком ко лбу. – Точно, его кобыла! Глянь, пятно на крупе. Эгей!

Он привстал на стременах, сорвал с головы папаху и начал размахивать ею, пытаясь кричать, однако из пересохшего горла вырвался только сиплый стон. И все-таки их заметили.

Меньше чем через час они сидели на кошме перед хорунжим и пили казавшуюся сладкой воду, не имея сил оторваться от нее и сказать хоть слово. Матвей Иванович нервно теребил сивую бороду на почерневшем лице и ждал, пока страдальцы утолят жажду. Наконец, он не выдержал:

– Где Федор Андреевич? Живой?

Бессмертный с трудом оторвался от пиалы с водой и поднял на Денисова слезящиеся глаза:

– Живой… Вот, передал. – Он выташил из-за пазухи сверточек, перетянутый тонкой цепочкой, и подал хорунжему. – Письмо там.

– Сам-то он где?

– С караваном к афганцам пошел, – тяжело вздохнул Аким.

– Ошалел, что ли? – вскинулся Матвей Иванович. – Какой еще караван? Зачем пошел? Не могли удержать?

– Нафтулка тама крутился. – Урядник сокрушенно опустил голову, успевшую зарасти волосами за время скитаний. – Небось, он его и подбил. Капитан сказал, что хочет достать подарок слепого старика: карта ему нужна! А нам приказал до тебя подаваться.

– Черт знает что! – Денисов с остервенением рванул цепочку, ее звенья лопнули под сильными пальцами, и на кошму посыпались драгоценные камни, радужными искрами вспыхивая в солнечном свете. Хорунжий обалдело уставился на них, потом собрал в кучку и пробежал глазами каракули на шелке.

– В догон бы за ним? – робко предложил Епифанов.

– Поздно. – Матвей Иванович смял лоскут шелка и зажал его в кулаке. – Караван, думаю, уже к перевалам дотянулся. Не достанем мы их! Молиться теперь остается за раба Божия Федора…

Федор Андреевич наблюдал, как азиаты прилаживали поклажу на верблюдов, собираясь вновь идти в пустыню, всякий раз менявшуюся от постоянного жгучего дыхания ветра-гармсиля. Его название он узнал от Нафтуллы: после ухода русских тот постоянно вертелся около капитана, ни на минуту не оставляя его одного.

– Мы пойдем там, где нет вода, – полуприкрыв глаза, вещал купец. – Курды гонят овец через перевалы, а красные волки пьют овечью кровь, потому что нет вода.

Погонщики сноровисто приторачивали неперетирающейся шерстяной веревкой бочонки с водой по обеим сторонам верблюжьего горба. Бочонки – особенной формы: плоские и продолговатые, сделанные из легких и прочных, как сталь, тутовых дощечек. Движения рук азиатов – легкие и точные: стоит только одному узлу веревки ослабнуть в долгой дороге, как произойдет страшная беда, и кому-то придется заплатить жизнью за небрежность.

Подошел чернобородый караван-баши и протянул русскому гроздь янтарно-розового винограда – в пустыне это царское угощение и знак великого благорасположения.

– Санолу, – показав на виноград, объяснил мукавим. Потом ткнул себя пальцем в грудь. – Сеид! Я тороплюсь, и мы пойдем очень быстро. Ты умеешь хорошо держаться в седле?

– Да, – кивнул капитан и попробовал виноград. Его вкус оказался великолепным.

– Хорошо. – улыбнулся Сеид. – Нафтулла поможет тебе.

Погонщики закончили увязывать поклажу и погнали верблюдов в пески. К удивлению Федора Андреевича, казавшиеся крайне медлительными животные побежали рысцой. Караванщики седлали коней и гортанно перекликались, осматривая оружие. Офицер переоделся и тоже стал почти неотличим от азиатов – лохматый тельфек, халат, сапоги, заросшие щетиной щеки на загорелом лице. Выдать его могли только светлые славянские глаза, но кому выдавать, если окружающие и так прекрасно знали, кто он?

Сеид первым прыгнул в седло и встал во главе колонны всадников. Кутергин и Нафтулла оказались ближе к хвосту. Тронулись.

«Господи, помоги!» – подумал Федор Андреевич. Перекреститься он не решился, не желая лишний раз напоминать попутчикам, что он гяур – неверный и проклятая христианская тварь, которая все еще жива только благодаря милости Аллаха и караван-баши Сеида.

Шли действительно быстро. Часто меняли коней и делали короткие, редкие привалы. Через несколько дней на горизонте выросли снежные вершины гор и потянуло долгожданной прохладой. Может быть. Сеид торопился, чтобы поскорее миновать знойные пески?

Как и обещал караван-баши, Нафтулла постоянно находился рядом с капитаном: помогал менять коней, приносил на приналах пищу и воду, учтиво держал стремя, когда Кутергин садился в седло, – и все с улыбкой, поклонами, заискивающе заглядывая в глаза. Несколько раз Федор Андреевич пытался вызвать азиата на откровенность, но тот ловко уходил в сторону и начинал рассказывать бесконечные и путаные истории о духах великих гор, подстерегающих путников на перевалах и у пропастей, о тайнах Хозяина жизни, в которого верили горные племена, так и не принявшие ислам, или пускался в рассуждения о выгодах торговли разным товаром. Если о духах гор и Хозяине жизни русский еще слушал с интересом, то тема торговли его нисколько не занимала. Однако купца это не смущало, и он увлеченно разглагольствовал:

– Знаешь, как катают кошму? В ковре! На него ровным слоем кладут шерсть и поливают кипятком. Сильный мужчина должен надеть толстые кожаные налокотники и катать ковер по круглым камням, время от времени поливая кипятком. Тогда кошма быстрее сваляется и станет очень прочной.

При этом он безбожно коверкал русские слова, и Федор Андреевич иногда с превеликим трудом понимал собеседника. Однажды, когда они уже находились в предгорьях, капитан попробовал застать Нафтуллу врасплох и прямо спросил:

– Зачем ты помогаешь мне?

– Э-э? – Купец словно поперхнулся, но почти сразу ответил: – Ты богатый человек, урус-тюра! Я знаю, Масымхан хочет сосватать тебе свою дочь, а Масымхан никогда не отдаст ее нищему. Сеид очень доволен твоими камнями, и я доволен. Ты щедро заплатишь мне за помощь. Как же не стараться?

– Ошибаешься, – усмехнулся Федор Андреевич. – Я не так богат, как ты думаешь. На родине я обычный человек среднего достатка.

– Не прибедняйся, – шутливо погрозил ему пальцем Нафтулла. – Нищие не таскают с собой пригоршни драгоценных камней и уж тем более никогда не отдадут их, чтобы выкупить свободу своих слуг!

– И все-таки ты ошибаешься, – повторил капитан. Но стоит ли объяснять, откуда взялись драгоценные камни и почему он легко расстался с ними? Пожалуй, нет. А вот подумать, как сохранить оставшиеся алмазы, чтобы не лишиться их, просто необходимо.

– Ладно. – Нафтулла беспечно рассмеялся – Пусть так. Дай мне еще один камень, и будем в расчете.

– А потом, – не отставал русский, – когда у меня не останется камней, ты поможешь?

– Конечно, – легко пообещал азиат.– Отчего не помочь? Помощь – тот же товар, урус-тюра! Сегодня я помогу тебе, а завтра наступит день, когда ты поможешь мне.

Больше они к этой теме не возвращались, но мысль о том, как надежно спрятать алмазы, прочно засела в голове Кутергина.

Дорога забирала все круче в горы, кони выбивались из сил. Нафтулла однажды вскользь заметил, что они за неделю проделали путь, на который обычно уходит больше двух недель. Куда же так торопился Сеид, ведь жаркая пустыня давно осталась позади? Даже верблюды с поклажей давно отстали! Что его заставляет насмерть загонять лошадей и принуждать людей чуть ли не сутки напролет качаться в седлах?

Неожиданно бешеная гонка кончилась: на одном из коротких привалов к лагерю Сеида прискакали несколько всадников. Они поговорили с караван-баши и уехали, а Сеид вдруг распорядился расседлать лошадей, добыть свежего мяса, сварить горячую похлебку и отдыхать. Откуда ни возьмись пригнали баранов, зарезали их, освежевали и вскоре над биваком поплыл дразнящий запах испеченного на углях мяса. Федор Андреевич терялся в догадках: отчего вдруг столь резкая перемена? Какие вести получил Сеид? Судя по всему, хорошие – с лица караван-баши не сходила веселая улыбка.

– Почему стоим? – поинтересовался капитан у Нафтуллы.

– На все воля Аллаха! – Купец набожно закатил глаза.

– Не знаешь, – констатировал Кутергин. – Ладно, спрошу у Сеида.

– Не надо, – очень серьезно посоветовал азиат. – Он не любит, когда суют нос в его дела, и может сильно рассердиться. Тогда я не обещаю устроить встречу со слепым.

– Хорошо, – согласился Федор Андреевич. – Но когда я увижу старика? Надеюсь, это мои дела, а не Сеида?

– На все воля Аллаха! – засмеялся Нафтулла и, оборвав смех, добавил: – Увидишь, наберись терпения, осталось несколько дней.

– Хорошо, – повторил русский. – Я подожду.

После дня отдыха начали подниматься к перевалу. Ощутимо похолодало, кое-где лежали небольшие сугробы снега, и капитан обрадовался им, словно привету из далекой,’милой сердцу Москвы или Петербурга. Как невообразимо далеки сейчас строгий и прекрасный Санкт-Петербург, как в зеркало смотрящийся в серые воды Невы и каналов, Александро-Невская лавра с тенистыми аллеями и ухоженными могилками пантеонов, широкий Невский, стрелой летящий от лавры к центру города. И Москва, с ее шумными ярмарками, малиновым перезвоном колоколов, древним Кремлем, горбатыми улочками и кривыми переулками. Бог мой, в какие дикие края занесло русского человека! Кажется, отдал бы половину жизни, чтобы сейчас месить сапогами непролазную грязь родных российских дорог, а не взбираться по горным тропам к перевалу вместе с караванщиками Сеида и льстиво-хитрым Нафтуллой.

Чем выше забирались в горы, тем больше становилось снега. Холодный ветер обжигал лицо, пронизывал до костей. А на ярко-синем небе сияло слепящее солнце – его лучи отражались в мириадах сухих и колких снежинок, вспыхивали в них разноцветьем огней и больно слепили глаза. Караванщики достали из хурджинов пушистые пучки конских волос и приладили их под шапки, как паранджу, опустив на лица. Нафтулла дал пучок волос Федору Андреевичу и показал, как его закрепить. Теперь слепящий свет солнца не так досаждал. Лошадям завязали глаза, и они стали вести себя спокойнее.

На гребне перевала разбойно посвистывал ветер, дочиста вылизывая камни от снега. Солнце казалось косматым, его окружал радужный ореол. На обочине тропы высилась пирамида из камней, украшенная воткнутыми в щели палками с разноцветными ленточками. У ее подножия лежало несколько выбеленных ветрами лошадиных и овечьих черепов.

– Так надо, – перехватив заинтересованный взгляд капитана, объяснил Нафтулла. – Это подарки духам гор.

Видимо, Сеид и его люди в духов гор не верили– они равнодушно проехали мимо груды камней но купец не слезая с седла, бросил к подножию пирамиды какую-то мелкую вещицу (Нафтулла старался сохранять хорошие отношения со всеми богами и духами).

Перевалили на другую сторону хребта и спустились туда, где не было снега. Устроили привал. Пучки конских волос исчезли в хурджинах, караванщики заметно повеселели. Капитан решил напомнить купцу о данном им обещании:

– Когда я увижу слепца?

– Завтра, – не задумываясь ответил Нафтулла. – Самое позднее – послезавтра. Все зависит от дороги.

– Но ведь его увез Желтый человек, – не выдержал Кутергин. – Значит, ты заодно с разбойниками?

– Э-э, – купец слегка поморщился, словно сожалея, что приходится тратить время на пустые слова. – Все в руках Аллаха! Все в жизни переменчиво и подчинено ему одному. Ты хочешь увидеть слепого и готов заплатить за это? Значит, ты его увидишь. Я же поклялся!

Федор Андреевич прекратил разговор: по опыту он уже знал, что получить от Нафтуллы вразумительные объяснения – пустая затея. Насчет завтрашнего дня азиат, конечно, обманывает, но прибытия на место действительно стоит ожидать в ближайшее время. Ладно, и то хорошо.

Через два дня они спустились в долину и вновь начали подниматься в горы, петляя по узкой дороге, ведущей неизвестно куда. Ехавший рядом Нафтулла дернул Кутергина за рукав халата и показал плетью наверх:

– Там ты увидишь слепца. Мое слово крепко. Давай камень!

Федор Андреевич поднял голову: на краю пропасти, как ласточкино гнездо, прилепилось несколько каменных строений. Такие же домики с плоскими крышами, террасами, поднимавшимися к громадам скал, и сторожевые башенки ему доводилось не раз видеть на Кавказе. Неясное, тоскливое предчувствие сжато сердце Кутергина – неужели в этих убогих хижинах его ждет встреча с Мансур-Халимом и Али-Резой? Как они очутились среди гор? Кто их окружает – друзья или враги? Капитан прекрасно помнил, сколь хладнокровно и жестоко расправлялся Мирт с пленниками, и не желал вновь очутиться в его руках.

– Я дам тебе алмаз, когда увижу старика и поговорю с ним, – твердо ответил Кутергин.

– Будь по-твоему, – разочарованно вздохнул Нафтулла.

Федор Андреевич незаметно сунул руку за пазуху и нащупал маленький узелок, который висел на шее вместе с нательным крестом. Конец путешествия близок, а он до сей поры так и не придумал, как скрыть камни от чужих глаз и рук. Конечно, у него не знаменитый «Санси», подаренный известным богачом Павлом Демидовым императору Николаю в день именин. Тот бриллиант стоил полмиллиона рублей – громадные деньги, и по сравнению с ним алмазы капитана просто копеечные, но они его единственное богатство на чужбине!

Впрочем, кажется, у «Санси» своя любопытная история? Сначала он принадлежал бургундскому герцогу Карлу Смелому, который погиб в битве при Нанси, сражаясь против войск французского короля Людовика XI. Безвестный солдат нашел после битвы алмаз грушевидной формы и, не зная истинной цены находки, продал его за один гульден монаху, а деньги тут же пропил в палатке маркитантов. Монах оказался хитрее и предприимчивей: он перепродал камень португальскому королю Антону за кругленькую сумму. Антон очень любил бриллиант, но, оказавшись в тяжелом финансовом положении, отдал его в уплату крупного долга. Камень повез кредиторам доверенный слуга, однако он угодил в лапы разбойников и погиб, а бриллиант исчез. Король настолько верил слуге, что не сомневался в его честности: он приказал отыскать тело погибшего и вскрыть его. И камень нашелся в желудке преданного слуги. Потом алмазом владели английские и французские короли, пока его не откупил Демидов.

«Попробовать, по примеру королевского слуги, проглотить алмазы? Пожалуй, это выход из положения. А камень для уплаты Нафтулле за услуги стоит оставить. Мало ли какие неожиданности подстерегают в горном гнезде?»

Офицер тайком развязал узелок и на ощупь пересчитал камушки: все на месте. Он зажал их в кулаке, поднес руку ко рту и сунул алмазы под язык. Кажется, никто не обратил внимания на его действия? Тем лучше. Ворочая языком, Федор Андреевич начал один за другим глотать камни – они проскакивали в горло удивительно легко. Наконец, под языком остался только один камень, предназначенный Нафтулле. Теперь на некоторое время сам Кутергин стал ходячим хранителем алмазов, и отнять их можно было, лишь вспоров живот. От этаких мыслей он невольно поежился, но что уж тут, когда дело сделано?

Тем временем дорога забирала все круче в гору, и вскоре отряд оказался перед воротами высокогорного селения. Сеида и его людей здесь ждали – створки со скрипом распахнулись, и всадники въехали на тесную площадку, со всех сторон окруженную строениями. На плоских крышах сидели до глаз закутанные в черное женщины, по лестницам шныряли любопытные ребятишки – черноглазые, чумазые, смуглые. Громко лаяли сидевшие на привязи собаки незнакомой Кутергину породы: мохнатые, с длинными ушами и вытянутыми, как у борзых, мордами. Встречать приехавших высыпали пестро одетые вооруженные мужчины – все, как один, с бородами и в странных войлочных шапках.

С любопытством осматриваясь, Федор Андреевич не заметил, как Нафтулла куда-то исчез, а вместо него рядом с русским оказались несколько джигитов Сеида. Один из них ловко выхватил из-за пояса капитана трофейный кинжал. Сильные руки схватили Кутергина и грубо сдернули с седла. Он рванулся, но джигиты держали крепко. Подъехал чернобородый Сеид и, ухмыляясь, спросил:

– Ты хотел увидеть слепого шейха?

Капитан не ответил. Он поискал глазами Нафтуллу: тот уже спешился и стоял поодаль, нарочно повернувшись к русскому спиной.

– Нафтулла! – закричал Федор Андреевич. – Такова цена твоей клятвы?

Нукеры Сеида захохотали. Они больно вывернули капитану руки и потащили его к каменной лестнице. Заставили подняться по ступеням и поволокли по темным запутанным переходам большого дома. Кутергину казалось, что он очутился в преисподней: в нишах и по углам мелькали неясные черные тени, местами мрак разрывал слабый свет масляных светильников, пахло гарью и eдким дымом первобытных очагов, где-то бубнили непонятные голоса – то ли читали заупокойную молитву то ли кого-то проклинали.

Русского поставили у двери, охраняемой двумя мрачными, свирепого вида стражами с саблями. Дверь распахнулась. Федор Андреевич получил крепкий пинок и полетел в неизвестность…

Страх подгонял отца Франциска. Он и прежде замечал: в опасных ситуациях страх оказывал на него удивительное действие – не парализующее, как на некоторых, а, наоборот, заставляя мозг лихорадочно работать в поисках спасения. Даже не заходя домой, падре кинулся на почтовую станцию, но там ждала неудача. Служитель уныло сообщил, что ближайший и последний на сегодня дилижанс отправится лишь поздно ночью. Так долго ждать отец Франциск не мог. Во-первых, ему позарез нужно немедленно убраться из города, чтобы обезопасить собственную жизнь, а во-вторых, он должен срочно предупредить благодетелей о грозящей Лючии опасности. Написать и отправить письмо? Ерунда, оно наверняка опоздает! Лучше все сделать самому.

Куда теперь, что придумать? Священник вышел на улицу и остановился. Темная сутана и широкополая шляпа делали его почти незаметным в сумраке, но не будешь же торчать здесь ночь напролет? О Святая Мадонна, помоги своему недостойному и грешному слуге! Услышав тарахтенье колес, отец Франциск насторожился. На площадь перед почтовой станцией выехала большая карета с дородным кучером и лакеем на козлах. Четверка сытых вороных коней легко тянула лакированный экипаж.

– Как нам проехать на Турин? – спросил кучер. Решение созрело молниеносно. Священник вышел на свет и рывком распахнул дверцу кареты. Увидев служителя Церкви, сидевший внутри элегантный седой господин недоуменно поднял брови.

– Вы едете в Турин? – Падре влез в салон и захлопнул за собой дверцу. Усевшись напротив седого господина, он благословил его и как ни в чем не бывало сообщил: – Я еду с вами! Дело касается жизни и смерти. Поверьте, это очень важно. Заодно я покажу дорогу.

Седой, господин весело рассмеялся и открыл маленькое окошечко, прорезанное в стенке кареты.

– Скажите кучеру, куда ехать. – Его итальянский отличался странным акцентом.

– Я настоятель здешнего храма, отец Франциск, – представился священник, когда карета тронулась. – Дело действительно не терпит отлагательства, а ждать почтового дилижанса слишком долго. Я готов заплатить вам, синьор.

– Это лишнее. – Седой господин пренебрежительно отмахнулся. – Я не нуждаюсь в деньгах. Мне значительно важнее развеять скуку. Вы хотите поехать до Турина?

– Если ваша милость окажет мне такую честь.

– Прекрасно! – Седой господин откинулся на шелковую подушку сиденья. – Меня зовут Руф Хэли Эммерсон. Можете называть меня просто Руф. Я приехал из Америки посмотреть на те места, где когда-то жили мои предки-викинги. И вообще увидеть древние центры цивилизации. Говорят, достаточно побывать в трех городах – Риме, Константинополе и Париже, а все остальное просто их подобие. В Париже я уже был, теперь направляюсь в Рим, а оттуда в столицу турок. Надеюсь, мне удастся получить аудиенцию у Папы и осмотреть дворец падишаха османов.

– О! – Священник удивленно покачал головой, услышав о планах заокеанского гостя.

– Да. – Эммерсон предложил сигару, но отец Франциск не курил. Тогда Руф закурил сам и продолжил: – У нас идет война, а я презираю это занятие. Лучше путешествовать по Европе.

– Синьор – католик? – осторожно уточнил Франциск.

– Я? – Американец ненадолго задумался. – Наверное… Хотя я скорее протестант. Впрочем, это не имеет никакого значения. Важно, носишь ли ты Бога в душе!

– Конечно, конечно, – согласился падре, хотя придерживался несколько иного мнения. Однако затевать богословский диспут ему не хотелось: кто знает, как отреагирует Руф на возражения? – А на чьей стороне ваше сердце, синьор? Кому вы больше сочувствуете: южанам или северянам?

– А никому, – выпустив густой клуб табачного дыма, усмехнулся Эммерсон. – Каждый волен жить как ему хочется.

Он небрежно стряхнул пепел на свои брюки и пустился в рассуждения о природе человека и социальном устройстве общества, мимоходом сообщив, что специально учил итальянский и латынь, дабы читать в подлиннике Данте и Макиавелли. Отец Франциск не прерывал Руфа и лишь согласно кивал: он уже понял, что богатый потомок викингов не нуждался в собеседнике – он нуждался в слушателе…

До Турина доехали без происшествий. Останавливаясь для отдыха, Эммерсон занимал лучшие номера в деревенских гостиницах, и трактирщики сбивались с ног, стараясь угодить щедрому клиенту: Руф требовал подавать самые изысканные блюда – нежную форель, петуха в белом вине или дичь с трюфелями. Спиртного он почти не употреблял: так, лениво обмакнет бисквит в бокал с темным вином, и все. Зато много курил, и вскоре сутана отца Франциска насквозь провоняла крепким сигарным духом. Потомок викингов отчего-то проникся доверием к провинциальному священнику и не желал расставаться с ним ни на минуту. Он и слышать не хотел о том, чтобы падре пересел на дилижанс.

Отец Франциск быстро научился не слушать разглагольствований американца, хмелевшего без вина от собственных речей: Руф увлеченно рассуждал о чем угодно, начиная с древней истории и кончая проблемами разведения свиней. Это не самое страшное, можно и потерпеть в виде своеобразной платы за путешествие с небывалым комфортом и удивительной скоростью – куда там почтовым дилижансам до лошадей Эммерсона!

В Турине экспансивный Руф неожиданно предложил отцу Франциску бросить все дела и отправиться с ним дальше, в Рим.

– Мы почти сроднились, – попыхивал сигарой американец. – Плюньте на мелкие заботы! Поехали в гости к вашему Папе. Заодно подскажете, кому заплатить, чтобы он побыстрее меня принял.

– Я крайне признателен вам, синьор, но мне нужно ехать в другую сторону, – отказался Франциск.

Поблагодарив Эммерсона, он расстался с ним и кинулся узнать, где здесь почтовая станция и когда отбывает ближайший дилижанс на Парму. Шагая по улицам, священник никак не мог отделаться от ощущения, что кто-то пристально смотрит ему в спину. Обсрнушнись, падре похолодел от ужаса: буквально в трех десятках шагов от него стоял незнакомец, приходивший за адресом Лючии! Небрежно помахивая тростью он показывал ею на священника и что-то говорил двоим мужчинам. Улица была почти, пустынной, только вдалеке мелькали прохожие, и, как назло, поблизости ни одного полицейского. Оставалось лишь спасаться бегством!

Отец Франциск подобрал полы сутаны и кинулся по улице, надеясь отыскать хоть какое-нибудь убежище или встретить стража порядка. Как убийце удалось выследить его? Липкая испарина страха выступила на лбу – слишком свежа еще память о дубинке, грозившей сломать шею. Тогда чудом удалось вырваться, а теперь – долго ли он сможет бежать наперегонки со смертью, долго ли выдержат его сердце и отяжелевшие ноги?

Добежав до перекрестка, падре затравленно огляделся. Проклятье! И здесь ни одного полицейского. Когда не нужно, они всегда мозолят глаза и настырно лезут в чужие дела, но как только в них действительно возникает нужда, блюстители порядка имеют свойство испаряться, словно призраки перед рассветом. На углу сидела с корзиной девчонка-цветочница, но что от нее проку? Забежать в кондитерскую на другой стороне маленькой площади или в галантерейную лавку? Но захотят ли их хозяева связываться с бандитами и рисковать своей шкурой? А топот погони все ближе и ближе, он бил по ушам, как глухой рокот барабанов, сопровождаюших осужденного на эшафот. Боже, что же делать?

Собрав остатки сил, отец Франциск побежал дальше, задыхаясь и обливаясь потом. Мелькнула шальная мысль – остановиться и будь что будет, но падре вспомнил о Лючии: ведь он уже указал врагам путь к воротам монастыря, в котором скрывается девушка. Если сейчас священник исчезнет или будет убит, кто предупредит о грозящей опасности?

Наугад свернув в тихий переулок, он понял: здесь ему пришел конец! Глупец! Следовало выбирать шумные, многолюдные улицы, где убийцы не решатся напасть, но он сам загнал себя в западню – переулок кончался тупиком: поперек проезжей части тянулась высокая и крепкая каменная стена! В отчаянии он рванулся вперед и вдруг увидел: в стене приоткрыта калитка. Юркнув в нее, отец Франциск очутился в ухоженном дворике с клумбами ярких цветов и аккуратными дорожками. Одна из них вела к дверям храма. Церковь! Вот его спасение, они не посмеют убить его там!

«Еше как посмеют, – остановил он себя. – Что им Бог, если они служат дьяволу!»

Он торопливо поднялся по ступеням, как бы вручая свою судьбу Всевышнему. Очутившись под сводами храма, падре снял шляпу и прижал ее к бурно вздымавшейся груди, пытаясь умерить бешеное биение сердца. После яркого света улицы в храме показалось сумрачно, и он почти ощупью, пока глаза не привыкли к полумраку, стал пробираться между рядов скамей, на которых сидели немногочисленные прихожане, – утренняя месса уже закончилась.

Неожиданно внимание священника привлекла группа мужчин. Один, с львиной гривой седых волос, сидел впереди, а на задней скамье, положив шляпы на колени, устроились четверо широкоплечих молодых людей, явно томившихся вынужденным бездельем. Как раз в этот момент седовласый мужчина встал, и падре, боясь ошибиться и поверить в невероятную удачу, неуверенно окликнул его:

– Синьор Лоренцо?!

Седовласый обернулся и, увидев священника, испуганно отшатнулся, осенив себя крестным знамением.

– Франциск? – Голос его предательски дрогнул. – Вы… живы?

– Господь с вами, синьор, что вы говорите? – Падре вытер платком градом катившийся со лба пот.

– Фу… – Кажется, этот жест убедил синьора Лоренцо в реальности происходящего. Он облегченно вздохнул и попытался улыбнуться. – Простите, но… я ехал на ваши похороны! Мне сообщили, что вы скоропостижно скончались.

На мгновение священник онемел от изумления, но, услышав, как негромко хлопнула дверь храма, кинулся к синьору Лоренцо и вцепился в его руку – вдруг это вошли бандиты?

– Синьор, я жив! Ко мне приходили за адресом монастыря, где находится Лючия. Чуть не убили, но я сумел бежать, – торопливо глотая слова, зашептал Франциск, пытаясь дотянуться губами до уха Лоренцо, который был выше его почти на голову. – Они меня выследили даже здесь…

– Лючия? – Седовласый синьор сделал знак ожидавшим в стороне молодым людям. Они подошли и взяли собеседников в живое кольцо.

– Я бросил все, чтобы поскорее предупредить вас, и, на счастье, встретил на половине пути, – продолжил отец Франциск.

– Вот как? – Синьор Лоренцо взял его под руку и повел к выходу. – Не волнуйтесь, со мной вас никто не осмелится тронуть. Кто приходил за адресом, когда?

– Несколько дней назад заявился совершенно незнакомый господин, судя по выговору, француз. – Священник немного отдышался и.успокоился. Главное он успел предупредить синьора Лоренцо.

– Пойдемте, нельзя терять времени, – забеспокоился синьор Лореннцо. – Вы говорите, он преследовал вас и здесь, в Турине?

– Да, только что.

Когда отец Франциск вместе с синьором Лоренцо и его охраной миновали пустой садик при храме и вышли в калитку, в переулке не было ни души…

Мсье Фиш перекатил сигару из одного угла рта в другой, мрачно поглядел вслед отцу Франциску, удалявшемуся в компании синьора Лоренцо и его охраны. Нотариус зло выругался, выплюнул окурок на мостовую и обернулся к понуро стоявшему рядом Шарлю:

– Ты стал нерасторопен, мой милый! Неужели трудно всадить попику пулю в спину?

– Да? – взорвался Рико. – Кто знал, что они встретятся? Я думал, святоша сам отдаст концы, когда маленько побегает. Еще бы немного, и…

– Ладно! – Эммануэль примирительно похлопал его по плечу. – Это я послал Лоренцо письмо с сообщением о смерти попика, чтобы выманить его из родового гнезда. Действительно, кто знал, что случай сведет их в Турине?

– Теперь он ему все скажет, – заключил Шарль. – Неужели придется убирать обоих?

– Торопишься, – усмехнулся Фиш. – Лучше пошли одного из ребят поглядеть, куда они направились. И пусть немедленно даст знать, где их пристанище.

Один из приятелей Шарля поплелся за уходившими. Нотариус взял Рико под руку и потянул его в другуюсторону:

– Мне опять придется выручить тебя, но учти: я делаю это в последний раз. Пошли!

– Куда? – буркнул Рико.

– В полицию, – с милой улыбкой ответил нотариус.

– Нет туда я не ходок, – уперся Шарль, а его подручный поглядел на мсье Фиша как на полоумного, словно он предлагал взобраться на самую высокую колокольню и прыгнуть оттуда вниз головой.

– Тогда проводите меня и подождите на улице, – решил Эммануэль.

В конце концов у каждого свои причины встречаться или не встречаться с полицией. Конечно, мало кто питает любовь к блюстителям закона, особенно такие личности, как Рико и его приятели, но надо честно признать: иногда и полицейские бывают очень полезны…

Лоренцо и его охрана занимали половину этажа в отеле «Венеция». Поднявшись в свои апартаменты, синьор предложил отцу Франциску располагаться в креслах и попросил рассказать все по порядку, не упуская мельчайших подробностей, но в этот момент в двери требовательно постучали и грубый голос потребовал:

– Именем закона! Откройте!

Синьор Лоренцо недоуменно пожал плечами и приказал охраннику открыть. Едва дверь отворилась, в комнату, гремя саблей и звякая шпорами, ввалился жандармский офицер. С ним вошли несколько солдат с ружьями и полицейские в штатском. Из-за плеча офицера выглядывал встревоженный хозяин гостиницы. Полицейские тут же начали шнырять по комнатам.

– Что такое? – Лоренцо сердито посмотрел на жандарма. – По какому праву вы ворвались сюда? Потрудитесь объясниться и оставьте нас в покое.

Офицер расправил пышные усы, положил руку на эфес сабли и заявил:

– Я имею приказ задержать всех присутствующих здесь и доставить в жандармерию. Во избежание недоразумений, прошу господ сдать оружие, если оно у вас имеется.

– Сумасшедший дом! – Лоренцо развел руками. – Вы можете сказать, в чем нас обвиняют? Кто вообще отдал такой вздорный приказ?

– Давайте не будем зря терять время, синьор, – миролюбиво предложил жандарм. – У меня есть и другой приказ: в случае неповиновения или оказания сопротивления доставить вас силой.

– Хорошо, я вижу, нам придется подчиниться. Надеюсь, недоразумение скоро выяснится.

Синьор Лоренцо встал и направился к дверям. На секунду задержавшись, он обернулся к офицеру:

– Вы хотя бы не поведете нас по городу под конвоем, как каторжников?

– Что вы! – Жандарм позволил себе улыбнуться. – Внизу ждут экипажи. Прошу!..

Устроившись за столиком в кофейне напротив отеля «Венеция», мсье Фиш потягивал из стакана вино и наблюдал, как задержанных рассаживали по экипажам. На запятках встали солдаты, жандармский офицер сел в одну коляску с отцом Франциском и синьором Лоренцо. Экипажи тронулись.

Эммануэль достал сигару, аккуратно обрезал кончик, сунул ее в рот и с удовольствием раскурил – дело сделано. Начальник жандармерии получил кругленькую сумму и обещал задержать священника и синьора Лоренцо минимум на три дня. А это пропасть времени! За три дня можно успеть многое, если не сидеть сложа руки и не ловить ворон, как Рико. Кстати, с ним еще нужно разобраться: что-то приятель стал слишком часто прикладываться к бутылке и давать осечку за осечкой. Раньше за ним такого не водилось.

Сейчас попика и гордого синьора привезут в жандармерию, рассадят по разным арестантским комнатам и заставят ждать, мучительно терзаясь неизвестностью. Пусть себе, лишь бы не выпустили раньше оговоренного срока. А когда бедняги вновь окажутся на свободе, им останется только искать ветра в поле! Об этом нотариус позаботится сам, не доверяя никому, и в особенности Шарлю…

Мирадор с трудом дождался конца путешествия – невыносимая жара и качка порядком измотали его, поэтому он вздохнул с облегчением, когда, рассекая форштевнем сине-зеленые волны, корабль под португальским флагом медленно вошел в бухту одного из портов британской Индии и пришвартовался у причала.

Как только капитан завершил все необходимые формальности с властями, пассажир немедленно сошел на берег. Он ступил на землю далекой сказочной страны, раскинувшейся чуть ли не на половину континента – от снежных гор на севере до теплого океана на юге. Однако экзотические красоты мало интересовали господина Мирадора. Его светлые глаза равнодушно скользили по лицам индусов-носильщиков, бегавших с мешками на плечах по сходням, по пышной тропической растительности и причудливым зданиям храмов. Видимо, он прекрасно знал, куда нужно идти, и смело углубился в лабиринт улочек, разбегавшихся в разные стороны от порта.

Вскоре он очутился в европейской части города, где жили чиновники колониальной администрации, военные, негоцианты. Отыскав красивый белый дом, окруженный садом, господин Мирадор смело вошел в ворота и по широкой аллее направился к парадному подъезду. Там его встретил слуга-индус, одетый во все белое.

– Ты понимаешь по-английски? – спросил гость.

– Да, сахиб.

– Отнеси это хозяину. – Мирадор подал слуге визитную карточку.

Тот с поклоном принял ее и, неслышно ступая, удалился. Миновав анфиладу комнат, он отыскал мажордома – пожилого индуса с поседевшей бородой – и передал карточку ему. Мажордом поднялся на второй этаж, взял серебряный поднос, положил на него карточку и постучался в двери кабинета хозяина. Получив разрешение войти, он согнулся в поклоне и на вытянутых руках подал господину поднос с карточкой. Взглянув на нее, хозяин приказал:

– Немедленно проси!

Мажордом заторопился обратно. У лестницы на первый этаж его ждал мальчик-слуга.

– Скажи Мунне, что у нас важный гость, – шепнул ему мажордом.

Мальчик побежал на половину слуг и отыскал там поджарого, мускулистого юношу, всю одежду которого составляла грязная набедренная повязка, – Мунна помогал поддерживать огонь в кухонных плитах Услышав о важном госте, Мунна незаметно отлучился шмыгнул в дверь, которой пользовались горничные, и тихонько поднялся по лестнице черного хода к чердаку. Там он ловко вскарабкался на балку и пополз по ней, пока не достиг потайного лаза в потолке, о котором знали всего несколько туземных слуг.

Осторожно сдвинув крышку, Мунна змеей скользнул в лаз и пробрался туда, где светлым пятном выделялся стеклянный плафон потолка библиотеки, – именно в ней хозяин обычно вел самые важные разговоры. Пространство между потолками комнат и чердачным перекрытием было настолько мало, что Мунна не мог даже поднять голову: извиваясь ужом, он втиснулся на узенький карниз, поддерживавший решетку с расписными стеклами плафонов, и затаился, весь обратившись в слух…

Господина Мирадора проводили в библиотеку, где его ждал хозяин дома – пожилой, но еще сохранявший военную выправку человек, с аккуратно подстриженной бородкой и усами на загорелом лице.

– Рад видеть вас, брат! – Он усадил гостя в кресло и предложил прохладительные напитки. – Вы прямо с корабля?

– Да. – Мирадор подал ему конверт.

Хозяин вскрыл его и внимательно прочел письмо. Потом поднес бумагу к пламени горевшей на столе свечи, поджег послание и бросил в огромную морскую раковину.

– Хотелось бы обсудить некоторые детали, – заметил он.

– Нас могут подслушать, – остановил его гость.

– Кто? Слуги проверены, и большинство из них не понимают английского, а чужих в доме нет. Кроме того, моим индусам строжайше запрещено даже приближаться к дверям библиотеки.

– Хорошо, – нехотя согласился Мирадор. – Но прежде проверьте, нет ли кого под дверями, и притворите окна.

Выполнив его просьбу, хозяин сел напротив гостя и начал обсуждать с ним предстоящие дела. Закончив, он предложил:

– Отдохните у меня несколько дней. У вас нездоровый вид после морского перехода.

– Измучили жара и качка, – признался Мирадор. – С удовольствием проведу в вашем гостеприимном доме один день. Больше не могу, меня ждет корабль…

Выбирался Мунна тем же путем: пятясь как рак, он дополз до потайного лаза, высунул в него голову и чутко прислушался, нет ли кого поблизости. Убедившись, что все тихо, юноша влез на балку, прополз по ней до входа на чердак, спрыгнул и спустился по лестнице черного хода. Оказавшись на улице, индус набрал охапку дров и потащил ее на кухню. Вскоре туда заглянул мальчик-слуга.

– Я слышал, – сказал ему Мунна.

Мальчик понимающе кивнул и убежал. Через несколько минут он передал слова истопника мажордому.

Повара трудились до позднего вечера – сахиб хотел угостить гостя на славу, а еше нужно было многое приготовить для завтрака, поэтому Мунна освободился только к полуночи. Он вымылся в деревянном корыте и отправился в дальний уголок сада. Там, среди зарослей кустов, его ждал седобородый мажордом.

– Я слышал, – сказал ему Мунна. – Они долго говорили, и хозяин читал письмо, но я прочесть его не мог. Знаю одно: одному из Великих Хранителей грозит большая опасность.

Наклонившись к уху мажордома, Мунна зашептал. Слушая его, пожилой индус горестно вздыхал и нервно теребил бороду.

– Ты должен идти, – решил он и поставил на лоб юноши тилак – знак благословения. – Помни, в твоих руках жизнь Великого Хранителя!

– Я пойду, – заверил Мунна. – Но путь очень далек и долог.

– Тебе помогут!

Порывшись в складках одежды, мажордом достал связку речных раковин, нанизанных на черный шнурок, и отдал ее юноше:

– Покажешь лодочнику, он переправит тебя дальше и даст другой знак.

Мунна молча поклонился и скрылся в темноте. Постояв немного, пожилой индус направился к дому. Он подумал, что Мунна может и не дойти. Конечно, юноша ловок и силен знает язык сахибов и умеет постоять за себя, но путь действительно далек и долог, а сведения о заговоре против Великого Хранителя слишком важны. Наверное, стоит послать еще одного, а то и двоих гонцов. Пусть каждый из них идет своей тропой.

Глава 6

Получив крепкий пинок, Федор Андреевич не удержался на ногах, запнулся о порог и растянулся лицом вниз на полу. Сзади тяжело бухнула закрывшаяся дверь и лязгнул засов. В бессильной ярости Кутергин заскрипел зубами – проклятый Нафтулла дорого заплатит за предательство и обман! Но прежде чем заставишь коварного азиата заплатить, нужно еще остаться в живых и выбраться отсюда.

Неожиданно офицер почувствовал, как чьи-то сильные руки помогли ему подняться. Обернувшись, он не смог сдержать возгласа удивления: его поддерживал Али-Реза! В сумрачном свете, проникавшем в комнату через единственное узкое окно, лицо молодого шейха казалось серым, а некогда снежно-белая одежда походила на рубище нищего. Русский обнял Али-Резу как брата, внезапно обретенного после долгих лет разлуки, – сейчас он был его единственным другом здесь, в этой таинственной и страшной горной обители. Молодой шейх похлопал Федора Андреевича по спине и слегка отстранил от себя.

– Я рад, что ты жив, – молодой человек грустно улыбнулся, – но скорблю, что ты пришел разделить нашу участь.

– Вашу? – переспросил Кутергин. Оглядевшись, он заметил сидевшего в углу Мансур-Халима. Сгорбившись, словно на его плечи непомерным грузом давили годы и несчастья, слепой старик беззвучно шевелил губами, перебирая зерна простых деревянных четок.

«Выходит, Нафтулла по-своему честен? – невесело отметил капитан. – Он обещал мне встречу со старцем, и она все-таки состоялась. Правда, не совсем так, как хотелось бы».

Комната, где они находились, была просторная, почти квадратная, с низким потолком и грубыми стенами, возведенными из камней, скрепленных глиняным раствором. Ее освещали два слабых масляных светильника и падавший из узкого окна свет. Федор Андреевич подошел к окну и выглянул: примерно на сажень, вниз уходила стена здания, а потом начиналась почти отвесная скала; далеко внизу едва слышно шумел пенистый бурный поток. Еще вчера из него пил конь капитана, но отсюда, с головокружительной высоты, он казался малым ручейком. Да, если у тебя нет крыльев, вырваться из этой западни можно только через дверь, а за ней караулит вооруженная стража. Кроме нее, пленников стерегли многочисленные обитатели горного гнезда, запутанные переходы дома и мрачные громады гор, подпиравшие вершинами хрустальную голубизну небесного свода.

Слепой Шейх перестал перебирать четки и призывно протянул руку. Али-Реза подвел русского к отцу, и Кутергин сел рядом с Мансур-Халимом. Тот быстро пробежал пальцами по лицу капитана, коснулся плеча и, ощутив грубую ткань запыленного халата, отдернул руку, словно ожегшись.

– Ты пленный, – горько вздохнул старик.

Федор Андреевич понял: шейх не нашел привычных погон и сукна мундира. Как это ни больно, Мансур-Халим прав: капитан снова в плену. Но у кого?

– Где ваши веши? – Русский пошарил глазами, надеясь увидеть заветную шкатулку с картой и рукописный фолиант, однако в комнате, кроме старого, вытертого ковра на полу, нескольких тощих подушек и масляных светильников, ничего не было.

– У Мирта, – бросил Али-Реза.

– Да, все у него, – подтвердил слепец.

– У Мирта? – переспросил Кутергин. – Вы говорите, что вещи остались у Желтого человека? Значит, мы опять в его руках? Когда мы расстались, он увез вас с собой.

– С тех пор прошло много времени, – печально улыбнулся Мансур-Халим. – Мирта ждала засада у перевала. Все случилось очень быстро, и его всадники не успели убить нас. Желтый человек находился во главе отряда, а мы в середине. Нападавшие, как ножом, разрезали отряд на три части, отделив хвост и голову Не сколько людей Мирта погибли в стычке, а нас схватили и переправили сюда. Теперь скажи, что случилось с тобой?

Не касаясь мелких подробностей, Федор Андреевич рассказал о скитаниях по пустыне, встрече с урядником Бессмертным и поджидавшим у колодца Нафтуллой. Именно поджидавшим появления русских – сейчас капитан полностью уверился в этом. Когда слишком часто происходят случайные совпадения, невольно задумываешься: а нет ли в них закономерности?

– Нафтулла? – уточнил Мансур-Халим и задумался, подперев голову рукой.

– У кого мы в плену? – Капитан решился нарушить его размышления. – Кто отбил вас у людей Мирта?

– Исмаилиты, – тихо ответил Али-Реза.

Федор Андреевич вздрогнул: вон куда его занесло в погонеза старинной картой! Замкнулся страшный круг: слепого Шейха и его сына захватили люди Имама; Кутергин с казаками, сам не зная того, спас Мансур-Халима и Али-Резу, потом на них напали всадники Желтого человека, а у них слепца вновь отбили исмаилиты. Теперь и капитан угодил к ним в лапы. Что они намереваются сделать с пленниками? И карта, где карта?..

– Шкатулка и книга у Мирта, – словно подслушав его мысли, повторил слепой шейх. – Имама интересует совсем иное.

Кутергин задохнулся от волнения, выходит, он напрасно проделал долгий опасный путь и зря сунул голову в петлю, если ни карты, ни книги здесь нет? Как же горько и больно сознавать свое поражение.

– Чего они хотят от вас, от меня, наконец?! – вскричал он.

– Расскажи ему об этих шакалах. – Мансур-Халим дотронулся до плеча сына.

Али-Реза подсел поближе к капитану и негромко начал рассказывать об исмаилитах. Обычно они скрывали свою принадлежность к секте, и надо пройти долгий путь по ступеням обманов, испытаний и клятв, чтобы из простого мюрида или фидаи стать посвященным. С иудеями исмаилит иудей, с огнепоклонниками он прикидывался огнепоклонником, с буддистами – приверженцем Будды и старался никогда не раскрывать своей истинной сущности. Священная книга для них отнюдь не Коран, хотя они и считались мусульманами а «Маулоно-шо-Низоро», откровения Сеид-ата-Идн-и-Шах-Мансура, и «Путевой припас странствующих», написанный в незапамятные времена Насыр-и-Хосравом.

– У них много степеней или ступеней посвящения – рассказывал Али-Реза. – Сначала они узнают, что думает нужный им человек, а потом начинается «тасис» – охота за ним.

– Как за тобой и твоим отцом? – уточнил Федор Андреевич.

– В принципе да, – подтвердил молодой человек. – Но «тасис». может быть как охотой для привлечения в свои ряды, так и охотой для других целей. Когда же они хотят сделать кого-либо своим сторонником, наступает третья ступень – «ташлик». Исмаилиты втягивают человека в диспут о рае и аде, читают отрывки из Корана, стараясь вызвать удивление разногласиями в тексте и пошатнуть веру.

Он рассказал и о четвертой степени – «рабт-узы», предполагающей клятву о неразглашении услышанного, о пятой – «тадлис», когда посвящаемому говорят, что в нем нет Бога, что его нет и в небесах и нет иных праведных людей, кроме исмаилитов.

Кутергин слушал рассеянно: его не оставляли мысли о шкатулке и книге. Не меньше интересовала и собственная судьба. Если бы кто-нибудь еще полгода назад сказал ему в Петербурге, что он вскоре станет дичью в зловещей охоте фанатичных мракобесов, исповедующих средневековые догмы и готовых убить любого, кто встанет на их пути, капитан только рассмеялся бы в ответ, сочтя это глупой шуткой. Но действительность превзошла самые мрачные фантазии. И нет разницы, как назвать охоту за живыми людьми, «тасис» или иначе, – суть одна! Но все же, что нужно этим шакалам, как назвал исмаилитов слепой шейх?

Неожиданно в коридоре послышались звуки голосов, дверь распахнулась, и в комнату вошел пожилой человек в темном халате. Его голову украшала затейливая меховая шапочка, а талию туго перехватывал пояс из чеканного серебра, богато украшенный бирюзой и самоцветами. Вместе с ним в комнату ввалились несколько до зубов вооруженных стражников. Двое из них держали чадно горевшие факелы.

Черные глаза пожилого незнакомца быстро пробежали по лицам узников. Он погладил ладонью густо посеребренную сединой бороду и громко сказал:

– Теперь здесь собраны все, кто имеет отношение к нашему делу. Не так ли, Мансур-Халим?

Слепец не удостоил его ответом. Он устремил незрячие глаза в неведомое пространство и молчал, крепко сжав губы, словно не слышал вопроса. Только пальцы, выдавая скрытое волнение, чуть быстрее, чем обычно, перебирали зерна четок. Али-Реза встал за спиной отца, скрестив руки на груди, и мрачно смотрел на незнакомца.

– Не хочешь говорить? – желчно усмехнулся тот. – Ты по-прежнему гордый, хотя Аллах уже покарал тебя за гордыню, погасив свет в очах. Может быть, он еще и лишил тебя языка?

– Не смей упоминать имя Аллаха, нечестивый пес! – угрожающе произнес Али-Реза, но замолк, остановленный вялым жестом отца.

– Ты владеешь тем, что не принадлежит тебе, – продолжал незнакомец, не обращая внимания на молодого шейха. – Но всему приходит конец! Сколько ты ни вертелся, а придется отдать старые долги.

– Мы ничего не должны вам, – прошептал слепец, но незнакомец в темном халате услышал.

– Не будем спорить. – Он предостерегающе поднял ладони. – Все равно каждый из нас останется при своем мнении. Подумайте до рассвета. И учтите: урус разделит вашу судьбу!

Он резко развернулся и вышел. Следом за ним ушли и вооруженные стражники.

Комнату потихоньку начал окутывать сумрак – солнце село, а слабые, похожие на умирающих мотыльков язычки пламени светильников не могли до конца рассеять темноту. Она наступала неотвратимо, столь же уверенная в своей безраздельной власти до рассвета, как незнакомец был уверен в своей власти над жизнью и смертью пленников. Наверное, именно поэтому он специально надел темный халат, чтобы подчеркнуть свое родство с силами ночи? Восточные люди любят отождествлять себя с силами природы или животными.

– Чего они добиваются от вас? – вновь спросил Федор Андреевич, когда стихли шаги за дверью. Он твердо решил расставить все точки над известной буквой: в конце концов ему посулили ту же участь, что и Мансур-Халиму с Али-Резой. Значит, он имеет право узнать, из-за чего рискует головой?

Впрочем, о каком риске идет речь? Судя по всему, здесь не привыкли бросать слов на ветер и ограничиваться пустыми угрозами; лишь только первые лучи солнца позолотят снега на вершинах гор, заявится стража и потащит пленников на расправу. Но почему судьбу слепца и его сына должен разделить русский офицер, не имеющий ни малейшего понятия о делах азиатов и их счетах между собой? Какое ему дело до их религиозных разногласий?

– Я уже говорил тебе! За долгие века последователи нашего учения накопили множество знаний, а Имам хочет завладеть ими любым способом, – нехотя ответил старик.

– Опять ваши пресловутые разногласия по поводу знаний! Но при чем здесь я? – Капитан недоуменно развел руками. – Почему я должен разделить вашу судьбу?

– По мнению Имама, ты мог получить часть наших знаний, – объяснил Али-Реза. – Именно поэтому ты и очутился здесь.

– Вот оно что! Значит, сейчас приходил сам Имам? – удивился Федор Андреевич.

– Нет. – Слепой Шейх отрицательно мотнул головой. – Это не Имам! Он никогда не покажется тебе, гяуру. Даже обреченному на смерть.

– Хорошо, – не отставал Кутергин. – Чего же в таком случае хотел от вас Желтый человек? Тоже знаний?

– Да, – тихо подтвердил Мансур-Халим.

– Помилуйте, но это смешно! Зачем разбойнику ваши знания?

– Ему могут хорошо заплатить за них, – усмехнулся молодой шейх.

Федор Андреевич замолк, устыдившись, что в запале ему не пришла в голову столь простая мысль.

– Однако что вы знаете такое, чего не знает европейская наука? – Капитан не желал сдаваться.

Морщинистое лицо старого Шейха расплылось в улыбке, словно он слушал лепет неразумного ребенка.

Он ошупью отыскал руку Кутергина и усадил его рядом с сооой.

– У Востока всегда были, есть и будут свои секреты непонятные гяурам. Стоит ли сейчас тратить на них драгоценное время? Давай лучше подумаем, как избежать смерти. Несправедливо, если ты получишь ее вместе с нами!

По опыту Федор Андреевич уже знал: в искусстве недомолвок и увиливаний от прямого ответа слепцу нет равных. Стоит ли сейчас настаивать на своем, когда с каждой секундой уходит драгоценное время? Ночь до рассвета перед казнью коротка!

– Бежать? – Капитана осенила идея. – Попробуем распустить ковер и свить из ниток веревку! Успеем до утра?

– Пропасть слишком глубока, – развеял его надежды Али-Реза. – До ее дна не достанет ни одна веревка.

– Тогда остается лишь напасть на стражу и попытаться прорваться к лошадям.

– Я не могу бросить отца, – покачал головой молодой шейх.

– Если есть хоть малейшая надежда спастись, ты должен идти, – твердо сказал Мансур-Халим. – Из тебя воспитали не только врача, но и воина. Лучше смерть в бою, чем под пытками этих смердящих псов!

Разговор прервало появление вооруженных стражников. Остановившись у дверей, они пропустили вперед закутанных до глаз в черные покрывала женщин с подносами в руках. Те поставили перед пленниками блюдо с пловом, кувшин с шербетом, лепешки и фрукты и молча удалились. А капитан и Али-Реза переглянулись: трех женщин сопровождали семь рослых вооруженных охранников. Нечего и думать напасть на них с голыми руками.

Плов источал дразнящий аромат. Старый шейх осторожно попробовал его и с опаской проглотил, но потом махнул рукой – можно есть! По мнению слепого лекаря, еда не была отравлена, но ужинали без аппетита, вяло двигая челюстями, с трудом заставляя себя глотать нежное мясо и рис. Каждый всем существом ощушал, как утекает отпущенное им время.

Боясь, что их могут подслушать, Али-Реза жестами показал: поднос можно использовать в качестве оружия и щита, а чеканный кувшин, если его взять за узкое длинное горло, послужит настоящей палицей. Кутергин согласно кивнул и прислушался: не идут ли за посудой? Но о пленниках, казалось, забыли. Скорее всего за ними теперь придут только утром.

Вдруг слепой насторожился и предостерегающе поднял руку, призывая к вниманию. Спустя минуту и молодые люди услышали странный шорох: казалось, он исходил с неба и доносился к узникам через окно, словно на крыше завелась большая мышь и теперь возилась там, устраивая гнездо. Федор Андреевич решил выглянуть и направился к окну, но в этот момент в неровный каменный подоконник уперся носок грязного, запыленного сапога. Пленники замерли.

Через секунду рядом с первым появился второй сапог – явно азиатского покроя, с чуть загнутым кверху острым носком. Еще мгновение – показалась толстая веревка, и на подоконнике очутился сжавшийся в комок… Нафтулла! Он заговорщически приложил палец к губам и тихо позвал:

– Урус-тюра!

Кутергин онемел от изумления. В его душе пронеслась целая буря чувств, начиная от желания крепко врезать кулаком в носатую рожу коварного предателя, чтобы он сорвался в бездонную пропасть и навсегда исчез из. его жизни, и кончая надеждой на помощь со стороны алчного торговца: Нафтулла за деньги готов на все. Пусть у Федора Андреевича нет золота, зато сохранились камни, – может быть, купить за них желанную свободу? Но как ее получить? Нет слов, купец ловкая бестия, однако сумеет ли он помочь вызволить троих человек, один из которых к тому же стар и слеп? Ведь внизу бездна, а за дверями стража!

Али-Реза метнулся к двери и прислушался, а капитан крадучись пробрался к окну. Нафтулла что-то протянул ему, и Кутергин с удивлением увидел кинжал, добытый им в схватке с хивинцем. Полоснуть сейчас клинком по веревке и…

– Если ты крикнешь, всем конец. – Азиат цепко прихватил русского за плечо и горячо зашептал, словно угадывая его мысли: – Обрежешь веревку – тоже конец. Я доверяю тебе, урус-тюра, поэтому отдал кинжал, хотя ты так и не расплатился со мной.

– Ты пришел за алмазом? – Кутерпш тоже вцепился в Нафтуллу и почти втянул его в комнату. К его удивлению, торговец не сопротивлялся.

– Потом, все потом, – торопливо зашептат азиат. – Ты великодушен и не забудешь меня своей щедростью. Сейчас надо бежать! На рассвете за вами придут. Верь мне, верь! Я обещал тебе встречу со слепым, и ты увидел его. Нет моей вины в том, что это случилось так, как случилось.

– Как бежать? – не выпуская его, мрачно спросил Федор Андреевич. – Через крышу?

Наверное, торгаш подкупил стражников и приготовил коней во дворе? Можно ли довериться ему, еще раз поддаться на уговоры? Не приведет ли это в еще худшую западню, чем сейчас? Впрочем, может ли быть хуже?

Али-Реза сделал знак, что пока за дверями все спокойно, и Нафтулла вновь жарко зашептал:

– Внизу карниз, до него примерно сорок локтей. Спускайтесь по веревке, а я вас встречу. Потом выведу к лошадям. Поверь, мне нет выгоды в твоей смерти.

– Я не могу решать один. – Капитан выпустил азиата, и тот немедленно оказался снаружи. Словно циркач, торговец повис, держась за веревку и упираясь в подоконник носками сапог.

– Решайте, – зло буркнул Нафтулла. – Только побыстрее, я не могу долго ждать. И так риск слишком велик. Я спущусь и медленно досчитаю до ста. Потом ухожу. Все!

Оттолкнувшись, он скользнул по веревке вниз и будто растворился в темноте. Федор Андреевич высунулся в окно, но разглядеть что-либо внизу не удалось – все скрывала ночь. Лишь подергивание толстой, натянутой как струна веревки свидетельствовало: появление Нафтуллы не сон. Вот веревка заметно ослабла, и ее дернули два раза, будто приглашая поскорее спуститься. Неслышно подошел Али-Реза. Он тоже выглянул в окно, потрогал веревку и тихо спросил:

– Ты веришь ему? Что он предлагает?

– Спуститься на карниз, а потом он выведет к лошадям.

– Почему Нафтулла хочет помочь нам? – недоверчиво прищурился молодой шейх. – Ведь это именно он заманил тебя сюда!

– Я еще не расплатился с ним за эту услугу, – печально усмехнулся капитан. – А он надеется получить еше. Кстати, нам нужно быстро решать: спускаемся мы или нет? Торговец не может ждать!

– Я возьму отца на спину, – быстро решил Али-Реза. – Нельзя оставлять его.

– Тогда спускайтесь первыми. – Федор Андреевич показал переданный Нафтуллой кинжал. – Если стража, поднимет тревогу, я попробую их задержать. Скорее, не то торговец уйдет…

Стараясь не шуметь, пленники разрезали кинжалом часть одежды и привязали старика к спине сына. Самым трудным оказалось протиснуться в узкое окно: слепец был высоким и костистым, Али-Реза тоже отличался крепким сложением, поэтому пришлось потратить драгоценное время, пока молодой шейх с отцом за спиной вылез наружу, уцепился за веревку и повис над бездной. Видимо, Нафтулла понял, что пленники решились бежать и начали спуск, поэтому он снизу натягивал канат, не давая ему раскачиваться. Наверху, как мог, помогал Федор Андреевич. Вся затея с побегом при содействии коварного торговца казалась ему сущим безумием, но что еще оставалось делать? Лучше болтаться на веревке над пропастью, чем на виселице или лезть на верную гибель в схватке со стражниками.

Выдержит ли молодой шейх страшное напряжение спуска с отцом за плечами? При всей силе и ловкости Али-Резы в кромешной тьме спускаться на узкий карниз над пропастью непростое занятие – одно неверное движение, и даже отчаянный предсмертный крик поглотит глубокая пропасть, горы сохранят мрачную тайну. И сможет ли спуститься сам Федор Андреевич? Вдруг, как раз в тот момент, когда он начнет спускаться, стража войдет в комнату? Они увидят болтающуюся за окном веревку и сразу все поймут: чего им стоит рубануть по ней саблей? Зачем тогда тебе сила и ловкость?

Казалось, Али-Реза спускался целую вечность – так томительно-медленно текло время. Капитан уже весь извелся в ожидании условного сигнала: если все в порядке, молодой шейх должен дважды сильно дернуть за веревку. От нервного напряжения на лбу Федора Андреевича выступила легкая испарина. Он настораживался при каждом шорохе и прислушивался: не идет ли стража? Кто знает, какая ерунда может взбрести в голову этим диким людям?

Когда он уже совершенно потерял всякое терпение веревка, наконец, дважды дернулась. Торопливо перекрестившись, Кутергин протиснулся в окно и сел на подоконник. В лицо пахнуло ночной прохладой в ушах тонко свистнул ветер, и на мгновение мутной волной подкатил к горлу страх – сейчас предстояло повиснуть между небом и землей на паутинке. Вцепившись в веревку и. упираясь ногами в стену, капитан начал спускаться. И сразу же стало спокойнее на душе: теперь бояться некогда.

Стена оказалась неровной, из нее торчали острые, как зубы дракона, камни, и Федор Андреевич подумал, каково пришлось Али-Резе, спускавшемуся с отцом на спине. Иногда из-под подошв сапог осыпалась мелкая каменная крошка. Капитан поднял голову, увидел смутное пятно света в окне комнаты и быстрее стал перебирать руками шершавую витую веревку – не приведи Бог снова очутиться там, откуда он только что выбрался. Еще выше на фоне неба чернела крыша горного приюта исмаилитов, а над ней холодно и загадочно мерцали редкие звезды.

Внизу густо лежала непроглядная темень. Но вот из нее постепенно выплыло неясное светлое пятно, и русский догадался: это стоящий на карнизе человек. Ладони саднило, временами возникало ощущение, будто веревка давно содрала всю кожу. Поэтому офицер вздохнул с облегчением, когда его подхватили и помогли, встать на узкий, шириной не более аршина, карниз, козырьком нависавший над пропастью.

– Осторожно, – тихо предупредил Нафтулла. – Прижмись лицом к стене и двигайся за мной боком. Дай руку!

Федор Андреевич не видел торговца, но узнал голос. Он ощупью нашел плечо азиата и ухватился за рукав его халата. Бочком, осторожно переставляя ноги, капитан пошел следом за Нафтуллой по карнизу, судорожно цепляясь пальцами свободной руки за малейшую неровность. Сажени через две карниз немного расширился, еще несколько шагов, и они очутились в глубокой нише или расщелине – разглядеть как следует мешала темнота, но такие подробности сейчас мало интересовали Кутергина. Торговец молча сунул ему в руки конец другой веревки и подтолкнул в спину, приказывая лезть наверх. Капитан полез.

К счастью, подъем оказался не столь долгим. Вскоре он добрался до каменистой площадки. Али-Реза помог русскому выбраться на нее и тут же зажал Федору Андреевичу рот, показав на стену горного приюта: беглецы были прямо у ее подножия. Спустя минуту на площадку выбрался Нафтулла. Он отвязал веревку, быстро смотал ее в кольцо, привязал к свободному концу камень и швырнул в пропасть.

– Там ворота, – едва слышно прошептал купец, показав направо. – Ни звука! Идите за мной.

Легко ориентируясь в темноте, он провел беглецов через нагромождение камней и нырнул в заросли колючих кустов, звериным чутьем отыскивая верную дорогу. Нафтулла очень торопился поскорее убраться как можно дальше от горной крепости исмаилитов, но маленький отряд двигался медленно из-за слепого шейха – в этих местах и зрячий днем поломает ноги, а уж ночью и подавно. То и дело приходилось сгибаться или вставать на четвереньки, чтобы пробираться по узкой тропе, и вскоре Кутергин совершенно потерял счет времени и перестал ориентироваться на местности. Он уже не представлял, где они сейчас находятся, – тропа то скатывалась в лошину, то поднималась в гору, то петляла в зарослях. Слабые отблески огней в замке исмаилитов мигали то справа, то слева, то вдруг оказывались почти над головой. Однако приходилось верить проводнику и безропотно следовать за ним.

Слепой шейх устал, и сын почти волоком тащил его за собой. Федор Андреевич слышал прерывистое, хриплое дыхание старика и искренне жалел его; но чем он мог помочь, когда сам с трудом продирался через кустарник и карабкался по камням, рискуя сорваться. И неизвестно, что притаилось в темноте: вдруг рядом глубокое ушелье, пропасть или яма? Стоит только сойти с тропы, и спутники не сумеют отыскать,пропавшего. Да и времени на поиски просто нет.

Отыскав закрытое со всех сторон скалами местечко, Нафтулла предложил сделать короткий привал.

– Они могли уже обнаружить наш побег и начать погоню, – хрипло сказал Али-Реза, бережно усаживая отца на камень.

– Ночью? – презрительно рассмеялся Нафтулла. – Здесь горы, а не степь или пустыня.

– Ты не боишься, что они узнают, кто нам помог бежать, и отомстят? – задал мучивший его вопрос капитан. – Веревка, по которой мы спустились на карниз, так и осталась висеть.

– Ее хозяин выехал из крепости исмаилитов перед заходом солнца, – хихикнул купец. – А я уехал еще днем, и это все видели. Кстати, с тебя причитается, урус-тюра! Ты не забыл?

– Утром, – лаконично ответил Кутергин. Не объяснять же Нафтулле, где и как спрятаны алмазы?

– Утром так утром, – легко согласился торговец и скомандовал: – Поднимайтесь, пошли. Осталось немного.

Тело казалось налитым свинцом от усталости, и встать стоило немалого труда. Федор Андреевич помог молодому шейху поставить отца на ноги, и маленький отряд вновь отправился в неизвестность.

Дорогой капитан размышлял: удастся ли изворотливому торговцу замести следы и убедить исмаилитов, что он не причастен к побегу пленников? Ведь ему волей-неволей когда-нибудь все равно придется встретиться с людьми Имама – не уедет же Нафтулла в Европу! Он неотъемлемая часть здешних гор, пустынь и степей, здесь его друзья и враги, семья и родные. Впрочем, есть ли у Нафтуллы семья и друзья? Скорее всего у него один-единственный друг – он сам. В конце концов Кутергин решил не ломать голову – пусть купец самостоятельно решает свои проблемы и спасает собственную шкуру. Главное, сейчас он помог вырваться из западни.

Постепенно тропинка выровнялась и вскоре привела в ущелье, где плелись стреноженные лошади. Их было три.

– Не мог достать больше, – объяснил Нафтулла. И тут же нашел выход из положения: – Пусть слепой сядет на одну лошадь с сыном.

Теперь двигались верхом, растянувшись попочкой друг за другом. Торговец вел беглецов уверенно: все глубже и глубже в горы, подальше от торных дорог и караванных троп. Где-то в стороне.слышался глухой рокот водопада – тугие, тяжелые струи срывались с уступа и яростно били по камням. Но где этот водопад? Ночная темнота и громады гор обманчиво изменяли звук, и рокот доносился то справа, то слева. Может быть, просто петляла тропа, по которой карабкались лошади?

Примерно час они ехали по широкому плато, а когда начали спускаться, снежные пики гор уже позолотили первые солнечные лучи. В сером предутреннем свете перешли вброд безымянную горную речушку и забрались в узкую расщелину – по ней едва мог проехать всадник, да и то рискуя разбить колени о камни. Постепенно полоска блеклого неба над головой становилась все уже, а потом совсем исчезла. Поворот, и путники оказались в просторной пешере, где вполне хватило места и людям, и лошадям.

– Располагайтесь. – Нафтулла спешился. Его примеру последовали остальные.

В пешере нашлось заранее приготовленное топливо для костра, бурдюки с водой и несколько старых попон. Их тут же расстелили и уложили на импровизированное ложе утомленного Мансур-Халима. Сын подал ему пиалу с водой и помог напиться.

– Сейчас перекусим и спать. – Торговец открыл притороченный к седлу своей лошади хурджин и достал лепешки, кусок вяленой баранины и мешочек с изюмом. Разложил угощение на грязном платке и радушно предложил: – Берите, берите!

Кутергин взял лепешку и кусок мяса. Начал вяло жевать – сильнее голода была усталость, спать хотелось смертельно. Али-Реза попросил у него кинжал и мелко нарезал баранину для старого Шейха. Но слепец не спешил насытиться: он отвел в сторону руку сына и, ни к кому не обращаясь, спросил:

– Что вы думаете делать дальше?

Капитан и Али-Реза как по команде посмотрели на торговца. Тот вытер сальные пальцы о голенища пыльных сапог и переспросил:

– Дальше? – и хитро прищурил глаза. – Дальше у каждого своя дорога. Я думаю так. Вряд ли нам всем по пути. Куда хочешь пойти ты, урус-тюра?

– Мне нужно найти Желтого человека, – признался Кутергин.

Молодой шейх поглядел на русского с явным недоумением, а Нафтулла удивленно вытаращил маленькие, похожие на черные бусинки глазки.

– Я не ослышался? Ты хочешь найти Желтого человека? – Он приложил согнутую ладонь к уху. – Тебе показалось мало того, что ты уже от него получил? Или ты помутился рассудком?

– Нет. – Федор Андреевич зевнул. – Просто хочу забрать свои вещи.

Али-Реза мягко положил руку на плечо капитана и заботливо предложил:

– Тебе сейчас лучше отдохнуть, а потом мы обсудим…

– Оставь! Он все равно пойдет, – сказал Мансур-Халим.

Купец сокрушенно прищелкнул языком и покрутил обритой головой в засаленной темной тюбетейке – свой лохматый тельфек он снял и небрежно бросил рядом.

– Не ходи! – Нафтулла растопырил грязные пальцы и начал загибать их один за другим. – У тебя нет оружия, ты не знаешь местного языка и обычаев, не знаешь дороги в горах и вообще кто знает, где сейчас Мирт?

– Ты! – Федор Андреевич прямо поглядел ему в глаза. – Ты знаешь, где Мирт и его вольные всадники.

– Предположим. – Взгляд торговца скользнул в сторону. – Но их много, а ты один! Поверь, я не желал тебе зла, когда предложил присоединиться к каравану Сеида. Просто так получилось. И сейчас я не желаю тебе зла, поэтому говорю: не ходи! Не ищи Мирта! Это все равно что искать свою смерть!

Кутергин не ответил. Он снял халат, расстелил его на каменном полу пещеры и растянулся во весь рост. Кинжал он положил под правую руку. Устало прикрыв глаза, Федор Андреевич подумал, что Нафтулла, по своему обыкновению, опять лжет и изворачивается, юлит и недоговаривает. Однако во многом он прав: капитан действительно практически безоружен и не знает дороги. А если удастся заполучить заветную шкатулку с книгой и свою сумку, то придется поскорее уносить ноги, и уносить их не в сторону британской Индии, где тебя запросто лишат всего, даже жизни, а в сторону все той же распроклятой пустыни, за которой стоят русские пограничные форты.

– Куда собираетесь вы? – Купец перевел взгляд на старого шейха и его сына. – Если у вас есть чем заплатить, я готов оказать вам помощь.

– Дай лошадей или мулов, а дорогу мы знаем, – ответил Али-Реза. – Чем заплатить – найдется.

– Сначала ты поможешь благородному урусу вернуть мой подарок, – неожиданно сказал слепец.

– Хорошо, отец, – согласился Али-Реза.

– Но я не знаю, где Желтый человек! – подняв руки к своду пешеры, вскричал Нафтулла, и гулкое эхо заметалось между камней. – Безумцы! Зачем вы ищете смерти?

– Есть вещи посильнее, например дело чести, – не открывая глаз, ответил Федор Андреевич и предложил: – Если хочешь получить еще один камень, скажи, где Мирт.

Торговец облизнул пересохшие губы и тыльной стороной ладони смахнул выступившую на лбу испарину. Он не знал, на что решиться, – в поединок вступили жадность и здравый смысл. Хотелось получить еще один алмаз и не хотелось рисковать головой. Наконец Нафтулла нашел достойный выход:

– Утро наступило. Ты обещал расплатиться со мной, но я ничего не вижу! Где твои камушки, где?

Он завертел головой, словно пытался отыскать среди разбросанных по пещере камней обещанные алмазы, но никак не мог увидеть их. Федор Андреевич рывком сел и сграбастал торговца за грудки:

– Здесь есть вода? Ну, кроме той, что у тебя в бурдюках?

– Вода? – непонимающе переспросил купец. – Да, там. в дальнем конце пешеры. Но ее нельзя пить.

– Не важно. Сейчас мы поспим несколько часов. Потом ты получишь обещанное и еще до заката приведешь меня к лагерю Мирта!

Отпихнув Нафтуллу, капитан улегся и повернулся к азиату спиной: хватит болтовни. Глаза слипались, а усталое тело требовало отдыха. Кто знает, что ждет впереди…

Когда Кутергин проснулся, сумрак пещеры разрезал тоненький, казавшийся нестерпимо ярким лучик солнца, падавший сквозь неприметную щель в своде Он словно желал напомнить: кроме могильного холод камней, есть голубое небо, трава, деревья и широкий просторный мир. Федор Андреевич сел и огляделся. Нафтулла дремал, обняв свои хурджины. Слепой шейх неподвижно лежал лицом вверх на попонах. Рядом с отцом калачиком свернулся Али-Реза. Услышав шорох он настороженно поднял голову, но, увидев русского, успокоился.

Капитан потихоньку отправился в дальний угол пещеры. Там по стене стекала струйка мутноватой воды. Внизу она собиралась в углублении и, наполнив его, вновь исчезала в трещине, рассекавшей пол. Предназначавшийся ранее для уплаты торговцу алмаз Федор Андреевич спрятал в подкладке шапки – благо, его не обыскали в горном приюте фидаи. Достать его было несложно, но одного камня алчному Нафтулле мало. Поэтому предстояло справить естественную нужду и заняться золотарным промыслом. Примерно через полчаса на ладони Кутергина лежали все алмазы, уже промытые грунтовой водой. По счастью, ни один из них не застрял внутри. Наверное, стоило повторить опыт? Выбрав для Нафтуллы два средних по величине алмаза, Федор Андреевич еще раз сполоснул оставшиеся бриллианты и, преодолев отвращение, проглотил их.

Когда он вернулся, его спутники уже не спали. Торговец чиркал кресалом, высекая огонь, Али-Реза и слепой шейх сидели напротив и тихо беседовали. Вскоре затрещало пламя костра. Нафтулла поставил на угли походный казанок и принялся кашеварить. Капитан показал ему алмазы. Купец вздрогнул, будто над ухом у него выстрелили из пистолета, и его глаза загорелись.

– Я всегда знал: урус-тюра не обманет бедного человека, – сладко улыбнулся он и протянул руку. – Позволь мне самому убедиться в этом.

Федор Андреевич отдал ему камушки. Нафтулла быстро осмотрел их и сунул за пазуху – наверное, у него там висел на шее заветный кошелек. Не переставая улыбаться, он хитро подмигнул русскому и многозначительно поднял палец:

– Не могу поклясться, но постараюсь привести к лагерю Мирта.

– Сегодня, до заката, – напомнил капитан.

– Хорошо, – согласился Нафтулла. – Сегодня, до заката.

Слепой Шейх и Али-Реза хранили мрачное молчание…

Пещеру покинули после полудня. Как только выбрались из расщелины, оживление Нафтуллы пропало – он поскучнел, ссутулился в седле и начал мурлыкать заунывную песню без слов. Кутергин и раньше замечал за торговцем резкие перемены в настроении и решил не обращать на это внимания: вдруг купец просто струсил, но старается скрыть свой страх от других? Бог с ним, лишь бы привел к лагерю Мирта, а как вернуть вещи и книгу, станет ясно на месте. Естественно, ни о каком открытом бое не может быть и речи, все нужно сделать тихо и незаметно.

Запутанными тропами Нафтулла повел их в горы. На одном из перевалов он придержал коня и показал плетью на далекую гору, к которой прилепилось несколько домишек, казавшихся отсюда не больше ногтя на мизинце.

– Крепость исмаилитов, – сообщил купец и начал спускаться в долину.

Капитан на глазок прикинул расстояние и удивленно покачал головой: оказывается, за ночь они проделали немалый путь. Надо надеяться, что у диких горцев нет оптических приборов, позволяющих наблюдать за дальними перевалами. Хотя такие приборы им с успехом заменят люди, высланные для поиска беглецов, и система сигналов зеркалами или дымными кострами. Вряд ли фидаи Имама легко смирятся с исчезновением дорого доставшейся им добычи.

Тем временем маленький отряд спустился в долину и погнал коней вдоль каменистого русла быстрой холодной речушки. Потом снова карабкались на перевал, виток за витком проходя казавшийся нескончаемым серпантин тропы. Прохладный ветерок приятно остужал разгоряченные лица, тонко посвистывал в ушах и закручивал маленькие пыльные смерчи между камней. Нафтулла давно замолк. Втянув голову в плечи он словно хищная птица, настороженно поглядывал по сторонам: так стервятник, сидя на вершине горы или дерева, ищет чем бы поживиться. Старый шейх казался абсолютно безучастным – он сидел впереди сына и полуприкрыв незрячие глаза, мерно покачивался в такт движению лошади. Али-Реза бережно придерживал его одной рукой, обняв за талию, а в другой – держал поводья.

Неожиданно Нафтулла оживился, вновь повеселел и беспокойно заерзал, то и дело приподнимаясь на стременах. Он жадно втягивал ноздрями воздух и улыбался. Сделав знак Кутергину подъехать ближе, купец сообщил:

– Желтый человек рядом.

Федор Андреевич быстро окинул взглядом окружавшие их горы, но ничего не заметил: не видно ни лагеря вольных всадников, ни укрепившихся на господствующих высотах стрелков, ни движения конных. Отчего торговец уверен, что Мирт рядом?

– Их выдал дым, – довольно усмехнулся Нафтулла. – Я чувствую запах гари костров.

Капитан тоже принюхался. Ветер доносил характерный запах гор – раскаленных солнцем камней и пыли, травы и снега на дальних вершинах. Может быть, обоняние азиатов значительно тоньше?

– А я не чувствую, – сухо заметил Кутергин и обернулся к Апи-Резе. – Ты ощущаешь запах гари?

– Нет, – помедлив, ответил тот.

– Тогда вы поверите своим глазам, – ничуть не смутившись, заявил Нафтулла.

В молчании они достигли перевала, и там торговец показал в конец узкого ущелья. Далеко внизу, на берегу ручья, паслись стреноженные кони, стояло несколько шатров, у костров, от которых тянулись сизые тонкие ленточки дыма, копошились маленькие фигурки людей. Неужели это лагерь Мирта? Вдруг купец ошибся и вывел к стоянке каравана или биваку отряда фидаи, высланных на поиски сбежавших пленников? Вновь попасть в руки фанатиков не хотелось. Привстав на стременах. Федор Андреевич попытался получше рассмотреть, что творится в ущелье. Однако расстояние оказалось слишком велико, а о подзорной трубе оставалось лишь мечтать.

– Не сомневайся, это Желтый человек, – уверенно сказал Нафтулла. – Видишь, у шатра бунчук? Это его знак.

– Что он делает здесь? – ни к кому не обращаясь, задумчиво спросил Али-Реза.

– Ищет вас, – ухмыльнулся купец. – Вернее, твоего отца.

– Как Мирт может знать, что мы бежали? – недоуменно поднял брови слепой шейх.

– Он знает, кто вас отбил у него, – спешившись, объяснил Нафтулла, – поэтому держится поблизости от крепости исмаилитов, надеясь снова заполучить пленников. Желтый человек настойчив и отважен, жесток и силен. У него много людей и денег. Он не уйдет.

Торговец отвел свою лошадь в тень скалы, намотал поводья на руку и присел на корточки, ожидая, что решат делать его спутники. Они тоже спешились и завели коней в укрытие. Али-Реза усадил отца на седло и вместе с капитаном начал рассматривать лагерь Мирта. Судя по движениям маленьких фигурок, там было все спокойно. Федор Андреевич отметил: Мирт не забыл выставить часовых для охраны пасущихся лошадей и подступов к биваку. Наверняка Желтый человек имел военный опыт и разбросал вокруг замаскированные секреты, но сколько Кутергин ни вглядывался, обнаружить их ему не удалось. Что он мог противопоставить многочисленным и хорошо вооруженным противникам? Собственную храбрость, боевой опыт, смекалку и добытый в схватке с хивинцем кинжал – другого оружия у капитана просто не было. Его союзниками должны стать темнота и внезапность, а помощником – Али-Реза. Конечно, он безоружен, но можно попросить нож у Нафтуллы. Итак, два смельчака с ножами против множества сабель и винтовок? Однако что еще остается, если хочешь вернуть бесценный подарок шейха и собственные бумаги? Просто так Мирт ничего не отдаст.

Где шкатулка и книга? Скорее всего в шатре самого Желтого человека – вон он, стоит почти на берегу ручья и рядом с ним воткнут в каменистую землю пыльный бунчук. Полотнище шатра кажется отсюда грязным серым пятном с черной щелью входа. Когда стемнеет, нужно змеей проскользнуть к нему, проникнуть внутрь, найти вещи, а потом незамеченным вернуться. Почти невыполнимая задача.

– Хочешь пойти туда? – Али-Реза легко коснулся плеча русского.

– Да, как только стемнеет. Ты рискнешь оставить отца с Нафтуллой?

– Мне бы очень не хотелось, – признался молодой человек. – Но иного выхода нет. Давай я подберусь с той стороны, где пасутся лошади, и подниму шум? Это отвлечет их внимание.

– Не стоит будоражить осиное гнездо, – отказался капитан. – Лучше прикрой меня сзади. Я попрошу для тебя нож у Нафтуллы.

– Зачем? – Али-Реза пожал широкими плечами. – Я могу убить человека голыми руками. Мы с отцом много странствовали, и мне не раз приходилось защищать свою жизнь. На всякий случай я прихвачу веревку, ее будет вполне достаточно.

Кутергин молча кивнул и стал прикидывать, как лучше подобраться к лагерю Мирта в темноте. Обсудив все детали предстоящей вылазки, капитан и молодой шейх вернулись к ожидавшим их торговцу и слепцу. Услышав приближающиеся шаги, Мансур-Халим поднял голову и вытянул руки, призывая молодых людей сесть по обе стороны от него. Обняв их за плечи, он тихо сказал:

– Мне кажется, лучше отказаться от безумной затеи. Я предчувствую несчастья.

– Но ваш подарок и мои бумаги? – возразил русский. – Как оставить их в руках разбойника?

– Пойдем с нами, и ты получишь новую книгу. Мои друзья и единомышленники соберут все, что известно о караванных тропах, горах, реках и колодцах. Сведут воедино и отдадут тебе, – начал уговаривать слепец.

– Куда я должен пойти и сколько времени займет сбор сведений? – уточнил Федор Андреевич.

– Поедем на Восток, и не позже следующей весны ты получишь новую книгу.

– На восток отсюда британская Индия, – горько усмехнулся Кутергин. – И до следующей весны слишком долго ждать. Осеныо я должен вернуться в Петербург и доложить о результатах экспедиции.

– Не хочешь, – горестно вздохнул старик. – Что же. тогда пусть судьба будет милостива к нам!

Он сложил ладони и молитвенно провел ими по лицу. Капитану стало немного не по себе – словно на него повеяло вдруг могильным холодком, а сердце защемило от предчувствия близкой беды. Вот и шейх предчувствует несчастья, и даже непредсказуемый, лживый, переменчивый, как ветер, Нафтулла уговаривал не ходить в лагерь Мирта. Может быть, желание вернуть шкатулку, книгу и бумаги просто блажь, глупое упрямство и донкихотство? Ведь и так его уже занесло неведомо куда, забросило в сердце диких, неприступных гор, а он по своей воле ищет новых приключений, едва успев вырваться из лап фанатиков. Оставить все как есть, уйти с шейхом и его сыном или дать торговцу еше один камень и попросить вывести к русским фортам?

А главарь диких разбойников, именующих себя вольными всадниками, будет торжествовать победу над русским офицером? Сколько простых российских мужиков, одетых в солдатские рубахи, заплатят своими жизнями за то, что капитан Генерального штаба Федор Андреевич Кутергин спасовал и не привез сведений о пустынях и колодцах, о бродах и переправах, караванных тропах и перевалах?! Петр Великий говорил: «Офицеры суть солдатам, яко отцы детям!» Какой же из Кугергина отеп, если он предаст детей своих, оставив их слепыми, без карт? Понадеяться на других, бежать, спасая шкуру? Достойно ли такое офицера русской армии?

– Наверное, я не вправе втягивать вас в свои дела, – сказал капитан. – У меня с Миртом особые счеты, а вы уходите! Без Али-Резы вы, уважаемый Мансур-Халим, абсолютно беззащитны.

– Ты не сможешь один, – возразил молодой шейх, но Федор Андреевич не дал ему договорить:

– Смогу! Желтый человек охотится за вами, поэтому уходите!

– Мы не можем без конца злоупотреблять твоим благородством и просто обязаны помочь, как ты помогал нам. – Слепой шейх погладил ладонью длинную седую бороду. – Но в твоих словах скрыто зерно мудрости. Если ты решил отказаться от нашей помощи, пусть свершится угодное Аллаху!

Обернувшись, Кутергин увидел рядом Нафтуллу: склонив голову набок, он с интересом прислушивался к разговору. Заметив устремленный на него взгляд капитана, торговец быстро выставил перед собой ладони, словно желая отмести все подозрения:

– Мне неинтересны ваши дела! Просто пора перекусить. И еше я хотел бы узнать, когда вы намереваетесь отправиться дальше? Нельзя торчать здесь до скончани века!

– Они уходят. – Федор Андреевич показал на слепца и его сына. – Я остаюсь. Можешь дать им лошадь?

– Считай, ты купил ее, – засмеялся торговец.

– Получишь еше один камень, как только выведешь к русским пограничным фортам, – пообещал капитан. – Жди здесь до рассвета, а потом в путь.

– Хорошо, – согласился Нафтулла. – А если ты не вернешься?..

На прощание слепой шейх обнял Федора Андреевича и молча прижал к груди. Потом капитана обнял Али-Реза. Вскочив в седло, он помог отцу сесть впереди себя и хлестнул лошадь плетью. Глядя им вслед, Кутергин подумал: опять он остался с изворотливым Нафтуллой, хотя предпочел бы общество Мансур-Халима и его сына. Куда сейчас поскакал их конь? Туда, где за перевалами раскинулась сказочная и загадочная Индия? В каких городах или селениях ждут слепого шейха и его сына? Увидится ли он с ними еще когда-нибудь?

Капитан обернулся. Нафтулла привалился спиной к нагретому солнцем камню и мирно дремал. Рядом позванивали стременами стреноженные лошади. В ущелье уже сгустились вечерние тени; костры в лагере вольных всадников Мирта казались яркими огненными точками. Предзакатное солнце окрасило снежные вершины в алый цвет, словно облив их горячей, еше дымящейся кровью. Федор Андреевич перекрестился и начал спускаться в ущелье по крутой каменистой тропке. Из-под ног с легким шуршанием осыпались мелкие камушки п. подпрыгивая, летели вниз. Из щелей в каменных глыбах кое-где торчали пучки жесткой травы. Цепляясь за них руками, чтобы удержать равновесие, Кутергин терялся в догадках: почему Мирт не выставил караул на перевале, с которого его лагерь виден как на ладони? Основной закон войны и горах – занять господствующие высоты, чего разбойники не сделали. Может быть, они привыкли к пустынным равнинам и не знают, как обезопасить себя в горах? Как бы там ни было, отсутствие караула на перевале облегчало задачу.

Спустившись, капитан привязал к веткам куста полоску светлой материи, выпрошенной у торговца: возвращаться придется в темноте, и светлая тряпка послужит ориентиром, поможет найти тропочку наверх. Дай-то Бог вернуться!

Некоторое время Федор Андреевич шел почти не таясь, но когда до него стали доноситься запахи дыма костров, начал двигаться с осторожностью, низко пригибаясь к земле. Постоянно приходилось лавировать меж нагромождений камней или обходить осыпи, шершавыми языками врезавшиеся в ущелье. Небо над головой становилось все темнее, и вскоре зажглись первые звезды, казавшиеся маленькими колючими льдинками, рассыпанными на черном бархате. Луна еще не взошла, или ее свет просто не достигал дна ущелья.

Преодолев еще десятка два саженей, капитан лег и прислушался. Неподалеку шумела вода – скакал по камням горный ручей, берущий начало у края ледников. Изредка доносились отдельные громкие возгласы вольных всадников, ржание лошадей и стук топора – наверное, рубили мясо на ужин или валежник для костра, чтобы всю ночь поддерживать огонь: после захода солнца заметно похолодало. Кроме того, пламя костра отпугивало хищников, рыскавших поблизости в поисках добычи. Эти обычные звуки не вызывали никакой тревоги. Кутергин зажал в зубах кинжал и тихо пополз вперед.

Первого часового он обнаружил благодаря слабому отблеску света на стволе винтовки – разбойник спрятался за камнями, как в маленьком редуте, а ружье выставил наружу, чтобы при первой же опасности немедленно открыть стрельбу. Искушение завладеть его оружием было велико, но Федор Андреевич заставил себя отказаться от рискованной затеи: просто так азиат с ружьем не расстанется, значит, придется его убить. Вдруг не обойдется без шума? Не хотелось и зря проливать чужую кровь. Поэтому он забрал в сторону и ужом проскользнул мимо.

Второй часовой, охранявший лагерь, расположился примерно в трех десятках шагов позади первого, но устроился не внизу, а залез в расщелину огромной скалы, козырьком нависшей над ущельем. Кутергин мысленно похвалил себя, что не стал связываться с первым разбойником: тот мог успеть спустить курок или крикнуть, и тогда другой часовой поднял бы весь лагерь на ноги. Ладно, теперь нужно как-то обойти и второго! Но вдруг еще через десяток шагов наткнешься на третьего охранника?

Обойти второго часового оказалось непросто– капитан потратил почти полчаса, но так ничего и не придумал. Забраться выше азиата нет возможности и сделать крюк нельзя – ущелье в этом месте сильно сужалось. Как ни вертись, оставалось одно: ползти под носом, вернее, под самыми ногами уютно устроившегося в расщелине разбойника. Медленно, боясь сдвинуть с места хоть один камень, Кутергин подобрался к подножию скалы. Перевел дух и так же медленно пополз дальше, каждую секунду ожидая гортанного окрика или выстрела в спину. Разбойник сидел саженях в полутора от земли и мог услышать даже слабый шорох. Федор Андреевич почти зримо представлял себе, как по-звериному настораживается охранник, как его грязная рука тянется к оружию и палец взводит курок…

Ну его к дьяволу! Капитан уперся пылающим лбом в холодный гранит. Многие из тех, кто долго воевал на Кавказе, верили: представляя собственную гибель, ты неумолимо притягиваешь к себе смерть – она словно чуяла, что ее ждут, и летела туда как на крыльях. И тогда пуля или клинок безошибочно находили жертву, еше вчера веселившуюся в кругу друзей. Нет, ну его! Выбросить подобные мысли из головы. Лучше думать, что азиат устал, его глаза слипаются и он клюет носом, погружаясь в сладкую дрему. Часовой ничего не слышит и не видит, он надеется на того, кто засел в камнях ближе к выходу на перевал. Вот так! А теперь потихонечку вперед.

И тут в лагере неожиданно замигали огни, раздался цокот копыт, дико завопили вольные всадники и грохнуло несколько выстрелов. Кутергин сжался и замер, будто сам превратился в камень: что случилось у проклятых разбойников? Вдруг рыскавшие по округе разъезды исмаилитов наткнулись на бивак Желтого человека? Тогда весь замысел насмарку и сам окажешься в западне: сцепившись, как два бешеных пса, исмаилиты и вольные всадники не успокоятся, пока не разорвут друг другу горло. Хотя как знать? Если Мирта выбьют из ушелья и ему придется спешно отступать, он может долго петлять, запутывая следы, пока не устроит привал, чтобы дать отдых измученным людям и лошадям, – бой ночью, да еще в горах, нелегкое дело. Но тогда он окружит новый лагерь множеством постов. Ну а если на разбойников наткнулись небольшие силы исмаилитов, Желтый человек легко отбросит их и останется на месте до утра, не рискуя менять место лагеря до рассвета, чтобы не нарваться на засаду. И в этом случае он усилит охрану. А коли уйдет, то когда и где остановится?

Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась, но лагерь не успокоился. Видимо, кто-то приехал, и по своей дурной привычке на радостях азиаты начали палить в воздух. Как бы там ни было, надо воспользоваться шумом и попробовать проскользнуть мимо охранника.

Капитан пополз, стараясь держаться ближе к скале и настороженно прислушиваясь к шорохам наверху – не щелкнет ли затвор винтовки? И где их только раздобыли разбойники – неужели купили у англичан за награбленное в набегах золото? Гадать бесполезно: здесь свои, непонятные европейцу законы и свои отношения между людьми, зачастую кажущиеся цивилизованному человеку странными и дикими, но легко принимаемые азиатами как нечто данное свыше, устоявшееся веками и не подлежащее никаким изменениям. Разве лишь в худшую сторону.

Ну, еще немножко, совсем чуть-чуть, еще полсажени – и наконец страшная расщелина осталась позади. Кутергин поднял голову – в полусотне шагов от него ярко горели костры лагеря вольных всадников. Офицер смахнул выступившую на лбу испарину. Что, если сейчас подняться во весь рост и, не таясь, подойти к одному из костров? Чем он отличается от разбойников? Такая же шапка, халат, сапоги, заросшее бородой лицо и грубый длинный нож в руках, а светлые глаза в темноте никто не заметит. С озабоченным видом шмыгнуть в тень между шатров, подойти к палатке Мирта, разрезать ее полотнище и проникнуть внутрь. Если на свою беду Желтый человек окажется там, пусть пеняет на себя: жалеть его Федор Андреевич не станет!

«Не горячись, – остановил себя капитан – Ишь распетушился, а недавно каждый камень обнюхивал. Тихо надо! Вдруг кто окликнет? Как ты ответишь– по-арабски или по-русски?»

И тут на память пришла записка на французском привязанная к прилетевшей в развалины крепости стреле. Кто-то же нацарапал ее на правильном языке Вольтера, кто? Во всяком случае, не Нафтулла и не сидящие у костров разбойники. Неужели сам Мирт? Тогда он не Желтый человек, а Человек-загадка! Или рядом с ним притаился некто, скрывающий свое истинное лицо? Кстати, записка не вызвала удивления у слепого шейха и его сына. Еще одна загадка!

«Оставь сейчас это, – приказал себе Федор Андреевич. – Делай то, зачем пришел!»

Перекатившись, он отполз от скалы и начал подбираться к ручью. Пока удача сопутствовала капитану – он увидел, что шатер Мирта не охранялся. Мало того, поблизости ни одного костра! Воистину, иногда привычки людей, предпочитающих уединение, могут оказать неоценимую услугу решившим нарушить это уединение.

Кутергин подполз к задней стенке шатра и прислушался: кажется, во временном, походном жилище Мирта нет хозяина? Тем лучше! Можно спокойно и без помех покопаться в его вещах, отыскивая похищенную шкатулку, книгу и сумку с записями. Федор Андреевич встал на четвереньки и одним взмахом кинжала располосовал тонкий войлок полога. Осторожно отвернул его край и заглянул внутрь шатра, но ничего не разглядел в кромешной тьме. Медлить не имело смысла, и капитан просунул в отверстие голову. Что-то неясное мелькнуло у него перед глазами, и горло сдавило, а сзади кто-то всей тяжестью навалился на ноги.

Кутергин рванулся и… захрипел в жесткой ременной петле удавки, обхватившей шею. Руку с кинжалом ловко перехватили, вывернули и отняли оружие. Чиркнули по кремню кресалом, и в шатре загорелась тусклая масляная лампа, но Федору Андреевичу ее свет показался слишком ярким, невыносимо режущим глаза. Немного проморгавшись, он увидел Мирта – поджав под себя ноги, предводитель вольных всадников сидел у входа. Лицо его было непроницаемо-спокойным, как у статуэтки языческого божка.

– Ловушка для кролика, – глядя желтоватыми глазами поверх головы русского, процедил Мирт. – Ты отважен, но слишком самонадеян и глуп!

Он пренебрежительно усмехнулся и вяло шевельнул рукой. Разбойники подхватили капитана, рывком поставили его на ноги, связали руки за спиной, сняли с шеи удавку и вывели из шатра.

«Он ждал меня и устроил засаду, – понял дрожавший от волнения Федор Андреевич. – Но как Мирт мог узнать, когда я приду в его лагерь?»

И тут же обожгла догадка: Нафтулла! Он вновь предал, нет сомнений! Специально помог бежать от исмаилитов и продал Желтому человеку. Какое счастье, что слепой Шейх и Али-Реза успели уехать и теперь далеко. Иначе Мирт мог бы торжествовать, одержав полную победу. Наверное, торговец не успел предупредить его об изменившихся намерениях беглецов, и засада ждала двоих, а не одного.

Кутергина притащили к другому шатру, охранявшемуся вооруженной стражей. Откинули полог и втолкнули внутрь. Войдя, Федор Андреевич сначала остолбенел от изумления, а потом заскрипел зубами в бессильной ярости: у столба, поддерживающего войлочную крышу, сидели связанные Мансур-Халим и его сын!

– Вы?..

– Я не зря предчувствовал несчастье, – грустно ответил слепой Шейх. – За нами следили от самой пещеры. Ты опять вынужден разделить нашу участь.

– Боже мой, – почти простонал капитан и опустился на землю рядом с пленниками, ставшими его друзьями. Сидеть со связанными руками было неудобно, но какое это сейчас имело значение?

– Нас предал Нафтулла.

– Кто знает? – пожал плечами Али-Реза. На его скуле расплывалась темная опухоль: след сильного удара. – Он ни разу никуда не отлучался.

– Откуда вы знаете, что за нами следили от пещеры? – продолжал допытываться капитан. Пусть это бесполезно, но ему хотелось докопаться до истины.

– Из разговоров разбойников, – объяснил слепой шейх и, помолчав, добавил: – Теперь нам нужно собрать все свое мужество перед лицом безжалостных врагов…

Подавленный случившимся, Федор Андреевич словно оцепенел и погрузился в себя. Мансур-Халим и его сын тоже молчали. Они сидели спинами друг к другу привалившись к столбу. Над головами пленников висела масляная лампа. За тонкими войлочными стенками шатра постепенно успокаивался лагерь вольных всадников – разбойники укладывались спать, и лишь время от времени гортанными голосами перекликались часовые.

Капитан нервно покусывал нижнюю губу, слушал их крики и думал: охранники наверняка видели его, но по приказу главаря беспрепятственно пропустили, чтобы жертва целой и невредимой добралась до приготовленного ей капкана. Если первый охранник еще мог ничего не услышать и не увидеть, то второй занимал слишком выгодную позицию, чтобы остаться слепым и глухим. Но они не подавали своим никаких сигналов! Значит, Мирт действительно все знал заранее и ждал. Кто мог предупредить его о вылазке? Только Нафтулла! А крики и выстрелы, которые слышал Кутергин, были ритуалом встречи вернувшихся с добычей – в этот момент в лагерь привезли слепого шейха и его сына. Кто выдал их? Все тот же Нафтулла!

С другой стороны, Али-Реза прав в своих сомнениях: торговец ни разу никуда не отлучился и не мог заранее предугадать замыслов беглецов. Но что мешало ушлому купцу оставить в условленном месте какой-то знак для разбойников? Разве уследишь за этим? Особенно если не имеешь ни малейшего представления, где и какой знак оставят: ведь таким знаком может стать все, даже сдвинутый в сторону камень!

Как бы там ни было, они опять в плену, а заветная шкатулка с костяной картой, рукописная книга и сумка с записями по-прежнему в руках Желтого человека. Попытка вернуть их оказалась неудачной. Проигрывать всегда неприятно, но здесь не проигрыш, а поражение – ставкой служили собственная голова и честь, и Мирт не замедлит воспользоваться плодами удачи. Может быть, грядущий рассвет станет последним для Федора Андреевича… Как жутко и странно повторяется то, чего они счастливо избежали в крепости исмаилнтов. Обидно! Хранила его судьба,– хранила, да и отступилась: видно, надоело ей оберегать непоседливого человека то от пули, то от сабли, то от смерти в раскаленных песках. Завела она его в дикие горы и отдала в руки врагов…

Странный звук заставил капитана насторожиться. Разбойники уже угомонились, и шум в лагере утих. Стража у входа в шатер мерно расхаживала и тихо переговаривалась, но к этим звукам ухо уже успело привыкнуть. А здесь словно пугливая мышь заскреблась по пологу, опасливо пробуя на зуб толщину войлочной кошмы и раздумывая: прогрызть или не прогрызать? Ага, вот опять послышалось тихое шуршание. Слепой шейх поднял голову. Али-Реза молча показал Кутергину глазами на дальний угол шатра: кошма там чуть заметно колыхалась, словно от порывов ветра. Вот она зашевелилась как живая, приподнялась, и в шатер змеей скользнул человек. Это был… Нафтулла!

Торговец, боязливо косясь глазом на вход, опустился на корточки напротив пленников. Капитан хотел крикнуть: пусть стража войдет в шатер и схватит проходимца, пора и ему попробовать, каково приходится тем, кого он предает, – но передумал: что это даст? Если купец в сговоре с Миртом, тот не причинит ему зла, а если они не в сговоре, зачем Нафтулле соблюдать таинственность при свидании с пленниками? Или он задумал новую подлость и хочет скрыть ее от главаря разбойников?

Али-Реза плюнул, целясь в лицо торговца, но тот ловко уклонился, и плевок пролетел мимо. Укоризненно покачав головой, Нафтулла тихо сказал:

– Гнев плохой советчик. Я пришел как друг.

– Сколько раз ты уже предал нас? – презрительно бросил капитан.

– Э-э? – Купец наморщил лоб, словно раздумывая, широко улыбнулся и ответил с обезоруживающей простотой: – Наверное, трижды? Но зато я не раз помог вам. Разве не так?

– Уходи, – приказал слепой шейх. – Твое место в аду!

– В вашем положении неразумно отвергать помощь, – усмехнулся Нафтулла. – Да, я получил от исмаилитов деньги за урус-тюру, но зато сумел объединить вас, а потом освободил. Да, это я сказал Мирту, что вы прячетесь в развалинах старой крепости, но у меня не оставалось другого выхода! Иначе я сам мог лишиться головы! Да, за нами следили люди Мирта, однако узнав об этом, вы могли наделать глупостей и погибнуть а сейчас вы живы.

– Утешил, – скривил губы Кутергин. – Жаль что я связан, не то размозжил бы тебе голову камнем, как ядовитому гаду.

– Ты вправе не верить мне, – согласился торговец, – но если хочешь спастись, послушай! Мирт идет к морю, и ему нужен только старик. Вас, – он поочередно указал пальцем сначала на русского, потом на Али-Резу, – убьют если не завтра, так послезавтра. Но скорее всего – завтра. Скинут в пропасть, и все. Я не могу вывести вас из лагеря и не могу помочь ничем, кроме этого.

Нафтулла вынул из-за голенища грязного сапога небольшой кривой нож и показал его Федору Андреевичу с таким видом, как показывают редкую драгоценность.

– Откуда тебе известны замыслы Мирта? – глухо спросил слепец.

– Я не могу тебе сказать. – Торговец развел руками. – Придется поверить на слово и попробовать спасти жизнь сына или не поверить, а потом казнить себя за это до последнего вздоха. Вам лучше бежать, когда выведут из лагеря. Ночью из ушелья не выбраться. Здесь один путь – через перевал. Если убежите, приходите к Черному камню, я буду там ждать три дня. Все!

Подойдя к капитану, он сунул ему в руки нож и неслышно исчез, ползком проскользнув под пологом шатра. Несколько минут все молчали. Потом Федор Андреевич сокрушенно вздохнул:

– Надо было спросить, где этот Черный камень?

– Ты веришь ему? – с оттенком брезгливости изумился слепой Шейх.

– Я знаю, где Черный камень, – бросил Али-Реза. – Помнишь плато и ущелье по дороге в пещеру? Если спуститься с плато в ущелье и пройти его, будет перевал, за ним другое ущелье, и в нем стоит похожий на верблюда черный камень.

– О чем вы? – насторожился старик. – Разве можно доверять такому прохвосту?

– Но он действительно помог нам, – напомнил Кутергин. – Если мы сумеем бежать, то потом сможем помочь обрести свободу и вам, уважаемый Мансур-Халим,

Слепой шейх не ответил. Он уронил голову на грудь, и из его незрячих глаз медленно скатились слезинки, потерявшиеся в седой бороде…

Выбравшись из шатра пленников, Нафтулла отполз на несколько шагов в сторону и, как ни в чем не бывало, поднялся. Отряхнув ладони, он совершенно открыто направился к палатке Мирта. Стража беспрепятственно пропустила его. Войдя, торговец сел у порога и застыл как изваяние; по опыту он знал: надо терпеливо ждать, пока хозяин сам соизволит обратить на тебя внимание, иначе можно вызвать его гнев. А что такое гнев человека, для которого единственный закон – его собственные желания и капризы? Нет, уж лучше терпеть.

Желтый человек полулежал на ковре и курил трубку. Вокруг тускло сиявшей масляной лампы слоями плавал сизый табачный дым, пропитанный незнакомыми Нафтулле сладкими ароматами. Купец осторожно втянул ноздрями воздух, но тут же сжался под тяжелым взглядом Мирта.

– Ты пришел получить обещанное? – Тонкие губы главаря разбойников растянулись в ехидной улыбке.

Гость заискивающе поглядел на него и кивнул. Желтый человек лениво протянул руку, открыл стоявший рядом хурджин и, вынув из него кожаный мешочек, бросил к ногам Нафтуллы. Глухо звякнуло золото, и торговец как коршун схватил добычу.

– Смотри. – Мирт прищурился. – Если ты попадешься фидаи Имама…

– Откуда им узнать? – Торговец вскинул голову. – Я подожду, пока страсти улягутся, а потом подсуну им виноватого. А сейчас у меня нет желания увидеться с ними.

– Зато у них есть. Сеид рыщет по округе, а я вижу по твоим глазам, ты опять что-то задумал. Или не так?

Желтый человек поманил купца, и тот послушно приблизился, но не решился ступить на ковер, а сел около него.

– Сначала я хочу спросить, – вкрадчиво начал Нафтулла, – зачем тебе урус-тюра? Подари его мне: он принесет пользу и деньги.

– Деньги? – Мирт выпустил клуб ароматного табачного дыма. – Деньги, говоришь? Да, он принесет деньги: я продам его инглизам. Наверняка им интересно узнать, что делал в пустыне урус.

Он беззвучно оскалился как волк, показав крепкие белые зубы, но тут же спрятал улыбку в клочковатой бороде и вновь стал серьезным. Посасывая трубку Мирт задумчиво сказал:

– Он храбрый и умелый воин, его мужество достойно уважения, но он враг! Рано или поздно урусы придут в степь и пустыню. Чем меньше будет таких начальников у их солдат, тем лучше. Ты понял?

Купец согласно кивнул: он понял, он все прекрасно понял, но не желал выпускать из рук выгоду и легко расставаться с уже сложившимся в голове новым хитроумным планом. Кто поможет бедному Нафтулле стать богатым, кроме самого Нафтуллы? Никто! Поэтому он начал уговаривать Мирта:

– Инглизы заплатят намного больше, если ты продашь им не только урус-тюру, но и непокорных индусов.

Желтый человек заинтересованно взглянул на него, и этот быстрый взгляд многое сказал торговцу. Воодушевившись, он продолжил:

– Али-Реза знает, где их гнезда! Я своими ушами слышал, как они звали уруса отправиться с ними в Индию! А ведь там недавно было большое восстание, и не все враги инглизов расстреляны из пушек или повешены. [[7]]

Мирт задумчиво поскреб в бороде – юлит хитрец Нафтулла, недоговаривает, но все равно в его словах есть резон. Жаль выпустить из рук то, что уже зажал в кулаке, и жаль, если промахнешься, не получив еше большего. На что решиться?

– Ты хочешь выпросить двоих? – уточнил он. выигрывая время.

– Верно! Отдай мне молодого шейха и уруса. Клянусь, я опять приведу их в твои руки!

Главарь разбойников скептически хмыкнул: цена клятв торговца хорошо известна. Однако мысль о том, чтобы через Али-Резу добраться до мест, где скрывались уцелевшие бунтовщики, уже крепко засела в голове и не давала покоя.

– Твои клятвы только слова, а я предпочитаю дело!

– Но ведь я уже дважды отдавал их тебе, – напомнил осмелевший Нафтулла. – Так будет и в третий раз. Не забудь: старик останется у тебя, как и бумаги уруса. Поэтому Али-Реза и урус-тюра сами полетят тебе навстречу.

– А ты начнешь подталкивать их в спины? – усмехнулся Мирт. – Ладно! Но если через две луны ты не вернешь мне пленников, я найду тебя даже под землей и сдеру шкуру с живого!

Купец невольно вздрогнул: Мирт никогда не бросался пустыми угрозами. Но кто знает, что может случиться за две луны? Вдруг кто-то, еще более сильный, сдерет шкуру с самого главаря вольных всадников? О том, что и с ним тоже может случиться нечто, Нафтулла не задумывался: еще ни разу удача не отвернулась от него!

– Когда я приведу их через две луны, ты дашь мне три кошелька с золотом, – деловито поставил он еще одно условие.

– Два. – Для большей убедительности Мирт показал два пальца. – Две луны, два кошелька, две головы пленников. Но ты получишь золото, только если принесешь сведения о мятежных индусах.

– Принесу, – легко пообещал Нафтулла. – Да хранит тебя Аллах!

– Амен! Иди, я прикажу не проверять путы пленников и не привязывать их к лошадям. А там как им повезет.

Торговец встал, низко поклонился и пятясь вышел из шатра. Можно считать, дело уже сделано. Желтый человек жесток, недоверчив, но он еще никогда не нарушал данного им слова. Значит, урус и молодой шейх прибегут к Черному камню. Очень хорошо. Пусть погуляют пару месяцев, а потом принесут Нафтулле еще два кошелька золота. Если беглецы дадут ему больше, то можно еще что-нибудь придумать и обмануть Мирта.

Размышляя таким образом, торговец дошел до своих лошадей, вскочил в седло и поехал к перевалу, отмахнувшись от предложения одного из караульных переночевать в лагере: Нафтулла не опасался заблудиться, а до встречи у Черного камня нужно успеть многое сделать.

Вскоре костры скрылись из вида. Тропа перевалила через гору и, петляя, пошла под уклон. До рассвета оставалось не более часа. Довольный собой Нафтулла погонял коня и мурлыкал песенку без слов, заунывным мотивом отгоняя дремоту. Примерно через неделю он должен сообщить Мирту, как идут дела, и получить ответ с указанием места, где произойдет их новая встреча. Прекрасно, но сначала нужно встретиться с урус-тюрой и Али-Резой!

Неожиданно сильный удар выбросил его из седла. Даже не успев понять, что произошло, торговец перелетел через голову лошади и грохнулся на каменистую землю, больно приложившись плечом и коленями.

– О Аллах! – простонал он, пытаясь подняться, и тут же услышал шорох осыпающихся камней: кто-то спускался к нему со склона горы, нависавшей над тропой. Наверное, он не заметил натянутой веревки и налетел на нее на всем скаку.

«Засада! – метнулась паническая мысль. – Вырваться, во что бы то ни стало вырваться!»

Нафтулла заставил себя встать на четвереньки и попытался нашарить на поясе рукоять ножа, но справа врезали по ребрам ногой и навалились сзади, заламывая руки.

Он начал ожесточенно отбиваться. Ударил кого-то из нападавших затылком, сумел освободить одну руку, но ее опять поймали и безжалостно вывернули за спину, заставив взвыть от боли. Шею захлестнули удушающей петлей аркана, запястья стянули веревкой. Рывок, и торговца поставили на ноги. Чиркнули кресалом по кремню и раздули трут. С легким треском разгорелся факел. Нафтулла увидел вокруг пестро одетых вооруженных людей. Двое из них крепко держали его за локти. Но вот незнакомцы расступились. Купец поднял глаза и похолодел: к нему шел чернобородый Сеид!

– Ты обманул доверие Имама, – сказал Сеид, остановившись в трех шагах от Нафтуллы, и смачно плюнул торговцу в глаза…

Почти час пленники ожесточенно спорили, выталкивая из пересохших глоток сиплый шепот, похожий на предсмертный хрип. Мансур-Халим не верил Нафтулле; он подозревал, что тот хочет заманить их в новую, еще более страшную ловушку; Али-Реза хотел бежать немедленно, а Кутергин предлагал дождаться рассвета – куда бежать ночью в горах? Можно легко сорваться в пропасть, сломать ноги или наткнуться на исмаилитов, не говоря уже о том, что ничего не стоит растеряться. Не станешь же кричать, как в лесу!

– Какая ловушка? – говорил Федор Андреевич. – Здесь и так ждет смерть! Или забыли, как Мирт одного за другим бросал нас в пустыне на произвол судьбы? Что может быть страшнее?

– Исмаилиты, – ответил слепой шейх.

В конце концов решили дождаться утра. Капитан разрезал путы на руках Али-Резы, потом тот помог ему освободиться и с непостижимой ловкостью так обвил веревкой запястья Кутергина, что создавалось полное впечатление: пленник крепко связан. Но достаточно одного движения, и руки оказывались свободны. Мансур-Халим попросил не разрезать его путы, справедливо полагая, что их проверят в первую очередь. Согласившись на побег сына и русского, он умолял их беречь себя и помогать друг другу, а когда они окажутся в безопасности, сделать все для его освобождения.

Нож спрятали за голенишем сапога капитана. Али-Реза сел рядом с Федором Андреевичем и долго объяснял ему, по каким приметам находить дорогу в этих горах и где лучше всего попытаться бежать.

– Только бы не привязали к седлу, – вздохнул Али-Реза.

Кутергин в ответ лишь пожал плечами: чего гадать? Ждать осталось недолго. В его душе уже возник знакомый холодок предчувствия близкой опасности, но страха не было. Его страх умер еще на Кавказе, в первом бою, вернее, в стычке с горцами, когда молодой офицер испытал весь ужас, который обычно испытывает необстрелянный новичок, впервые участвующий в деле, да еще начавшемся внезапно. Тут к страху обычно примешивается растерянность. Конечно, Федор Андреевич тогда постарался держать себя в руках и не ронять чести офицера. Позже, вспоминая эти события, он понял, что действовал не всегда верно и больше думал, как не показать другим своего испуга, животной жажды поскорее убраться из пекла, где свистят и расплющиваются о камни пули, чем о том, как выбить неприятеля из аула и сберечь солдат. Однако командир полка похвалил его и назвал молодцом. Первый бой обычно решал многое. Если ты остался жив и сумел обуздать страх, потихоньку наберешься опыта и будешь воевать, а если нет…

Утром полог откинулся и вошли охранники. Слепого шейха, его сына и русского подняли и вывели из шатра. Лагерь уже сворачивался: убрали палатки, заливали костры, седлали лошадей и проверяли оружие. Все без спешки и суеты, спокойно и деловито, но быстро, как в армии. В считанные минуты построилась походная колонна. Пленникам тоже подвели лошадей. Старику досталась спокойная белая кобыла, его сыну – рыже-пегий, как корова, норовистый жеребец, а русского посадили на унылого вороного мерина. К седлу не привязали и даже не прикрутили ноги веревкой к путлищам стремян. Федор Андреевич вздохнул с облегчением и незаметно подмигнул Али-Резе. В ответ тот понимающе полуприкрыл глаза.

Слепой шейх спросил, собираются ли их накормить и дать воды. Ему не ответили. Мирт подал сигнал, и колонна тронулась. Всадники молча и мрачно взбирались по крутой тропе на перевал. Ни песен, ни смеха, ни разговоров – только цокот копыт по камням, звяканье сбруи, щелканье плетей и храп коней. Впереди над головами всадников качался пыльный бунчук.

«Орда!» – неприязненно подумал Кутергин, но вынужденно признал, что Мирт умел поддерживать дисциплину в своем пестром воинстве.

Как многое сейчас напоминало капитану недавнее путешествие с караваном чернобородого Сеида. В горах все дороги однообразны: вверх, потом вниз. Конечно, природа вокруг божественно красива, но очень скоро перестаешь обращать на нее внимание. Только долго вверх, а потом опять вниз. Но сейчас рядом не вертелся услужливый хитрец Нафтулла и руки связаны. А так все одно и то же – вверх, на перевал, потом вниз и опять долго вверх. Пленников особо не охраняли: бежать здесь просто некуда. С одной стороны тропы – пропасть, с другой – монолитная громада горы, а впереди и сзади – вольные всадники. Когда ширина тропы позволяла, кто-то из них ехал рядом; но такое случалось редко. Может быть, позже, когда достигнут долин, в которых есть дороги, пленников возьмут в кольцо? Но пока они ехали гуськом: впереди Мансур-Халим, за ним Али-Реза и замыкающим Федор Андреевич.

Миновали перевал, прошли через другое ущелье, и вновь тропа начала забирать в гору. Али-Реза чуть придержал своего пятнистого жеребца. Русский, без слов поняв его, заставил мерина пойти быстрее.

– За следующим перевалом, – не оборачиваясь, тихо предупредил Али-Реза. – Я пущу коня, будто он понес, а ты прыгай с седла и лезь наверх. Там заросли кустарника. Встретимся в роще, на плато. Если не приду, не жди!

Сердце Федора Андреевича забилось быстрее: уже скоро! Через какой-нибудь час или полтора колонна преодолеет подъем на перевал и там…

Однако тянулись в гору почти три часа. Время капитан приблизительно определял по солнцу – часов у него давно уже не было. Седловина перевала оказалась широкой, похожей на впадину между горбами верблюда. Это сходство усиливали неровные, словно съехавшие набок горы по сторонам, с густо поросшими кустарником склонами. Все так же молчаливо колонна потекла через седловину, серой пыльной змеей спускаясь в долину.

Вдруг жеребец Али-Резы дал свечу и прыгнул вперед. Нелепо подпрыгивая в седле, молодой шейх испуганно завизжал. Что-то неразборчивое выкрикнул его отец, возбужденно заорали вольные всадники, пустив коней наперерез. Кутергин рывком освободил руки от веревки, выпростал ноги из стремян и соскочил с мерина. Запнулся, упал, как подброшенный пружиной вскочил на ноги и юркнул в кусты. Не теряя времени, боясь услышать за спиной выстрелы, торопливо полез наверх, в кровь обдирая руки об острые ветки, унизанные шипами. Скорее, скорее, пока люди Мирта не успели опомниться. Надо выиграть у них хотя бы несколько минут!

Влезть на гору оказалось непросто. Из-под ног срывались камни и с шумом катились вниз, выдавая, где находится беглец. Зато очень помогали копючие кусты – если бы не они, вряд ли удалось бы преодолеть подъем. От куста к кусту, цепляясь за ветви и корни вылезшие из расщелин, капитан упрямо забирался все выше и выше. Ладони горели, едкий пот заливал глаза, сердце билось уже где-то в горле, а не в груди, но он не сдавался и молил Бога помочь ему поскорее достичь гребня. Там погоня уже будет не так страшна.

Внизу опомнились быстро. Щелкнули выстрелы, по камням зачмокали пули, высекая искры и с противным щелчком уходя в рикошет. Потом раздались истошные крики, и русский понял: Али-Реза воспользовался суматохой и тоже бежал. Теперь вольным всадникам придется гнаться сразу за двоими беглецами, и хорошо, если оправдается старая русская поговорка, утверждавшая: коли погонишься за двумя зайцами, то ни одного не поймаешь.

Задыхаясь и напрягая последние силы, Федор Андреевич добрался до вершины горы и на мгновение обернулся. Толком разглядеть, что творилось на перевале, мешали кусты, но он успел заметить суетливо метавшиеся фигурки и верховых, погнавших коней в обход. Это встревожило капитана.

Впереди лежало широкое плато, полого уходящее под уклон. За россыпями камней, каждый величиной со здоровенного быка, стояла чахлая рощица. Кутергин побежал, лавируя между обломками скал. Постепенно дыхание выровнялось, а свежий встречный ветер остудил разгоряченное лицо. Но роща приближалась медленно, страшно медленно. Наконец, он добрался до нее. Искривленные ветрами уродливые стволы с крепкой, как гранит, корой намертво вросли в расщелины. Деревья стояли редко, и вся рощица просматривалась насквозь. Капитан прислушался и удовлетворенно улыбнулся: звуков погони пока не слышно. Видно, азиаты не решились лезть за ним на гору – кому охота сломать себе шею? Одно дело, когда спасаешь жизнь и рвешься к свободе. и совсем другое, когда нужно проявлять смелость по принуждению.

Федор Андреевич спрятался в одной из расщелин и стал ждать. Али-Реза должен появиться с минуты на минуту, если его не схватили или не настигла пуля. Но сколько ждать? Вопрос далеко не праздный: поторопишься уйти – останешься один среди диких, враждебных гор, а затянешь время – рискуешь дождаться не молодого шейха, а погоню. А в руках никакого оружия, кроме маленького кривого ножа, оставленного Нафтуллой.

Вон, кажется, среди камней на плато мелькнуло светлое пятно? Или почудилось? Нет, снова мелькнуло. Неужели Али-Реза? Капитан торопливо выбрался Из расщелины и поспешил ему навстречу. Да, это был Али-Реза: грязный, оборванный, с запекшейся на щеке кровью, он показал на противоположный конец плато за рощей:

– Туда, скорее! Они поскакали в обход!

Беглецы миновали рощу и оказались у обрыва: земля разломилась, и возникло узкое ущелье, а дальше вновь поднимались к небу красно-коричневые и желтоватые скалы, обточенные суровыми ветрами.

– Сюда! – Али-Реза потянул Федора Андреевича к каменной осыпи. Подобрав полы халата, он сел и скатился вниз, как по ледяной горке, подняв тучу пыли и увлекая за собой множество обломков.

Кутергину не оставалось ничего другого, как последовать его примеру. Когда он сдвинулся с места, ему показалось, что вместе с ним поехала в ущелье целая гора. В ушах стоял грохот, глаза запорошило пылью, но через несколько мгновений он оказался внизу. Халат продрался на локтях и спине, голова гудела, как колокол, однако не оставалось времени привести себя в порядок. Молодой шейх помог русскому встать.

– Быстрей! Ради всего святого, быстрей!

Они побежали вдоль ущелья, перепрыгивая с камня на камень, стараясь не попасть ногой в трещину и боясь поскользнуться: в резвости ног сейчас все их спасение. Солнце уже поднялось высоко и ощутимо припекало, даже сквозь халат обжигая плечи и спину. О, если бы хоть глоток воды! Какое райское блаженство пить сколько хочешь прохладной, чистой воды. Но у беглецов не было ни капли влаги.

Еще не добравшись до конца ущелья, Али-Реза отыскал неприметную тропку и на четвереньках начал карабкаться наверх. Федор Андреевич потянулся за ним, как нитка за иголкой. Перед глазами мелькали стоптанные каблуки сапог молодого шейха, в лицо летели мелкие камешки и сор, временами казалось, что не удержишься на козьей тропке, но русский упрямо лез, цепляясь за малейшую неровность. Опять щипал глаза едкий пот колени дрожали от напряжения, а на спину лился расплавленный металл неистового зноя. Стиснув зубы Кутергин старался не думать ни о чем, кроме одного – еще усилие, еще вершок или два по почти отвесной тропе наверх!

Али-Реза достиг гребня, быстро развернулся и полил русскому руку, помогая преодолеть последнее препятствие. Когда Федор Андреевич встал рядом, молодой шейх показал в ушелье и презрительно усмехнулся:

– Они опоздали!

Внизу осторожно пробирались между камней несколько всадников. Если бы беглецы побежали в конец ущелья, где легче подняться на перевал, погоня наверняка настигла бы их.

– Черный камень в следующем ущелье. – Али-Реза сплюнул тягучую, серую от пыли слюну. – Как ты?

– Пошли! – Кутергин зашагал, размахивая руками, чтобы восстановить сбившееся при подъеме дыхание. Молодой шейх быстро догнал его.

– Мы будем там перед закатом. – Он поглядел на солнце. – Дождется ли нас купец? Я не верю ему.

– Я тоже, – признался капитан.

Больше они не разговаривали. Нелегкий путь отнимал много сил. Просто счастье, что Али-Реза хорошо ориентировался в этих горах. Будь русский один, он давно бы попался – как скрыться, если преследователи знают тут каждую тропку, все перевалы и любые источники? Куда от них спрячешься, не имея оружия, пищи и коня? Потом казни себя за выбор этой дороги, а не другой, но и там тебя ждала бы горькая участь нового плена или мучительной смерти. Конечно, можно забиться в глухое ущелье или в пещеру и не высовывать оттуда носа, но долго ли просидишь в убежище? Голод и жажда выгонят к людям.

Унылое однообразие камней и жара выматывали. Временами хотелось плюнуть на все и сесть, бездумно глядя в пространство, а еще лучше – закрыть глаза и заткнуть уши, ничего не видеть и не слышать. В ущелье спускались как во сне – неведомым чувством угадывая, куда поставить ногу и где уцепиться пальцами, чтобы не сорваться с крутизны. Когда солнце стало клониться к закату и в низинах появились лиловые тени, беглецы наконец достигли места встречи с Нафтуллой.

Ущелье оказалось широким и длинным, но оно скрывало множество неожиданных поворотов, каменных осыпей и завалов, через которые некогда пробила путь всесильная вода. Теперь давно пересохшее русло речки превратилось в тропу, пригодную даже для конных. Это обстоятельство пришлось беглецам не по нраву, но делать нечего – все равно придется дойти по тропе до Черного камня, стоявшего почти в середине ущелья. Оставалось надеяться, что погоня не успела добраться сюда: наверняка вольные всадники сначала обшарили все плато и прилегающие к нему долины и ущелья и, лишь не обнаружив бежавших, расширят круг поисков.

Прежде чем подойти к Черному камню, друзья по несчастью спрятались среди валунов и осмотрелись. Темная глыба действительно чем-то напоминала опустившегося на колени верблюда: наверху ее рассекали несколько глубоких трещин, и создавалось впечатление, словно у камня величиной с дом есть два горба. Вокруг было тихо и пустынно.

– Его нет, – мрачно бросил Али-Реза.

– Подойдем ближе, – предложил Федор Андреевич. – Вдруг он с другой стороны?

Молодой шейх недоверчиво улыбнулся и выбрался из укрытия. Держась рядом, Али-Реза и капитан подошли поближе к Черному камню и заглянули за него.

Нафтулла был там. Он сидел на вбитом в каменистую землю толстом колу. Пронзив торговца от паха до горла, острый конец кола, покрытый успевшей побуреть кровью, вышел у кадыка Нафтуллы и, как жуткая подпорка, поддерживал голову мертвеца. Застывшее лицо купца исказила страшная мука, в бороде засохли кровавые сгустки. Глаза ему вырвали вместе с веками, а вместо них вставили золотые монеты.

– Господи, помилуй! – Кутергин отшатнулся и поднял руку, собираясь перекреститься, но в этот момент сзади зашуршала галька и знакомый голос произнес:

– Салам!

Али-Реза и Федор Андреевич резко обернулись – в нескольких шагах от них, положив руку на эфес кривой сабли, стоял чернобородый Сеид…

Глава 7

Отправляясь вместе с отцом Франциском и своими телохранителями в жандармерию, синьор Лоренцо не подозревал, что ему придется там задержаться. Сопровождавший их офицер вел себя вполне лояльно и любезно, жандармы не проявляли враждебности, и синьор полагал разрешить недоразумение в считанные минуты. Однако все получилось иначе.

Едва он вошел в помещение дежурного офицера, как сразу заявил протест и потребовал немедленной встречи с начальством.

– Конечно, синьор, – легко согласился дежурный жандарм, промокая надушенным платочком покрытый испариной лоб. И доверительно пожаловался: – Жарко… Пойдемте, я провожу вас. Не волнуйтесь, пожалуйста, все непременно выяснится.

– Надеюсь, – процедил Лоренцо и обернулся к отцу Франциску и своим телохранителям. – Ждите здесь, я скоро вернусь.

Дежурный жандарм повел его длинным полутемным коридором, свернул за угол и открыл высокую дверь:

– Прошу сюда!

Синьор Лоренцо гордо выпрямился и шагнул через порог в прохладную, погруженную в полумрак комнату с закрытыми ставнями. К его удивлению, она оказалась пустой. Нет, в ней стояла узкая кровать, небольшой столик, на стене висело распятие, но… где же начальник жандармерии?

Лоренцо раздраженно обернулся, однако дверь уже захлопнулась, и с той стороны лязгнул задвинутый засов. Синьор попробовал стучать, однако никто не отозвался. Тогда он кинулся к окну, намереваясь разбить его и выбраться на свободу, – эти жандармские свиньи дорого заплатят ему за нанесенное оскорбление. – но на окне оказалась железная решетка. Лоренцо бросил на кровать шляпу и трость, рухнул на стул и рывком освободил шею от душившего воротничка крахмальной сорочки, стянутого пышным галстуком. Как он, старый, травленый волк мог поддаться на такую нехитрую уловку и угодить в западню? Что стоило потребовать вызвать начальника в караульное помещение? Так нет, ослепила его попугайская жандармская форма: синьор Лоренцо никогда не имел трений с законом и всегда предпочитал обойти его с помощью грамотных юристов, нежели вступать в открытый конфликт. Разве мог он предположить подобное коварство со стороны блюстителей порядка?

Немного успокоившись, Лоренцо закурил сигару и решил терпеливо ждать – все равно в его положении больше ничего не оставалось. Занозой сидело в сердце сообщение отца Франциска о преследовавшем его неизвестном французе; негодяй уже знал, где находится Лючия! Бедной девочке грозила опасность, а он, обязанный защитить ее, сидит здесь, в полутемной затхлой комнатушке жандармерии, закрытый на замок, как мелкий воришка!

Время текло медленно, заняться было совершенно нечем. Поэтому когда часа через два за дверью послышалась какая-то возня, синьор Лоренцо оживился, надеясь, что ее сейчас откроют, но, вопреки его ожиданиям, открылась не дверь, а неприметное оконце в ней, и дребезжащий тенорок почтительно осведомился:

– Синьор собирается ужинать?

Лоренцо подскочил к оконцу и попытался разглядеть: кто за ним? Когда он увидел слезящиеся глазки и похожее на морду старого мопса лицо пожилого тюремщика в потертой форменной куртке, то решил попытать счастья.

– Конечно, я не откажусь от ужина. Здесь кормят бесплатно?

– Вряд ли синьору понравится здешняя кухня. – Слезящийся глаз заговорщически подмигнул. – Но я могу сбегать в ресторан.

– Будьте так добры, – согласился Лоренцо и дал ему золотой. – Не откажите еще купить мне сигары. И вот что. – Он немного понизил голос: – Где мои друзья?

– Не знаю, – прошамкал старик. – А кто ваши друзья, еиньор?

– Священник и четверо молодых людей. Они приехали вместе со мной. Где они сейчас? Может быть, все еще ждут в помещении дежурного офицера?

– Там никого нет, – огорошил его служитель. – И я не видел никакого священника.

– Попробуйте узнать. – Лоренцо дал ему еще одну монету. – Если их нет здесь, потрудитесь дойти до гостиницы «Венеция» и сообщите им, где я.

– Хорошо, синьор. – Окошко захлопнулось.

Узник начал нетерпеливо мерить шагами комнату. Кажется, старая тюремная крыса не прочь подзаработать? Прекрасно, лишь бы он сделал, что от него требуется. Если Франциск и молодые люди на свободе, надо написать им и дать подробные инструкции, как действовать для вызволения самого Лоренцо. Сидеть здесь вечно он не собирался, но прекрасно понимал: сегодня встречи с жандармским начальником уже не будет.

Тюремщик вернулся через полтора часа. Он принес хороший обед из ресторана, коробку сигар и дурные вести: ни об отце Франциске, ни о молодых людях ему ничего не удалось узнать. По его словам, жандармы только недоуменно пожимали плечами в ответ на расспросы, а в гостинице не видели ни падре, ни молодых людей с тех пор, как они уехали вместе с хозяином.

– Еще что-нибудь, синьор? – услужливо поинтересовался старичок.

– Где жандармский начальник?

– Не знаю, синьор. – Тюремщик виновато хлюпнул распухшим носом. – Я человек маленький и стараюсь держаться от начальства подальше.Так спокойнее, синьор.

– Хотите иметь обеспеченную старость? – пытливо поглядел в его глаза Лоренцо. – Откройте засов и выведите меня отсюда! Даю сто золотых. Хватит?

– Нужно подумать, синьор, – уклонился от прямого ответа тюремщик и захлопнул оконце, которое во всех тюрьмах мира называли «кормушкой».

Лоренцо сел к столу и заставил себя съесть все до последнего кусочка, хотя совершенно не было аппетита. Потом он закурил сигару и задумался: примет тюремная крыса его предложение или нет? И сколько потребуется времени на размышления этому слезливому церберу: час, сутки, месяц?

Вскоре совсем стемнело, и пришлось лечь спать – в комнате не нашлось ни свечей, ни лампы, и никто не подумал их принести. Лоренцо долго ворочался с боку на бок, пока не забылся. И тут ему вдруг привиделся странный сон. Будто он присутствовал на свадьбе Лючии с каким-то незнакомым высоким симпатичным мужчиной. Храм утопал в цветах, у сияющего золотом алтаря стоял отец Франциск в праздничном облачении, громко звонили колокола…

Лоренцо рывком сел на постели и встряхнул головой, пытаясь прогнать остатки сна. В ушах действительно стоял звон – это стучал чайной ложечкой по бутылке с вином его заботливый тюремщик.

– Доброе утро, синьор! – приветствовал он узника. – Простите, но здесь свой распорядок и пора вставать! Вот ваш завтрак. Что изволите заказать к обеду?

– Что вы решили? – забирая у него поднос, ответил вопросом Лоренцо. Неужели тюремная крыса откажется? Ведь для него сто золотых – немыслимые деньги!

– Даже не знаю, синьор, – тяжело вздохнул служитель. – С одной стороны, дело выгодное, а с другой – у меня почти сорок лет беспорочной службы. И вдруг…

– …и вдруг вы сможете стать богатым, – прервал его узник. – Решайтесь! Хотите полторы сотни?

– Надо подумать, синьор, надо подумать, – вновь затянул свое тюремщик.

– Тогда принесите мне перо, чернила и бумагу, – попросил Лоренцо. – И думайте быстрее, милый мой, думайте! Кстати, что слышно о моих друзьях и не появился ли начальник жандармов?

– Мне нечем порадовать вас, синьор. – «Кормушка» захлопнулась.

Время до обеда заключенный провел в расхаживании по комнате, пытаясь найти ответы на вопросы: почему слезливый мопс не дает согласия? Принесет он перо и бумагу или нет? Где, в конце концов, отец Франциск и телохранители? Хорошо, если они на свободе и сейчас спешат к Парме, но если они тоже в заточении? За какие преступления его арестовали и почему начальник жандармерии уклоняется от встречи с ним? И даже не вызывают на допросы, словно напрочь забыли о том, кого заманили в западню. А может, действительно забыли?

Если тюремная крыса все-таки принесет письменные принадлежности, надо сочинить жалобу королевскому прокурору и письмо к сыну в Рим – пусть он со своей стороны тоже примет необходимые меры для безопасности Лючии. Конечно, письмо придется написать эзоповым языком, но главное не в этом: лишь бы оно дошло до адресата.

Услышав звук откинувшейся «кормушки», Лоренцо поспешил к двери, но вместо знакомой физиономии со слезящимися глазами увидел пышные черные усы незнакомого жандарма.

– Обед! – На откидной столик «кормушки» грохнулся поднос с судками.

– А где?..

– Разговаривать запрещено, – отрезал жандарм. – Могу только принять от вас деньги на ужин.

Пришлось смириться. После обеда Лоренцо завалился с сигарой в зубах на кровать и мрачно размышлял – что могло случиться со старикашкой? Неужели его подвел длинный язык и он по скудоумию с кем-то поделился предложением арестанта? Иначе чем объяснить его отсутствие? Но, может быть, он все-таки появится вечером или, наконец, придет сам начальник этих истуканов?

Тюремщик не появился, и начальник не пришел. Вторую ночь узник провел почти без сна, а утром увидел всё того же черноусого жандарма. Тот молча поставил поднос с завтраком, взял деньги на обед и удалился. Синьор Лоренцо терялся в догадках, что случилось со старым тюремщиком, и мучился неизвестностью – об отце Франциске и телохранителях по-прежнему не было никаких известий.

Утром четвертого дня в комнату неожиданно заявились несколько вооруженных жандармов и цирюльник. Непринужденно болтая о городских новостях, местный Фигаро ловко побрил Лоренцо, поправил прическу и даже старательно почистил щеткой платье и сапоги. Жандармы взирали на происходящее, стоя у двери в мрачном молчании. Когда цирюльник удалился, один из них приказал:

– Следуйте на нами, синьор!

– Позвольте узнать куда? – спросил арестованный. – Я хотел бы видеть вашего начальника.

– Вы увидите его, – усмехнулся жандарм. – Прошу!

Лоренцо вывели из комнаты и под конвоем проводили на второй этаж. Переступив порог кабинета начальника жандармерии, арестант не поверил глазам – за огромным, заваленным бумагами столом с массивным письменным прибором из мрамора и позолоченной бронзы сидел тюремный служитель со слезящимися глазами, которого синьор Лоренцо успел про себя окрестить крысой и мопсом. Только теперь на нем была не потертая форменная тужурка, а офицерский мундир из тонкого сукна с пышными эполетами на плечах.

– Присаживайтесь, синьор. – Начальник жандармерии вышел из-за стола, взял Лоренцо под руку и проводил к креслу. – Я должен принести вам свои извинения за ужасное недоразумение. Поверьте, я весьма сожалею, что вынужденно заставил вас мучиться здесь почти трое суток. Однако вы должны понять: мы стоим на страже интересов государства!

Лоренцо скользнул взглядом по письменному прибору и заметил на пресс-папье стилизованный масонский знак – изображение сплетенных рук. «Э-э, да ты, оказывается, масон!» – неприязненно подумал он.

– Исходя из интересов государства вы, наверное, и прибегали к маскараду? – с легкой иронией осведомился Лоренцо. – По какому праву вы держите меня здесь? Где мои друзья и слуги?

– Вообще-то это против всяческих правил. – Мопс промокнул слезящиеся глазки батистовым платочком, словно ненароком всплакнул над незадачливым синьором, попавшим в переделку, искренне жалея его. Потом открыл лежавшую на столе тисненую кожаную папку и подал Лоренцо исписанный незнакомым убористым почерком лист бумаги.

Это был донос. Пробежав его бегло глазами, синьор Лоренцо с удивлением обнаружил своё имя и имя отца Франциска: доносчик указывал на них как на французских шпионов!

– Естественно, синьор, у меня возникло желание познакомиться с вами поближе, тем более что мое начальство настаивало на немедленном аресте злоумышленников.

– Какая глупость! – фыркнул Лоренцо и небрежно отбросил документ. – Неужели я похож на шпиона?

– А настоящий шпион никогда не похож на шпиона, – резонно возразил начальник жандармерии. – Следовало все досконально проверить. Прискорбно, синьор, заставлять страдать невиновного, но таковы издержки нашей профессии. Признаться, своими предложениями вы вызвали у меня серьезные подозрения. Однако теперь я искренне приношу вам извинения за досадное недоразумение. Вы свободны!

Театральным жестом он указал на дверь, изобразив на хитром сморщенном лице подобие лучезарной улыбки.

И снова промокнул слезящиеся глазки, как бы умиляясь торжеству справедливости.

– Где падре и мои слуги? – Лоренцо встал. Хорошо бы дать по тюремной роже и потребовать удовлетворения, но… Сейчас важнее всего судьба Лючии! И так по теряно три дня.

– Вы их найдете внизу, в караульном помещении. – Начальник жандармерии опять промокнул глаза и доверительно пожаловался: – Сенная лихорадка, совсем замучила… Прощайте, синьор! Конечно, вы вправе жаловаться, однако я не советую вам этого делать.

Лоренцо в очередной раз изумился случившейся с мопсом перемене: сейчас его лицо напоминало уже не мордочку старой тюремной крысы, а походило на маску злобного тролля из сказок горцев. Действительно, с таким лучше не связываться. По крайней мере, не трогать его в собственной норе. А час рассчитаться придет – не век же он будет сидеть в Турине.

– Прощайте, синьор! – уже мягче повторил начальник жандармерии и вернулся к бумагам, давая понять, как сильно он занят.

– До свидания. – Лоренцо вышел и чуть не бегом припустился к караулке. Поведение тюремной крысы казалось ему по меньшей мере странным: неужели имя арестованного, хорошо известное в Северной Италии, ничего ему не сказало? Значит, начальник жандармерии либо полный дурак, либо его вынудили так поступить. Второе более вероятно.

Вбежав в кордегардию, синьор Лоренцо сразу увидел отца Франциска, нетерпеливо прохаживавшегося у столика дежурного, и сидевших с показным смирением на лавке молодых людей.

– Синьор! – При появлении хозяина они разом вскочили, а отец Франциск поспешил ему навстречу, раскрыв руки для объятий.

– Не время, – мягко отстранил его недавний арестант. Ему хотелось как можно скорее исчезнуть отсюда, пока стражи порядка не передумали или не получили новых указаний от начальника. – Вещи при вас? Тогда на волю!

По дороге в гостиницу священник поведал, как их обманули: всех по одному приглашали подняться в кабинет начальника, обезоруживали в коридоре и запирали в камере. Сегодня отца Франциска вдруг выпустили и привели в караулку, где он увидел молодых людей, а потом появился и сам Лоренцо.

– Потом, все потом, – поморщился синьор. – Сейчас в Парму! Немедленно в Парму, к Лючии! Я увезу ее в свой дом!..

Во второй половине следующего дня у ворот монастыря Святой Терезии под Пармой остановилась запыленная карета, окруженная несколькими всадниками. Кучер соскочил с козел, откинул подножку и открыл дверцу. Из кареты выбрался рослый человек с львиной гривой седых волос. За ним появился кряжистый, похожий на крестьянина, пожилой священник.

– Что вам угодно? – спросила сестра-привратница, приоткрыв узкую калитку.

– Мы хотели бы поговорить с настоятельницей, – ответил священник и шепнул монахине несколько слов на ухо. Та с любопытством взглянула на седовласого мужчину и захлопнула калитку. Вскоре гостей пригласили к настоятельнице. Она сама встретила их на широком дворе, окруженном крытой галереей.

– Я рада, синьор, что вы уже на ногах. – Мать-настоятельница улыбнулась Лоренцо. – Господь услышал мои молитвы.

– На ногах? – Гость недоуменно посмотрел на нее, но вдруг побледнел и оперся на плечо отца Франциска. – Лючия?..

– Синьор Бенито был так любезен, кроме того, он предъявил ваше письмо, поэтому я…

– Где она?! – Лоренцо схватил настоятельницу за руку и развернул лицом к себе. – Где Лючия? Что еще за синьор Бенито? О каком письмевы толкуете?

– О Боже! – Монахиня тоже побледнела. – Лючия уехала к вам вместе с синьором Бенито. Разве вы не писали, что серьезно больны, и не просили ее приехать? Я молилась о вашем здоровье и отпустила девочку, дабы она могла проститься с вами.

– Ее похитили! – Не слушая настоятельницу, Лоренцо резко повернулся и заторопился к воротам. За ним поспешил отец Франциск. Они оставили монахиню в полном недоумении и наедине с самыми мрачными мыслями.

– Синьор, синьор! – Падре догнал Лоренцо и пошеч рядом. – Господь милостив! Это моя вина! Ведь это я сказал французу, где найти Лючию!

– Не казнитесь, – ответил Лоренцо. – Каждый из нас виноват по-своему. Я тоже сорвался с места, поверив подложному сообщению о вашей смерти. И не по собственной воле мы попали в тюрьму. Сейчас главное – найти девочку во что бы то ни стало!.

Задолго до рассвета несколько вольных всадников спрятали лошадей в расщелине скалы и залегли за камнями, приготовив винтовки: Мирт не любил пускать дело на самотек и старался избегать любых случайностей. Когда ему донесли, что Нафтулла назначил пленникам встречу в ущелье у Черного камня, он заранее отправил туда людей, строго наказав им не спускать глаз с хитрого торговца, а если он вдруг не явится на условленное место, вернуть беглецов живыми или мертвыми. Без купца вся рискованная затея с побегом теряла для Мирта смысл – русский и молодой шейх могли просто раствориться среди гор или попасть в руки исмаилитов. Делиться с ними своей добычей или отпускать ее Желтый человек не намеревался: лучше сразу перерезать пленникам горло!

Выбрав удобные позиции, вольные всадники затаились и принялись терпеливо ждать. Утром их терпение было вознаграждено – появился Нафтулла: его привезли связанным пестро одетые вооруженные люди. Их приехало не меньше двух десятков.

Они развели большой костер, и вскоре дикие крики купца разбудили эхо, заметавшееся среди древних камней. Торговца пытали долго и изощренно. Потом вбили в каменистую землю кол и посадили на него Нафтуллу. Выкололи ему глаза и вставили в пустые окровавленные глазницы золотые монеты. Вольные всадники наблюдали за происходящим с холодным любопытством. Им стало ясно: пленников придется вернуть любой ценой. Хотя купец и пришел на место встречи, но больше он ничем не сможет услужить Желтому человеку. Отправлять гонца к Мирту с сообщением о случившемся означало зря потерять время, поэтому засада решила ждать дальнейшего развития событий. Сейчас их больше интересовало – уйдут неизвестные после расправы с Нафтуллой или нет? Неизвестные не ушли. Они устроили свою засаду: расположились вокруг Черного камня и приготовились захлопнуть западню. Тогда вольные всадники поняли, что беглецы интересуют не только их.

Несколько часов спустя появились русский и молодой шейх. Грязные, оборванные, они шли, поддерживая друг друга, шатаясь от усталости и голода. Солнце клонилось к закату, ущелье прорезали длинные, почти черные тени, предвещавшие скорое наступление ночи, и беглецы спешили поскорее дойти до Черного камня. На некоторое время они спрятались среди камней, а за ними наблюдали те, кто расправился с Нафтуллой. Но ни беглецы, ни жестокие незнакомцы не подозревали, что им не скрыться от внимательных глаз вольных всадников, уже приготовившихся к стрельбе: если не удастся вернуть пленников живыми, нужно, принести Желтому человеку их головы! Иначе кто поверит тебе на слово? Наконец, беглецы вылезли из укрытия, подошли к Черному камню и увидели посаженного на кол купца. И тут позади них появился чернобородый начальник незнакомцев…

Старший среди затаившихся в засаде вольных всадников поймал на мушку спину Сеида и, уже нажимая пальцем на спусковой крючок, подумал, что с немыслимой высоты за происходящим наверняка наблюдает Аллах. Ибо не зря сказано в Священной книге: Господь твой в засаде! Именно он и рассудит тех, кто сошелся в этот час в глухом ущелье…

Увидев чернобородого Сеида, капитан почувствовал, как сердце сжалось от боли, – неужели суждено вновь попасть в лапы исмаилитов? Судя по тому, что сотворили эти фанатики с Нафтуллой, беглецов ждала страшная участь. Но как избежать ее? Наверняка Сеид здесь не один, а два усталых безоружных человека вряд ли смогут оказать сопротивление жестоким фидаи.

– Кто это? – едва слышно спросил Али-Реза.

– Сеид, – так же тихо ответил Федор Андреевич. – Фидаи Имама.

Стояла удивительная тишина, и было хорошо слышно, как назойливо жужжали зеленые мухи, облепившие окровавленное лицо мертвого Нафтуллы. Тонко и зло веще посвистывал ветер в щелях каменных громад молчаливо-равнодушных к суете людей, нарушивших вековой покой ущелья. Сеид торжествующе ухмылялся в бороду и небрежно постукивал пальцами по эфесу сабли. Из-за камней начали вылезать пестро одетые, грязные, вооруженные фидои, окружая застывших на месте беглецов.

Неожиданно щелкнул выстрел, и Сеид закрутился на месте, зажимая ладонью прошитое пулей, окровавленное плечо.

– У-у-у, шайтан! – взвыл он от боли.

Бухнуло еще несколько выстрелов, двое или трое фидаи упали, закричали раненые, затрещали ответные выстрелы. Медленно тающими облачками поплыл кисловатый пороховой дымок, свиваясь в невесомые ленты около трупа торговца, взиравшего на происходящее желтыми кругляшами золотых монет.

Кутергин сбил с ног Али-Резу и упал сам – столбом торчать под пулями просто глупость! И тут же мозг заработал с лихорадочной быстротой, отыскивая путь к спасению. Какая разница, кто в кого стреляет? Важно другое: в суматохе внезапно возникшей перестрелки появился шанс улизнуть, забиться в какую-нибудь щель и затаиться, но сейчас первым делом нужно выбраться из-под огня!

Федор Андреевич подтолкнул молодого шейха в расщелину между двумя огромными кусками породы. Лицо Али-Резы побледнело, но самообладания он не потерял и тут же понял, чего хотел капитан. Извиваясь как ящерица, он заполз в щель и подвинулся, давая место Кутергину. Перестрелка не прекращалась, по камням чмокали раскаленные кусочки свинца, разъяренные фидаи вопили дурными голосами и часто палили из ружей.

– Туда! – Али-Реза схватил русского за руку и показал на выемку в скале. До нее было около сажени. Там они окажутся в безопасности, но пока забираются – послужат прекрасной мишенью. И все же рискнуть стоило.

Помогая друг другу, беглецы проползли до конца расщелины и полезли на скалу. Пуля стукнула рядом с головой Федора Андреевича, и каменная крошка больно секанула по лицу. Хорошо еще, он успел зажмуриться.

Отчаяние придавало им силы, и вот уже капитан перевалился через шероховатый, источенный ветрами камень и очутился в тесной пещерке, где можно было лишь с трудом встать на четвереньки. Зато сюда не залетали свинцовые шмели. Через несколько секунд к нему присоединился Али-Реза. Немного отдышавшись, он придвинулся ближе к Кутергину.

– Скоро стемнеет. Нам надо лезть наверх. Здесь нас найдут.

– Наверх? – Федор Андреевич с сомнением покачал головой. Безумная затея! Днем и то с трудом лазили по горам, а уж ночью? Сорвешься, и костей не соберешь.

– Да-да, – жарко зашептал молодой шейх. – Наверх! Я знаю это ущелье, тут есть карниз, по нему пройдем до гребня. Опасно, но оставаться еще хуже! Кто бы ни взял верх, они придут за нами.

Русский и сам прекрасно понимал: остаться на месте означало неминуемую гибель. Но как лезть ночью на гору? Без веревок, с дрожащими от голода руками, ничего не видя вокруг?

Быстро темнело: как всегда, ночь в горах наступала стремительно, словно обрушивалась в ущелья, затопляя их чернотой на долгие часы, пока не взойдет солнце. Ощутимо похолодало, сильнее завыл ветер. Стрельба стала вялой, а вскоре и вовсе стихла. Противники не видели друг друга и не хотели выдать себя вспышкой выстрела: среди горцев много метких стрелков, способных без промаха поразить цель, показавшуюся хоть на мгновение. Сколько это будет продолжаться, у кого у первого сдадут нервы? Ни исмаилиты, ни вольные всадники не собирались отступать и готовились ждать хоть до рассвета, уверенные в своей победе и в том, что жертвы никуда не денутся. Беглецы оказались как бы на ничейной земле, разделявшей непримиримых противников.

Али-Реза дотронулся до руки русского, призывая его следовать за собой, и потихоньку выбрался из пещерки. Он встал на плечи Кутергина и дотянулся до края нависшего над их временным убежищем каменного козырька. Мгновение – и молодой шейх уже протянул руки, помогая влезть на козырек товарищу по несчастью. Из-под ноги капитана сорвался камень и с глухим стуком покатился вниз. Тут же темноту разорвали вспышки выстрелов, несколько пуль стукнули в скалу над головами сжавшихся в комок бепецов но через минуту все успокоилось и лишь побитой собакой подвывал неугомонный ветер, старательно вылизывая щели в горных громадах. Али-Реза облегченно перевел дух и шепнул, что до карниза осталось совсем немного: он очень узкий, на него едва можно встать зато потом он расширяется.

Наверх полезли рядом, судорожно шаря руками в поисках любой трещины, неровности, хоть махонького выступа, чтобы зацепиться пальцами или поставить ногу. Мышцы болели от напряжения и в любой момент грозили превратиться в комок судорожной боли, на лбу выступала испарина. Однако два измученных человека упрямо стремились к спасению. Когда нога срывалась или пальцы никак не могли нащупать опору, сердце в груди замирало, и приходилось усилием воли заставлять себя не запаниковать, не сдаться. Медленно, вершок за вершком, беглецы тянулись к карнизу. Ощутив рукой неровную, покрытую каменной крошкой площадку, шириной не более ладони, Федор Андреевич не поверил себе: неужели удалось почти невозможное? Али-Реза уже забрался на карниз и нетерпеливо шипел, призывая русского поторопиться. Наконец, Кутергин тоже встал на спасительную тропку и бочком, почти прилипая к скале, двинулся за молодым шейхом, стараясь не думать, какая бездна разверзлась под ногами. Она словно притягивала к себе и ждала любого неверного шага, чтобы навсегда оставить смельчаков в ушелье, принеся их в жертву великим духам древних гор. По спинам ручьями тек холодный пот, в висках тонко стучала молоточками кровь, временами кружилась голова от голода и усталости. Карниз круто забирал к вершине и был настолько узким, что каблуки сапог все время висели над пустотой. Федору Андреевичу ужасно хотелось согреть дыханием израненные, онемевшие от холодного ветра и напряжения пальцы, но нельзя останавливаться – надо идти и идти! Немного сдвинуть левую ногу, осторожно подтянуть к ней правую, опять переставить левую…

Незаметно карниз расширился, и удалось поставить нею ступню. Оказывается, какое же это райское блаженство, когда можно нормально стоять, а не висеть над пропастью, удерживаясь лишь на кончиках пальцев и носках сапог. Но Али-Реза не дал передохнуть и секунды – он тихонько подергал русского за рукав, и они продолжили страшный путь.

Кутергину казалось, что мучения на горной тропе продолжались час или полтора, поэтому он несказанно удивился, когда, выбравшись на гребень, увидел далекие вершины заснеженных гор, освещенные первыми лучами восходящего солнца. Неужели они как мухи ползли по карнизу почти всю ночь?! Скоро и в ущелье станет светло. Враги немедленно обнаружат исчезновение беглецов. Наверняка они знают об узком карнизе и поймут, как упорхнули птички из силка.

Али-Реза устало опустился на камень, молитвенно сложил ладони и провел ими по мокрому от пота, покрытому грязью лицу. Потом поглядел на украшавшие руки кровоточащие ссадины и горько усмехнулся. Сейчас в нем трудно было признать того молодого человека, которого Федор Андреевич впервые увидел в пустыне: теперь Али-Реза походил на дервиша в лохмотьях, живущего подаянием сердобольных правоверных. Впрочем, капитан выглядел не лучше: драный халат, разбитые сапоги, насквозь пропыленная лохматая шапка. Лицо заросло клочковатой бородой, щеки запали, руки черные, как у негра.

– Что теперь? – Кутергин показал на восток. – Светает.

– Вижу, – буркнул Али-Реза и тяжело поднялся. – Придется еще потерпеть. Я знаю поблизости одно место, где есть вода. Там можно укрыться на некоторое время. Пошли.

Через несколько часов, изрядно полазив по горам, они добрели до странного нагромождения камней на голой вершине скалы. Приглядевшись, Федор Андреевич опытным глазом военного угадал в хаосе обломков остатки сторожевой башни. Откуда здесь, на вершине, вдруг возьмется вода? Кругом голые мрачные камни, а над ними лазурь, неба с редкими перистыми облачками. Но Али-Реза смело полез в развалины, и капитану пришлось последовать за ним. Молодой шейх отыскал какую-то темную дыру, похожую на крысиную нору, и нырнул в нее. Федор Андреевич тоже протиснулся сквозь узкий лаз и с удивлением обнаружил хорошо сохранившиеся ступени ведущей вниз лестницы. Наверху она была завалена щебнем и обломками но дальше ход расширялся, и удалось встать на ноги Вскоре они очутились в полуподвале. Над головой нависал низкий свод, сложенный из огромных глыб. Свет проникал в помещение через узкие бойницы, похожие на трещины в породе, – все они смотрели в сторону ущелья, по дну которого ниткой вилась дорога. Молодой шейх прошел в угол, разгреб ногами обломки камней и, ухватившись за кольцо, с трудом откинул каменную плиту пола.

– Иди сюда!

Кутергин подошел и не поверил глазам: в каменной нише бил маленький фонтанчик кристально чистой воды!

– Чудо, – прошептал он, опустился на колени и, боясь, что фонтанчик исчезнет без следа, жадно припал к нему губами.

– Древние умели творить еще не такие чудеса. – Али-Реза почти силой оттащил его от источника. – Нельзя сразу много! И учти, у нас нет ни крошки хлеба.

Капитан услышал, как в животе у него заурчало: еще бы, когда он ел в последний раз? Кажется, перед тем, как отправиться в отчаянную вылазку в лагерь вольных всадников Мирта? Кутергин отыскал среди хлама старый глиняный кувшин с отбитым горлом, торопливо наполнил его водой и полез наверх. Али-Реза проводил русского понимающим взглядом.

Вернувшись, Кутергин нашел молодого шейха спящим. Он сидел, привалившись спиной к стене, и мерно дышал, но едва раздались шаги, тут же открыл глаза. Федор Андреевич сел рядом и показал ему алмазы, вышедшие из него вместе с водой.

– Откуда? – изумился Али-Реза. Капитан объяснил.

– Понятно, – протянул молодой шейх и, немного подумав, сообщил: – Если у нас есть алмазы, а это те же деньги, вечером надо спуститься вниз.

– Да? – Федор Андреевич с хрустом почесал заросший подбородок. – Зачем?

– Положись на меня, – продолжил Али-Реза. – В конце концов нам все равно когда-нибудь придется выйти к жилью. Не можем же мы. как орлы, вечно жить на вершинах голых скал?..

Сон и вода помогли восстановить силы, но все равно до селения, вытянувшегося вдоль дороги, ведущей через ущелье, они добрались лишь к исходу ночи. Все дома в темноте казались абсолютно одинаковыми. Молодой шейх неведомым образом отыскал нужный и постучал в калитку ворот. Истошным лаем залилась собака, потом на нее цыкнули и спросили что-то на непонятном языке. Али-Реза ответил, и калитка распахнулась. Путников тут же повели в дом, все окна которого выходили во двор, ни о чем не расспрашивая, уложили на кошмы и оставили одних.

– Спи. – Молодой шейх ощупью отыскал руку русского и пожал ее. – Мы у друзей.

Когда Кутергин открыл глаза, Али-Реза уже встал. Через решетчатое окно в комнату проникали солнечные лучи, освещая стоявшую у стены странную утварь: пузатые кувшины, широкие медные тазы, палки, куски свернутой материи, закопченные котлы, над которыми поднимался пар.

– Баня, – улыбнулся молодой человек в ответ на недоуменный взгляд русского. – В котлах кипяток, в кувшинах холодная вода. Развешиваешь на полках полотно, чтобы не дуло, встаешь ногами в таз и…

– А мыло? – Федор Андреевич ощущал нестерпимый зуд во всем теле.

– Мыла здесь отродясь не видели, – засмеялся Али-Реза. – Придется воспользоваться золой. Кстати, хочешь побриться?

– Благодарю, – отказался капитан.

С бородой в этих краях меньше привлекаешь внимания, а брить голову не хотелось. Пока удалось не завшиветь, вдруг и дальше пронесет?

Молодой человек скинул грязный белый балахон, и Федор Андреевич отметил, что шейх сложен, как греческая статуэтка: тело мускулистое, сухое, поджарое, но все портила жуткая красная сыпь, густо выступившая на груди, спине, ногах и руках. Неужели он болен неведомой странной болезнью?

– Что это? – не удержался от вопроса Кутергин.

– Это? – переспросил молодой шейх, показав на сыпь. – Клопы! Да ты погляди на себя!

Русский тоже разделся и с ужасом увидел, как поработали над ним ночные кровососы. А он даже ничего не почувствовал. Скорее смыть с себя грязь и прочь отсюда, прочь! Даже в захудалой гостинице захолустного российского городка и то нет таких диких тварей высасывающих за раз бутылку крови из живого человека

Быстро вымывшись, они переоделись во все чистое заботливо приготовленное хозяином. Одно пришлось впору, другое – мало, однако выбирать не приходилось – их собственная одежда никуда не годилась.

– Нам дадут лошадей, – объяснил Али-Реза. – Это дом приказчика знакомого мне купца. Мы отправимся к нему, продадим камни и получим все необходимое. Еще нам дадут проводника, чтобы показал безопасную дорогу.

Поели вместе с хозяином – неразговорчивым мужчиной в темной одежде и засаленной чалме. Пища не отличалась изысками – немного овечьего сыра, лепешки, кусок холодной баранины, но Федору Андреевичу она показалась пиром богов. Потом хозяин привел проводника – босоногого черноголового мальчишку с длинной палкой в руках. Вид проводника вызвал у русского скептическую усмешку, но он промолчал. Во дворе ждали оседланные лошади. Хозяин молча открыл ворота, и его нежданные гости выехали на дорогу. Ни слов прощания, ни пожеланий доброго пути. Все молча, деловито и торопливо.

Кутергин думал, что паренек тоже поедет верхом, но тот побежал перед лошадьми, сверкая грязными пятками. Сразу же за селением мальчишка свернул на неприметную тропу, уводившую в горы. Вскоре кони уже с трудом поспевали за легко прыгавшим с камня на камень юным проводником. Привалов не делали, и к закату въехали в небольшой город с базарной площадью и несколькими мечетями. У ворот богатого дома путники спешились, и Али-Реза передал мальчишке поводья коней. Тот взял их под уздцы и, не попрощавшись, отправился обратно. За весь день путники не услышали от него ни слова.

Беглецов встретил сам хозяин купец Сафир – его имя Федор Андреевич узнал от Али-Резы. Вскоре выяснилось, что торговец имеет двух жен, что по меркам этого нищего края свидетельствует о немалом достатке, но самое главное – он хорошо знал старого шейха Мансур-Халима и входил в число его тайных единоверцев.

Бросив на русского быстрый оценивающий взгляд карих, с красноватыми белками глаз, Сафир провел гостей в задние комнаты, приказал подать угощение, а сам подсел поближе к молодому шейху и почтительно забормотал на непонятном языке, часто вздыхая и прижимая руки к груди. Али-Реза отвечал скупо, роняя редкие, короткие фразы. Потом о чем-то спросил, выслушал’ ответ и перевел русскому:

– Нас ищут исмаилиты и вольные всадники Мирта. Они перекрыли дороги и перевалы. Отдай Сафиру камни и мы получим лошадей, провизию, оружие и охрану.

– Куда ты хочешь идти? – Капитан вытер испачканные бараньим салом пальцы и полез за камнями.

– В горы. На восток, к племенам африди и шинвари. Там нам не страшны ни Имам, ни Желтый человек. Вождь африди Вали-Хан – друг моего отца. На наше счастье, здесь несколько его людей. Они и станут охраной.

– А потом? – Русский достал алмазы и отдал купцу. Тот внимательно осмотрел их, удовлетворенно кивнул и засунул алмазы за щеку.

– Я сделаю все, чтобы помочь тебе, – улыбнулся молодой шейх. – Но сначала нужно оказаться в безопасности. Ты думаешь, я забыл, где мой отец?

– Хорошо, – согласился капитан. – Я иду с тобой.

Ночь прошла спокойно. В доме Сафира оказалось значительно чище, чем у его приказчика. Утром гости помылись и примерили новую одежду: все пришлось впору, как нельзя лучше. Купец уже приготовил и оружие: кривые сабли с хорошими клинками, кинжалы к ружья. Кроме того, беглецам достались пороховницы из рога и кожаный мешочек с пулями. Но больше всего Кутергину понравились кони: тонконогие, выносливые, с крепкими копытами и лоснящейся шерстью.

Вскоре появились воины пуштунского племени африди. Федор Андреевич мрачно разглядывал заросших до глаз бородами поджарых мужчин в невообразимой одежде. К его удивлению, у многих из них головы не были выбриты, а из-под шапок свисали длинные космы черных как смоль волос. Чем-то они напоминали иллюстрации к роману Дефо «Робинзон Крузо», но более всего походили на кровожадных разбойников из страшных детских сказок: с длинными ружьями в руках и широкими кинжалами за поясом, они живописной группой расположились у колодца. И эти дикие люди должны стать их охраной? М-да!

Не мешкая отправились в путь. Африди оказались прирожденными, неутомимыми путешественниками с удивительной легкостью переносившими любые тяготы и лишения. Вскоре капитан привык к ним и проникся уважением за их гордость и прямоту. Воины вели их через горы к только им известным перевалам. Федор Андреевич качался в седле под лазуритовым небом, и ноздри ему щекотал запах Азии, казавшийся зловонным дыханием смерти. Непознанные и непонятные европейцам пустыни и горы, степи и пастбища, маленькие поля и скопища жалких домишек, считавшихся городами. Смогут ли когда-нибудь понять друг друга и соединиться Восток и Запад?

Однажды они обошли стороной большое селение: казавшиеся на расстоянии игрушечными глинобитные домики и мечети в беспорядке лепились вокруг трех гор.

– Смотри. – Али-Реза подъехал ближе и показал на пики. – Вон тот называется Шер-Дарваза, второй – Асман, а третий – Тале-Биби. Это Кабул.

Еще несколько дней тяжелого пути, бесчисленные перевалы и крутые тропы, бегущие по краю бездонных пропастей. Часть воинов ушла вперед, а когда они вернулись, то привели с собой незнакомого человека – в войлочной шапке и накидке, с длинным ружьем в руках. Он поклонился, прижав руку к сердцу, и сказал несколько слов на языке, показавшемся русскому похожим на крики хищных птиц.

– Нас приглашают старейшины племени джаджи-майдан, – объяснил Али-Реза. – От их селений ближе до нашей цели.

– Поедем, – вздохнул Федор Андреевич и вспомнил, как в степи приглашали на праздник к Масымха-ну. Боже, словно и не с ним это было! – А что африди?

– Они уходят, а нас берут под покровительство джаджи. Не волнуйся. – Молодой человек улыбнулся. – Вольные всадники Мирта сюда никогда не доберутся: их просто перебьют по дороге. Всех, до единого! А исмаилиты тут не водятся. Сюда вообще редко кто отваживается заглядывать. Наверное, ты станешь первым европейцем, побывавшим у воинственных горских племен.

Африди проводили их до селения джаджи, раскинувшегося в большом ущелье на пологом склоне горы. Дома оказались двухэтажными, сложенными из светлого камня. Приезжих обступила толпа разновозрастных мужчин и мальчишек. Все они были вооружены. Гостей пригласили в дом старейшины.

Во дворе Кутергин увидел овальную, похожую на срезанное яйцо, печь для приготовления лепешек. На первом этаже дымил разложенный прямо на полу очаг. В углу жались коты, блеяли овцы, копошились куры. Тут же играли чумазые, увешанные тяжелыми серебряными монистами девчонки, не обратившие на вошедших никакого внимания. Окон в комнате не было, так же, как и мебели. Только слой соломы на полу.

Поднялись на второй этаж по приставной лестнице. Там, на каменном полу, тлел костер, и на расстеленном около него ковре сидел старейшина – средних лет мужчина с короткой бородой и величественной осанкой. Гостей усадили рядом и подали угощение, вполне обычное среди горцев: овечий сыр, мясо, лепешки. Али-Реза подарил главе рода саблю, чем опять напомнил русскому пир Масымхана. А ведь капитан обещал князьку подумать насчет сватовства к его дочери. Но до прекрасной Зейнаб теперь гак же далеко, как до луны.

Улучив момент, Федор Андреевич поглядел в узкие окна. Так и есть: селение построено единым фортом и дома образовывали общую линию обороны, а на господствующей высоте торчала сторожевая башня. Наверняка в ней постоянно находился гарнизон – пусть небольшой, зато бдительный и храбрый. Заметив его интерес, молодой шейх шепнул, что в этом племени метко стреляют все, даже женщины!

Визит затянулся. Приходили еще какие-то люди, что-то говорили, а что – капитан понять не мог. Али-Реза активно поддерживал беседу, то задавая вопросы, то отвечая на них. Наконец, все угомонились, и гостей устроили ночевать в комнате старейшины. Растянувшись на ковре рядом с Кутергиным, молодой шейх шепнул:

– Все в порядке. Путь свободен. Завтра отправляемся…

Провожая гостей, хозяева улыбались, но ни один из воинов племени джаджи-майдан не покинул родовой крепости. Впрочем, в этом и не было нужды – места вокруг отличались полным безлюдьем.

– Куда теперь? – спросил капитан, когда миновали перевал.

– Увидишь. – загадочно ответил Али-Реза.

Однако прошло почти пять долгих дней, пока они достигли предгорий с буйной растительностью Федор Андреевич не задавал больше вопросов: он решил терпеливо ждать. И дождался: утром шестого дня въехали на гору, с которой открывался вид на небольшую цветущую долину. Молодой шейх остановил коня.

– Смотри!

Кутергин увидел лежавший внизу город храмов. Причудливые купола и башенки, высокие зубчатые каменные стены, окруженные рвом с водой, слепящие глаза отражением солнца зеркала водоемов, широкие площади и дворцы, как из сказок Шахерезады. Все утопало к пышной зелени и казалось Божьей игрушкой на живописных холмах, специально спрятанной Создателем подальше от грешных людских взоров.

Капитан привстал на стременах: такой дивной красоты ему еще никогда не приходилось видеть – какая удивительная гармония, ощущение света и тепла, идущего от города! Он будто манил к себе, обещая открыть нечто сокровенное, доступное только тем, кто много выстрадал. Сказка, упоительная волшебная сказка!

Но что это? Все крепостные ворота наглухо закрыты. На площадях и у храмов не видно ни одного человека. Нигде не поднимается к небу дымок из печных труб. И тишина, странная тишина. Даже не шумят под ветром деревья.

Дивный город храмов казался вымершим…

Ближе к полудню путники подъехали к воротам в крепостной стене – высокие, украшенные затейливой резьбой, изображавшей неизвестных богов и героев, они были окованы позеленевшим от времени металлом. Одна створка оказалась чуть приоткрытой – ровно настолько, чтобы мог проехать всадник. Федор Андреевич настороженно повертел головой, высматривая, нет ли кого поблизости. Ведь он ясно видел с горы: ворота закрыты наглухо! Значит, здесь все-таки есть люди и они ждут гостей. Или расстояние обмануло, спрятав все в переменчивой игре света и тени?

Стоячая вода во рву казалась маслянисто-черной, на ее поверхности чуть покачивались незнакомые розовые и белые цветы, чем-то отдаленно напоминавшие кувшинки в родных среднерусских прудах. Местами виднелись желто-бурые пучки водорослей – ров давно не чистили. Однако на переброшенном через него мостике и каменных плитах перед воротами нет ни сора, ни грязи, не валялись опавшие с деревьев листья, и в щелях между плитами не вылезла неистребимая трава. Неужели здесь потрудился добросовестный привратник? Но никого не видно, ни одной живой души. С обеих сторон ворот на стене возвышались башенки для стрелков – в них тоже пусто. Никто не выглядывал из-за зубков стены, не прятался на площадке надвратной башни. Чудеса или явный признак грозящей опасности? Вдруг створки ворот приоткрыты не в гостеприимный дом, а в смертельную ловушку?

Тем временем Али-Реза спокойно миновал ворота, и капитан, держа оружие наготове, последовал за ним. Внутри надвратной башни царил прохладный полумрак, но впереди призывно светилась шель приоткрытых внутренних ворот. Через них путники попали на достаточно широкую площадь с квадратным бассейном посередине. Сзади оказалась крепостная стена, а с трех сторон площадь окружали желтовато-белые здания, украшенные множеством искусно вырезанных из камня фигур. Некоторые под воздействием времени и непогод потрескались или остались без головы, без рук, зато скульптур было столько, что не хватило бы и целого дня на их детальный осмотр. Храмы напоминали многоярусные пирамиды, увенчанные причудливыми куполами. И на каждом ярусе стояли свои фигурки, застыв в немыслимых позах. Внизу загадочно темнели входы в святилища.

Сколько лет этим домам-храмам? И вновь то же самое, что и перед воротами – каменные плиты площади удивительно чистые, а вода в бассейне прозрачная. И тишина, странная тишина! Кажется, от нее звенит в ушах, а шаги отдаются гулким эхом. Цокот копыт, звяканье амуниции, любое; даже тихо произнесенное слово разносится далеко вокруг. В любом месте площади ты словно стоишь на сцене древнего театра с великолепной акустикой, позволявшей тысячам зрителей слышать шепот трагиков. Кто построил все это?

Молодой шейх спрыгнул с коня и привязал поводья к кольцу каменного столба у ворот. Потом снял с себя оружие и повесил на луку седла.

– Здесь оно не понадобится.

Капитану очень не хотелось оставаться безоружным, но он, скрепя сердце, тоже спешился, снял ружье саблю и кинжал.

– Нож! – напомнил Али-Реза.

Кутергин вытащил из-за голенища нож Нафтуллы и бросил его на каменные плиты. Зазвенела сталь, метнулось испуганное эхо и тут же умолкло. Все, теперь он будто голый перед лицом неведомых друзей или врагов. Впрочем, если бы его хотели убить, то это давно могли сделать воины африди или джаджи.

– Теперь иди! – Али-Реза показал на вход в высокий белый храм-пирамиду под гладким полукруглым куполом.

– Зачем? – У Федора Андреевича мелькнула мысль: а не убраться ли отсюда подобру-поздорову, пока еще не поздно? Слишком уж тут все туманно и загадочно, как в волшебных нянюшкиных сказках, которые он любил слушать в детстве, забираясь на колени к доброй старушке. Не ждет ли его тут другая старушка: в белом саване и с острой косой в костлявых руках?

– Там истина, – серьезно ответил молодой шейх и испытующе посмотрел в глаза русского.

– А ты?

– Я буду ждать тебя.

Кутергину стало немного не по себе, но он вспомнил недавний разговор о доверии и подумал: не хотят ли сейчас проверить храбрость русского офицера? Что же, пусть с его стороны это будет глупостью, однако он не может позволить ставить под сомнение свою честь и смелость. Господи, благослови!

Твердым шагом Федор Андреевич подошел к храму и медленно поднялся по мраморным ступенькам. В лицо пахнуло прохладой и едва уловимым запахом незнакомых благовоний – дурманяще сладким, зовущим к неге и безумствам любви. Задержавшись на секунду, капитан прислушался. Нет, внутри святилища тихо, не доносятся ни шорохи, ни вздохи. Ну, пришла пора посмотреть, какая истина прячется внутри каменной громады. И он переступил порог.

Ничего не произошло. Русский стоял в узком каменном коридоре, уводившем в глубь здания. Потолок низко нависал над головой, но дышалось легко, и Кутергин решился двинуться дальше. Через минуту он очутился в просторном и высоком зале, окруженном колоннадой. В больших нишах безмолвно застыли статуи, украшенные каменными венками или ожерельями из цветов. Некоторые божества имели по две-три пары рук и ног, словно гигантские пауки с человечьими головами и туловищами, рожденные фантазией древних религиозных фанатиков и воплощенные в камне искусными мастерами. Другие скалились на пришельца, показывая жуткие клыки и зловеще потрясали связками черепов, как кровожадные каннибалы. Все это было разительно непохоже на те храмы разных конфессий, которые когда-либо приходилось видеть капитану. Ни алтаря, тускло мерцавшего позолотой, ни прекрасных царских врат, ни амвона, ни величественных фресок, ни теплого света свечей. Запустение, тишина и холодный камень. Но ни пылинки!

Федор Андреевич подошел к колонне. Ее покрывала затейливая резьба: листья неизвестных растений, диковинные плоды и все те же лики языческих идолов. Неужели единоверцы Мансур-Халима поклоняются таким уродам? Хотя красивым кажется то, что привычно…

Какая же истина скрывается здесь, какие откровения таят в себе изображения незнакомых богов? Или в сумраке святилища скрывается нечто иное, чего он пока не сумел заметить и отыскать? Наверняка этот зал не единственный, нужно идти вперед.

«Надеюсь, мне удастся найти дорогу обратно», – подумал Кутергин и направился вперед. Звук его шагов гулко отдавался под высокими сводами.

Неожиданно он остановился и настороженно прислушался: похоже, где-то далеко зарокотали барабаны? Или показалось, и это просто стучит в ушах кровь от нервного напряжения? Нет, вот опять слышен глухой рокот, словно частый ливень выбивает дробь по крыше старенького домика. И тут к барабанам добавились тонкие, жалобные стоны свирелей, шемящие сердце неизбывной печалью. Они выводили незнакомую тоскливую мелодию, постепенно заполнявшую святилище. Федор Андреевич замер, не решаясь двинуться дальше.

Внезапно сумрак прорезал яркий вертикальный луч света. Капитан вздрогнул – столь странным и необычным оказалось увиденное: в луче света стояла прекрасная полуобнаженная женщина с чашей в руках. Федор Андреевич мог поклясться чем угодно, что секунду назад ее там не было! Уж не наваждение ли?

Да нет, какое наваждение! Он ясно различал красивые черты смуглого лица с большими темными глазами и ярким ртом, тонкую шею, украшенную нитками жемчуга, высокую грудь, обтянутую полупрозрачной блестящей материей. Правое плечо незнакомки обнажено, на руках надето множество узких браслетов. Такие же браслеты на лодыжках маленьких босых ног. Видно, как радужно переливалась ткань, когда грудь женщины поднималась при дыхании. А рокот барабанов становился все громче и тревожнее, свирели пели все жалобнее, словно умоляли о чем-то.

Зачем вообще все это: тревожная азиатская музыка, лучи света, красивая женщина с чашей? Вдруг в сумраке святилища, за колонной или статуей притаился лучник и сейчас он натянул тетиву, наложив на нее длинную стрелу? Мгновение – и стрела пронзит сердце русского, проникшего в тайный город храмов, скрытый в глубине гор. Неужели такова истина, о которой говорил Али-Реза? Но зачем посылать на верную смерть человека, который не раз помогал ему, рискуя собственной жизнью? Значит, истина в ином? Может быть, нужно подойти и принять чашу из рук незнакомки? Кто знает, каковы тут обычаи – ведь подносят же на Руси гостям хлеб с солью.

А женщина в круге света стояла недвижно, сияя радужной тканью одеяния, как райская птица, невесть откуда залетевшая под своды древнего храма, наверное давно покинутого даже духами забытых богов, которые оставили на память грядущим поколениям лишь свои безмолвные изображения из камня. Ведь боги живы, пока жива вера в них!

Женщина медленно подняла руки и протянула чашу капитану. Стараясь не делать резких движений, словно боясь, что дивное видение исчезнет и растворится в сумраке, он двинулся к ней, осторожно ступая по каменным плитам пола. Так и чудилось, вот-вот под нажимом стопы какая-нибудь плита повернется и полетишь в гулкую темноту подземелья, где молчаливо ждет нечто ужасное, дремавшее веками, а сейчас разбуженное звуками музыки и шагами пришельца из далеких северных стран.

Приблизившись к жрице – так Федор Андреевич окрестил про себя неизвестную красавицу, – он вновь почувствовал дурманящий запах сладких благовоний. Уж не пряталась ли она в тени массивного портала, наблюдая за приездом нежданных гостей? И так ли уж неожиданно появление Кутергина – в храме и вообще в этом странном и загадочном городе? Вдруг прекрасная женщина действительно последняя жрица, уже уставшая ждать, когда хоть кто-нибудь вспомнит о существовании культа, которому она служит? Хорошо, если ее вера не требует человеческих жертвоприношений.

Капитан остановился. Сейчас его и жрицу разделял всего один шаг. Как ему хотелось заглянуть в ее глаза, но она опустила их, и тень длинных ресниц легла на смуглые щеки. Чуть присев, женщина вытянула руки вперед и подала Федору Андреевичу чашу. Он принял ее, и музыка смолкла. Красавица сложила ладони перед грудью, словно умоляла о чем-то. Тонко звякнули браслеты на ее запястьях. Кутергин заглянул в чашу: в ней был желтоватый напиток, казавшийся густым, как мед. Наверное, его нужно выпить?

Капитан поднес чашу к губам и сделал маленький глоток. По вкусу питье напоминало сок тропических плодов – ароматный, чуть горьковатый и в то же время приторно-сладкий. Федор Андреевич выпил до дна и вернул чашу. Все так же не поднимая глаз, жрица приняла ее, шагнула из круга света и поманила русского за собой в сумрак святилища. Легко, словно танцуя, она отошла на несколько шагов и остановилась в ожидании, бросив призывный взгляд через плечо. Кутергин усмехнулся в усы и последовал за ней, вдруг ощутив себя легким и удивительно спокойным: он будто плыл над каменными плитами пола, не касаясь их ступнями. Все опасения улетучились, в душе царили покой и умиротворение.

Вновь заиграла музыка. Невидимые оркестранты сменили репертуар – теперь флейты пели ласково и мягко, а барабаны рокотали о радостях жизни и дерзости ратных подвигов. Хотелось ударить в такт каблуками и прищелкнуть пальцами, но порыв веселой легкости быстро миновал: через несколько шагов капитан с изумлением ощутил все возрастающую тяжесть в ногах, йотом в руках и, наконец, в голове. Мысли ворочались лениво, хотелось спать, и окружающее совершенно перестало интересовать его. Всякое желание следовать за прекрасной жрицей пропало. Возвращаться на площадь где ждал Али-Реза, тоже не хотелось: ну их всех, лучше лечь прямо на полу храмины и закрыть глаза

Федор Андреевич резко встряхнул головой и усилием воли отогнал сонливость, однако та через несколько шагов навалилась с новой силой, заставив его остановиться. Прижав ладони к вискам, он покачивался как пьяный, – в ушах возник шум, колени подгибались, глаза не хотели открываться, а мелодия флейт и барабанов звучала далеко-далеко, не громче комариного писка. Прекрасной жрицы он уже не видел, она незаметно исчезла во тьме. Да и была ли она вообще? Не померещилось ли утомленному путнику, давно не знавшему женских ласк, неземное создание с чашей в руках?

Капитан опустился на прохладный пол, свернулся калачиком, как в детстве, и, больше не сопротивляясь охватившей его истоме, провалился в глубокий сон…

Казалось, вокруг колыхалась почти осязаемая мгла: сколько он ни напрягал глаза, ничего не увидел, даже кончиков собственных пальцев. Федор Андреевич ощупал себя и обнаружил, что он нагой, как новорожденный! Исчезло все: халат, сапоги, лохматая шапка, шаровары, исподнее белье. Решительно все! Но холода он не ощущал, поскольку возлежал на пушистой и мягкой шкуре неизвестного животного. Наверное, обладатель шкуры при жизни отличался приличными размерами, и все же капитану удалось отыскать край странного ложа и определить, что шкура постелена на каменные плиты. Где он лежит, все в том же храме, где увидел жрицу с чашей? Кто его раздел и, главное, зачем?

Голова работала ясно и четко, от сонливости не осталось и следа.

Надо полагать, жрица – не плод его воображения, а в сок тропических плодов подмешали сильное снотворное снадобье. Кому и зачем понадобилось усыпить его? И отчего здесь так тихо, будто в склепе? Мало того, что темень, так еще и и ушах звенит от тишины.

– Эгей! Ау! – закричал капитан, приложив ладони ко рту, но звук заглох, словно он кричал в ком ваты.

Федор Андреевич встал, считая шаги, пошел вправо от ложа, но шагов через двадцать решил вернуться – не приведи Бог заплутать или куда-нибудь провалиться. Поиски истины, обещанной Али-Резой, перестали ему нравиться. Отыскав шкуру, он отправился в другую сторону и опять вернулся без всякого результата – стены достичь не удалось. В кромешной тьме трудно определить истинные размеры помещения, но скорее всего он находился в большом зале. Оригинальная спальня, и неплохо бы узнать, кто его угостил сонным зельем, заботливо раздел и уложил почивать, подстелив пушистую шкуру? Сколько он тут провалялся: час, сутки, неделю? Сколько времени прошло с той поры, как он проснулся: час, два или всего десять минут? Тишина и темнота мешали ориентироваться во времени и пространстве, но капитан решил не поддаваться панике. Вряд ли его хотели убить: это давно могли сделать. Он не ощущал ни холода, ни жары, не испытывал голода или жажды. Подождем, посмотрим, не век же странные хозяева заброшенного города храмов будут таиться? Если они появились один раз, то появятся и в другой. Федор Андреевич снова растянулся на пушистой шкуре и закинул руки за голову – интересно, где сейчас Али-Реза? Тоже валяется в темноте нагишом на подстилке?

Незаметно капитан опять задремал, а пробудившись, с удивлением прислушался – опять все тот же далекий мотив флейт и барабанов? Наваждение какое-то, долго еще оно будет его преследовать? Спустя некоторое время звуки музыки стали громче. Справа появилась узкая полоска бледного света: она росла, ширилась, пока не превратилась в освещенный коридор.

Кутергин сел. Примерно в десятке саженей от него стена раскрылась и появились прекрасные девушки с носилками, наподобие портшеза. Всю одежду смуглых чаровниц составляли ожерелья на шеях и браслеты на запястьях и лодыжках. В полном молчании, под звуки музыки они подошли к ложу капитана, подняли его и усадили в портшез. Федор Андреевич не сопротивлялся, хотя чувствовал себя крайне неловко. Девушки не обращали никакого внимания на его смущение. Подняв носилки, они направились в освещенный коридор. Щурясь от света, Кутергин пытался понять, куда его несут, и старался не смотреть на прелести обнаженных девиц, однако те словно нарочно выставляли себя напоказ и томно изгибались, касаясь его то упругой грудью, то крутым бедром с шелковистой кожей, щекотали тело и грудь душистыми локонами. Капитан почувствовал, как в нем разгорелся огонь желания.

Коридор закончился небольшим залом с бассейном из розового мрамора. Девушки опустили носилки, бережно взяли русского под руки и помогли ему спуститься по ступеням в теплую воду. Они тоже вошли в бассейн и принялись мыть Федора Андреевича. Через несколько минут голова у него пошла кругом – девушки ласкали его руками, губами, заставляли глухо стонать от невыразимого блаженства и тут же вновь принимались с упоением ласкать, словно никак не могли им насытиться. Их руки, губы, языки и тела трудились без устали, отдавая все новые и новые ласки, и капитан потерял счет времени в этом упоительном безумии. Он даже не подозревал, что способен до изнеможения отдавать всего себя сразу четырем женщинам одновременно и при этом не знать усталости, но желать их все больше и больше.

Наконец, все утомились, и капитана бережно извлекли из воды, уложили на мраморную скамью и начали массировать, возвращая растраченные силы. Как только одна из чаровниц легонько провела ладонью по его груди, Кутергин вновь весь загорелся и жадно притянул ее к себе. Она охотно уступила, и все безумие повторилось, но теперь уже не в воде, а на широкой мраморной скамье, где, как ни странно, всем хватило места. Может быть, скамья специально предназначалась именно для любовных утех, а не для массажа? Они прекрасно обходились без слов, говоря на языке любви, жрицами которой были прекрасные банщицы, не знавшие жеманного стыда европейских женщин и не ведавшие никаких запретов в искусстве дарить наслаждения. Потом снова в бассейн и на мраморную скамью…

Наконец, полного сладкой неги Федора Андреевича завернули в тончайшие одежды, чем-то напоминавшие тоги римских сенаторов, и на руках отнесли в смежное помещение, усадив перед роскошным столом: диковинные фрукты и замысловатые блюда источали дразнящий ноздри аромат, стояли ныеокогорлые кувшины с шербетами и странной формы графины с незнакомыми, но ятю хмельными напитками. Манили аппетитной румяной корочкой жареные птицы, обсыпанные молотыми ооехами синеватой белизной сиял отварной рис, а с ним откровенно соперничали куски фаршированной овощами рыбы Русского начали угощать, как самого дорогого и желанного гостя. Девушки подносили ему блюдо за блюдом и подливали в кубок напитки. Помня о чаше, поданной прекрасной незнакомкой, капитан предпочитал воду, но от закусок и горячих блюд не отказывался. Комната, где происходило пиршество, не имела ни одного окна: скорее всего она располагалась под землей, в нижних этажах храма. Но какого храма и где он – в заброшенном городе, или, пока Кутергин спал, его переправили в иное место? Расспрашивать жриц любви явно бессмысленное занятие: даже если они знают арабский, все равно ничего не ответят. Капитан не обольщался – наверняка девушки выполняли приказ более высокопоставленных жрецов, но надо признать, делали это с душой. Глупо верить, что он сразу так пришелся им по сердцу, что они моментально потеряли голову и стыд.

Ладно, сейчас стоило подумать о другом – предпринимать ли попытки вырваться отсюда? Пока ему ничего не угрожало, с ним обращались, как с магараджей, а о грязном халате и рваных сапогах нечего жалеть. Жалко потерянного времени! Где Али-Реза, где сейчас его отец, старый слепой шейх Мансур-Халим, где бегут кони вольных всадников Желтого человека, увозящего шкатулку с костяной картой, старинную книгу и сумку с записями капитана русского Генерального штаба? Ах, время, время! Оно уходило безвозвратно, и никто не в силах его вернуть, даже сказочные восточные кудесники: где им тягаться с великим и всемогущим Временем! Есть ли что-либо сильнее его в необозримой Вселенной? Ведь оно – Божий молот, разбивающий в прах все и вся.

Так, ничего толком не решив, Федор Андреевич закончил трапезу и с любопытством ждал, что же последует за ней? Игравшая во время обеда тихая мелодичная музыка смолкла, прелестные девы почтительно подхватили русского под руки и повлекли в третий покой, где стояла огромная кровать под роскошным балдахином – вешь странная и несколько необычная для языческого святилища. Впрочем, здесь все казалось странным и необычным.

Кутергина уложили на постель, и он с удовольствием растянулся на тончайших шелковых простынях. Укрыв его невесомым пуховым одеялом, по величине напоминавшим парус корабля, жрицы немедленно нырнули под лебяжий пух и устроились рядом с капитаном. Одна принялась легонько массировать виски тонкими пальчиками, другая маленьким гребешком расчесывала успевшую отрасти за время скитаний бороду, третья занялась ногами, а четвертая гладила живот, потихоньку подбираясь губами к возбужденной ласками плоти…

Когда Федор Андреевич проснулся, жрицы любви уже исчезли. Комнату слабо освещала масляная лампа, по углам залегли мрачные тени, но дышалось на удивление легко – видимо, в стенах скрывались вентиляционные отверстия. Который теперь час и что там, наверху, или за лишенными окон стенами – утро, день, вечер?

Осмотревшись, капитан обнаружил: в спальне он не один – в углу, куда не доставал свет лампы, неподвижно стоял одетый во все темное человек. Кутергин рывком сел, готовясь отразить возможное нападение. Но чем отражать – пуховым одеялом или шелковой подушкой? Больше под руками ничего не нашлось.

Неизвестный сделал шаг вперед и остановился. Теперь на него падал свет, и Федор Андреевич разглядел средних лет мужчину с длинной черной бородой и бледным лицом аскета. Сложив на груди руки, он пристально смотрел на русского, словно стараясь загипнотизировать его. Ощущение не из приятных, но капитан выдержал его взгляд и, как ни странно, успокоился: пусть смотрит, если так хочется, еще никто не убил взглядом.

– Ты видел тьму и радость жизни, – глухо сказал на арабском незнакомец. – У тебя есть право выбрать: остаться гостем на вечном празднике, либо предстать перед Великими Хранителями для решения своей судьбы.

– Кто эти Великие Хранители? – недоверчиво прищурился Федор Андреевич. Слова незнакомца его озадачили: неужели здешние обитатели готовы поить и кормить случайно попавшего к ним иноверца до скончания пека? И не только поить и кормить, но и ублажать, как султана в гареме? И что за Хранители, почему они могут решить его судьбу?

– Я все сказал. – Мужчина сдержанно поклонился. – Ты должен выбрать – остаться гостем или предстать перед Великими Хранителями.

– Когда предстать?

– Если, ты готов, сейчас!

Капитан задумчиво потер заросший подбородок: в заброшенном городе храмов сплошные загадки и неожиданности. То тебе вдруг явится дива с чашей сонного зелья, то прелестные девы купают в бассейне, а то возникает ниоткуда чернобородый вестник и приглашает то ли на тайное судилище, то ли на допрос. Отказаться? Но вдруг это единственный шанс вырваться из святилища?

– Пошли! – Федор Андреевич встал. Аскет щелкнул пальцами, и появились шестеро здоровенных полуобнаженных парней. Они набросили на плечи капитана широченный черный шелковый плащ с большим капюшоном, подняли русского на руки и бегом понесли, мягко шлепая босыми ступнями по каменным плитам пола. Вскоре Кутергин потерял счет поворотам и лестницам – его носильщики неслись быстрее ветра. Наконец, они остановились и опустили капитана на пол. Капюшон откинули, и русский увидел ярко освещенный множеством ламп большой зал. За высокими окнами царила темная южная ночь, на бархате безоблачного неба сияли звезды, и капитан обрадовался – значит, он не в подземелье!

Напротив Федора. Андреевича в креслах с высокими спинками сидели шесть мужчин разного возраста, одетых в одинаковые белые костюмы восточного покроя. Среди них он с удивлением заметил Али-Резу, но тот даже не взглянул на Кутергина, словно они никогда не были знакомы. Всего кресел стояло семь, но центральное пустовало.

Сидевшие в креслах молчаливо ждали, пока удалятся рослые носильщики и аскет в темном. Когда за ними закрылась высокая дверь, скрытая тяжелой парчовой портьерой, старший из Хранителей – морщинистый старик с длинной седой бородой и острыми глазами-буравчиками, тихо произнес:

– Мы знаем все, что случилось с тобой после встречи с Великим Хранителем шейхом Мансур-Халимом. Хочешь ли ты добавить что-нибудь к тому что рассказал наш собрат? – On указал на Али-Резу.

– Нет, – ответил капитан. – Я уверен, что он сказал правду.

– Хорошо. – Старик важно кивнул. – Ты отказался остаться у нас. Чего же хочешь?

– Выполнить свой долг.

– Долг? – Седые брови старика недоуменно поднялись. – Какой?

– Я воин и присягал своему государю, – объяснил Федор Андреевич. – Слепой шейх Мансур-Халим, которого вы называете Великим Хранителем, подарил мне шкатулку с картой и старинную книгу. Разбойник по имени Мирт силой завладел моими бумагами и подарками шейха. Я хочу получить все обратно, помочь освободить Мансур-Халима и вернуться на родину.

– Великий Хранитель не имел права делать чужеземцу такой подарок, – заметил сосед старика, пожилой полный мужчина с круглым лицом, украшенным завитой бородой.

– Каждый из Великих Хранителей вправе решать, кому и какие делать подарки, – глядя поверх головы Кутергина, ровным голосом осадил его Али-Реза. – И тебе известно об этом! Также тебе известно, при каких обстоятельствах и почему был сделан подарок.

– Это так! – Старик примирительно поднял руку ладонью вверх, и остальные Хранители согласно кивнули. – Твое желание похвально, – продолжил он, обращаясь к русскому. – Мы подумаем, чем помочь тебе.

– Благодарю, – сдержанно поклонился капитан. – Позволено ли мне задать вам вопрос?

– Спрашивай, – милостиво разрешил старик. «Все это слишком похоже на тайное судилище. – подумал Федор Андреевич. – Совсем как в инквизиции. Цена улыбок и обещаний азиатов уже хорошо известна: вспомнить хотя бы того же Нафтуллу. Вдруг в конце мирной беседы меня ждет такая же ужасная участь, как и хитроумного торговца? Может быть, махнуть в окно? И почему Али-Реза избегает смотреть мне в глаза?»

В душе нарастало беспокойство: кто эти люди, по какому праву они поступают с ним так, как им заблагорассудится?

– Кто вы и почему удерживаете меня здесь?

– Мы Хранители знания, предназначенного для грядущих поколений, – после некоторой паузы ответил старик. – Ты волею судеб попал в наше тайное убежище, которое ищут многие враги. Суди сам, можем ли мы просто так отпустить тебя? Лишь немногие пользуются правом свободно покидать город храмов.

– Любой иноверец, проникший в нашу обитель, либо принимает нашу веру, либо остается здесь гостем до скончания своего века, либо лишается жизни, – дополнил мужчина с завитой бородой.

– Или лишается разума, – мрачно добавил Али-Реза.

Кутергин похолодел: вон куда завели его поиски истины в древнем храме. Даже если останешься тут почетным гостем, за короткое время прелестные жрицы любви просто сведут тебя в могилу, заставив истощить все жизненные силы. По сути дела, это то же убийство, только более медленное и приятное.

– Но вы обещали помочь мне! – в отчаянии воскликнул капитан.

Он бросил взгляд на окна. Оказалось, они забраны тонкими фигурными решетками: поначалу, ослепленный ярким светом после полумрака спальни, он просто не заметил их. А за колоннами и портьерами наверняка прятались охранники: любая власть зиждется на силе, даже власть Хранителей знания. Тем более если это знание связано с религиозным фанатизмом.

– А ты?! – Русский обернулся к молодому шейху и уперся взглядом в его бледное лицо. – Мы прошли вместе тысячу верст, рискуя жизнью. Именно ты позвал меня сюда! Зачем? Чтобы похоронить здесь вместе со мной ваши тайны? Погляди мне в глаза, Али! Твой отец в руках врагов, а ты судишь человека, который хочет спасти его?!

Великие Хранители бесстрастно взирали на Кутергина, храня молчание. Наконец, старик сказал:

– Многое изменилось, чужестранец. Этой ночью мы избрали нашего молодого единоверца одним из Великих Хранителей, и теперь он не может покинуть город храмов, пока не познает всю суть знания и не укрепит свой дух.

– Вот как? – Федор Андреевич презрительно скривил губы. – Воля ваша. Вернее, ваша сила! Но я, пока жив, буду стремиться к свободе!

Али-Реза что-то тихо сказал на незнакомом языке, и Хранители начали совещаться, переговариваясь вполголоса и сохраняя на лицах все то же бесстрастное выражение полного равнодушия и спокойствия. Однако, даже не понимая языка, русский видел по их глазам, что они отнюдь не столь равнодушны и бесстрастны, как хотели бы казаться.

Наконец, Хранители, видимо, пришли к единому мнению, в знак чего каждый молитвенно провел ладонями по бороде. Старик встал.

– Мы испытали тебя, чужестранец. – Его морщинистое лицо озарила улыбка. – Готов ли ты дать слово, что при любых обстоятельствах сохранишь в тайне, где находится город храмов и кто является Великими Хранителями?

– Клянусь честью русского офицера, – поклонился Федор Андреевич. – Я сохраню в тайне все, что увидел и узнал здесь.

– Хорошо. – Мужчина с завитой боррдой тоже встал. – Не обижайся, если мы примем дополнительные меры предосторожности. Теперь ты можешь проститься с Великим Хранителем Али. Да хранит тебя Аллах!

Хранители медленно вышли из зала, оставив капитана наедине с Али-Резой…

Молодой шейх порывисто обнял русского, но тот отстранился.

– Что все это значит?

– Ты свободен. – Али-Реза грустно улыбнулся. – Зато я теперь пленник знания.

– Значит, ты не пойдешь со мной?

– Нет. – Молодой человек вздохнул. – Меня не отпустят. Но я умоляю тебя спасти отца!

Неожиданно Али-Реза опустился на колени перед Федором Андреевичем и поклонился ему в ноги, коснувшись лбом мозаичного пола. Не поднимая головы, он пробормотал:

– Тебе дадут все: оружие, деньги – и доставят туда, где сейчас Мирт. Ты отважный и умелый воин, ты обладаешь многими знаниями. Выполни клятву и помоги отцу! Судьба вознаградит тебя!

– Встань! – Кутергин поднял его и с удивлением увидел слезы на глазах Али-Резы. – Пока я жив, я сделаю все, что в моих силах.

Молодой шейх схватил его руку и прижал к своей груд. Потом снял с себя висевшую на тонком шнурке маленькую дошечку из темного дерева с выжженными на ней непонятными значками, похожими на распростерших крылья птиц, и надел ее на шею русского:

– Покажи это отцу, он все поймет. Увидев эту вешь, твои помощники станут ее рабами и выполнят любой твой приказ.

Капитан потрогал дощечку: она казалась теплой на ощупь, словно согревалась изнутри неведомым жаром. Дерево – красно-коричневого цвета, а оставленные на нем раскаленным железом значки кажутся покрытыми черным лаком. Ладно, пусть загадочный подарок Али-Резы висит рядом с православным крестиком, чудом сохранившимся во всех передрягах.

Молодой человек отвел Кутергина в другой конец зала, где уже приготовили одежду – широкую белую рубаху, холщовые штаны и сандалии. Капитан скинул плащ и переоделся. Али-Реза подал ему мешочек с золотом и тихо позвал:

– Мунна!

Колыхнулся занавес, скрывающий потайную дверь, и появился почти голый мускулистый юноша. Его кожа отливала бронзой, а иссиня-черные длинные волосы были собраны на затылке в пучок. На шее висело ожерелье из ракушек. Шейх показал ему на деревянную дощечку, висевшую на шее Кутергина, и Мунна тут же распластался на полу. Он поймал ногу русского, поставил ее себе на голову и прошептал по-английски:

– Твой раб, сахиб!

Капитан онемел от изумления: индус говорил на языке гордых сынов Альбиона?

– Ты знаешь язык инглизов? – спросил Али-Реза.

Федор Андреевич кивнул и убрал ногу с головы юноши. Тот отполз в сторону и застыл.

– Мунна не владеет другими языками, кроме хинди и английского, – объяснил шейх. – Он будет твоим проводником.

Индус неслышно исчез. Али-Реза подал русскому чеканную чашу, вроде той, что поднесла в храме жрица, внезапно возникшая в луче света. Капитан понюхал напиток: кажется, то же самое снотворное челье?

– Зачем?

В душе вновь шевельнулось подозрение: не спектакль ли это, затеянный, чтобы притупить его бдительность? Но шейх успокаивающе улыбнулся:

– Ты не должен видеть дорогу в город храмов. Пей! И прощай!

– Я видел дорогу через горы, – прежде чем поднести чашу к губам, возразил капитан.

– Там не пройдет никто, пока есть племена джаджи-майдан и воинственные африди! Ради всего святого для тебя, пей! Время уходит!

Федор Андреевич пристально поглядел ему в глаза и большими глотками осушил чашу…

Все вокруг качалось и скрипело, по лицу скользили причудливые тени, перемежаясь с яркими пятнами света. И – гулкий мерный звук, странное сопение, непонятные гортанные выкрики. Может быть, он на корабле и это скрипят снасти, когда утлое суденышко раскачивают волны?

Кутергин открыл глаза: над ним простирался зеленый полог тропического леса. Переплетение лиан, яркая зелень лишайников на высоченных стволах, мясистые листья незнакомых растений. Воздух был влажным и душным, как в парной. Сам русский полулежал в большой корзине без крышки, укрепленной на боку огромного животного, продиравшегося сквозь заросли. Приподнявшись, капитан увидел голую спину Мунны, сидевшего на загривке большого слона. В руках юноша держал железный анкас – похожий на багор толстый крюк, которым он время от времени ударял стона по голове, понуждая его двигаться быстрее.

Услышав, как завозился пассажир, Мунна обернулся и показал в улыбке белые зубы:

– Сахиб?

– Долго я спал? – поинтересовался Федор Андреевич.

– Долго, сахиб. – Мунна опять улыбнулся. – Вода и провизия в корзине.

– Куда мы едем? – не унимался капитан.

– К реке, сахиб, к реке. Если слон устанет, пересядем на другого.

– Сколько он проходит в день? – Кутергин слегка похлопал ладонью по морщинистой, пыльной и жесткой коже мастодонта.

– До пятидесяти миль, сахиб.

«Примерно шестьдесят верст, – прикинул Федор Андреевич. – Сколько же мы уже отмахали таким манером?»

– Уже много прошли, сахиб, – словно подслушав его мысли, сказал Мунна. – Скоро река, там сядем на лодку.

– И куда поплывем?

– К морю, сахиб, к морю. Мирт идет туда.

Есть не хотелось, но капитан заставил себя пожевать лепешки и запил их водой. Трясло и качало в корзине просто ужасно, хуже, чем на море, однако зелье Великих Хранителей еще продолжало действовать, и вновь навалилась дрема. Устроившись поудобнее, Федор Андреевич смежил веки и провалился в сон.

Разбудили его в сумерках. Помогли выбраться из корзины и повели к реке. Там у длинной узкой лодки ждал пожилой чернобородый индус в грязной набедренной повязке. Мунна обменялся с ним несколькими словами, пассажиров приняли на борт и устроили под навесом из широких листьев. Лодочник оттолкнулся от берега шестом, и суденышко заскользило по темной воде, разрезая острым носом отражение первых звезд.

– А как же слон? – поинтересовался капитан.

– Его отведет другой махаут, – улыбнулся Мунна. – Другой погонщик. Не беспокойся, сахиб…

Через два дня они приплыли к большому городу. Лодка причалила на окраине, спрятавшись среди таких же посудин. Мунна попросил Кутергина подождать и убежал, оставив его в обществе неразговорчивого лодочника. Да как им говорить, если они не понимали друг друга и могли объясниться лишь при помощи жестов? К тому же за время скитаний Федор Андреевич успел узнать, что многие привычные европейцам жесты имеют для азиатов совершенно иное значение.

Вернулся юноша ближе к полудню. На голове он принес тюк с одеждой для русского: европейского покроя, не слишком дорогой, однако вполне приличной. Нашлись также белье, рубашка, галстук и обувь. Капитан переоделся и с помощью Мунны подстриг перед осколком зеркальца бороду и волосы.

– Мы отвезем тебя в порт, сахиб, – виновато сообщил юноша. – Тебе нужно сесть на корабль.

– Что произошло?

– Мирта нет здесь, – вздохнул Мунна. – Он уже в открытом море. Пленник с ним.

– М-да. – Капитан был ошарашен.

Проделать такой долгий путь и оказаться у разбитого корыта. Куда, черт его раздери, направился проклятый Желтый человек? Что делать разбойнику из знойной пустыни в теплых южных морях, какая нужда заставила его нестись вместе со слепым Шейхом под парусами в неведомую даль?

– Куда они плывут? – мрачно спросил он у индуса.

– К арабам, – ответил тот, и Федор Андреевич удивленно покачал головой: ничего себе, Синдбад-мореход, с легкостью сменяющий седло ахалтекинца на шаткую палубу. Делать нечего, придется и ему отправляться следом. – Тебе приготовили бумаги. – Мунна почтительно подал русскому несколько листков.

Капитан развернул их. Британская колониальная администрация заверяла, что податель сего является представителем французской торговой фирмы Жаном-Батистом Рамьером, ведущим дела с английскими купцами в Индии. Еще имелось два письма на неизвестном языке. Юноша объяснил: первое нужно отдать капитану корабля, а второе тому, кого он укажет. Имущество русского составляли небольшой двуствольный пистолет, складной нож, увесистый кожаный мешочек с золотом Али-Резы и смена белья, принесенного индусом. Все быстро уложили в саквояж, и Мунна велел лодочнику грести в порт. Где единоверцы Великих Хранителей добыли бумаги, Федор Андреевич решил не выспрашивать: все равно не скажут, а умный и сам догадается – в любом английском доме есть индийские слуги. Весь вопрос в том, кому они служат?

Река впадала в море левее бухты и, миновав устье, лодка пошла вдоль берега направо. Русский с жадным любопытством разглядывал волны Аравийского моря – разве он думал, что ему придется качаться на его широкой, сине-зеленоватой груди? Правда, сине-зеленый цвет преобладал дальше от реки, а ближе к ней вода казалась мутно-серой от нанесенного ила. Вскоре показался порт: лес высоких мачт, черная гарь из труб паровых машин, крикливые чайки и множество мелкого мусора, плававшего на поверхности. Лодка подошла к двухмачтовому кораблю, уже распускавшему паруса. С борта сбросили веревочный трап, Кутергин уцепился за него и взмахом руки послал прощальный привет смуглому Мунне и чернобородому лодочнику. Они поклонились в ответ и быстро отвалили от корабля.

Сильные руки матросов подхватили Федора Андреевича и помогли ему перелезть через фальшборт. Веревочный трап тут же убрали, и засвистела дудка боцмана. Полуголые люди шустро полезли по вантам, рулевой завертел штурвал, и корабль начал разворачиваться, поймав парусами попутный ветер.

Палуба оказалась безукоризненно чистой, на ней царил идеальный порядок, и это несколько успокоило русского, уже подумавшего, грешным делом, что он угодил к контрабандистам или пиратам: никакого флага, указывавшего на принадлежность корабля, он не заметил, так же, как не увидел его названия. Сновавшие по палубе матросы занимались своим делом и не обращали на пассажира никакого внимания.

– Идите сюда! – окликнули с мостика.

Кутергин поднял голову. Его звал смуглый черноволосый человек в красной рубахе и синих шароварах. Говорил он на английском, но с акцентом.

Федор Андреевич поднялся на мостик и подал капитану корабля письмо индусов. Тот развернул его, быстро пробежал глазами по строкам, потом спрятал в карман.

– Вы мой единственный пассажир, – сказал он. – Судно грузовое, и у нас нет свободных помещений. Могу предложить разделить со мной каюту. Согласны?

– Да. Какой у вас груз?

– Табак! – Моряк заметил, как пассажир сглотнул слюну, и весело оскалился. – Курите?

– Да! Буду крайне признателен, если вы дадите мне горсть своего груза.

– Идите вниз. Эй! Кто там у трапа? Проводите господина в мою каюту!

Прибежал босой матрос, взял из рук Кутергина саквояж и повел русского на корму, где располагалась каюта капитана, – просторная, с двумя откидными койками и привинченным к полу столом. На нем Федор Андреевич увидел коробку сигар и не смог сдержать радостного возгласа. Казалось, успел отвыкнуть от курения, ан нет, не тут-то было: дрожащими руками он откинул крышку коробки, взял сигару, зубами отгрыз кончик и схватил со стола спички. Блаженный миг первой затяжки! Легко закружилась голова, но все быстро прошло – табак оказался отменным.

Примерно через полчаса в каюту спустился капитан Он тоже взял сигару, поджег письмо индусов и прикурил от него, а пепел выбросил в иллюминатор. Кутергина так и подмывало спросить, кто его принимает у себя на борту и сколько продлится плавание, но он благоразумно воздержался от излишних вопросов. Капитан угостил его рыбой и фруктами, а когда закончили трапезу, предложил подняться на мостик.

Парусник обладал приличным ходом и легко разрезал волны, чуть кренясь на левый борт под порывами свежего ветра. Моряк вытащил подзорную трубу, раздвинул ее и приник глазом к окуляру, медленно осматривая горизонт. Купол небес сиял хрустальной голубизной. Ярилось солнце. Шипела вода у бортов, гулко хлопали паруса.

– Смотрите туда! – Капитан корабля передал подзорную трубу Кутергину. Через сильную оптику Федор Андреевич увидел далеко впереди чужие паруса, едва различимые среди сверкающих бликов на воде. – Это Мирт, – буднично сообщил моряк…

В Александрии неутомимый Мирадор первым делом отправился на почту, где получил дожидавшееся его письмо. Немедленно вскрыв его. путешественник ознакомился с содержанием послания и довольно улыбнулся. Спросив перо и бумаги, он сел за столик и быстро настрочил несколько страниц. Запечатал их в плотный конверт, убрал его во внутренний карман сюртука и зашагал в порт, где быстро договорился, что его возьмет на борт первый же корабль, отплывающий в Италию…

Часть вторая.

«Перламутровые рыбы»

Глава 8

К середине лета польский мятеж потерял свою силу и начал стихать. Отряды казаков, присланных для усмирения восставших, развели по губерниям и отдали в распоряжение военных губернаторов, которые направляли их для ликвидации мелких партий мятежников.

В начале июля в Польшу прибыл знаменитый донской герой генерал-лейтенант Яков Петрович Бакланов и принял под командование полки, расквартированные в Вильне. 7 июля 1863 года он отдал следующий приказ:

«Станичники и односумы!

Я выехал из родного края 19 июня и привез вам от него поклон. Дон завешает вам бороться одному против десятерых и охулки на руку не класть! Дон дышит пламенною любовью и преданностью к Царю нашему: он ждет с нетерпением воли Монарха двинуться на внешнего врага, замышляющего нарушить спокойствие Святой Руси. На нашу долю пал жребий быть впереди – против врага внутреннего. Вы – потомки славных и могучих предков наших Азовского сидения. Молодечество ваше против мятежников радует Царя, а донская семья ликует за вас!

Братья, соберемся с силами, окрепнем духом, и превозмогем все трудности и лишения, и покажем, что достойны называть себя потомками славного тихого Дона. Настанет время – я буду посреди вас в беседе боевой, введу вас в бой с заветным кличем Ермака «С нами Бог!», силою коего булат наш остр – и не устрашимся! Уверен в вас, что вы такие же чудо-богатыри, как были водимые мной к бой деды, отцы и старшие братья ваши!»…

Томас Роу, опираясь на руку верного Дэвида, гулял по аллее старого парка. День выдался ясный и солнечный необычайно теплый для здешних краев, где чаще идут дожди и стелются по низинам туманы. Легкий ветерок ласково перебирал невесомыми пальцами листву деревьев, склонял головки пышных ирисов, игриво пробегал между кустов, мышкой шурша в траве. Далеко над морем плыли белые облака, словно паруса кораблей, уходящих в неведомую даль.

Временами старик останавливался и поднимал лицо навстречу теплым лучам, потом шел дальше, тяжело переставляя изуродованные подагрой ноги, обутые в мягкие башмаки из тонкой кожи. О, как ему хотелось другого солнца – южного, ласкового, в лучах которого можно купаться, отдавая им всего себя, до последней клеточки. И поваляться на мягком песке, а рядом пусть неумолчно шумит море. Но не такое, как здесь, – свинцово-серое и холодное, а сине-зеленое, прозрачное, пронизанное лучами до дна и сверкающее, будто драгоценный камень. Может быть, ему еще удастся насладиться райским блаженством? Как много зависит сейчас от усердия Мирадора!

По расчетам Роу, как раз сегодня от него должна поступить депеша. По мере продвижения к заветной цели нетерпение все более и более овладевало Томасом, и, чтобы отвлечься от уже подступавшей лихорадки ожидания, он равнодушно поинтересовался:

– Что нового в газетах, Дэвид?

– Бисмарк точит меч, – сообщил слуга. – Говорят, люди из его секретной службы, как крысы, шастают по Австрии. А Вена никак не желает сдать позиции в Северной Италии.

– Да, Милан еще у австрийцев, – кивнул Роу. – Однако сдается, колбасник сгоняет палкой в казармы немецких михелей, готовясь к более серьезным битвам: он мечтает перерезать горло Франции!

Дэвид молча склонил крупную голову, то ли признавая за стариком дар политического провидца, то ли не желая спорить, дабы не навлечь на себя гнев хозяина. В последние месяцы тот стал особенно нервозным и частенько срывался по пустякам, чего раньше за ним не отмечалось.

– Что еще? – проскрипел старик.

– Колониальные дела обсуждались в палате лордов, – начал Дэвид, но хозяин прервал его:

– Пустые разговоры! Любые вопросы колоний решают не спесивые лорды, а деньги, которые они получают из этих колоний. Как в Польше? Повстанцы еще стреляют?

– Вильна встретила генерала Бакланова. Пишут, что русский царь дал ему большие полномочия и поручил командовать войсками.

– Ага. – Роу злорадно усмехнулся. – Александр послал туда героя Кавказа! Значит, Польша беспокоит его и он хочет развязать себе руки. Но для чего?

Дэвид промолчал: он понимал, что этот вопрос обращен отнюдь не к нему и мнение слуги по этому поводу совершенно не интересовало хозяина.

Ковыляя по дорожке парка, Томас недовольно морщился – не давала покоя проклятая подагра, донимали мысли о Мирадоре, посланном им в долгое и крайне важное для Роу путешествие. А тут еще добавилась загадка с прибытием русского генерала Бакланова в Вильну. Роу не любил никаких загадок и знал, что не успокоится, пока не найдет ответ: русские не раз потрясали не только Европу, но и весь мир! Ранее царь Александр направил в Польшу генерала Орлова, а теперь послал еще и Бакланова. Зачем?

Генерал Бакланов – колоритная фигура. Роу однажды видел его портрет – крупный мужчина с изрытым оспинками лицом, коротко стриженной головой и огромными черными усами. Адмирал рассказывал, что он очень опытный военачальник, отличающийся храбростью и. большой личной отвагой. Чеченцы считали его заговоренным и неоднократно пытались убить, устраивали засады в горах, но он неизменно оставался цел и невредим. И наносил им страшные ответные удары, заставляя откатываться в глухие, труднопроходимые места. И вообще, этот генерал – странная, непонятная личность. Томас знал о русских казаках, изумивших всю Европу подвигами в войне с Наполеоном. Генерал Бакланов был казаком и в то же время дворянином. Такое трудно укладывалось в голове – как может один человек принадлежать сразу к двум сословиям? Впрочем, в России возможно и не такое. Важнее другое – русский царь подкрепил Орлова легендарным Баклановым, сторонником жесткой дисциплины в войсках и приверженцем быстрых, решительных действий. Надо полагать, повстанцам скоро придется совсем худо [[8]] и Александр, покончив с ними, обратит свой взор… куда?

Балканы? Нет, туда он пока не полезет: слишком еще свежа память Крымской войны, а Черноморский флот русских обескровлен и практически перестал существовать. Как же воевать на Балканах, не имея флота? Не полезет он и в драку Бисмарка с Австрией или Францией. В крайнем случае, если колбасник начнет слишком зарываться, ему погрозят пальцем из далекого холодного Санкт-Петербурга, где он когда-то прожил несколько лет. Погрозят, как шаловливому ребенку, однако… не накажут! Да и сам Бисмарк никогда не пойдет на обострение отношений с Россией – нахальный, хитрый и цинично-расчетливый Отто Бисмарк прекрасно чувствует чужую силу. Тогда остается Азия!

Роу рассмеялся: как он сразу не догадался? Царь Александр после реформ непременно начнет расширять пределы своей Державы, и проще всего ему сделать это на бескрайних азиатских просторах. Но тут он неизбежно вступит в трения с Британской империей, тоже разинувшей рот на лакомый кусок. Завяжется тугой узел политических проблем, а Бисмарк поможет затянуть его еще туже и непременно раздует пламя войны в самом центре Европы – как только немцы объединяются, они рано или поздно начинают войну! Итак, надвигались грандиозные события, и Томас должен встретить их полным сил, а не дряхлой развалиной, едва передвигающейся с помощью слуг.

Старик нахмурился и повернул к дому: достаточно пустого времяпрепровождения. Конечно, свежий воздух необходим, но можно приказать распахнуть окна в кабинете. И пора узнать, пришло, наконец, письмо Мирадора или нет? Неужели он обманет все ожидания? Нет, о таком лучше не думать, иначе раньше, чем приблизится желанная цель, сам себя сведешь в могилу бесплодными надеждами и переживаниями.

Дэвид помог Роу подняться по ступеням крыльца, открыл перед хозяином дверь и проводил до кабинета.

Там на столе лежало долгожданное письмо – будничный конверт из плотной желтоватой бумаги, перевязанный бечевкой и скрепленный сургучными печатями.

Томас уселся в кресло, отослал слугу и взял конверт. С легким треском лопнула бечевка, и через секунду исписанные убористым почерком листки послания оказались в руках Роу. Сдерживая нетерпение, он все внимательно прочел и облегченно вздохнул: его воля, деньги и нужные люди соберут всех в одном месте! Однако радоваться еще рано, жизнь выбрасывает неожиданные штучки именно тогда, когда ты их совсем не ждешь! Но тем слаще победа, с которой связана сама жизнь!

Он поднялся, прошаркал к камину, где тлели багровые угли прогоревших поленьев, – ночами и по утрам прохладно, несмотря на лето, а старик любил тепло. Бросив письмо на угли, он дождался, пока бумага превратилась в черный пепел, и вернулся к столу.

Опускаясь в кресло, Томас внезапно почувствовал, будто летит в пропасть: голова закружилась, перед глазами поплыли огненные круги, дыхание перехватило, и грудь сдавило невыносимой болью. Слабеющей рукой он успел дотянуться до колокольчика…

Доктор приехал через час. Дэвид встретил его у дверей спальни, куда старика перенесли из кабинета.

– Как он? – на мгновение задержавшись, шепотом спросил врач.

– Увидите. – Слуга меланхолично пожал плечами: если бы он сам мог определить состояние больного и лечить его, зачем тогда нужен эскулап? Только зря переводить деньги?

Полный лысоватый доктор, сверкая линзами очков, на цыпочках вошел в комнату и тихонько приблизился к кровати. Роу лежал на спине. Дыхание старика было хриплым, глаза полузакрыты, резко обозначились морщины на отекшем лице и сильнее стал выделяться крупный нос. Кисти рук, с бугристыми утолщениями на суставах, казались вылепленными из желтого воска. Врач положил на лоб больного руку, пощупал пульс, потом осторожно приоткрыл веко и заглянул в мутный зрачок.

– Я еше жив, – недовольно проскрипел Роу и моргнул.

– А я не собираюсь вас хоронить, – преувеличенно бодренько ответил доктор. Он откинул одеяло и достал трубку. – Кажется, вы несколько переутомились? Придется немного полежать.

– Сколько?

– Посмотрим, как пойдут дела, – уклонился от прямого ответа врач. – Я пропишу лекарства.

– Лекарства? – Томас бледно улыбнулся. – Разве есть лекарства от старости? Просто мне уже слишком много лет… Впрочем, приложите все усилия, чтобы поставить меня на ноги.

– Конечно, конечно.

Закончив осматривать больного, доктор вышел из спальни и поманил за собой Дэвида.

– У него удар, – шепотом сообщил он слуге, косясь из-под очков на неплотно прикрытую дверь. – Нужен полный покой. И… у него есть родственники?

– Мне об этом ничего не известно, – сухо ответил Дэвид. – Все так серьезно?

– Возраст. – Врач развел руками. – Будем уповать на милость Господа.

– Аминь! – пробасил Дэвид…

Александр проснулся рано – в темноте за окнами лишь начинала угадываться серенькая, предрассветная дымка, когда небо уже не черное, как ночью, но еще и не голубое, а приобретает жемчужный оттенок, обещающий вскоре окраситься розовым от алой полоски зари. В такие часы в низинах, над сырыми лугами и в овражках еще стоит белое молоко тумана, и сквозь него угадываются неясные силуэты стожков сена. А кругом тишина, природа еще спит, спят птицы в гнездах, спят звери в норах. И земля кажется сказочным райским садом, где вечно царят мир, покой и благоденствие.

Царь снова закрыл глаза и тепло улыбнулся, вспомнив своего учителя и наставника Василия Андреевича Жуковского: как он искренне и беззаветно любил родную природу и старался привить любовь к ней воспитаннику. Теперь, по прошествии лет, Александр понимал, что прекрасный поэт и большой души человек был для него не столько воспитателем, сколько добрым старшим другом, старавшимся вести наследника престола по пути мира и человеколюбия. Да, к глубокому сожалению далеко не всегда в суетной и грешной жизни удается следовать заветам Василия Андреевича, но воспитанник часто вспоминал о нем с благодарностью. Впрочем, благодарить нужно не только поэта, но и отца – именно Николай Первый, выбирая воспитателя для сына, остановил свой взор на Жуковском и потом пристально, внимательно и весьма придирчиво следил, как тот справляется со своими обязанностями.

И тут же вдруг вспомнились последние дни жизни отца. Он тяжело переживал поражение русской армии в Крымской войне, лежал укрытый серой шинелью на простой солдатской кровати и не желал никого видеть. Русскую армию он считал лично своей и не отделял себя от ее неудач, с чем и ушел из жизни.

Александр вздохнул: горькие воспоминания, но не ему судить отца за дела его. Высший Судия воздаст за все удачи и промахи, за добро и зло. Однако Держава устояла и будет стоять, а теперь его дело укрепить Россию и раздвинуть ее рубежи.

Кстати, вести из Польши обнадеживают, и надо надеяться, что повстанцев утихомирят в самом скором времени. Тогда удастся полностью обратиться лицом к Туркестану. И на Кавказе, слава Богу, резня подходила к концу: горцы замирялись; и значительную часть обстрелянных войск можно перебросить за Каспий. Наверное, пора подумать о наградах для нижних чинов и офицеров, участвовавших в подавлении польского мятежа и Кавказской войне? Тридцать лет назад, когда Дибич и Паскевич подавили очередное восстание поляков, отец нарушил традицию русской армии, по которой награждали всех участников войны, и наградил серебряной медалью «За взятие приступом Варшавы» лишь нижних чинов.

Зато медаль сделали красивой. На ленте синего цвета с черной каймой, на аверсе изобразили двуглавого российского орла, а в его центре, под королевской короной, – порфира с польским одноглавым орлом и сверху надпись: «Польза, честь и слава». На реверсе, под лучезарным шестиконечным крестом, надпись: «За взятие приступом Варшавы 25 и 26 августа 1831». А вот всех участников военных действий в Венгрии Николай наградил медалью «За усмирение Венгрии и Трансильвании 1849». Стоит ли лишний раз возбуждать общественное мнение и учреждать награду за подавление нынешнего восстания беспокойных поляков?

В отношении участников боев на Кавказе не может быть и тени сомнения – награждать непременно! И нижних чинов, и офицеров. Например, серебряной медалью. Нельзя забыть про чиновников и священнослужителей – они принесли немалую пользу и наравне с военными чинами делили все тяготы. Конечно, медаль для них придумывать нечего, а вот какую награду дать им – пусть поломают головы в военном министерстве и гражданских ведомствах. Решено, утром он непременно отдаст распоряжения об этом. Пока подготовятся, пока сделают, глядишь, и время приспеет. [[9]]

Утром ждет еще одно приятное дело – подписание приказа о производстве в офицеры по гвардейским полкам. Кажется, в списках есть имя и унтер-офицера Кавалергардского полка Михаила Скобелева, представленного к производству в корнеты?

Адъютант как-то рассказывал ему об этом двадцатилетнем юноше. Его прадед, Никита Скобелев, был выходцем из однодворцев, занимавших промежуточное положение между дворянским сословием и государственными крестьянами, и во времена Екатерины Второй служил сержантом. Сын сержанта, Иван Никитич, был одним из героев войны 1812 года, а отец Михаила, Дмитрий Иванович, пошел по стопам предков и тоже избрал военную карьеру. Конечно, род нельзя назвать древним, зато он славен службой России на полях сражений. Юный кавалергард сначала воспитывался в Париже, у знаменитого педагога Жирарде, а позже учился на физико-математическом факультете Санкт-Петербургского университета. Но любовь к военному делу оказалась сильнее, и в прошлом, 1862 году он поступил в кавалергарды. Но вот что любопытно: еще не успев стать корнетом, молодой человек уже поговаривал о переводе в армейскую кавалерию, в Гродненский гусарский полк!

Его ждет блестящая карьера гвардейского офицера и придворного, а он нацелился тянуть армейскую лямку?

Александр слегка поморщился: экая блажь, втемяшится же такое в голову. Конечно, гродненские гусары теперь в большой моде – полк активно участвовал в военных действиях в Польше. Что влечет туда Михаила Скобелева: мода, желание отличиться или юношеская романтика? В столице у гвардейцев вполне безопасная и, чего греха таить, не слишком обременительная служба: балы, концерты, опера, великосветские приемы, любовные интрижки. А Скобелев рвется туда, где свистят пули? Если это серьезно, то заслуживает всяческого уважения и поощрения – Державе нужны храбрые, обстрелянные офицеры. В таком случае нужно произвести унтер-офицера в корнеты и отпустить с Богом в гродненские гусары. Пусть понюхает пороху; если останется жив, авось наберется ума.

Царь сладко зевнул и прислушался: в дальних комнатах часы пробили четыре, мелодично вызванивая курантами. Такая рань, не мешало бы еще вздремнуть. Александр повернулся на бок и ровно задышал.

Вдруг он увидел, как неслышно отворилась дверь и в спальню, бесшумно ступая ботфортами со шпорами, вошел отец – покойный император Николай Первый. Прищурив светлый глаз, он поправил затянутой в белую перчатку рукой рыжеватый ус и сердито буркнул:

– Спишь?

Александр тут же сел. Страха не было – он всегда любил отца, хотя между ними и случались серьезные размолвки.

– Нет, Ваше Величество. Уже не сплю.

– Молодец! – Николай скупо улыбнулся. – Ну, рассказывай, куда нацелился?

– На Туркестан, – нисколько не удивляясь его осведомленности, ответил сын. – Надо обеспечить укрепление южных границ и получить выход к рынкам Индии, Афганистана и Тибета.

– Гм, там и Китай рядом, – понимающе кивнул отец. – Карта есть?

Александр взял со столика свернутую карту и разложил ее на коленях поверх одеяла, как в далеком детстве, когда отец заходил проведать его во время болезни и ненадолго оставался поиграть с наследником.

Николай подошел ближе и наклонился. Царь почувствовал, как на него пахнуло холодком, будто распахну ли форточку на мороз.

– Э-э, да тут полно белых пятен, – недовольно поморщился покойный император и резко чиркнул крепким пальцем по карте. – Бей сюда! В самое сердце! Режь их надвое, потом будет легче. Понял? Ну прощай.

Александр вздрогнул и… проснулся. За окнами ярко сияло солнце, пробиваясь сквозь опущенные шторы. Часы в соседней комнате отзвонили семь раз. Конечно, никакой карты, расстеленной поверх одеяла, нет и в помине – сон, все только сон! Но он никак не шел из ума.

Царь протянул руку и взял со столика свернутую карту: вчера вечером он допоздна работал с ней, перед тем как лечь в постель. Развернув лист, он невольно вздрогнул – от Ташкента до Самарканда бумага была продавлена, словно по ней совсем недавно резко чиркнули ногтем…

Узнав о похищении Лючии, синьор Лоренцо приказал немедленно ехать домой: еще этой ночью, в крайнем случае утром, он рассчитывал быть на месте. Отец Франциск не докучал ему соболезнованиями и разговорами, лишь один раз, когда стены обители еще не скрылись за поворотом дороги, священник рискнул предложить:

– Может быть, стоит обратиться в полицию?

– Вам мало общения с этими господами в Турине? – язвительно заметил Лоренцо. – Опять хотите попасть в каталажку?

– Там нас явно задержали специально, чтобы мы не помешали похищению бедной девушки, – вздохнул Франциск.

– Вы правы, – согласился синьор Лоренцо и примирительно похлопал падре по руке. – Не обижайтесь, но с тех пор, как вы надели сутану, прошло много лет и мир несколько изменился. Полиция пли жандармы вряд ли нам помогут. Мало того, они способны испортить дело и поставить жизнь Лючии под угрозу.

– Мир вокруг – это люди, а они мало изменяются, – мягко возразил Франциск. – Мир погряз все в тех же грехах, как и до Рождества Христова. А ведь с того момента прошло без малого две тысячи лет! Но разве исчезли прелюбодеяния и лжесвидетельства, убийства и кражи?

Лоренцо не ответил. Он отвернулся к окну и смотрел как оседали на жесткой придорожной траве облачка пыли, поднятые копытами коней. Ему не давал покоя вопрос: кто и зачем украл Лючию? Местные бандиты не решились бы на подобное даже за сундук с золотом и алмазами – почти во всей Северной Италии прекрасно знали, кто такой синьор Лоренцо. У него не было врагов: те, кто враждовал еще с его отцом, давно канули в Лету, а кто враждовал с ним самим, лежали в могилах. Неужели эти могилы разверзлись и из их мрачной глубины вырвались призраки давней вражды, казалось, навсегда похороненной больше двух десятков лет назад? Как страшно, если все возвращается на круги своя и вновь завертится кровавое колесо, безжалостно унося жизнь за жизнью. Нет, такого просто не может быть! Мертвые не воскресают, а Судный день еще не настал! Тогда что же это, простое совпадение? Странное, загадочное, но тем не менее всего лишь совпадение с событиями многолетней давности? Но какое ужасное совпадение.

Теперь не будет ни минуты покоя, пока не станет известно, что с Лючией. Хорошо, если приблудные псы из-за гор похитили ее только ради богатого выкупа – он даст им деньги! Столько, сколько попросят, но потом рассчитается с ними по-своему. Конечно, не сразу, однако им придется с лихвой оплатить все счета. Хуже, если дело не в деньгах. О Святая Мадонна, за что ты караешь несчастную девочку, за какие прегрешения?

Священник тоже смотрел в окно и думал, что, если бы он убил француза, приходившего за адресом монастыря, где воспитывалась Лючия, все повернулось бы по-иному. И милостивый Господь простил бы своему недостойному слуге тяжкий грех, взятый на душу ради спасения девушки. Ах, как он виноват перед ней, перед синьором Лоренцо и его родными! Чем теперь загладить вину, как помочь найти бедняжку? Вряд ли бандиты исповедуются и покаются в содеянном. Остается уповать на возможности синьора, однако и они далеко не безграничны…

Поздно ночью они въехали в ворота усадьбы, расположенной на окраине города: большой старинный дом стоял на вершине пологого холма, в центре парка окруженного высокой каменной стеной. Семье Лоренцо принадлежало еще несколько больших домов в Парме, Падуе и других городах, но он неизменно предпочитал жить в старом родовом гнезде, где родились и скончались множество его предков.

Слуги уже ожидали карету у подъезда. Дверца распахнулась, и синьору помогли выйти. Следом выбрался отец Франциск.

– Отнеси в кабинет пару бутылок вина и позови Пепе, – приказал дворецкому Лоренцо.

– Я, пожалуй, немного отдохну, – услышав это, сообщил Франциск.

– Да, падре, вас проводят.

Один из слуг повел священника в приготовленную для него комнату. Поднимаясь следом за ним по лестнице на третий этаж, отец Франциск не выдержат и как бы невзначай поинтересовался:

– А что, старый Пепе еще держится молодцом?

– Да, падре. – Слуга открыл дверь комнаты и поклонился. – Доброго сна, падре.

Дверь закрылась. Франциск подошел к окну. Шумели под ветром деревья парка, тихо журчал фонтан. Все как много лет назад. И даже Пепе все так же звали в кабинет хозяина…

В кабинете синьор Лоренцо сел в глубокое кресло, откинул голову на спинку и устало прикрыл глаза: ничего не поделаешь, придется ждать. Пепе жил на другом конце города и сейчас наверняка еще спал. За ним послали экипаж, но все равно пройдет не меньше часа, пока старика привезут.

Усталость и нервное напряжение взяли свое, и незаметно Лоренцо задремал. Услышав, как легонько скрипнула дверь, он тут же открыл глаза: на пороге стоял кряжистый старик в грубой куртке и широкополой шляпе. Его черные глаза смотрели цепко и настороженно.

– Рад видеть тебя, Пепе! – Лоренцо поднялся и пригласил гостя к столу. – Выпей со мной стаканчик.

– И я рад видеть вашу милость. – Старик снял шляпу, обнажив загорелую лысину. – Признаться, мы не ждали нашего возвращения так скоро.

Синьор сам наполнил стаканы темным вином и подал один Пепе. Старик принял его с легким поклоном, отпил глоток и поставил на поднос.

– Разве ты позвал меня пить вино? – Он хитро прищурился и полез в карман куртки за трубкой и кисетом.

– Ты прав, – кивнул Лоренцо. – Кури, не стесняйся.

Пепе набил трубку, прикурил от свечи и выпустил синеватый клуб едкого табачного дыма. Разогнав его ладонью, он наклонился ближе к хозяину и, понизив голос, спросил:

– Что?

– Помнишь, как много лет назад с моей сестрой случилось несчастье? – так же тихо ответил Лоренцо.

– Да. – Старик нахмурился.

– Теперь несчастье случилось с моей племянницей.

– Святая Дева! – Пепе отшатнулся. – Лючия?

– Она похищена, – подтвердил синьор. – Ее увезли из монастыря под Пармой, предъявив подложное письмо. Помнишь Франциска?

Пепе кивнул: еще бы не помнить, хороший был парень, да только свернул в жизни не в ту сторону и подался в попики. Нет, против католической церкви старик ничего не имел и даже считал себя верующим, но в его понимании стать монахом или попом было не слишком достойным для настоящего мужчины.

– К нему приходил один опасный малый, судя по всему, француз, – продолжил Лоренцо. – Он интересовался адресом монастыря, где воспитывалась Лючия, и пытался убить Франциска. Тот сумел вырваться и поспешил предупредить меня, но, к сожалению, мы опоздали: девушку уже увезли.

– М-да, – крякнул Пепе и глубоко затянулся. – Ты говоришь, приходил француз?

– Он говорил с французским акцентом.

– Прикажи обшарить все гостиницы и таверны, отправь людей в порты, пусть приглядят за дорогой на Милан и перевалами в Швейцарию, – посоветовал старик. – Как я понял, полицию в это дело ты впутывать не хочешь?

– Верно, – подтвердил синьор.

– Ну, в наших местах все полицейские и жандармы свои ребята, – хитро усмехнулся Пепе. – Они тоже могут помочь.

– У них есть свое начальство, – возразил Лоренцо.

Старик пренебрежительно отмахнулся – начальство далеко, а родня рядом. Любой из тех, кто сейчас носил форму полицейского или жандарма, крепко прирос корнями к родной земле, а семьи, из которых они вышли, хоть чем-то, да обязаны уважаемому синьору. Разве можно забыть об этом?

– У тебя уже просили выкуп?

– Пока нет. – Лоренцо тяжело вздохнул. – Мне не хочется даже думать, что племянница может разделить участь своей несчастной матери.

Он поднял глаза на статую Святой Девы, украшавшую секретер из красного дерева, инкрустированный перламутром и позолоченной бронзой. Набожно перекрестившись, синьор неожиданно схватил Пепе за руку.

– Скажи. – Он заглянул в глаза старика. – Скажи, как на исповеди: Бартоломео мертв?

– Прошло очень много лет, – уклончиво ответил Пепе.

– Я сам знаю, сколько лет прошло. – Лоренцо сильнее стиснул его руку. – Меня интересует, видел ли ты своими глазами его труп?

– Нет. – Ответ старика словно ударил синьора и заставил отшатнуться, но он быстро справился с собой.

– Почему же тогда решили, что его больше нет в живых?

– Так утверждал Манчини. – Пепе с хлюпаньем засосал трубку, что служило у него признаком сильного волнения. – Ты думаешь, все повторяется?

– Манчини мертв, – глухо сказал Лоренцо. – Его похоронили в прошлом году в Вероне.

– Вот как? Я не знал. – Старик опустил голову, будто скорбя о покойном, и, не поднимая глаз, спросил: – Думаешь, он был предателем?

Синьор в ответ только презрительно скривил губы и сердито дернул плечом: какая теперь разница, двурушник Манчипи или нет? Он унес свои тайны туда, куда нет доступа. Можно строить догадки и предположения до скончания века, но так и не получить ни одного иразумительного ответа на свои вопросы. Сейчас нужно во что бы то ни стало найти Лючню и вырвать ее из рук похитителей! Очень худо, что никтоне видел тело Бартоломео, очень худо: как это раньше не перепроверили утверждения Карло Манчини, поверив его

– Ладно – Лоренцо энергично потер ладонями щеки отгоняя наваливающуюся дрему. – Я уже распорядился насчет портов и перевалов. Через час меня навестит начальник местной полиции. Дороги на Милан закроют гостиницы обшарят, но остаются еще рыбаки на побережье и контрабандисты. Я надеюсь на твоих сыновей, Пепе!

– Они так же верно служат вашей милости, как я служил вашему отцу, – заверил старик. – Здесь все ваши друзья и слуги! Не отчаивайтесь, синьор, старый Пепе тоже еще что-то может и наставит своих ребят на истинный путь. Протянуть руку во Францию я, конечно, не сумею, но по-свойски перетолковать кое с кем из тайных «обществ чести» Севера, Юга и Средней Италии я обещаю. Вдруг отыщется кончик ниточки?

Лоренцо молча поднял свой стакан. Старик сделал то же самое. Они выпили не чокаясь, словно скрепляя еще раз давний, освященный временем договор, напоминать об условиях которого не было нужды ни для одной из сторон.

– Мы повесим их за ноги, как бешеных псов. – Старик встал и нахлобучил шляпу.

Синьор знал: это не пустая угроза.

– Главное, найти Лючию, – провожая его до дверей, напомнил Лоренцо. – Я хочу поскорее увидеть ее живой и здоровой…

Плавание продолжалось несколько дней. Не обращая внимания на жару, Федор Андреевич с раннего утра до наступления сумерек торчал на мостике, стараясь не мешать капитану корабля и рулевому. Лишь когда сгущалась темнота и зажигались фонари на мачтах и корме, русский спускался к каюту и падал на койку. Но с первыми лучами солнца вновь поднимался на мостик и жадно хватал подзорную трубу, отыскивая среди волн на горизонте маленькое белое пятнышко парусов корабля, увозившего Мирта, слепого шейха, заветную шкатулку с картой, рукописную книгу и сумку с полевыми записями.

Иногда его охватывали сомнения и терзали подозрения: не подстроено ли все, чтобы убрать его подальше от тех мест, где действительно находились Желтый человек и слепой шейх? Высадят за тридевять земель и выбирайся оттуда как знаешь! Парус на горизонте? Ну и что – он может принадлежать любому кораблю.

На это Федор Андреевич сам себе возражал, что Али-Резе нет никакого смысла мешать поискам отца, а Мунна и лодочник вполне могли покончить с русским еще в джунглях или на реке. И никто никогда не узнал бы, где упокоились косточки капитана русского Генерального штаба Федора Кутергина, волею капризной Судьбы успевшего проехать степь, пустыню, перевалить через горные хребты, пересечь джунгли на спине слона и сплавиться по индийской реке. Теперь он сподобился аж до плавания по Аравийскому морю и куда, в конце концов, прибьют его волны, одному Богу известно. Вызывала беспокойство и мысль о том, сколько они смогут гнаться за Миртом? Вдруг в планы капитана торгового корабля не входит долгое преследование и он прикажет лечь на новый курс?

Когда Кутергин намекнул, что груз наверняка ждет получатель, моряк сразу понял, о чем речь.

– Не беспокойся! Табак принадлежит мне, корабль тоже. Я могу плыть куда хочу. Все равно скоро гонкам конец: уже ясно, где они бросят якорь.

От продолжения разговора он уклонился, сославшись на дела, и оставил русского наедине с его сомнениями. Однако через день все разрешилось – ближе к вечеру они вошли в небольшую бухту. По ее берегам лепились белые и серые домики, а над ними возвышался купол мечети с тонким, похожим на копье минаретом. Кроме множества утлых рыбачьих лодок, у грязных широких причалов стояли несколько кораблей. Моряк показал на один из них.

– Мирт пришел на нем.

– Откуда вы это знаете? – недоверчиво спросил Федор Андреевич, разглядывая изящные обводы корпуса и мачты чужого корабля под флагом Ост-Индской компании.

– Ты умеешь отличать одну женщину от другой по походке? – лукаво прищурился моряк. – Я видел, как он выходил из порта, и шел за ним несколько дней. Неужели мне не узнать его?

– Что это за город?

– Суэц. Собирай вещи. Сейчас отправимся на берег.

Кутергин спустился в каюту и взял саквояж. Вряд ли здесь его путешествие закончится. Слишком маленьким и ничтожным казался город на берегу для такого пленника как слепой шейх. Конечно, газеты много писали о проекте Суэцкого канала, который должен открыть кратчайшее сообщение между Средиземным и Аравийским морями, даже начались подготовительные работы, но канала еще нет! Да и Суэц больше похож на деревню, чем на город. Может быть, со временем все разительно переменится? Чего только не случается – ведь занесло же разбойника из пустыни в этакую даль!..

На берегу моряк повел русского в кофейню. Молчаливые смуглые мужчины в длинных, до пят, белых, серых и голубоватых рубахах и красных фесках потягивали из чашечек густой черный кофе и курили трубки или кальяны в низком, темноватом и душном помещении. Лениво жужжали мухи, тонкими спиралями вился синеватый табачный дымок, у открытых дверей, кося на посетителей бесноватым желтым глазом, стояла тощая белая коза с обломанным рогом.

Обменявшись с хозяином приветствиями, моряк спросил, где найти Абу.

– Он здесь, здесь, – кивнул хозяин, бросив любопытный взгляд на истекавшего потом, одетого в европейское платье Кутергина. – Сейчас позову.

Через несколько минут появился высокий худой араб и сделал знак следовать за ним. Федор Андреевич с облегчением вышел на улицу – там тоже сущее пекло, зато с моря хоть иногда налетает ветерок. Коза было увязалась за ними, но Абу отогнал ее и меланхолично поинтересовался, какое к нему дело у Талиба. Русский понял, что это имя капитана корабля, так и не удосужившегося представиться за все время плавания. Услышав о слепом старике и мужчине с рыжей бородой, приплывших на корабле, Абу важно кивнул:

– Да, я их видел. Но они уже ушли.

– Куда? – не выдержал Федор Андреевич. Он достаточно хорошо объяснялся на арабском, и ему не требовался переводчик.

– Не знаю, – пожал худыми плечами Абу. – Сели на верблюдов и ушли.

Талиб притянул его к себе и шепнул на ухо несколько слов. Потом обернулся к русскому:

– Нам пора расстаться. Иди с ним. У тебя есть еще одно письмо? Отдай его там, куда тебя приведут Прощай!

– Погоди, Талиб! – Кутергин положил ему руку на плечо. – Я должен поблагодарить тебя…

– Не нужно. Я сделал то, что должен был сделать. А ты делай свое. Не теряй зря времени и не трать впустую слова! Прощай!

Не оглядываясь он направился к порту. Араб пошел в другую сторону, широко шагая на тощих и длинных «журавлиных» ногах. Офицеру пришлось догонять его почти бегом. Итак, он не ошибся: впереди новые дорога.

Абу шагал как заведенный, не обращая внимания ни на жару, ни на пыль. Русский порядком взмок и едва поспевал за ним – даже к вечеру палило немилосердно, а ноги утопали в сыпучем песке. Незаметно они оказались на окраине города. У какой-то лачуги стоял равнодушный верблюд. Абу заставил его опуститься на колени и помог Федору Андреевичу устроиться между горбов. От скотины крепко пахло грязным хлевом, сидеть на корабле пустыни было не слишком удобно, а проводник еще влез на него сам и заставил животное бежать тряской рысцой. Через полчаса русскому казалось, что из него выматывают душу – ни долгие переходы в седле, ни морская качка, ни даже поездка на слоне не могли сравниться с «удовольствием» мотаться на бегущем верблюде.

На счастье, путешествие быстро, закончилось и капитан очутился на стоянке кочевников, среди шатров из шерсти, ярко горевших костров и самого свирепого вида вооруженных мужчин. Тут же сновали любопытные мальчишки, что-то готовили женщины, бродили козы и злые лохматые собаки. Обитатели лагеря говорили между собой на неизвестном русскому диалекте. Сможет ли тут кто-нибудь прочесть письмо или предстоит ехать дальше? Конечно, если эти весьма воинственные на вид дети песков отпустят их подобру-поздорову.

Абу здесь знали. Он поздоровался с несколькими мужчинами, и те указали ему на темный шатер, отличавшийся от остальных большими размерами. Кутергин с радостью слез с верблюда и направился следом за арабом к шатру. Не оборачиваясь, тот бросил через плечо:

– Не забудь сделать подарок хозяину. Так принято.

В шатре, около железной жаровни с раскаленными углями, сидел молодой человек в широком белом бурнусе. Абу поклонился ему, отступил в сторону и молча указал на русского. Вождь кочевников чуть заметно улыбнулся и сделал приглашающий жест, предлагая присесть.

«Что подарить ему? – подумал Федор Андреевич. – Отдать пистолет и остаться безоружным или дать несколько золотых монет?» Он опустил руку в карман, растянул шнурок кошелька и на ощупь отсчитал семь тяжелых кружочков: кажется, семь у всех народов счастливое число? Дай Бог не ошибиться!

Поприветствовав хозяина, он положил перед ним золото и подал письмо, полученное в Индии. Кочевник благосклонно кивнул и взял бумагу, даже не взглянув на монеты. Он быстро пробежал глазами по строкам и побледнел. Наклонившись, вождь пальцем раздвинул кучкой лежавшее золото и поднял на гостя темные глаза, в которых отражался свет рдеющих в жаровне углей:

– Ты инглиз? У тебя монеты инглизов.

– Нет, я из далекой северной страны. – Капитан никак не мог подобрать на арабском синоним слова, обозначавшего русских, и вышел из положения по-иному: – Она называется Россия. Золото мне дали в дорогу мои друзья в Индии.

– Они дали тебе еще что-нибудь, кроме золота и письма? – уже мягче поинтересовался вождь.

Кутергин немного смешался, не решаясь показать ему деревянную табличку: Али-Реза упоминал только об отце и тех, кто будет помогать капитану в Индии. Распространяется ли власть этого отполированного кусочка дерева, несомненно являющегося для людей Востока каким-то тайным знаком или талисманом, на аравийского кочевника? Рискнуть? Расстегнув жилет и рубашку, он вытянул за шнурок маленькую дощечку.

– О! – Вождь удивленно округлил глаза и поднял вверх ладони, а проводник Абу тут же распластался у ног капитана, не смея взглянуть ему в лицо.

– Ты знаешь, кого ищешь? – осторожно поинтересовался вождь. – Знаешь, кто этот человек?

– Я знаю слепого шейха Мансур-Халима. И знаю что он в плену у жестокого разбойника.

– Они ушли вчера. Если бы ты пришел раньше, шейх уже гостил бы в моем шатре, – заявил кочевник. – Наши враги дали верблюдов его врагу, но мы пошлем погоню. Ты готов отправиться прямо сейчас?

Он пытливо посмотрел на русского, ожидая ответа. Абу, не поднимая головы, ужом выполз из палатки, и тут же у костров загудели мужские голоса, словно растревожили рой сердитых шмелей.

– Готов, – кивнул Кутергин.

– Хорошо! – Вождь хлопнул в ладоши и приказал появившемуся мужчине: – Пусть сорок воинов возьмут самых лучших верблюдов. Их поведет чужестранец, а проводником станет Абу. Я хочу, чтобы привезли слепого шейха и голову рыжебородого человека, который вчера ушел в пески!

Лагерь кочевников ожил. Заметались огни факелов, орали верблюды, лязгало оружие. Казалось, царила полная неразбериха, но, к удивлению Федора Андреевича, меньше чем через четверть часа сорок воинов собрались в поход. Вождь извинился, что не может оказать дорогому гостю все гостеприимство, и обещал сделать это по его возвращении. На прощание он дал капитану обрывок толстой веревки:

– На всякий случай. Это вместо письма к вожлям других племен. Спрячь получше. Да хранит вас Аллах!

Вздохнув, Кутергин опять взгромоздился на верблюда. Гортанный выкрик – и темная масса верблюжьей кавалерии двинулась в ночную пустыню. Со всех сторон русского окружили бедуины, вооруженные длинными ружьями. Их головы были замотаны в бурнусы так, что виднелись одни глаза. На Федора Андреевича на ходу тоже ловко накинули белый бурнус, и он стал неотличим от остальных.

Шли не останавливаясь до рассвета. Как Абу и бедуины находили дорогу, осталось для русского загадкой. Однообразные песчаные холмы, казавшиеся при свете луны чуть зеленоватыми, навеяли неприятные воспоминания – так и чудилось, что за тем барханом сейчас покажется огонек костра, у которого сидит Нафтулла, а из-за другого песчаного холма, горяча коней, вылетят хивинцы или ударят залпом из засады вольные всадники Мирта. Где сейчас Желтый человек, куда и зачем везет он старика? Наверное, Мирту обещали заплатить за слепого шейха очень большие деньги, если разбойник рискнул отправиться в столь долгое и опасное путешествие? Вон как вскинулся вождь бедуинов, когда узнал кого вчера увезли, – оказывается, Мансур-Халим известная фигура среди кочевников. И только ли среди них?

На заре устроили привал. Быстро поставили палатки и разожгли костры. Несколько бедуинов отправились на разведку. Вскоре они вернулись и сообщили, что встретили людей из дружественного племени, – пастухи видели караван Мирта.

– Они опережают нас почти на сутки, – преданно глядя на капитана, сказал Абу. – И у них хороший проводник. Я не знаю, кто их ведет, но они выбирают самый удобный и короткий путь. Рыжебородый идет к морю.

Федор Андреевич поразился совпадению: в Индии Мирт тоже стремился к морю. Значит, он опять хочет сесть на корабль? И куда поплывет, в какие страны? Где и кто ждет его с драгоценным пленником?

После короткого отдыха вновь отправились в путь – удушающая жара не пугала детей песков и раскаленных ветров. Поднимая облака тонкой, как пудра, всепроникающей пыли, верблюды бежали тряской рысцой. Вокруг стояло знойное марево, горячий воздух, словно занавес из прозрачной кисеи, колыхался над барханами, и временами казалось, словно это сама пустыня темно колышется в медленном и страшном танце под слышимую только ей протяжную, тоскливую музыку.

Понукать кочевников двигаться быстрее не было нужды – они шли по следу каравана Мирта с неутомимой целеустремленностью голодной волчьей стаи, почуявшей добычу. Видно, не зря их вождь хотел получить голову человека с рыжей бородой. Кутергин, по своей природе не отличавшийся ни злобным характером, ни кровожадностью или мстительностью, и то поймал себя на мысли, что не отказался бы увидеть голову Желтого человека в кожаном мешке, притороченном к седлу дромадера: когда такие, как Мирт, исчезают с лица земли, становится легче дышать.

Устав шарить глазами по горизонту, Федор Андреевич решил поглядеть, какой подарок дал ему на прощание вождь диких воинов. Похоже, он сунул ему в руку огрызок веревки? Да, так и есть, подарок оказался куском толстой, сплетенной из скрученной коричневой и белой шерсти веревки, примерно в половину аршина длиной. В середине завязан хитрый узел, а на концах болтались косички с вплетенными в них разноцветными бусинками: красными, черными, желтыми, голубыми. Узелковое письмо, как у индейцев Центральной Америки, или своеобразный талисман, служащий верительной грамотой и охраняющий жизнь чужестранца? Надо ли его показывать вождям любых племен или только родственных бедуинам, сопровождавшим русского? Предъявляется эта веревка всегда или в особых случаях? Кто ответит? Абу? Но можно ли его посвящать в такие вещи? Масса вопросов и нет ни одного ответа.

Иногда капитан ловил себя на том, что уже соскучился по тихой, размеренной жизни, раньше представлявшейся ему рутиной, – дежурства, занятия, офицерское собрание, изредка вист «по маленькой» в знакомом кругу, так горячо любимая им опера, визиты родственников, свидания с дамами, балы, соревнования в манеже. С каким вожделением он ждал всего этого, возвращаясь с Кавказа! А по прошествии года или двух снова начал поругивать «дремотность существования» и мечтать о новых приключениях. Вот и домечтался: дома его уже и отпеть могли! Кто же сможет предположить, куда занесло русского офицера?

Ближе к ночи устроили еще один привал. Ездить на верблюде оказалось труднее, чем на лошади, и Федор Андреевич с удовольствием растянулся во весь рост, чувствуя, как ноют ноги и ломит спину. Даже на слоне легче: правда, он проспал большую часть пути, выпив поднесенную Али-Резой чашу со снотворным. В отличие от русского, бедуины остановились лишь для того, чтобы утолить голод и дать немного отдохнуть дромадерам.

Еще до полуночи отряд опять шел по пескам, оставляя позади версту за верстой. Кутергин впал в странное отупение от бесконечной качки в непривычном седле и однообразия пейзажа. Вывести его из этого состояния могла лишь встреча с караваном Мирта, но тот как сквозь землю провалился. Вернее, будто растворился в мареве пустыни. Ночь сменил день, снова наступила ночь Встречали пастухов и отряды других кочевников, все они слышали о прошедшем недавно караване, или даже видели его. Абу клялся Пророком, что не сбились со следа, но…

Последний привал сделали в окрестностях похожего на Суэц городка Порт-Саид, раскинувшегося на берегу моря – уже Средиземного! Бедуины разбили палатки, сняли с дромадеров седла и отправили Абу в город на разведку. Федору Андреевичу объяснили: если рыжебородый и его пленник в городе, то кочевники отправятся туда за головой Мирта пешими – надо лишь узнать, где он находится. А если его там нет, они готовы продолжать путь по пескам.

Абу вернулся быстро. Он присел на корточки перед капитаном и виновато опустил глаза:

– Мы опоздали. Его ждал корабль.

Внутри у Кутергина все словно оборвалось. Он тяжело сел и провел рукой по лбу, словно желая собрать в горсть разбегавшиеся мысли.

– Куда они уплыли?

– Не знаю. – Абу пожал плечами. – Вода не хранит следов.

– Что теперь делать? – Федор Андреевич задал вопрос вслух, но обратил его к себе.

Однако ответил проводник:

– Неподалеку лагерь шейха Фасида. Он ждет тебя. Пойдем, я провожу.

Русский поднялся и поплелся следом за Абу – утопающий цепляется и за соломинку. Чем может помочь шейх другого кочевого племени? Заглянет в магический кристалл и скажет, куда пошел корабль с Миртом и его пленником? И даст чужеземцу еще более быстроходный корабль, чтобы догнать уплывших? Однако не стоит заранее отвергать любую помощь: вдруг придется добираться до ближайшего русского посольства?

Фасид был пожилым, горбоносым, седобородым и очень разговорчивым. Увидев поданную Кутергиным веревку, он четверть часа приветствовал гостя, находя все новые и новые цветистые выражения, а потом предложил разделить с ним обед. Капитан согласился: все равно торопиться более не имело никакого смысла.

Неожиданно в шатре появился смуглый поджарый человек с черными усами и бритым подбородком Он сел напротив русского и окинул его изучающим взглядом.

– Сулейман, – показал на него пальцем шейх. – Благодарение Аллаху, его нашли в порту.

– Корабль французский, «Благословение», – без лишних предисловий сообщил Сулейман. – Я знаю его капитана, он из Марселя. Сейчас пошел в Италию. Те, кто интересует тебя, на его борту.

– Откуда ты знаешь? – недоверчиво поднял бровь Кутергин. Ведь он еще ни словом не обмолвился о своих делах! Шейх сделал вид, что ничего не слышал, а Сулейман только улыбнулся:

– Мы можем пойти за ними.

– И догнать? – с иронией добавил русский.

– Мои предки были пиратами, – буднично сказал Сулейман. – Шейх Фасид просил помочь тебе, а лучше меня никто не знает морских дорог Средиземноморья и всех портов. Мой корабль готов поднять якорь…

Просьба сестры-наставницы, заменявшей в монастырском пансионе классную даму, собрать вещи и спуститься в приемную вызвала у Лючии чувство смутной тревоги: что могло случиться, неужели приехал дядя? Но почему так рано – еще целый месяц ждать дня, когда выпускниц пансиона навсегда распустят по домам, передав с рук на руки приехавшим за ними родственникам. В монастыре царили строгие порядки, и сестры никогда не отступали от раз и навсегда установленных правил. Девушкам не разрешалось проводить каникулы дома и только по распоряжению настоятельницы, да и то в особых случаях, их могли отпустить к родным на несколько дней. Однако лучше бы таких случаев не было вовсе: отпускали, когда кто-то тяжело болел или умирал. Мужчины в монастырь тоже не допускались, впрочем, как и женщины-мирянки. Свидания с родственниками происходили нечасто и только в специально предназначенных для этого помещениях-кельях.

– За вами приехали, – подтверждая дурные предчувствия девушки, бесстрастно сообщила монахиня. – Поторопитесь.

Какие вещи у пансионерки в монастыре? Сестры, посвятившие себя Богу, не поощряли стремления к мирским соблазнам, и Лючия. как и остальные, ходила в простом белье, строгом темном платье с глухим воротником, нитяных чулках и сандалиях. Голову полагалось покрывать косынкой. Любые украшения и косметика категорически запрещались. Монахини давали хорошее образование, учили петь, вышивать, играть на музыкальных инструментах, воспитывать детей, обучали иностранным языкам, но мирские книги изгонялись, а замеченные в чтении романов, неведомым путем проникавших через монастырские стены, рисковали сесть на неделю на хлеб и воду. Зато физические упражнения на свежем воздухе всячески поощрялись – считалось, что они укрепляли здоровье и нравственность. В любое время года спальни не отапливались, а при наступлении холодов разрешалось носить поверх шерстяного платья длинную накидку, похожую на плащ.

– Когда закончите пансион, делайте что заблагорассудится, – любила повторять настоятельница. – Но пока вы здесь, извольте подчиняться уставу!

Поэтому – какие веши? Конечно, молитвенник, незатейливые подарки подруг, запасная смена белья – стирали и чинили его послушницы монастыря, – письма родных, перевязанные ленточкой, тетради, принадлежности для рукоделия…

– Поскорее возвращайтесь. – Мать-настоятельница благословила Лючию и вздохнула. – Сохрани вас Пресвятая Дева!

В приемной девушку ждал полный господин лет сорока с длинными вьющимися волосами. Заложив руки за спину, он нетерпеливо прохаживался из угла в угол, искоса поглядывая на сидевшую у дверей пожилую монахиню. Лючия, ожидавшая увидеть дядю или кузена, в растерянности остановилась на пороге, держа в руке маленький кожаный саквояж.

– Я Бенито Парьетти, новый поверенный в делах вашего дяди в Парме, – подойдя к ней, отрекомендовался незнакомый господин. – Синьор Лоренцо тяжело болен. Ваш брат неотлучно находится при нем, и поэтому мне поручено доставить вас домой.

– Все так серьезно? – Девушка отдала ему сакпояж и заторопилась к выходу.

– Да, синьорина. – Бенито промокнул припухшие глаза платком. – Даже отец Франциск приехал.

Не давая Лючии опомниться от свалившихся на нее ужасных новостей, Парьетти подхватил девушку под руку и вывел из приемной. У ворот монастыря ожидала закрытая карета. Бенито распахнул дверцу и галантно подсадил Лючию. Внутри сидел еще один мужчина – поджарый, смуглый, лет тридцати пяти, с какими-то сонными, холодными, как у рыбы, глазами.

– Шарль. Мой секретарь, – представил его Парьетти. Он устроил пансионерку рядом с Шарлем и велел трогать. Занятая своими мыслями девушка молчала, глядя в окно. Когда миновали перекресток, где следовало свернуть на юг, она недоумевающе спросила:

– Синьор Бенито! Кажется, ваш кучер плохо знает дорогу? Прикажите ему вернуться!

– Напротив, милочка, – усмехнулся «поверенный в делах». – Кучер знает дорогу преотлично. А вы сидите тихо!

– Что все это значит? – Сердце Лючии сжалось в предчувствии непоправимой беды.

– Делай, что тебе велели, – хрипло пробурчал Шарль и неожиданно приставил к ее горлу стилет.

Девушка сжалась в комок от страха, но все же нашла в себе силы медленно поднять руку и спокойно отвести в сторону смертоносное стальное жало.

– Вам придется иметь дело с моим дядей! Если это дурная шутка, синьоры, я готова забыть о ней, но…

– Это не шутка, – не стесняясь ее присутствия, Бенито закурил сигару.

И это сказало Лючии больше любых слов: ни один из служащих синьора Лоренцо никогда не позволил бы себе подобного.

– Да. – «Поверенный» задул спичку и выбросил ее в приоткрытое окно. – Будьте благоразумны, и тогда с вами ничего не случится, милая крошка.

Он окинул сальным взглядом ладную фигурку девушки и пристально поглядел в ее большие зеленовато-карие глаза, словно стремясь загипнотизировать. Лючии сделалось не по себе.

– Вы еще не знаете, на какие вещи способен Шарль. – Толстяк ухмыльнулся. – Скажу по секрету: мой друг давно мечтает поближе познакомиться с хорошенькой девственницей.

Он захохотал и начал обмахиваться шляпой, как веером. Девушка почувствовала, как ее щеки залила краска гнева и стыда, но разве остановит Бенито крепкая пощечина? Пришлось до крови закусить губу и проглотить оскорбление. Сейчас, как никогда, нужно сохранить спокойствие: не может быть, чтобы синьор Лоренцо не пришел ей на помощь в самое ближайшее время. Надо подумать и о том, как дать ему знать о себе и похитителях – в дурных намерениях незнакомцев сомнений не оставалось. Наверное, лучше всего прикинуться испуганной и покорной, дабы усыпить их бдительность. Самой справиться с двумя мужчинами ей вряд ли удастся.

Она покосилась на Шарля. Тот поигрывал стилетом, вертя его между сильными пальцами. Его рыбьи глаза неотрывно следили за каждым движением девушки.

– Куда вы меня везете? – решилась спросить Лючия.

– Узнаете, – буркнул Бенито, опуская на окна темные шторки…

Ехали несколько часов, часто меняя направление, и, когда карета остановилась, Лючия уже не представляла, где находится, – в Модене, Парме, Эмилии или Кремоне? Она увидела двухэтажный дом – довольно ветхий, с облупившейся штукатуркой и щербатыми ступенями крыльца. Пленницу заставили войти в него, подняться по лестнице и распахнули перед ней дверь комнаты с единственным окном, выходившим во двор. Через мутные стекла, виднелась лишь глухая стена соседнего здания.

Бенито открыл саквояж Лючии, небрежно переворошил вещи, заставив ее вновь задыхаться от гнева, когда он с пренебрежительной миной мял толстыми пальцами белье и отпускал ядовитые замечания, что у такого важного и богатого синьора не нашлось денег, дабы одеть племянницу поприличнее. Шарль, не теряя времени, принес поднос: тарелка похлебки, стакан разведенного водой вина, вареная рыба, несколько помидоров и кусок хлеба.

– Ешь и не вздумай высовывать нос в окно или в дверь, – пригрозил толстяк. – Горшок под кроватью, умывальник за дверью.

Мужчины вышли, в замке щелкнул ключ, и девушка осталась одна. Она присела к столу, быстро прочла молитву и набросилась на еду: отказываться от пищи глупо, нужно сохранить силы. Единственное, к чему она не притронулась, было вино.

Изысканностью обстановки комната не отличалась – простая кровать, стол, стул, пустой платяной шкаф, умывальник. На голой стене потемневшее деревянное распятие. Решетки на окнах нет, но рама забита гвоздями. Да и куда прыгать, во двор? Подушка, одеяло и простыни на кровати не новые, зато чистые. Лючия села на краешек стула и сложила руки на коленях – она попалась, как глупая птичка, прилетевшая на звук манка птицелова, заранее приготовившего западню. Что эти люди собираются с ней делать? Судя по всему, они готовы претворить угрозы в жизнь: в свои неполные двадцать лет девушка успела кое-что повидать, кроме монастырского пансиона, и не на шутку перепугалась, увидев стилет в руке Шарля.

В комнате стояла гробовая тишина, словно Лючию закрыли в склепе. Ни шорохов, ни стука, не бьется муха о стекло, не доносятся никакие звуки с улицы. Поэтому, услышав неясные голоса, девушка испуганно подняла голову: уж не померещилось ли? Вдруг это первые признаки приближающегося безумия? Настороженно прислушавшись, она облегченно вздохнула – ей не почудилось! Говорили двое мужчин, скорее всего похитители, устроившиеся в соседней комнате. Наверное, перегородки в старом доме тонкие, а Бенито и Шарль возбуждены и поэтому почти кричат.

Заинтересовавшись, она начала искать, откуда доносятся их голоса. Печи или камина в комнате не было, поэтому мысль о дымоходе она отбросила сразу. Неужели через пол? Лючия легла и прижалась ухом к доскам. Нет, ничего не слышно. Вернее, слышно, но ничуть не лучше. Тогда стены? Или, может быть, дверь? Но и там ее ждала неудача. Наконец, она догадалась открыть дверцы шкафа и голоса сразу стали явственней.

Тогда она вылила вино в умывальник, забралась в шкаф и приложила стакан к его задней стенке. Слышно стало великолепно. Шарль и Бенито говорили на французском.

– Нет, Эммануэль, – это голос Шарля. Но почему он называет Бенито Эммануэлем? – Здесь не лучшее место.

– Все равно придется ждать, – ворчливо ответил толстяк. – Он приедет со дня на день.

Лючия замерла: кто приедет? Дядя Лоренцо, чтобы заплатить им выкуп, или они ждут третьего сообщника? К ее огорчению, бандиты прекратили говорить на эту тему и начали болтать о всяких пустяках, обсуждая достоинства вина и рассказывая сальные анекдоты. Потом они принялись считать расходы.

Девушка вылезла из шкафа и достала из саквояжа корзиночку с принадлежностями для рукоделия: стакан заберут, а слушать, о чем говорят Шарль и Бенито-Эммануэль все равно нужно. Выбрав толстый короткий крючок для вязания, она вернулась в шкаф и осторожно поддела одну из досок задней стенки. Старое дерево недовольно скрипнуло, но поддалось и вышло из расшатанных пазов. Теперь появилась возможность приложить ухо прямо к перегородке, что Лючия и сделала.

Слышимость оказалась не хуже, чем со стаканом: бандиты играли в карты и ссорились, обвиняя друг друга в шулерстве. Ничего интересного более услышать не удалось, и пленница выбралась из шкафа. Помолившись перед распятием, она не раздеваясь легла в постель и долго ворочалась с боку на бок, пока не заснула…

Пробудилась Лючия с первыми лучами солнца – в монастырском пансионе сестры-наставницы не давали долго нежиться в постелях, считая эту привычку крайне вредной. Выглянув в окно, пленница увидела пожилого мужчину, подметавшего двор, но сколько она ни стучала по стеклу и сколько ни ждала, пока он поднимет голову, чтобы подать ему знак, он не услышал и ни разу не посмотрел наверх. То ли мужчина был глухой, то ли получил приказ ни под каким видом не смотреть на окна. Умывшись, девушка помолилась и стала ждать.

Завтрак принес Шарль. За ним шел Бенито-Эммануэль с кувшином воды и свежим полотенцем. Выглядели бандиты сонными и помятыми – видно, вчера переусердствовали со спиртным, обмывая удачное похищение пансионерки. У толстяка резче обозначились мешки под глазами и даже, казалось, сильнее проглядывала седина в волосах. Рыбоглазый Шарль часто облизывал пересохшие губы и мрачно щурился. Они забрали поднос с грязной посудой, сменили кувшин в умывальнике и молча удалились.

Наскоро съев завтрак, Лючия залезла в шкаф, однако сегодня бандиты не отличались болтливостью: они мучились с похмелья.

Обед принес толстяк, он же подал ужин и неласково буркнул несколько слов – все те же угрозы и предупреждения. Вечером они с Шарлем опять нализались. Лючия решила, что это ей на руку, однако в последующие дни похитители ограничивались стаканом легкого вина за обедом и ужином и больше не ныряли на дно бутылки. К огорчению пленницы, они почти не разговаривали: курили, спали, играли в карты и по очереди куда-то исчезали на два-три часа.

Так прошло несколько дней. Девушка исправно несла дежурство в шкафу, и, наконец, ей повезло. После завтрака раздался стук колес – кто-то приехал. Пленница выглянула в окно, но никого не увидела. Тогда она поспешила к своей «слуховой трубе».

Громко хлопнула дверь, и Бенито-Эммануэль сказал на французском:

– Ха! Мирадор! Наконец-то! Признаться, мы уже заждались!

– Как дела? – вместо приветствия осведомился невидимый Мирадор. Голос у него был ровный, невыразительный.

– Птичка там, – ответил Шарль. Наверное, при этом он показал на стену, за которой подслушивала пленница.

– Отлично, – скупо похвалил Мирадор.

– Отлично? – возмутился Бенито-Эммануэль. – Мы совершили почти невозможное, а ты… Деньги привез?

– Другие совершают еще более невозможное, – невозмутимо ответил Мирадор. – Деньги получите. Вот они, а это адрес другого убежища. Переедете туда и будете ждать меня.

– Опять ждать, – проворчал Шарль. – Кстати, кто это с тобой?

– За ожидание тебе хорошо платят, – возразил Мирадор. – А это Титто, он будет помогать вам. Тебе, Шарль, советую с ним не ссориться. Ты понял?

– Перестань, – вмешался толстяк. – Мы прекрасно поладим. Лучше скажи, ты надолго уезжаешь? И, если не секрет, куда?

– В Геную. Надеюсь, теперь не надолго. Переезжайте завтра. Что Лоренцо?

– Мечется, – хихикнул Шарль, и сердце Лючии болезненно сжалось: дядя ищет ее! Значит, ему уже все еизвестно, и он непременно поможет.

– Не смейся – осадил бандита Мирадор. – Если он узнает, я не дам за ваши головы и ломаного гроша.

Бандиты перешли в другую комнату, и девушка выбралась из шкафа: больше ничего услышать не удастся, пока они не вернутся.

Вскоре она увидела Титто – он пришел вместе с Шарлем и толстяком, когда принесли обед. Судя по внешности, он был итальянец-южанин: смуглый, чернобородый с глазами-маслинами, сверкавшими, как у дикого зверя. Или так показалось измученной пленнице? Загадочный Мирадор, по всей вероятности, уже уехал. Однако стука колес кареты девушка не слышала. Южанин поставил на стол поднос с обедом, а Бенито-Эммануэль картинно заложил пальцы за отворот щегольского жилета и предупредил:

– Вечером мы переезжаем. Ведите себя благоразумно.

Лючия согласно кивнула и еще раз отметила, что толстяк говорит на итальянском чисто и правильно, а в речи Шарля чувствовался заметный французский акцент. Титто молча и с любопытством разглядывал пленницу. Одет он был в дешевый костюм, какие обычно носят горожане, однако его руки с набухшими венами, широкими ладонями и толстыми мозолистыми пальцами выдавали в нем крестьянина или рыбака.

Часа через три после обеда вновь появились толстяк и Титто с темным плащом в руках. Плащ накинули на девушку и низко опустили капюшон. Во дворе уже стояла все та же карета. Южанин взобрался на козлы, Шарль уселся рядом с Лючией, а толстяк устроился напротив. Щелкнул бич, и колеса затарахтели по мостовой. Шторки опять опустили, и пансионерка не видела, куда они едут.

Дорога заняла несколько часов. Пленница даже успела немного вздремнуть. Когда она вышла из экипажа, уже царила ночь. Шарль и Титто подхватили Лючию под руки и быстро втащили в дом, даже не дав ей осмотреться. Здание оказалось выше прежнего – по широкой лестнице с крутыми ступенями пришлось подниматься на третий этаж. Зато комната мало отличалась от прежней: распятие на стене, кровать, стол, стул, умывальник, но вместо шкафа – пузатый комод.

Лючия едва успела умыться, как принесли ужин и заперли дверь до утра. Поев, она подошла к окну. К ее удивлению, рама оказалась не забитой. Она распахнула ее и выглянула – внизу простирался грязный пустырь и не было видно ни одного огонька. До земли не меньше пяти саженей, но под окном тянулся узкий карниз а рядом свисали толстые плети дикого винограда…

Глава 9

Мансур-Халим переносил плен стойко: он не жаловался, не унижался до просьб, стиснув зубы, терпел дорожные тяготы и молчал. Молчал, когда его уговаривали, молчал, когда грозили, молчал в ответ на лесть и щедрые посулы. Слепой старик не мог видеть, куда его везут, и ориентировался лишь по слуху и собственным ощущениям. Кроме того, владея многими языками, он жадно прислушивался к разговорам караульных и ловил обрывки фраз. Так он узнал, что его сыну и русскому офицеру удалось бежать. Желтый человек пытался поймать смельчаков, однако судьба встала на сторону отважных молодых людей, рискнувших бросить вызов опасностям горных троп и жестокости разбойников. Позже Мирт не раз старался убедить шейха, что беглецов изловили и лишили жизни, но старик только иронически усмехался: если бы Али-Реза и русский действительно погибли, Мирт непременно сделал бы все, чтобы со злорадным смешком подкатить их головы к ногам Мансур-Халима. Кончики пальцев заменяли слепцу глаза, так пусть он ощупает закостенелые черты дорогих ему людей! Даже если беглецы свалились в бездонную пропасть, Мирт все равно приказал бы достать их тела и отрубить головы. Но он не мог запретить своим людям болтать, а у слепых очень тонкий слух.

Впрочем, пожаловаться на дурное обращение шейх не мог. Его хорошо кормили, устраивали на отдых в отдельной просторной палатке, не связывали, во время долгих и опасных переходов по горам охраняли и берегли, как особу царской крови. Ни разу никто не поднял на него руку, и даже жестокий Мирт ограничивался лишь словесными угрозами, когда строптивый пленник вдруг начинал проявлять характер и отказывался ехать дальше или принимать пишу. Убедившись в бесплодности уговоров, шейха сажали в седло насильно и поддерживали с обеих сторон, а кормили, крепко держа за руки и осторожно разжимая челюсти. Правда, однажды, испробовав подобное, Мансур-Халим больше открыто не бунтовал, поняв и признав всю бессмысленность протеста старого слепца против грубой, животной силы.

Так дошли до моря. Не задерживаясь даже на час, Мирт кому-то перепоручил своих людей и вместе с пленником сел на корабль, где Шейха поместили в отдельную каюту. При слепце неотлучно находился один из трех выделенных капитаном матросов. То ли чтобы прислуживать, то ли следить, как бы старик не вздумал броситься в море. Это позабавило Мансур-Халима – при желании он мог в любую минуту покинуть этот мир и никто не сумел бы ему помешать, кроме Аллаха! Ему ли, хранившему в памяти бесчисленное множество секретов врачевания, не знать способов расстаться с жизнью? Но он решил не терять надежды: Али-Реза и русский на свободе! Не может быть, чтобы сын забыл о томящемся в неволе отце, а отважный воин из северной страны не горел желанием отомстить обидчику. Шейх был уверен – он еще обнимет сына и русского. И час, когда это свершится, уже отмечен Аллахом в Книге судеб. Но с каждым днем надежды слабели.

Иногда в каюту заходил Мирт. Мансур-Халим сразу чувствовал его присутствие: от предводителя разбойников исходил некий черный магнетизм, поэтому слепец настораживался, даже еще не слыша его шагов.

– Ты все упрямишься? – по-свойски спрашивал Мирт и, не дождавшись ответа, уходил. Но спустя некоторое время вновь возвращался и часами сидел напротив слепца, роняя редкие фразы. Чего он добивался этим? Или ему, привычному к седлу и пескам, просто нечего делать на корабле, идущем под, всеми парусами в открытом море?

Казалось, Мирт не знал, что такое преграды, и умел повелевать временем. Все штормы прошли мимо его корабля, ни разу не подвел ветер, хотя и при полном штиле можно было двигаться с помощью паровой машины, установленной в трюме. Когда корабль бросил якорь, слепца бережно перенесли в шлюпку и доставили на берег. Услышав арабскую речь, Мансур-Халим,заволновался: неужели он в Аравии? О Аллах! Разве думал шейх так ступить на священную землю? Не как паломник или уважаемый человек, а как пленник вольный лишь в своих мыслях.

Время для невеселых размышлений нашлось – старика посадили на верблюда, и караван отправился в пески. Как недавно люди Мирта неслись, подобно смерчу, по азиатской пустыне, так и здесь, не зная сна и отдыха, шли по барханам, почти не делая привалов: предводитель вольных всадников торопился к ему одному известной цели. Шейх все чаше задумывался: где наступит конец их странствиям и кто такой Мирт? Чего он хочет, старик уже знал, но какие ветры подняли азиатского песчаного волка и погнали его через горы и моря в неведомую даль? Скорее всего имя этому всесильному ветру, заставляющему плыть корабли, идти караваны и одних людей убивать и похищать других, – золото! Слепец горько усмехнулся: вот и он, на старости лет, стал товаром. Какая злая ирония судьбы!

Несколько суток утомительного путешествия через пустыню порядком измотали Мансур-Халима, и когда он вновь очутился на корабле, то даже вздохнул с облегчением: по крайней мере, не трястись на верблюде, глотая пыль и мечтая о глотке студеной чистой воды. Вскоре появился Мирт. Он зашел в каюту, как всегда, без стука и уселся напротив старика.

– Ты не изменил своего решения? – Желтый человек уперся взглядом в бесстрастное лицо шейха и подумал: жаль, что упрямец слеп! Многое можно понять по выражению глаз, а тут глядишь, как в черные дыры оружейных стволов. – Ты настолько усерден в своей вере, что как пророк Ибрахим, получивший из рук архангела Джабраила священный черный камень, пожертвовал сыном, – не дождавшись ответа, продолжил он. – Аллах отметил верность пророка, а вот кто отметит твою?

– Не богохульствуй, – тихо бросил шейх.

– Я уже испугался, – засмеялся Мирт. – Думал, ты онемел.

– Зачем ты пришел? Куда везешь меня? Неужели ты еще не понял, что все твои ухищрения бесполезны?

– Посмотрим, – пожал плечами Мирт. – Куда тебя везут, узнаешь сам. А вот зачем я пришел?.. Хочу поговорить о верованиях твоей секты.

– Я не сектант, – протестующе поднял руку Мансур-Халим.

– Да я уже это слышал, – усмехнулся предводитель вольных всадников. – Ты знаешь, что по пророчеству древних еврейских мудрецов, на равнине Армагеддона должна произойти решающая битва между силами зла и воинством добра. Не так ли?

Слепец кивнул в знак согласия: зачем отрицать очевидное? Об этом пророчестве знают иудеи, христиане и мусульмане. Десятки веков оно гуляет по земле и передается из поколения в поколение.

– Они не назвали сроков битвы, – вздохнул шейх, пытаясь угадать, куда клонит Мирт.

– Зато философы Индии предсказали время решающего сражения, – немедленно откликнулся тот. – Они считали, что война, затеянная полубожественными властителями в утеху тщеславию и властолюбию, погубила цвет народов и открыла новую эпоху накопления злобы и деспотизма: Калиюгу. Когда эта эпоха кончится, тогда и произойдет ужасная битва.

– Конец Калиюги они предрекали через двадцать три века после рождения Искандера Великого, прозванного на Востоке Зульникайнен – Двурогий.

– В Европе его называют Александром Македонским, – уточнил Мирт. – Он носил украшенный рогами боевой шлем. Может быть, оттуда и пошло, что дьявол рогат? Впрочем, сейчас речь о другом. Тебе не кажется, что время битвы и передачи великих знаний твоими единоверцами совпадают?

– Нет. – Мансур-Халим поджал губы. – Не приходи больше ко мне со своими глупыми предположениями. Конечно, я не в силах запретить тебе приходить сюда, но зато я могу молчать. Больше ты не услышишь от меня ни слова.

– Не зарекайся, – угрожающе предупредил разбойник и ушел.

В крайнем раздражении шейх принялся ходить по каюте, потом лег и хотел заснуть, но какая-то неясная мысль не давала покоя. Что-то в разговоре с Миртом насторожило и поразило старика, но что? Гнев – плохой советчик и помощник, а он позволил себе разгневаться и потерять среди хаоса слов те, которые заставили внутренне вздрогнуть. Приложив кончики пальцев к вискам, Мансур-Халим постарался успокоиться и начал восстанавливать в памяти разговор с Миртом слово за словом, будто нанизывая бисеринки на незримую нить. Ага, вот оно!

Разбойник из азиатской пустыни сказал: «В Европе его называют Александром Македонским». В Азии греческого царя Искандера так никто не называл. И вообще, для волка песков, живущего саблей, Мирт слишком хорошо образован, он знает такие вещи, которым не учат даже в медресе. Откуда?

Шейх пожалел, что он слеп и не может поглядеть на этого жестокого человека. И кто знает, когда теперь удастся заняться лечением глаз и удастся ли вообще – ведь с каждой минутой он все дальше и дальше от тех, кто мог ему помочь, вырвать из рук Мирта.

Море волновалось, сильно качало, однако корабль шел быстро, оставляя за кормой милю за милей. Старик не пытался гадать, где он сейчас: все равно любой человек – песчинка на лике Земли. Всегда должна оставаться надежда на лучшее, иначе просто не стоит жить. Он больше не разговаривал с Миртом, хотя тот заходил и пытался завязать беседу.

Спустя несколько дней бросили якорь. Напряженно прислушиваясь, Мансур-Халим ловил доносившиеся через открытый иллюминатор звуки: плеск волн, крики неугомонных чаек, скрип снастей и голоса матросов. Они беспечно болтали и весело смеялись, радуясь стоянке в порту. С берега доносился колокольный звон, и шейх забеспокоился – неужели они в Европе? Хотя на Североафриканском побережье тоже есть поселения франков, испанцев и не менее набожных, чем сыны Андалузии, уроженцев Апеннинского полуострова. Они строили храмы и звонили в колокола в честь своих богов, созывая верующих на молитвы. Так куда же пришел корабль?

– Генуя, – словно в ответ на его мысленный вопрос, сказал один из матросов…

Мирадор не любил зря терять время – по прибытии в Геную он снял номер в гостинице, быстренько привел себя в порядок и отправился в порт. Потолкавшись на причалах и поболтав с грузчиками и моряками, конторщиками арматоров и грязными оборванцами, он выяснит что корабль «Благословение» ждут со дня на день. Скорее всего он придет завтра или послезавтра.

После этого Мирадор отыскал антикварную лавку, спрятавшуюся в сумрачном узком переулке неподалеку от набережной. Толкнув обшарпанную дверь, он смело опустился по скрипучей лестнице и очутился в большой полуподвальной комнате со сводчатым потолком, разделенной надвое деревянным прилавком-витриной. На звон дверного колокольчика и скрип ступенек под ногами посетителя из подсобного помещения вышел пожилой антиквар с лисьей мордочкой, обрамленной пышными седыми бакенбардами. Он кутался в клетчатый старый плед и сосал потухшую трубку.

Небрежно кивнул ему, Мирадор начал разглядывать выставленные в витрине статуэтки, канделябры, гигантские раковины из южных морей, турецкие кинжалы и кремневые пистолеты.

– Что интересует синьора? – дребезжащим тенорком спросил хозяин. – Оружие, книги, церковная утварь?

– Где же вы ее берете? – Мирадор желчно усмехнулся. – Неужели грабите храмы?

– Как можно, синьор! – Антиквар плотнее закутался в плед. – У нас только утварь язычников или еретиков.

– Тем более! – Мирадор быстро протянул руку, схватил хозяина лавки за бакенбарды и рывком притянул к себе, заставив его лечь на прилавок.

– Ай, ай! – заверещал тот. – Что вы делаете?! Я позову полицию!

– Давно ли ты стал дружить с жандармами? – ухмыльнулся гость и сунул под нос антиквару листок бумаги с изображением рыбы.

Торговец испуганно вытаращил глаза и затих. Мирадор отпустил его, спрятал бумажку и извлек из кармана табакерку с двумя перламутровыми рыбами на крышке. Увидев ее, антиквар поклонился.

– Слушаю, синьор.

– Мне нужно несколько надежных парней. – попросил гость. – На день или два, чтобы сопроводим, одного человека. Куда – я укажу. Вот задаток.

Он бросил на прилавок кошелек. Хозяин лавки туг же схватил его и спрятал под пледом. Глаза его прищурились, превратившись в щелочки.

– Позвольте спросить, кого нужно сопровождать? Мужчину или женщину?

– Старика. Он прибудет на корабле и должен спокойно доехать до места назначения, – усмехнутся Мирадор. – Я не хочу, чтобы кто-то попытался помешать этому. Понятно? Но почему вдруг возник такой вопрос?

– Меня навестили люди старого Пепе, – шепотом сообщил антиквар. – Пропала племянница дона Лоренцо, а нам не с руки ссориться с ним. Поэтому я и спросил, синьор.

– Вот как? – Гость безмятежно улыбнулся, хотя ему хотелось треснуть кулаком по лисьей мордочке хозяина лавки: продаст, как последняя шлюха продаст, лишь только, запахнет паленым. Но делать теперь нечего, слово уже сказано и взять его обратно можно только вместе с жизнью старого лиса, устроившего нору в подвале.

Однако, пристукнув антиквара, неизбежно осложнишь отношения со многими тайными сообществами Северной Италии – всех их очень устраивает существующая уже множество лет явка неподалеку от генуэзского порта, и о том, кто расправился со сморчком в пледе, рано или поздно станет известно. Скорее даже рано, чем поздно: наверняка лавку негласно охраняют какие-нибудь оборванцы на улице или кто-то сидит в задней комнате. За антикваром может приглядывать и прислуга расположенной на углу траттории. И тогда все планы полетят к чертям! Местные бандиты хорошо организованы и в назидание любым чужакам постараются примерно наказать неблагодарного, обратившегося к ним якобы за помощью, но на самом деле подложившего свинью. Ссориться с итальянскими обществами чести нет резона.

Впрочем, нет худа без добра: хозяин лавки, сам того не зная, дал ценную информацию. Синьор Лоренцо вступил на тропу войны! Естественно, именно этого и следовало ожидать: не будет же он сидеть сложа руки, когда похитили его родную племянницу. Но синьор уже привлек силы старого Пепе, а тому не покажешь табакерку с перламутровыми рыбками и не прикажешь молчать, сунув под нос рисунок пучеглазого окуня. На Пепе это подействует, как красная гряпка на разъяренного быка!

Вот этого-то господин Роу не учел при всем своем хитроумии и расчетливости. Но кто знал, что Пепе до сей поры жив-здоров? Наоборот, говорили, что он давно умер, а его «семья» распалась. Ладно, сейчас хорошо бы узнать, не торчат ли люди Лоренцо в порту, однако спрашивать об этом опасно: Мирадор здесь чужой, а проклятые макаронники быстро найдут общий язык. И антиквар продаст гостя из-за моря, лишь только запахнет жареным.

– Интересная новость, – кивнул Мирадор. – И давно она исчезла?

– Не могу сказать точно. – Торговец поежился, словно внезапно потянуло ледяным сквозняком. – Но я не завидую тем, кто ее похитил.

– Да, наверное, им не поздоровится, – равнодушно согласился гость. – Впрочем, к нашему делу это не имеет ни малейшего отношения. Где и когда мне ждать ваших людей?

Антиквар объяснил и пожелал синьору удачи. На прощание Мирадор положил перед ним на прилавок золотой и ехидно усмехнулся:

– Поправьте бакенбарды.

Торговец осклабился, показав длинные желтые зубы, и зажал монету в тощем, костистом кулачке: мир был полностью восстановлен…

Вечером, в пригородной таверне, Мирадор встретился с молодцами, присланными антикваром. Старый лис направил к нему десяток крепких головорезов под началом некоего Альберто. Тот горячо заверил заморского гостя, что за деньги его ребята готовы зарезать даже английскую королеву.

– Пока не требуется, – усмехнулся Мирадор и приказал им завтра утром ждать в порту.

Однако «Благословение» не пришел. Мирадор недовольно нахмурил брови – сейчас еще есть запас времени и он опережает график старого Томаса Роу, однако «Благословение» может сильно опоздать и резерв начнет таять с каждой минутой. Вздохнув – стихии и ветрам не прикажешь, – он приказал бандитам завтра на рассвете вновь собраться в порту и отправился в гостиницу.

С первыми лучами солнца Мирадор поднялся, плотно позавтракал и пошел к причалам. «Благословения» еще не было, но бандиты уже заняли отведенные им места. Пришлось засесть в дешевой таверне и просиживать штаны, убивая время за стаканом кисловатого вина.

Наконец, медленно и величаво в бухту вошел «Благословение» под торговым французским флагом. Едва он бросил якорь и капитан отправился улаживать дела с властями, от набережной отвалила шлюпка, и через четверть часа Мирадор ступил на палубу корабля. Обменявшись несколькими словами с помощником капитана, он показал ему бумагу с рисунком рыбы и тот проводил его в каюту пассажира.

Войдя, Мирадор увидел крепкого мужчину с короткими рыжеватыми волосами, выгоревшей на солнце бородой и усами. Янтарные, как старый мед, глаза незнакомца холодно уставились в переносицу незваного гостя.

– Чем могу служить? – Хозяин каюты сдул невидимую пылинку с лацкана щегольского полуфрака. Говорил он на английском.

– Господин Роберт? – уточнил Мирадор.

– Да. С кем имею честь?

– Вам письмо от Адмирала.

Мирадор подал пакет. Роберт вскрыл., чуть прищурил глаза, наморщил высокий лоб и начал читать. Гость понял: хозяин каюты держит шифр для переписки в голове и сейчас пытается вникнуть в истинный смысл распоряжений начальства.

– Хорошо. – Роберт раскурил сигару, поднес спичку к письму и бросил горящий листок в пепельницу. – Признаться, я недоумевал, зачем идти в Геную, но теперь все разъяснилось. Когда вы намерены доставить своих людей на борт? Капитан долго здесь не задержится: возьмет воду, провиант, немного угля и мы возьмем курс на Гибралтар.

Он чуть заметно улыбнулся и посмотрел на гостя уже не так холодно, как прежде. Не дожидаясь приглашения. Мирадор присел напротив.

– К сожалению, обстоятельства несколько изменились: я не могу доставить нужных людей на ваш корабль.

– Тогда мы уходим без вас, – ровным голосом сообщил Роберт. – Я не могу ждать, пока обстоятельства вновь станут благоприятными.

– Напрасно торопитесь. – Мирадор выгатил из кармана еще один пакет и бросил его на стол. – Прочтите! Здесь последние распоряжения Адмирала. Вы поступаете в мое распоряжение и будете делать то, что я прикажу.

Роберт молча взял пакет, вскрыл и прочел письмо. Глаза его потемнели от гнева:

– Вы можете объяснить, что здесь произошло?

– Дорогу морем перекрыли, – вздохнул Мирадор. – Остается лишь путь по суше. У меня наготове карета и охрана. Вы с пленником сходите на берег и едете со мной. Потом вместе отправляемся через перевалы во Францию.

– Первый вариант плана мне нравился больше, – не стал скрывать Роберт. – Сейчас мы подвергаем опасности весь замысел. Кто перекрыл вам дорогу морем? Неужели нельзя договориться?

– Боюсь, нет! – Мирадор развел руками. – Итальянские общества чести сильнее короля и его министров.

– А-а. – Роберт криво усмехнулся. – Эти, как их?..

– Бандиты, – подтвердил гость.

– Если бы вы знали, как мне хочется наплевать на ваших бандитов и ваши трудности, – откровенно признался хозяин каюты. – Послать вас к дьяволу и приказать поднять паруса.

– Но приказ Адмирала! – Мирадор многозначительно поднял палец.

– А я пока еще не решил, подчиниться ему или нет! В любом случае, пленник принадлежит только мне!

– Естественно. – Гость согласно кивнул. – Просто речь идет о том, чтобы объединить наши усилия: у вас пленник, у меня пленница. Может быть, нам удастся все решить прямо на месте и необходимость тащить их за собой через несколько границ отпадет сама собой.

Роберт засунул палец за ворот белоснежной накрахмаленной сорочку и слегка оттянул его, словно ему стало душно. Его лицо на мгновение озарила презрительная гримаса, но тут же исчезла.

– Не знаю и не хочу знать, что вы пытаетесь решить, – заявил он. – Пленник мой, и я доставлю его по назначению.

– Значит, вы не хотите подчиниться приказу Адмирала?

– Вынужден подчиниться, но оставляю за собой право действовать по собственному усмотрению. Особенно, если у вас опять возникнут какие-нибудь осложнения.

– Я могу взглянуть на вашего пленника? – поинтересовался Мирадор.

– Мы отправляемся на берег сейчас? – уточнил Роберт. – Вот вы его и увидите, а он вас нет.

Последние слова повергли гостя в легкое недоумение, но он сохранил на лице бесстрастное выражение – умение владеть собой не раз выручало и не в таких ситуациях. Роберт встал и пригласил Мирадора следовать за собой. Пленник находился в соседней каюте. Мирадор приоткрыл ее дверь и увидел сидевшего на диване старика с длинной седой бородой. Он обернулся, но глаза его, казалось, были обращены куда-то за спину стоявших на пороге.

– Он слеп, – шепнул Роберт.

– Тем лучше, – так же тихо ответил Мирадор. – Накинем на него плащ с капюшоном, а из лодки засунем прямо в карету. Пока соберемся, наступят сумерки.

– У вас надежное убежище? – Роберт закрыл дверь каюты пленника. – Если да, то нечего ждать.

Он поднялся на мостик и переговорил с помощником капитана. Засвистела дудка боцмана, матросы начали готовить к спуску корзину, чтобы пересадить слепца с корабля на шлюпку. Вскоре на палубе появился и он сам, закутанный в черный плащ. Вынесли объемистые чемоданы Роберта, и через несколько минут все были в шлюпке. Гребцы навалились на весла, и темный, покрытый неровными потеками смолы борт «Благословения» стад удаляться.

Старый шейх сидел рядом с Робертом, который крепко держал его за руку, словно боялся, что слепец вдруг прыгнет за борт и, произнеся заклинание, превратится в рыбу: вильнет хвостом, уходя на глубину, и нет его. Мирадор устроился напротив. Скользя равнодушным взглядом по поверхности воды, он напряженно размышлял. Скорее всего поладить с Робертом будет непросто – он слишком привык к самостоятельности и независимости в решениях и действиях, чтобы позволить первому встречному-поперечному приказывать себе. Даже если такой встречный облечен полным доверием Адмирала. Стоит ли ломать копья, выясняя, кто важнее и главнее? Пожалуй, нет. Роберт хотя и скрипел зубами, но пошел навстречу. Теперь очередь Мирадора – сегодня ночью они будут в доме, где ждут Фиш, Рико, Титто и их прелестная пленница, а утром после непродолжительного отдыха вновь отправятся в путь. Нечего ждать! Пора уползать из Италии через перевалы, увозя драгоценную добычу.

Очень жаль, что нельзя погрузиться на корабль и уплыть, как было задумано с самого начала. Но кто знал, что объявятся люди старого Пепе? Хорошо еще, сморчок в антикварной лавке вовремя предупредил об этом: очень неприятно столкнуться нос к носу с подручными Лоренцо, особенно при посадке на корабль его племянницы. Теперь все надежды на проводников-контрабандистов: они проведут через горы мимо караулов солдат и соглядатаев Пепе. А в Швейцарии старый черт уже не страшен!

Шлюпка подошла к каменному причалу. Слепца со всеми предосторожностями переправили на сушу и повели к карете. Уже усаживая его в салон, Роберт быстро оглянулся и зло прошипел:

– Дьявольское отродье! Не может быть!

– В чем дело? – забеспокоился Мирадор. Неужели и здесь все сорвется по прихоти его величества случая?

Роберт притянул его к себе и показал на высокого поджарого загорелого человека в костюме английского покроя, наблюдавшего за ними из-за штабеля бочек.

– Он следит за нами, давно следит, – объяснил Роберт. – Пусть ваша охрана принесет нам его голову. И как можно быстрее!

– Голову? – Мирадор кое-что слышал о Роберте и о многом догадывался, но тем не менее был ошарашен.

– Да, голову! – раздраженно повторил Роберт. – Разве я неясно выразился? Меня уже не раз уверяли, что этот человек мертв, но я снова и снова видел его живым. Больше не хочу! Если вы не в состоянии сделать это, мне придется задержаться и разделаться с ним самому.

– Почему же, – протянул Мирадор. – Мы все решим. Эй!

Подскочил один из вертевшихся около коляски бандитов, нанятых для охраны через посредничество антиквара.

– Видишь мужчину за бочками? – Мирадор показал на штабель.

– Кого ваша милость имеет в виду? – вежливо осведомился бандит. Клиент хорошо платил, причем звонкой монетой, а вежливость не стоила ничего, зато могла принести некоторую дополнительную прибыль.

Мирадор обернулся – у штабеля с бочками стояли два человека примерно одинакового роста: один тот, что разозлил Роберта, и второй – в бархатной блузе, широкополой шляпе, с волосами до плеч и папкой под мышкой. Кого еще принесла нелегкая?

– Разумеется, не волосатого. – Мирадор открыл дверцу кареты и поставил ногу на ступеньку. – Через час принесите его голову, и я насыплю вам полные карманы золота!..

Сулейман оказался владельцем и капитаном тендера «Кайсум» – быстроходного судна с низкой осадкой, длинным, хищно вытянутым корпусом, единственной высокой мачтой, почти горизонтальным бушпритом, прямым форштевнем и косыми парусами, чем-то неуловимо напоминавшего щуку с непомерно большим верхним плавником. Едва он вместе с русским ступил на палубу, дочерна загорелые матросы налегли на кабестан, поднимая якорь, и распустили полотнища ветрил.

– Они обязательно зайдут в Палермо. – Сулейман сам встал у штурвала и вывел тендер в открытое море. – Там мы и узнаем, в какой порт направляется «Благословение».

– А если они не зайдут в Палермо? – Федора Андреевича терзали сомнения: уж больно скоротечно все решилось. К тому же загадочную веревку из крученой шерсти с вплетенными в нее бисеринками шейх Фасид оставил у себя. Стоит ли показывать капитану тендера загадочную деревянную табличку? – Тогда мы не узнаем, куда они направятся дальше.

– Э-э! – Сулейман шевельнул черными усами, что, наверное, означало улыбку. – Обязательно зайдут, и мы все узнаем. Не волнуйся, в этих морях нет судна быстроходнее моего! «Кайсум» летит по волнам, как птица по небу. Иди в каюту!

Кутергин спустился в капитанскую каюту и завалился на жесткий сундук. Тендер поймал в паруса свежий попутный ветер и действительно летел как птица, с шипением разрезая форштевнем пенистые волны. Но сумеет ли «Кайсум» догнать большой и тоже очень быстроходный трехмачтовый корабль, оснащенный еще и паровой машиной (о паровой машине Федор Андреевич узнал расспросив болтавшихся на причалах арабов). Страдая от скуки во время плавания, русский сбрил бороду и оставил лишь аккуратные усы, по моде кавалерийских офицеров. Под бородой кожа была светлее и пришлось сидеть на солнышке, подставляя ему щеки. А тендер шел, словно чайный клипер на призовых гонках. Команда работала слаженно и четко, как на военном корабле, рулевой твердо держал заданный курс, и через несколько дней, под вечер, они увидели огни Палермо. Сулейман попросил Федора Андреевича остаться на борту, а сам сошел на берег. Вернулся он часа через два и радостно сообщил:

– Они были здесь и ушли сегодня, после полудня!

– Куда направляется их корабль? – не вытерпел Кутергин.

– В Геную, – ответил Сулейман и приказал поднимать паруса. – В Неаполь они заходить не будут. Думаю, нам удастся добежать до Генуи раньше.

Последнее показалось Федору Андреевичу сомнительным, но он промолчал, не желая ссориться с самолюбивым потомком пиратов.

Тем не менее точно в указанный Сулейманом срок «Кайсум» стоял в генуэзском порту. «Благословение» еще не пришел, и русский заволновался: вдруг сведения о намерениях капитана корабля Мирта – просто пустая болтовня или, того хуже, преднамеренная ложь с целью сбить с толку возможных преследователей? Зачем Желтому человеку в Геную, зачем ему вообще в Европу? Или именно здесь его ждет тот, кто готов заплатить за пленение слепого шейха?

Благодаря низкой осадке, тендер встал прямо у набережной. На старинный город тихо опускались сумерки, зажигались фонари на улицах, на мачтах кораблей, над входом в таверны и кофейни. Где-то печально и красиво играла скрипка.

– Когда ты сойдешь на берег, я уже ничем не смогу тебе помочь. – Сулейман показал на город. – На старой площади у фонтана часто играет бродячий скрипач Карло. Его трудно с кем-либо перепутать: на плече старика всегда сидит белый попугай. Передай Карло привет от меня, и, может быть, он сможет поддержать тебя.

– Спасибо! – Кутергин крепко пожал моряку руку

– Э-э, – усмехнулся Сулейман. – Это так мало! Ложись пораньше спать. Когда придет «Благостовение» тебе будет не до отдыха.

– А он придет?

– Увидим.

Федор Андреевич поплелся в каюту, устроился на рундуке и попытался заснуть, но и голове все время вертелись разрозненные обрывки воспоминаний. То вдруг привиделось страшное лицо мертвого Нафтуллы, то горные кручи и бездонные пропасти, то сладко защемило сердце, когда, словно из тумана, выплыли чародейки из города храмов. Интересно, они так ласкали каждого гостя, на которого указывали им Великие Хранители, или все-таки у жриц любви были свои симпатии и антипатии?

Овдовев, Кутергин не чурался женщин, у него случались бурные романы, но все как-то потухало само собой, даже не оставив в душе горького пепла разрушенных иллюзий. Посещал он и дорогие публичные дома, но больше из любопытства, чем по зову плоти: Петербург и без того шедро предоставлял множество возможностей для интересного свободного мужчины. Постепенно образ покойной жены стал для Федора Андреевича подобен образу посетившего его ангела небесного, а боль утраты притупилась в каждодневных заботах. Он не оставлял мысли о новом браке, но не встречалась женщина или девушка, способная занять в его душе место, опустевшее после смерти супруги. Не раз ему устраивали смотрины, показывали разных невест, однако так ничего и не сложилось…

«Благословение» вошел в порт медленно и величаво. Кутергин настолько переволновался накануне, что даже не испытал никаких чувств, увидев долгожданный корабль. На нем ли Мирт и его пленник? Вдруг они высадились в Неаполе, вопреки заверениям Сулеймана, или не станут высаживаться в Генуе? Пойдет ли тендер дальше в таком случае? Ведь, возможно, придется плыть в Марсель или Испанию.

Облокотившись о фальшборт, русский смотрел, как на «Благословении» отдают якоря. Вот от него отвалила шлюпка с капитаном, отправившимся улаживать формальности с властями. И почти туг же от набережной к кораблю устремилась другая шлюпка: на ее корме сидел незнакомый господин в дорожном костюме.

Подошел Сулейман, молча встал рядом. Потом слегка толкнул Кутергина крепким плечом и показал на закрытую карету, запряженную сытыми гнедыми лошадьми: она стояла как раз там, откуда отвалила шлюпка, направившаяся к кораблю. Кучер дремал на козлах, зажав между коленей длинный кнут, а около экипажа вертелись несколько крепких мужчин. Медленно тянулось время ожидания, и Федор Андреевич подумал: что делать, если высадка состоится ночью? Но тут капитан тендера тихо рассмеялся:

– Я был прав! Смотри, они готовятся сойти на берег.

Русский впился взглядом в «Благословение», но кроме обычной суеты матросов на палубе ничего не заметил.

– Сейчас спустят корзину. – Сулейман комментировал происходящее на борту корабля. – Шлюпка стоит у другого борта, ее отсюда не видно.

Кутергин напрягся: конечно, он не моряк и не может разобраться в том, что для Сулеймана просто и понятно даже на значительном расстоянии, но если Сулейман прав, то сейчас им придется проститься и, возможно, навсегда. Свои вещи, уместившиеся в небольшом дорожном саквояже, Федор Андреевич давно собрал и держал при себе.

– Вон они, – свистящим шепотом сказал капитан тендера.

Русский и сам уже увидел появившуюся из-за корпуса корабля шлюпку: налегая на весла, гребцы быстро гнали ее к набережной. Кроме них, на скамьях сидели тот же господин, в дорожном костюме, и еще два человека, причем один был закутан в темный плащ.

– Трубу! – взмолился Федор Андреевич, и Сулейман сунул ему в ладонь сложенную подзорную трубу.

Быстро раздвинув ее, Кутергин навел сильную оптику на шлюпку и едва сдержал возглас удивления – рядом с закутанным в черный плащ человеком сидел… Мирт, но в щегольском европейском костюме! Дивны дела твои, Господи! Значит, в плаще Мансур-Халим?

– Я на берег. Прощай! – Русский отдал трубу, одной рукой неловко обнял Сулеймана, а другой подхватил стоявший у ног саквояж и быстро сбежал по шатким сходням.

– Удачи! – вослед ему пожелал капитан тендера.

Сначала Федором Андреевичем овладела шальная мысль немедленно напасть на выходивших из шлюпки и отбить старика. Все-таки на его стороне преимущество внезапности, но он отказался от авантюры: куда бежать со слепым старцем в незнакомом городе? Нет, лучше проследить за Миртом и его спутниками, выяснить, где они спрячут старика, а потом решать, как его освободить.

Спрятавшись за штабелем пустых бочек, Кутергин наблюдал, как шлюпка причалила к набережной и закутанного в плащ человека переправили на сушу, а потом повели к карете.

– Теодор?! Вот это встреча!

Федор Андреевич вздрогнул от неожиданности и обернулся – еще бы не вздрогнуть, когда тебя в генуэзском порту окликают на чистейшем русском языке!

– Теодор! Сколько лет! – Широко раскинув руки для объятий, к нему шел высокий патлатый человек в бархатной блузе и широкополой шляпе. В левой руке он держал большую папку.

«Кто это?» – лихорадочно пытался вспомнить Федор Андреевич. Ба, да это же художник, осенило Кутергина при взгляде на папку в руке бархатной блузы. Кажется, они встречались в опере и в некоторых салонах – дай Бог памяти, как его зовут? И принесла же нелегкая соотечественника в самый ненужный момент.

Художник облапил Федора Андреевича и смачно облобызал в обе щеки, обдав крепким ароматом перегара. Теперь стала ясна причина его бурной радости.

– Путешествуешь? – Живописец поглядел на саквояж в руке Кутергина. И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Здесь Мекка! Брось все, пойдем в кофейню к Луиджи. Я покажу тебе такие типажи, что ты ахнешь! Ты только что с корабля? Не волнуйся, вино и стол везде довольно приличные и не слишком дороги. А солнце, а женщины, а старинные развалины!

«Раздольский», – наконец вспомнил фамилию художника Федор Андреевич, но имя и отчество живописна напрочь вышибло из головы. Да и знакомство-то у них весьма шапочное, но за границей русский русскому роднее кровного брата, особенно если один русский сильно во хмелю. Кажется, Раздольскнй состоит в связи с какой-то графиней или княгиней и та обещалась ему помочь с поездкой в Италию – эти сплетни Кутергин слышал перед отъездом из Петербурга. Значит, обещание выполнили? В сущности, живописец – безобидный и добрый малый, и в другое время капитан даже обрадовался бы, встретив его на чужбине, но не сейчас: те, за кем он следил, уже сели в карету,– и кучер начал разворачивать лошадей. Офицер надеялся еще успеть поймать извозчика и догнать карету. Но Раздольский вцепился в рукав:

– Теодор!

– Извини, мне сейчас недосуг. – Федор Андреевич вежливо, но твердо высвободился из цепких пальцев художника. – Встретимся вечером, у Луиджи. Прощай!

– Но…

Не слушая его. капитан юркнул за штабель пустых бочек, пробежал вдоль него и оказался в каком-то переулочке. И тут же увидел свободного извозчика. Прыгнув в коляску, он приказал:

– Поезжайте за каретой!

Благо, пригодились некоторые познания в итальянском, которые он получил, интересуясь оперным искусством. Однако возница сразу признал в нем иностранца.

– Синьор! Вы впервые в нашем прекрасном городе? Я буду вашим чичероне.

– Поезжайте за каретой! – настойчиво повторил капитан. Если сразу не остановить экспансивного южанина, желавшего заработать лишнюю монетку, след Мирта и слепого шейха будет навсегда потерян: карета уже развернулась и покатила прочь от набережной. И тут Федор Андреевич догадался, как заставить извозчика замолчать и стать послушным. – Дам золотой!

– О, синьор! Я понимаю, дело касается женщины! – Свистнул кнут, и запряженная в пролетку кобылка рванула с неожиданной резвостью.

Кутергин откинулся на потертую спинку сиденья и поставил саквояж на колени: пожалуй, не стоит разубеждать извозчика – пусть думает что хочет, лишь бы не упустил карету…

Оставшись один, Раздольский недоуменно пожал плечами: что это стряслось с таким обходительным и неизменно любезным Теодором? Отчего он не захотел пойти к Луиджи? Но, может быть, он все-таки придет в кофейню вечером?

Зажав папку под мышкой, художник достал из кармана брюк фляжку с виноградной водкой – вино тут удивительно дешево и прекрасно помогает переносить жару.

Неожиданно чужая рука сжала его запястье и заставила оторваться от фляги. Раздольский поперхнулся и сквозь набежавшие на глаза слезы увидел рядом двух крепких молодых людей, одетых с дешевой щеголеватостью завсегдатаев портовых кварталов.

– Извините, синьор, – не выпуская руки живописца, с холодной вежливостью поинтересовался первый. – С кем это вы беседовали?

– С приятелем, – сердито буркнул Раздольский и вырвал руку.

Он был рослым, сильным мужчиной и умел постоять за себя. Видимо, в намерения незнакомых итальянцев не входило обострение отношений, поэтому второй парень немного оттеснил товарища и миролюбиво сказал:

– Извините, синьор. Не могли бы вы назвать нам его имя?

– Теодор, обычно я называл его капитан Теодор. Но зачем он вам?

– Ваш друг моряк? – широко улыбнулся первый парень.

– По-моему, нет. Мы часто виделись в опере. – Пользуясь свободой рук, Раздольский вновь приложился к фляжке, лихорадочно соображая, чего хотят от него эти странные люди?

– В опере? – удивился второй. – Простите, нам показалось, что это наш давний знакомый, моряк.

– Вы ошиблись, – заверил их художник. – Да, мы встречались в итальянской опере, но это было в России, в Санкт-Петербурге. Позвольте пройти!

Озадаченные парни расступились, и Раздольский шмыгнул мимо них на набережную, полную прохожих. Через несколько секунд он затерялся в толпе. Шагая по улочкам, он подумал: стоит ли рассказывать Теодору об этом случае, если тот придет вечером в кофейню Луиджи?

Так ничего и по решив, живописец глотнул из заветной фляги и весело подмигнул разбитной торговке фруктами. Жизнь прекрасна, и она продолжалась…

Отрабатывая обещанный золотой, извозчик старался вовсю – он, как нитка за иголкой, следовал за каретой, но держался в некотором отдалении, что было не так просто на оживленных, залитых солнцем узких улицах. Видно, возница прекрасно знал город, и Кутергин спросил у него, где старая площадь с фонтаном. Извозчик махнул рукой куда-то влево и обернулся, чтобы объяснить подробнее, но в этот момент дорогу им преградила неожиданно выехавшая из-за угла запряженная осликом тележка, доверху заваленная пустыми корзинами, и лошадь извозчика опрокинула ее.

– Куда ты прешь?! – бешено заорал хозяин тележки, средних лет мужчина в распахнутой на груди синей рубахе, с повязанным на голове линялым красным платком. – Распахни глаза, дурень!

– Ты сам такой же осел, как твоя животина, – не остался в долгу извозчик. – Мог бы выглянуть, прежде чем выезжать на перекресток.

– Ты мне ответишь!

Хозяин тележки вцепился в извозчика, пытаясь стащить его с козел. Откуда ни возьмись выскочили еще два молодца, с обеих сторон вскочили на подножки коляски и схватили Федора Андреевича. Капитан рванулся – уличное происшествие принимало дурной оборот, но тут один из молодцов двинул его головой в лицо. Русский едва успел увернуться, и удар пришелся в плечо: лоб у итальянца оказался просто чугунным, и рука занемела от боли. Другой в это время выкручивал пальцы Кутергина, стараясь завладеть саквояжем. Изловчившись, Федор Андреевич врезал ему ногой в живот. Горячо интересовавшийся багажом молодец выпучил черные глаза и боком сполз с коляски. Его приятель навалился на Кутергина сверху, намереваясь зажать горло удушающим приемом, но капитан перебросил его через себя – вновь пригодились уроки борьбы, взятые у мирных горцев.

Офицер окинул быстрым взглядом перекресток, превратившийся в «поле боя»: извозчика все-таки стянули с козел и пинали ногами хозяин тележки и какой-то оборванец, а из-за угла выскочили еще трое парией. У одного из них в руках был нож. Федор Андреевич интуитивно закрыл грудь саквояжем и тут же почувствовал резкий толчок, как будто в него угодили камнем. Скосив глаза, он с ужасом увидел, что в саквояже, войдя по самую рукоять, торчал нож, умело брошенный с расстояния в десяток шагов. Клинок пропорол толстую кожу с такой легкостью, словно саквояж был картонный. Лишь счастливый случай спас капитана, иначе сталь пронзила бы его грудь, достав до сердца. И если Кутергин не хотел стать трупом, или, в лучшем случае, остаться калекой, нужно было немедленно отступать. Нападавших стало слишком много, а драться с ними пришлось бы одному русскому: извозчик уже не боец – он даже стонать перестал и лишь вздрагивал, когда его пинали грубыми башмаками.

Федор Андреевич спрыгнул с коляски, намереваясь пуститься наутек, но тут в его ногу вцепился молодец, пытавшийся было завладеть саквояжем, – он обхватил сапог капитана обеими руками и старался вывернуть стопу, чтобы повалить русского на мостовую. Офицер сильно лягнул его свободной ногой в лоб. Цеплявшиеся за сапог руки тут же разжались, и Кутергин сломя голову кинулся прочь от места побоища. Сейчас уже не до кареты, увозившей Мирта и слепого шейха. Самому бы остаться живым и невредимым, чтобы потом помочь Мансур-Халиму.

С балконов, прилепившихся под крышами, и из окон на драку смотрели любопытные. Сбившиеся в стайки вездесущие мальчишки из подворотен подбадривали бегущих гортанными выкриками, улюлюканьем и пронзительным свистом. Несколько дородных матрон открыли двери и встали на пороге, как часовые, охраняющие свои жилища, но никто не подумал позвать полицию или вмешаться.

Какой-то шустрый малый бросился наперерез русскому и успел схватить его за плечо. Капитан крутнулся волчком и сбил противника подсечкой, бросив его на камни мостовой. Сзади уже слышался громкий топот преследователей, и Федор Андреевич, не долго думая, свернул в первый попавшийся переулок, надеясь на быстроту ног и удачу, которой при расставании пожелал ему черноусый Сулейман.

Плохо, когда город совершенно незнаком. Кутергин не мог даже приблизительно ориентироваться в лабиринте улочек и переулков, маленьких площадей и предательских тупичков. Ах, если бы угадать, как застраивали Геную? Седая Москва, где капитан появился на свет испокон веку строилась кольцами вокруг Кремля, а между укреплениями-кольцами, соединяя их, пролегали кривые улочки и переулочки. Сановный Петербург – как каре солдат, застывших на параде: сплошные прямоугольники кварталов и пересекающиеся под прямым углом стрелы широких проспектов. Но его и строили позже, спустя шесть веков после матушки-Москвы. Варшава собирала свои улицы к центру, как лучи звезды, а что здесь, в Генуе? Куда бежать? Искать полицейского? В любом случае из полиции быстро не выбраться, даже при самом благоприятном отношении – полицейские всех стран мира одинаково подозрительны и недоверчивы…

Едва русский скрылся за углом, извозчик, как ни в чем не бывало, поднялся и начал отряхиваться, недовольно бурча:

– Вы разорвали мне куртку. Неужели нельзя было потише?

– Заткнись, – рявкнул хозяин тележки и развернул извозчика лицом к себе. – Что он говорил?

– Сейчас. – Возница наморщил лоб. – Хотя… Спрашивал, где старая площадь с фонтаном.

– Все?

– Да.

– Садись. – Хозяин тележки сорвал с головы платок и вытер им потный лоб. – Нехорошо получилось, ах, как нехорошо получилось. Надо было все закончить здесь.

– Ничего, нагоним, – заверил извозчик, взбираясь на козлы. Успевшие оклематься молодцы, которым досталось от русского, быстро оттащили осла и сели в коляску рядом с хозяином повозки.

– Так. – Хозяин тележки сунул скомканный платок в карман. – Сейчас едем по параллельной улице. Ты, Сантино, спрыгнешь и скажешь нашим парням, куда эта свинья может бежать, если, конечно, они его еще не догнали. А мы гоним на площадь и ждем его там. В любом случае выдавливайте его с улиц к фонтану. Поехали!..

Может быть, Генуя красива, даже прекрасна, но Кутергину она казалась жуткой и мрачной западней. Сколько он сможет как угорелый бегать по улицам, не зная, где спрятаться? Остановиться и разрядить и преследователей оба ствола пистолета? Наверняка это охладит их пыл, но тогда непременно познакомишься с местной полицией или жандармами. И все же если не останется иного выхода, он так и поступит. На бегу он выдернул из саквояжа нож – клинок не уступал по остроте хорошей бритве. Куда его, сунуть в карман? На глаза попалась куча строительного мусора около ремонтируемого здания, и капитан швырнул нож в горку опилок и обломков кирпича – ну его к дьяволу!

Преследователи не отставали, и Федор Андреевич забеспокоился: у него складывалось впечатление, что они настойчиво и целеустремленно гонят его в нужное им место. Если так, то стычка на перекрестке не случайный эпизод – видимо, с ним собирались покончить, но все сорвалось.

«Пока сорвалось, – мысленно поправил он себя. – Их много, они знают город и рано или поздно убьют меня».

Почему его должны убить совершенно незнакомые люди? Ответ лишь один – на набережной Мирт увидел Федора Андреевича и узнал его. Все остальное – уже производные, а главное решилось, когда непримиримые враги встретились глазами – пусть на секунду или даже долю секунды, но и того достаточно. Все оборачивалось хуже некуда, Кутергин уже чувствовал усталость, а затягивать агонию было не в его правилах. Он всегда предпочитал расчет, но иногда можно сыграть с Судьбой в орлянку и узнать: пан ты или пропал?

Русский свернул на малолюдную улицу. Следом, как магнитом, потянуло преследовавших его бандитов – их было трое и один из них умел метать нож. Поэтому именно его Федор Андреевич обрек на заклание первым: око за око! Он замедлил шаг, позволил погоне немного приблизиться, неожиданно остановился и выхватил пистолет. Бандиты даже не успели понять, что происходит, когда один за другим грохнули два выстрела. Метатель ножей словно споткнулся на бегу, ничком ткнулся в камни мостовой и застыл страшным бесформенным бугорком – пуля угодила ему точно в сердце. Вторая пуля пробила лоб его приятеля, а третий бандит с перекошенным от ужаса лицом начал медленно пятиться, не сводя глаз с русского, словно тот гипнотизировал его, как василиск. Федор Андреевич шевельнулся, бандит жутко вскрикнул и метнулся в подворотню. Одинокий прохожий, нечаянно угодивший в перестрелку, прижался к стене и замер, боясь пошевелиться. Поблизости раздались громкие, визгливые голоса женщин и детский плач, как будто выстрелы разбудили сонное царство. Кутергин поспешил к перекрестку и свернул на первую попавшуюся улочку – все равно он давно перестал ориентироваться и теперь не знал, в какой стороне море и куда показывал извозчик, объясняя, где старая площадь с фонтаном.

Капитан спрятал разряженный пистолет в саквояж и взял его так, чтобы разрезанный бок не бросался в глаза. Остановив пожилого тучного синьора, он вежливо поинтересовался, как пройти к старой площади с фонтаном. Одышливо отдуваясь, толстяк объяснил. Оказалось, она почти рядом и оставалось миновать несколько кварталов. Поблагодарив, Кутергин ускорил шаг.

Площадь открылась неожиданно – окруженная красивыми домами с увитыми диким виноградом балконами, расцвеченная яркими цветами на клумбах, с большим фонтаном посередине, она радовала глаз и привлекала праздную публику. Многолюдье только обрадовало капитана: в толпе легче затеряться. Он огляделся и почти сразу заметил стоявшего у фонаря старика со скрипкой. Длинные седые волосы, попугай на плече, широкополая шляпа у ног – наверное, это и есть Карло?

Несколько минут Кутергин стоял в сторонке и делал вид, что слушает скрипку. Не заметив ничего подозрительного, он подошел ближе, бросил в шляпу старика мелкую монетку и тихо спросил:

– Вы Карло?

Не переставая играть, скрипач утвердительно моргнул и вопросительно посмотрел на Кутергина, как бы предлагая ему высказаться до конца.

– Вам привет от Сулеймана. Мне нужна помощь, за мной гонятся.

Карло удивленно поднял брови и выдал в конце пьесы неожиданный пассаж. Раскланявшись в ответ на жидкие хлопки нескольких прохожих, он высыпал монеты из шляпы в карман и нахлобучил ее на голову. Почесав попугая кончиком смычка, старик хрипло спросил:

– Кто вы?

– Друг Сулеймана. Сегодня он высадил меня в порту со своего «Кайсума».

– Он еще здесь?

– Нет.

– Кто за вами гонится? – Старик убрал скрипку в футляр и обернулся к русскому.

Федор Андреевич вертел головой: ему показалось, что среди прохожих мелькнуло знакомое лицо. Да, так и есть! На другом конце площади он заметил коляску «своего» извозчика. Как ни в чем не бывало тот сидел на козлах, поигрывая кнутом, а в экипаже расположились хозяин тележки и два молодца. Только теперь корзинщик застегнул рубаху, а голову покрыл шляпой.

– За фонтаном стоит коляска. Это они, – шепнул капитан скрипачу. – Я подожду за углом. Не задерживайтесь, ради Бога!

Федор Андреевич бегом покинул площадь, свернул за угол и остановился. Следом появился Карло: одной рукой он держал футляр со скрипкой, а другой прижимал к груди попугая, пытавшегося схватить клювом пуговицу его старого сюртука.

– Идите за мной, – поравнявшись с капитаном, бросил скрипач и нырнул в узкую щель между домами.

Кутергин с трудом протиснулся за ним и очутился в длинном и сумрачном проходном дворе. Они миновали несколько подворотен-туннелей и вышли в переулок, потом через калитку проникли в густой сад при старом храме, а из него попали на узкую горбатую улочку со множеством лестниц, спускавшихся к морю. Дома на ней стояли тесно, на веревках сушилось белье, пахло рыбой, прокисшим вином и чесноком. Федор Андреевич ощутил голодные спазмы в желудке – с утра не было и маковой росинки во рту, а ведь уже начали ложиться лиловые предвечерние тени, обещая скорое наступление сумерек. Ладно, сейчас не до разносолов: как говорят в России – не до жиру, быть бы живу!

Старик прекрасно ориентировался в хаосе трущоб. Он спустился в полуподвал одного из домов, постучал в обшарпанную дверь и крикнул:

– Пьетро! Это я, Карло!

Послышались тяжелые шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял рослый мужчина с коротко остриженными седыми волосами. Он молча пропустил гостей в свое жилище, не выказав никакого удивления при виде Кутергина.

– Моя жена. – Пьетро показал на такую же высокую, костистую женщину, возившуюся с горшками у очага и пригласил гостей к столу.

Появились глиняные кружки, кувшин с вином, краюха хлеба и похлебка из рыбы. Ухой или супом Федор Андреевич назвать это варево не мог: слишком много перца, помидоров и чеснока. Молча выпили и принялись за похлебку. Хозяин ел быстро и первым очистил миску. Положив ложку, он налил всем еще вина и выжидательно посмотрел на скрипача.

– За ним гонятся люди антиквара. – Карло показал на капитана. – Спрячь его до завтра. А там решим, как быть дальше.

– Здесь нельзя, – покачал головой Пьетро. – Слишком много глаз и ушей.

– Тогда отвези. – Скрипач заговорщически подмигнул и обернулся к Федору Андреевичу. – У вас есть деньги?

– Сколько нужно?

Пьетро показал три пальца. Кутергин достал шесть золотых и положил на стол. Хозяин разделил монеты поровну со скрипачом.

– Ждите. – Он поднялся и вышел.

Медленно потянулись минуты ожидания. Федора Андреевича удивило, что Карло не обмолвился с хозяйкой ни словом, и, словно догадавшись об этом, скрипач сообщил, что она глухая. После рыбной похлебки в желудке горел огонь, и Кутергин выпил несколько кружек кисловатого легкого вина, пытаясь залить им пожар перца и чеснока, но помогло мало. Старый скрипач гладил попугая и шептал ему ласковые слова. Птица косила на него желтоватым глазом и топорщила гребень. Капитану жутко хотелось курить, но он стеснялся спросить разрешения. Да и как спрашивать, если хозяйка глухая?

– Кто эти люди антиквара? – поинтересовался он у Карло.

– Бандиты, – лаконично объяснил тот.

Вскоре вернулся Пьетро и позвал их на улицу. Там стоял запряженный чалым мерином темный фургон, напоминавший полицейские кареты для арестантов.

– До завтра. – Скрипач похлопал капитана по плечу. – Пьетро отвезет вас за город, в больницу. Там вас никто не додумается искать. А утром все обсудим.

«В больницу так в больницу, – решил Кутергин забираясь в фургон. – Все лучше, чем на кладбище».

– Можете курить, – разрешил Пьетро и захлопнул дверцу. Федор Андреевич достал сигару и с удовольствием задымил, удобно устроившись на жестком сиденье.

Фургон тронулся. Капитан раскрыл саквояж и вытащил пистолет. Зарядил его и сунул в карман. Теперь стоило подумать: как отыскать следы Мирта и слепого Шейха? Задача не из самых простых и легких, но может быть, ему помогут старый скрипач или молчаливый Пьетро?

Дорога заняла больше часа. Наконец, фургон остановился. Щелкнул замок, дверца распахнулась, и повеяло свежестью ночи. В отдалении слышался мерный рокот волн.

– Приехали, синьор, – сообщил Пьетро.

Федор Андреевич спрыгнул на землю. В темноте угадывалась кипарисовая аллея, ведущая к большому двухэтажному зданию с флигелями. Море шумело за спиной, и сквозь черный ажур листвы серебрилась лунная дорожка на волнах. Все вокруг дышало покоем. Светящиеся окна, здания словно приглашали усталого путника обрести здесь мир и покой.

– Пойдемте, синьор. – Пьетро привязал вожжи к столбику ограды и направился к левому флигелю. Капитан последовал за ним…

Высадив из коляски Сантино, игравший роль корзиночника Альберто приказал извозчику гнать к старой площади с фонтаном. Он имел полное право приказывать, поскольку в тайном сообществе уголовников Генуи считался немалой шишкой – под его началом ходили больше двух десятков головорезов.

У запасливого возчика нашлась припрятанная на всякий случай шляпа, и Альберто имел ее. Когда коляска остановилась на краю площади, он привстал и начал разглядывать гуляющих, надеясь отыскать резвого молодца, сумевшего отбиться от его ребят в переулке. Жаль, что дело сорвалось! Всегда так бывает: если начинается неплохо, то потом идет наперекосяк, хотя и успели вовремя подставить чужаку своего извозчика.

Неожиданно появился Сантино: он тяжело дышал, к потному лбу прилипли мокрые волосы, лицо побледнело. Альберто раздраженно обернулся и кольнул его недобрым взглядом.

– Ты почему здесь?

– Он убил двоих ребят с причалов. – Сантино, жадно хватая ртом воздух, вытер ладонью мокрое лицо. – Остался один Адриано.

– Как убил? – зловещим шепотом спросил Альберто. Что за ересь плетет этот малый?

– Из пистолета, – выдохнул Сантино. – Адриано успел спрятаться в подворотне.

– Почему ты не остался с ним?

– Мы встретили Джанучи, и он просил передать вам… В общем, за русским идут Джанучи и Адриано.

– Погоди. – Альберто поглядел на подручного, как на человека, у которого внезапно помутился рассудок и тот не ведает, что болтает языком. – Ты о чем, приятель?

В его притворно ласковом тоне таилась такая же смертельная угроза, как в скрипучем треске гремучей змеи, готовой ужалить врага.

– Джанучи передал: этот парень – русский капитан!

Глаза Альберто полезли на лоб от удивления: вот это новость! Теперь многое понятно – ходили слухи, что у Гарибальди воевали русские волонтеры. Они сражались, как дьяволы, и презирали страх смерти. Не из них ли резвый молодец?

– Вон он! – сдавленным голосом сказал извозчик. Альберто оглянулся.

Русский разговаривал со старым шутом Карло, вечно таскавшим везде и всюду вшивого белого попугая. Уже не раз у Альберто возникало желание разбить скрипку старика ему об голову, а потом удавить музыканта на струне. Похоже, сегодня он наконец-то воплотит в жизнь маленькую мечту?

– Уходит, – заволновался Сантино.

– Он заметил меня, – зло процедил Альберто. – Ничего, Джанучи и Адриано его не упустят.

Но его подручные не успели: русский исчез. Карло убрал скрипку в футляр, зажал под мышкой попугая и тоже скрылся за углом.

– Дьявол! – Альберто в раздражении пристукнул кулаком по крылу коляски и обернулся к извозчику. – Трогай! Попробуем вытрясти душу из пиликалки. Знаешь, где он живет?

Извозчик кивнул и хлестнул лошаденку по крупу. Где обитал Карло, ему известно, но не поздно ли будет вытрясать душу из скрипача? Впрочем, пусть об этом болит голова у Альберто…

Проводив фургон Пьетро, довольный удачным днем Карло отправился к лавочнику, купил провизии на неделю вперед и, прижимая к груди объемистый сверток, поплелся домой. Он чувствовал себя усталым, но счастливым – в кармане позвякивали два золотых и целая горсть мелких монет. На эти деньги можно прожить два-три месяца и даже купите новую куртку и башмаки. Вечером он сварит мясную похлебку и выпьет стаканчик-другой винца. Конечно, неудобно ташить футляр со скрипкой, пакет с провизией и беспокойную птицу, однако почти в каждой бочке меда случается своя ложка дегтя.

Карло открыл дверь жилища, очень похожего на комнату Пьетро, осторожно спустился по трем щербатым ступенькам и хотел зажечь свечу, как вдруг почувствовал на своей шее чужие жесткие пальцы. Скрипача встряхнули, и знакомый, чуть хрипловатый голос шепнул на ухо:

– Не дергайся, пиликалка! – Под лопаткой кольнуло, и старик понял: одно неверное движение – и его проткнут стилетом.

С легким шипением разгорелась спичка, затеплился трепещущий огонек свечи, и Карло увидел сидевшего за столом Альберто – одного из главарей портовых головорезов.

– Садись. – Альберто ногой подвинул скрипачу колченогий табурет. – Надо поговорить.

Старика подтолкнули к столу. Попугай вырвался из его рук, с недовольным криком взлетел и тут же забился на балку под потолком, словно чувствуя опасность, грозившую и ему, и хозяину.

Карло обернулся. За его спиной стоял Джанучи, гораздый на дурные выходки и злые издевательства. Он вырвал у скрипача футляр с инструментом и бросил в угол. Услышав жалобный стон скрипки, старик вздрогнул.

– Что тут у тебя? – Другой бандит взял у него сверток и выташич бутыль вина. Альберто забрал ее, выдернул зубами пробку, глотнул и пустил по кругу.

– Садись. – Альберто набил табаком короткую трубку и прикурил от свечи. – Куда ты дел своего приятеля?

– Я не понимаю. – Карло попытался изобразить недоумение, но почувствовал, что лицо исказила гримаса страха.

– Ты разбогател? – Альберто переворошил вываленное на стол содержимое пакета и с ехидным смешком ткнул старика мундштуком трубки под ребра. – Послушай, я уважаю старость, но упрямство всегда выводит меня из себя. Ты помог уйти от нас чужому. Этот человек иностранец, а мы все итальянцы! И ты тоже, старый осел! Куда ты денешься из Генуи? Тебе жить с нами. Говори, куда ты его спрятал?

Карло сцепил пальцы и молчал, все еще надеясь, что бандиты отвяжутся. По знаку главаря Джанучи взял футляр, вытащил скрипку и, держа ее за гриф, подошел к старику.

– Хочешь, это полено разобьют о твою голову, – пригрозил Альберто. – А потом я удавлю тебя на струне. Ну?!

– Я не знаю, о чем ты говоришь… – начал скрипач, но страшный удар по голове заставил его замолчать и свалил с табурета. В лицо старика выплеснули остатки вина, и оно стекало ему за воротник, смешиваясь с кровью, сочившейся из порезов и царапин: Джанучи надел скрипку на шею Карло, пробив обе деки головой старика. Подскочил Альберто, ловко выдернул струну и петлей накинул ее на горло скрипача.

– Где он? Клянусь преисподней: ты скажешь или я удавлю тебя, проклятый шут! А потом примусь за твоего дружка Пьетро и его глухую бабу.

– Не надо, – простонал Карло, презирая себя за слабость. – Он в больнице Святого Себастьяна.

– Смотри, если солгал! Тогда тебе гореть в аду! – Альберто рассмеялся и резко затянул петлю…

Через несколько секунд все было кончено. Бандиты обшарили карманы скрипача, забрали деньги и ушли, оставив тело Карло в луже крови и вина, с разбитой скрипкой на шее. Сидевший на балке попугай настороженно косил глазом на людей внизу, но слетать побоялся. Уходя, один из бандитов задул свечу – пожар не входил в планы Альберто. Попугай притих в темноте: он еще не знал, что уже лишился старого, доброго хозяина…

Мирадора раздражали задержки – они так и не выехали из Генуи. Старик вдруг почувствовал себя плохо, и пришлось остановиться в гостинице: на этом настоял Роберт, не пожелавший подвергать риску жизнь пленника. Он постоянно подчеркивал, что слепец принадлежит ему и он должен заботиться о нем.

Договорились выехать утром. Конечно, если старик будет чувствовать себя нормально. Поздно вечером Мирадора вызвали из номера. Спустившись в вестибюль, он увидел Альберто.

– В чем дело? – поинтересовался Мирадор. – Вы принесли голову и хотите получить обещанные деньги?

– Нет, синьор. – Бандит немного замялся. – Вам придется подождать до утра.

– Вот как? – протянул Мирадор и сразу вспомнил, что Роберту много раз говорили о смерти незнакомца с набережной, но тот неизменно оказывался жив. – В чем дело?

– Ему удалось спрятаться в больнице Святого Себастьяна. Это в пригороде. Мои парни уже отправились туда. На этот раз он не уйдет.

– Не хотелось бы разочароваться в ваших людях, – холодно заметил Мирадор. – Кончайте с ним, Альберто, и приходите за наградой.

Не прошаясь, он повернулся и поднялся в номер. Роберт сидел у стола со стаканом вина в руке. В смежной комнате неподвижно лежал на кровати слепой старик, до подбородка укрытый черным плащом. Свободную правую руку Роберт спрятал под столом, и Мирадор понял, что в ней пистолет.

«Не доверяет, – подумал он, усаживаясь напротив. – Несколько странный господин: зачем ему непременно нужна голова того человека? Чтобы убедиться раз и навсегда, что он мертв?»

– Какие новости? – Роберт отставил стакан.

– С ним покончат утром, – сразу поняв, о чем речь, ответил Мирадор. – Жаль, что мы задержались. К рассвету уже были бы на месте, а во второй половине дня отправились бы дальше.

Роберт скептически скривил губы, то ли выражая сомнение, что утром принесут голову его врага, то ли что до рассвета они могли быть на месте.

– «Благословение» еще в порту, – тяжело роняя слова, сказал он. – Я не намерен рисковать пленником из-за нерасторопности местных бандитов.

– Все нормально, – как можно увереннее заявил Мирадор. – С ним разберутся, а у нас свои дела. Как только старик сможет ехать, мы не задержимся ни на минуту…

Глава 10

Пьетро вежливо взял Кутергина под руку и повел по кипарисовой аллее, стараясь держаться в густой тени деревьев. Флигель отстоял от двухэтажного дома довольно далеко, и пришлось отмерить ногами не меньше полутора сотен сажен. Но к удивлению Федора Андреевича, его проводник миновал флигель, освещенный двумя яркими фонарями, и направился по вымощенной каменными плитками дорожке к невзрачному приземистому строению. Однако вопросов капитан задавать не стал – полная опасных приключений кочевая жизнь, которую он вел в последние месяцы, ясно показала: если хочешь остаться в живых, часто приходится делать совершенно не то, что принято или удобно.

Пьетро стукнул в окно и назвался. За занавеской мелькнула тень, и тяжелая дверь приоткрылась.

– Это ты? – спросили из полумрака.

– Я, я, – подтвердил проводник. – Со мной еще один человек. Ему нужно пристанище до утра.

– Заходите. – Дверь открылась шире, и гости по одному проскользнули в полутемный коридор, пропахший лекарствами и чем-то сладковато-тошнотворным. Через секунду Федор Андреевич понял: трупный запах! Куда еще занесла его нелегкая?

Тем временем хозяин закрыл дверь на засов и провел их в большую комнату с длинным широким столом и такими же лавками. Он вывернул фитиль в лампе и стало светлее. Капитан увидел перед собой маленького, вертлявого человечка с густой шапкой сильно поседевших волос. Огромный крючковатый нос, рот сатира, косматые брови и горящие безумным огнем глаза вкупе с гримасами делали его удивительно похожим на чертика из сказок. Наверное, не одна набожная матрона, встретив его в сумерках, испытала суеверный ужас и поутру бежала в храм: исповедаться и замаливать грехи.

Однако маленький человечек оказался отнюдь не безумным. Еще раз выслушав просьбу Пьетро приютить синьора до утра, он выразительно поглядел на приятеля, и тот сунул ему в ладонь золотой. Хозяин ловко подбросил его, поймал, попробовал на зуб и сунул в карман засаленного жилета.

– Мефисто, – представился он и протянул Федору Андреевичу грязную руку. – Так меня прозвали, синьор. Не удивляйтесь, что я беру золото за одну ночь в столь странной гостинице.

Мефисто весело засмеялся, показав длинные прокуренные зубы, и достал из-под лавки большую бутыль с вином. Торжественно водрузив ее на стол, он метнулся к отгороженному занавеской углу и вынес оттуда стаканы.

– Прошу. – Мефисто театральным жестом пригласил к столу. – Не осуждайте, синьор иностранец, все могильщики немного философы, а я еще и сатир!

– Мне чуть-чуть, – предупредил Пьетро. – Хочу успеть домой и немного поспать до утра.

– Простите, уважаемый Мефисто. – Кутергин поднял стакан. – Могу я спросить вас…

– Можете, – перебил хозяин и одним махом влил в себя содержимое стакана. – Хотите спросить, почему я решил, что вы иностранец? По одежде, а вы подтвердили мою догадку своим выговором. Почему могильщик? Видите ли, синьор, больные иногда умирают. Да, синьор, там мертвецкая. – Он показал на неприметную, крепко сколоченную дверь в углу. – А золото я взял потому, что прятаться рядом с мертвецами живых могут заставить лишь чрезвычайные обстоятельства и большая опасность. Оставаясь с вами, синьор, я тоже рискую шкурой, а этот нелегкий труд следует хорошо оплачивать. Чин-чин!

Он снова наполнил свой стакан. Капитан рассмеялся– положительно, Мефисто ему нравился.

– Доктора возьмут значительно дороже. – Хозяин опять метнулся за занавеску и принес тарелку с зеленью и фруктами. – Угощайтесь.

– Доктора? – недоумевающе переспросил Федор Андреевич.

– Эскулапы, если желаете, – шутовски раскланялся Мефисто. – Они могут поместить вас в наш уютный флигелек и считать тяжелым случаем полной потери памяти. Вы удивлены? Не удивляйтесь, мой добрый господин, здесь дом умалишенных. Не хотите заглянуть в мертвецкую?

Он испытующе поглядел на гостя, и капитан понял: хозяин развлекается, не имея сил отказаться от привычки задевать любого из гостей, кроме, пожалуй, меланхолично-невозмутимого молчуна Пьетро, на котором давно и безрезультатно испробованы все шутки, сюрпризы и проказы. Можно только представить, каково приходился докторам и родственникам покойных, если сторож морга невзлюбил их с первого взгляда.

– Или вы боитесь, синьор? – вкрадчиво продолжал Мефисто. – По вашему виду этого никак не скажешь: ведь вы сидите за столом, на который ставят гробы, а на лавки кладут покойничков. Ха-ха-ха!

– Перестань, – скучно зевнул Пьетро.

– Это почему? – Мефисто поднял косматые брови. – Я же вижу, синьору интересно.

– Пойдемте посмотрим ваши владения. – Кутергин встал.

– Ну-ну, – усмехнулся хозяин и засеменил впереди к таинственной двери, что-то бормоча под нос о Стиксе и о реке мертвых.

Щелкнул отодвинутый засов, распахнулась тяжелая, сколоченная из толстенных досок дверь, и капитан увидел уходящие вниз ступени. Дальше лестница тонула в темноте, из которой тянуло сырым холодом. На маленькой площадке за дверью стояли какие-то палки и бруски со свернутой парусиной.

– Носилки, – подмигнул Мефисто. – Бывает, покойничков тяжеловато одному тащить наверх на горбу.

Он взял фонарь и начал спускаться. Капитан последовал за ним. Внизу, в низком холодном подвале, стояло несколько пустых столов, а у стены виднелось сооружение, напоминавшее нары в казармах

– Где же ваши, э-э… подопечные? – Федор Андреевич огляделся.

– Нет, ты не убийца, – Мефисто поднял фонарь и заглянул в лицо Кутергина, – и не доктор, а покойников все равно не боишься. Кто же ты? Погоди не отвечай, я хочу сам догадаться! Ага, синьор – военный и бывал в сражениях? Так?

Капитан согласно кивнул. Хозяин мертвецкой довольно рассмеялся и повел его наверх, сообщив, что, на счастье гостя, покойницкая пуста. Пьетро, наизусть знавший все привычки Мефисто, уже топтался у дверей и, как только они вышли из подвала, попрощался, пообещав приехать утром вместе с Карло.

– Располагайтесь. – Мефисто закрыл дверь за приятелем и указал на одну из лавок. – Других постелей нет.

– Благодарю. – Федор Андреевич сунул саквояж под голову, рядом, с ним положил заряженный пистолет, накрылся сюртуком и лег. Наблюдавший за его приготовлениями ко сну Мефисто допил вино и задул лампу.

Ложе было жестким и неудобным, но Кутергин настолько устал, что почти сразу провалился в сон. Однако выспаться не удалось. После полуночи в дверь громко и настойчиво постучали. Капитан настороженно поднял голову и взвел курки пистолета – кто это? Неужели вернулся Пьетро? Но зачем?

Проснулся Мефисто, шепотом велел гостю лежать и молчать. Чиркнула спичка, затеплился маленький огонек на конце фитиля лампы. Уродливая тень поползла следом за сторожем морга к двери.

– Кто там? Неужели нельзя подождать до утра? – Похоже, Мефисто готовился затеять скандал, лишь бы не открывать двери. Ему что-то ответили, и сторож немного сбавил тон: – А-а. это вы, доктор. Погодите, я только оденусь.

Он на цыпочках вернулся и знаками показал гостю, чтобы тот спрятался за занавеской. Кутергин сграбастал вещи в охапку и кинулся в угол. За занавеской стояли колченогий умывальник, небольшой шкафчик и висели на гвозде несколько кожаных фартуков, покрытых бурыми пятнами засохшей крови. Однако сейчас не до брезгливости.

Мефисто отодвинул засов, и дверь распахнулась настежь. Маленький насмешник и философ отлетел к стене как перышко, – в комнату ворвались несколько человек с фонарями и пистолетами в руках. Капитан понял: нежданные посетители мертвецкой пришли по его душу, а тонкая занавеска – плохая защита, если душа не хочет расстаться с бренным телом. Душа явно этого не хотела, и Кутергин решил прорваться к окну и выскочить в парк: раздумывать и гадать, как бандиты сумели отыскать его убежище, не оставалось времени.

Капитан резко отдернул занавеску и выстрелил в окно. Стекло разлетелось вдребезги, но в ответ тоже ударили выстрелы и раздались яростные крики. По счастью, Федора Андреевича не задели, но путь к окну успел перекрыть детина с толстой шеей и сломанными ушами профессионального борца. Наклонив круглую голову, он широко раскинул руки, и капитану пришлось из второго ствола выстрелить ему прямо в лицо, чтобы освободить себе дорогу.

Однако в эту ночь удача отвернулась от Кутергина. Сзади толкнули в спину, и пуля, лишь слегка опалив волосы, не задела гиганта. Взревев, он вцепился в русского, сграбастал его сюртук, саквояж и добирался до руки с пистолетом, чтобы сломать ее, как сухую ветку. Чудом капитану удалось оттолкнуть детину, но тот лишь пошатнулся и вновь выбросил вперед мясистую лапу со скрюченными пальцами. Нырнув под нее, русский метнулся в другую сторону: к окну ему явно не пробиться, к выходу тоже. Нападавшие учли свои прежние ошибки и теперь твердо намеревались получить в качестве почетного и желанного трофея жизнь синьора иностранца. То, что сам он не имел ни малейшего желания расстаться с этой жизнью, их совершенно не трогало. Наоборот, они делали решительно все, дабы добиться своего – нападавших было не два и не три, как днем, а почти с десяток.

Как ни странно, это обстоятельство играло на руку Федору Андреевичу: бандиты просто мешали друг другу. Капитан понял, что единственное место, где он сейчас может спрятаться от удавки или пули, – подвал мертвецкой! Кажется, Мефисто не закрыл его на засов после экскурсии, устроенной для гостя? Но есть ли замок с другой стороны двери?

Кутергин успел первым, на долю секунды опередив бандитов. Рванул за ручку двери – хвала всем богам она оказалась открыта. Иногда чужие причуды совершенно неожиданным образом способны помочь попавшим в беду. Капитан захлопнул дверь за собой, навалился всем телом, чтобы ее не открыли с той стороны и уперся ногами в край лестницы. Он не думал, что, возможно, сам лезет в ловушку, из которой нет выхода: в данный момент все пересиливал инстинкт самосохранения.

Федор Андреевич раскинул руки, чтобы упереться ладонями еще и в стены, и наткнулся пальцами на грубую холстину свернутых носилок; тут же мелькнула мысль: а что, если попробовать использовать их как подпорки? С этой стороны двери нет ни задвижки, ни крюка: покойники не вылезают из подвалов мертвецких. Конечно, здесь темно, как до сотворения мира, и он мог просто не заметить запоров, но искать их нет времени. Схватив носилки, он подсунул один их конец под дверную ручку, а другим – упер в выступ стены. Торопливо вогнал рядом еще одни носилки и толстый брусок. Хорошо, что дверь открывалась внутрь подвала, а не наружу. Иначе он просто не выдержал бы состязания в силе с похожим на борца детиной: тот шутя выбьет любую дверь.

С той стороны приглушенно бухнул выстрел, и в дверь подвала словно трахнули молотом, однако пуля не прошила мореное дерево. Это вызвало взрыв яростных криков бандитов. Капитан услышал, как щелкнул задвинутый засов и кто-то сказал:

– Куда он денется? Там нет даже окон. Кончайте палить! Идите за инструментом!

– Ты, мозгляк! Где топор? – Наверное, добрались до Мефисто, на свою беду приютившего русского.

– Живей, живей! – подгонял властный голос. – Брось этого урода! Или вы собираетесь копаться до утра?

Капитан невольно вздрогнул – в подвале нет окон. Когда они с Мефисто спускались в мертвецкую, он даже не подумал обратить внимание на подобные детали: кто же знал, что несколько часов спустя придется очутиться в мрачном подземелье в роли живого трупа? Итак, чем он располагает? Совершенно бесполезный пистолет – зарядить его нечем, все припасы остались в саквояже, который теперь у громилы со сломанными ушами. Ах, как все неудачно, ведь в саквояже остались его бумаги и кожаный кисет с золотом Али-Резы!

Ладно, благо, он в брюках, сапогах, рубашке и жилете. В жилетном кармашке спрятаны пять золотых, завернутых в тряпочку, – так, на всякий случай, – коробок спичек и несколько сигар.

«По крайней мере, можно покурить». Федор Андреевич невесело усмехнулся и чиркнул спичкой по стене. В неверном, колеблющемся свете он ступил на лестницу, ведущую в подвал.

Внизу за время его отсутствия ничего не изменилось: те же нары у стены, те же столы и тот же тяжелый дух. Но некогда брезгливо морщить нос. Капитан зажигал спичку за спичкой и шарил руками по стенам, но не находил даже дырок в плотной каменной кладке. Однако должна же быть вентиляция? Иначе здесь уже через несколько дней не продохнешь от трупного запаха!

Наверху послышались удары – бандиты ломали дверь подвала. Долго ли выдержат доски мощные атаки топора и лома? Наверняка инструменты вручили головорезу со сломанными ушами: бухало, как из пушки.

Кутергин пересчитал оставшиеся спички и сразу отложил пяток на непредвиденный случай. Теперь он мог сжечь всего четыре, и если не отыщет выхода, останется лишь подняться наверх и принять последний бой. Было бы с кем, а то с портовыми бандюгами!

Федор Андреевич горько усмехнулся и полез на нары, чтобы осмотреть скрытый ими участок стены. Дверь наверху стонала и трещала, однако пока держалась. От какой же малости иногда зависит жизнь человека! Сейчас она зависела от добросовестности неизвестного плотника, сколотившего дверь подвала мертвецкой.

Кутергин забрался на самый верхний ярус нар, чиркнул спичкой и не поверил глазам – прямо перед ним темнела забранная решеткой квадратная ниша. Неужели перед ним вентиляционное отверстие и открывается путь к спасению? Но решетка! Капитан поднес спичку ближе к нише, и огонек потух, будто на него дунули из темноты. Чертыхнувшись с досады, русский уцепился за решетку обеими руками и что было сил рванул, напрягшись до ломоты в позвоночнике. Вмурованные в стену ржавые железные прутья больно впились в пальцы. Еще одно усилие, и раздался хруст: часть решетки вывалилась. Федор Андреевич лихорадочно ощупал образовавшееся отверстие и понял – не пролезть! Тогда он начал отгибать оставшиеся прутья. Удары молотом наверху отдавались в ушах, заставляли торопиться. Наконец, дыра расширилась, и можно протиснуться. Чиркнув еще одной спичкой, он прикрыл ее пламя ладонью и посветил внутрь ниши. Да, это вентиляционное отверстие: квадратное в подвале, дальше оно имело круглое сечение и изгибалось коленом, но другого пути на поверхность все равно не оставалось. Капитан лег на спину и, весь извиваясь как червяк, втянулся в сырую темноту.

Лишь только он скрылся, дверь подвала рухнула. Освещая путь фонарями, по лестнице торопливо скатились несколько бандитов. Увидев пустые столы и нары, они разразились проклятьями и начали заглядывать во все закоулки, решив, что их жертва, не помня себя от страха, забилась в темный угол…

Самым трудным оказалось преодолеть колено вентиляционной трубы. Федор Андреевич вытянул руки и, буквально по вершку, стал подтягиваться, одновременно складываясь пополам и продвигая руки все выше и выше. Наконец, его пальцы нащупали деревянную опалубку, прикрытую крышкой-домиком, как в скворечнике. Не долго думая, он выбил ее головой и выскочил из трубы, как пробка из бутылки. Оглядевшись, увидел, что оказался между флигелем и мертвецкой. В стороне тяжело переступали копытами запряженные в коляску кони. Между кустов парка мелькали неясные тени.

Капитан осторожно двинулся вдоль стены к лошадям. Но неожиданно в лицо ему ударил яркий луч света и раздался торжествующий вопль:

– Вот он!..

Увидев из окна толстую лозу дикого винограда и узенький карниз, Лючия словно заболела – днем и ночью ее преследовало одно и то же видение: вот она перелезает через подоконник, вцепляется в раму, делает пару шагов по карнизу, хватается за виноградную лозу и начинает спускаться. Перед рассветом она часто пробуждалась оттого, что сердце замирало от страха высоты, а днем ее, как магнитом, тянуло к распахнутому окну и стоило большого труда заставить себя не высовываться, хотя так и подмывало еще раз поточнее измерить глазами расстояние и мысленно пройти первый отрезок пути к желанной свободе.

Что делать потом? Девушке не раз приходило в голову, что неплохо бы попытаться выяснить, где она находится, но как это сделать? Сторожа ничего не скажут пленнице, а больше спросить не у кого. Робкие надежды на Титто – все-таки он итальянец – не оправдались: южанин оказался ничуть не лучше, чем болтавшие между собой на французском бандиты. Оставалось одно – незаметно припрятать несколько кусочков хлеба, насушить из них сухари, дождаться ночи потемнее, связать из простыней страховочную веревку, поскольку лоза ненадежна, обмануть бдительность сторожей и бежать.

В любом случае, была уверена Лючия, она все еще находится в Северной Италии. Да и Мирадор, вместе с которым появился Титто, собирался отправиться на несколько дней в Геную. Раз так, то главное – выбраться из дома и оказаться на свободе. Местность здесь густонаселенная, в первой же деревне она узнает, где очутилась, и попросит помощи. Если вдруг, паче чаяния, тут не слышали имени ее дяди, всегда можно обратиться к полицейскому, жандарму или, на худой конец, к сельскому старосте. Они не откажут попавшей в беду несчастной пансионерке.

Все это хорошо, даже прекрасно, однако самое трудное – не спуститься по веревке из окна и даже не узнать, где ты находишься, а обмануть сторожей! Как назло, здесь нет заветного шкафа и нельзя подслушать похитителей; лишь иногда удавалось уловить обрывки разговоров Шарля с Бенито-Эммануэлем, когда они излишне громко беседовали под дверями или под окнами комнаты. Правда, такое случалось редко. С Титто они почти не общались, хотя вместе садились за стол и по вечерам играли в карты. Судя по всему, южанин им чужой, хотя французы и не проявляли к нему открытой неприязни или пренебрежения.

Внезапно решиться на побег Лючию вынудил один подслушанный ею разговор.

Рядом с комнатой пленницы находилась гостиная-холл, где ее сторожа каждый вечер азартно резались в карты. Во время игры они прикладывались к бутылке и вскоре начинали говорить громче обычного. Тогда девушка ложилась на пол и приникала ухом к щели под дверью,

В тот вечер все шло как обычно: после ужина дверь комнаты пленницы тщательно заперли, и бандиты устроились в гостиной, настежь распахнув там окна. Сначала они ужинали, потом сели играть в карты. Лючия легла на пол у двери и стала слушать.

– Сегодня твоя очередь караулить ее ночью, – долетел до нее голос толстяка.

– Не надо напоминать, я пока не рамолик [[10]], – раздраженно откликнулся Шарль.

– Не злись, – хохотнул Эммануэль. – Лучше бы караулить в постели, вместе с ней конечно. Девка чудо как хороша. Грудь Дианы-охотницы, глаза испуганной лани, лебединая шея, тонкая талия и роскошные бедра.

Лючия краснела и бледнела. А толстяк, сладострастно причмокивая, начал говорить такие веши, что у девушки перехватило дыхание от гнева и возмущения.

– Мы играем козыри трефы, синьор! – прервал поток сальностей голос Титто.

– Простите, заболтался, – начал оправдываться Эммануэль. – Но ведь никто из вас не отказался бы! Разве не так?

– Только не языком, как ты, – буркнул Шарль.

– Пока не остается ничего другого, – вздохнул толстяк. – Девка неприкосновенна, как священная корова индусов. А потом увидим.

– Женщины всегда приносят одни неприятности. – философски заметил Титто. – Играем черви?

– Играем, – согласился Эммануэль.

– Долго нам еще здесь торчать? – раздраженно поинтересовался Шарль.

– Утром приедет Мирадор. – ответил толстяк. – И мы отправимся дальше. А ты лучше приглядывай за нашей пташкой.

– Куда она денется? – огрызнулся Шарль. – Все двери заперты! И не забывай: третий этаж! Вряд ли она хочет покончить жизнь самоубийством.

– Церковь этого не прощает, – подтвердил Титто. – Души самоубийц прямиком отправляются в ад!

– Тем не менее, – не сдавался Эммануэль.

– Хорошо! – Шарль явно был раздражен.

Послышался звук отодвигаемого кресла, затем тяжелые шаги. Лючия моментально вскочила и отбежала к кровати. Шаги стихли у двери ее комнаты, потом заскрежетал ключ в замке и голос Шарля спросил:

– К вам можно войти?

– Я готовлюсь ко сну, – холодно ответила Лючия. – Потрудитесь оставить меня в покое.

– Спокойной ночи, – буркнул бандит. Не открывая дверь, он вновь запер ее, вернулся в гостиную и занял свое место за карточным столом. – Я буду проверять нашу пташку каждый час.

– Она выцарапает тебе глаза, – засмеялся толстяк.

– Не выцарапает, – меланхолично заметил южанин. – Ваша очередь сдавать, синьор Бенито.

Девушка села, обхватив колени руками, и закусила губу: что делать? Утром приедет загадочный Мирадор, и бандиты собираются увезти ее еще дальше, но куда? И тут решение пришло само собой – надо бежать этой же ночью! Не теряя драгоценного времени, она вскочила и принялась за дело. Стянула с кровати простыню, разорвала ее на полосы и связала крепкими узлами. Веревка получилась не слишком длинной, но может быть, ее хватит, чтобы спуститься хотя бы до второго этажа?

Кажется, Шарль обещал проверять ее каждый час? Наверное, стоит дождаться следующей проверки и лишь после этого действовать. Не раздеваясь она легла на голый матрас, укрылась до подбородка одеялом и начала жарко молиться Пресвятой Деве, прося сохранить и спасти ее. Время тянулось медленно, из гостиной доносились возгласы бандитов, продолжавших карточную игру. Часов у Лючии не было, и оставалось лишь набраться терпения и ждать, ждать…

Наконец, раздались шаги и стук в дверь. Голос Шарля громко звучал в тишине:

– Вы спите, дитя мое?

Его слова вызвали взрыв смеха у оставшихся в гостиной. Лючия повыше натянула одеяло – вдруг бандит вздумает войти в комнату? – и ответила:

– Оставьте меня впокое!

Шарль хмыкнул и ушел. Девушка тут же встала и на цыпочках прокралась к двери. Кажется, ее сторожа продолжают игру? Тем лучше!

Она тихонько открыла окно, привязала к бронзовой ручке рамы сделанную из простыни веревку, перелезла через подоконник и встала на узенький карниз. Еще не успев сделать и шага, Лючия почувствовала, как горло сжали спазмы страха и как замерло сердце: одно дело – смотреть из комнаты во двор и мысленно совершать побег, и совсем другое – стоять на узеньком карнизе на краю зловещей темной пустоты. Но есть ли путь к отступлению? И куда он приведет ее – к новым страданиям?

Лючия крепко ухватилась за спасительную веревку и медленно двинулась к плетям дикого винограда, стараясь не смотреть вниз, чтобы не закружилась голова. Помертвевшими губами шепча молитвы, девушка уговаривала себя не бояться: дева Мария всегда слышит просьбы несчастных и не оставит в беде! Только бы ничего не заподозрили бандиты, устроившиеся в гостиной, – ее окна совсем рядом и отчетливо слышны голоса толстяка и Шарля; Титто, по своему обыкновению, больше отмалчивался.

Показалось, что прошла целая вечность, пока она шла по карнизу, но, наконец, ей удалось дотянуться до толстой и прочной лозы. Не выпуская веревку, девушка ухватилась за виноградную плеть и застыла с раскинутыми в стороны руками: ее расчет оказался неверным – веревки из простыни не хватило даже для того, чтобы добраться до конца карниза!

Разжать пальцы было мучительно трудно и страшно, но Лючия заставила себя сделать это. Теперь путь назад полностью отрезан. Девушка стиснула губы и, преодолев страх, вцепилась в лозу. И та не обманула ее: под листьями скрывалась решетка из тонких реек, а это значительно облегчало спуск во двор. Сдерживая нетерпеливое желание поскорее ощутить под ногами твердую почву, Лючия начала осторожно спускаться и вдруг увидела, как квадрат света, падавшего из окна гостиной, закрыла черная тень Девушка испуганно сжалась и подняла глаза: у окна стоял Титто. Заметит он ее или нет?

– Господи, сделай так, чтобы он меня не увидел, – прошептала Лючия.

Южанин дососал дешевую сигару, щелчком отправил окурок во двор и отошел от окна. Беглянка облегченно, перевела дух.

Теперь скорее вниз. Как она сейчас была благодарна монахиням, заставлявшим пансионерок заниматься физическими упражнениями: спуск занял у нее считанные минуты. Прижавшись спиной к стене дома, девушка осмотрелась – вокруг темнота и ни одного огонька. В какую сторону бежать? Помнится, она удивилась, не заметив ограды вокруг дома, но потом поняла, что ее заменяли густые кусты, усеянные длинными колючками: вон они, совсем рядом. Наверное, первым делом нужно преодолеть это препятствие? Не искать же ворота: наверняка они закрыты, а если около них кого-нибудь встретишь, тогда…

Забравшись в кусты, Лючия поняла, как она заблуждалась – решетка из кованых прутьев просто пряталась среди листвы. Платье уже разорвалось во многих местах, руки и тело расцарапаны до крови, но главное – уходило драгоценное время! Наконец, девушка с превеликим трудом протиснулась между прутьями и продралась через кустарник с той стороны ограды. Впереди простирался темный пустырь. Лючия помнила, что за ним она видела из окна не то рощу, не то лес: явно нечего искать в той стороне жилье. Спотыкаясь и падая, натыкаясь в темноте на камни и всякий хлам, она добежала вдоль изгороди до угла и увидела дорогу. Слева стоял дом, из окна которого она спустилась. От него начиналась кривая улочка, скудно освещенная редкими фонарями. Над крышами домов угадывался шпиль храма. С правой стороны дорога убегала в поле, а за ним виднелась россыпь огней другого селения. Что там: город, деревня, поселок рыбаков?

Лючия вышла на дорогу и остановилась в раздумье: очень соблазнительно кинуться налево, но ведь бандиты, когда обнаружат побег, в первую очередь начнут искать ее в городке. Итак, она идет направо – туда, где призывно мерцают огни далекого селения. Если услышит топот погони, легче укрыться в поле или среди деревьев, чем посреди ночи стучаться в двери спящих горожан.

Не обращая внимания на боль в расцарапанных пуках и ногах, она подобрала юбки, упрямо встряхнула рассыпавшимися волосами и зашагала по пыльной дороге навстречу Судьбе, уже поджидавшей ее с лукавой усмешкой на устах…

– Вот он!

Яркий луч света на секунду ослепил Федора Андреевича. Крепко зажмурившись, чтобы восстановить зрение, он метнулся в сторону и открыл глаза. Его противник, с фонарем в одной руке и длинным кинжалом в другой, орал во все горло, скликая дружков. Размахивая фонарем и угрожая кинжалом, он заставил Кутергина отступить к стене. Федор Андреевич выдернул из-за пояса разряженный пистолет и бросил его в лицо бандиту. Тот опешил от неожиданности и отшатнулся. Этого оказалось достаточно: капитан резко ударил носком сапога по его локтю и выбил кинжал. Фонарь бандит выронил сам и взвыл, согнувшись, от дикой боли.

Кутергин подхватил кинжал и кинулся к коляске, одним взмахом перерезал постромки и вскочил на лошадь. Из мертвецкой вываливались бандиты с фонарями, стукнул пистолетный выстрел, и Кутергин не стал ждать второго: он огрел лошадь по крупу рукоятью кинжала, и та рванула по аллее. Русский вцепился в поводья: куда несет проклятую животину, там же море! Надо сворачивать, ну же, ну!

С большим трудом ему удалось заставить норовистую лошадку замедлить бег, но сворачивать она не желала: приученная ходить в упряжи, кобыла брыкалась, вставала на дыбы и вертелась на месте, пытаясь скинуть наездника. Этого еще только не хватало! По кипарисовой аллее во весь дух бежали бандиты, и впереди, как разъяренный вепрь, летел бугай со сломанными ушами: даже в ночном сумраке, смягченном светом луны. Кутергин сразу узнал похожего на борца гиганта. Встреча с ним не сулила ничего доброго: если он повиснет на узде лошади – пиши пропало!

Федор Андреевич несколько раз сильно стукнул кобылку между ушей, используя вместо стека клинок кинжала. Жаль ни в чем не повинное животное, помимо собственной воли оказавшееся среди кровавой схватки людей, но если не удастся подчинить его, прощайся с жизнью! И капитан безжалостно лупил лошаденку, повернув клинок плашмя. Эх, сейчас бы хлыст, да шпоры, а еще бы седло со стременами…

Неожиданно кобылка покорилась, почти перед самым носом бандитов послушно свернула и помчалась по широкой лужайке. Ломая кусты и затаптывая клумбы с пышными цветами, преследователи бросились наперерез.

– Стой, скотина! – орал похожий на борца гигант.

– Отрезайте его от дороги, – распоряжался кто-то невидимый в темноте. – Заходите справа!

Сам того не желая, он подсказал Кутергину, куда скакать. Капитан и так уже увидел, что там, куда он мчится, подобно зубам сказочного дракона, торчат высокие скалы. Наверное, больница располагалась на берегу небольшого залива, и выбраться из парка можно лишь по единственной дороге. Федор Андреевич ударил каблуками по бокам лошади, заставил ее вновь пересечь аллею и направился в объезд главного здания. К несчастью, кобылка никак не желала идти галопом, предпочитая привычную тряскую рысцу, а то и вообще норовила перейти на шаг, поэтому постоянно приходилось погонять ее.

На крыльце правого флигеля стояли несколько человек с фонарями и встревоженно всматривались в темноту. На всякий случай русский решил держаться от них подальше, но его окликнули:

– Эй, синьор! Что случилось? Кажется, стреляли?

– Где ворота? – вместо ответа спросил офицер.

– Прямо, – крикнули с крыльца. – Что случилось?

– Бандиты! – бросил Федор Андреевич, понукая лошадь идти быстрее.

– О Боже! – простонал пожилой мужчина с фонарем.

Кобылка вдруг сама пошла галопом, и капитан успел проскочить в распахнутые настежь ворота раньше, чем к ним подоспели бандиты. Теперь перед ним лежала узкая, мощенная камнем дорога, и он не задумываясь погнал лошадь по ней: все равно сворачивать некуда. Здесь было значительно темнее, чем в больничном парке. Свежий ветерок шелестел в густых кронах старых деревьев не пропускавших свет луны. Кутергин успел проскакать всего с полверсты, как позади послышались цокот копыт и тарахтенье колес: бандиты пустились в погоню? Капитан хотел немедленно убраться с торной дороги и поскакать прямиком через поля и рощи, но деревья на обочинах стояли столь близко друг к другу, а между ними росла такая плотная стена ежевичных кустов, что нечего было и думать пробиться через эти природные бастионы. Офицер оказался словно в зеленом туннеле: сзади бандиты, а впереди полная неизвестность.

– Ну, пошла, пошла! – погонял он лошадку.

Погоня приближалась, и Федор Андреевич вздохнул с облегчением, когда зеленый туннель закончился и показалась развилка. Одна дорога уходила направо и вела к скоплению огней, казавшихся издали роем разноцветных светлячков, а другая, петляя среди холмов, уползала в темноту и скрывалась в черной туче леса. Конечно, это не легендарные муромские леса, здесь люди живут густо, и за холмами непременно откроется либо городок, либо деревушка. Скопление огней – скорее всего Генуя, но стоит ли сейчас ехать туда? И капитан повернул налево, надеясь, что темнота поможет ему скрыться.

Надежды не оправдались: словно связанные с ним незримой нитью, бандиты, ни на секунду не задержавшись, свернули следом. Обернувшись, Кутергин с трудом разглядел коляску и нескольких верховых. Где преследователи взяли лошадей, неизвестно. Кавалеристы они оказались никудышные, зато стреляли метко: первая же выпущенная ими пуля просвистела совсем рядом. Выстрелы словно подстегнули лошаденку, и она понеслась, закусив удила, фыркая и громко ёкая селезенкой.

«Долго не выдержит, – понял Федор Андреевич. – дотянуть бы до леса».

Лес, казавшийся издали черной тучей, опустившейся на прогретую за день щедрым солнцем землю, оказался небольшой рощицей, а за ней, как и предполагал Кутергин, лежала деревушка: чистенькая, с белым храмом на маленькой площади и аккуратными домиками, крытыми черепицей. Она быстро осталась позади, и вновь по краям дороги потянулись поля и виноградники. Когда проскакали верст пятнадцать – за это время капитан несколько раз сворачивал, надеясь, что бандиты отстанут, – кобылка стала заметно сдавать. На ее морде и боках обильно выступила пена, дыхание стало хриплым, а селезенка уже не екала, а бухала в ребра. Погоня немедленно подтянулась ближе, и опять застучали выстрелы.

Вдруг Кутергин почувствовал, что лошадка под ним судорожно дернулась и начала оседать, заваливаясь на бок. Он едва успел соскочить, как кобылка рухнула, пятная дорожную пыль темными сгустками крови из ноздрей и пробитого пулей бока. Справа раскинулось поле, а слева взбирались по холму редко разбросанные домики. Капитан кинулся туда. Под ноги подвернулась тропинка, бежать стало легче, но преследователи дали по беглецу залп, и пули защелкали вокруг, выбивая искры из камней и поднимая фонтанчики пыли. Запнувшись, Федор Андреевич упал, снова вскочил и наткнулся на ограду. Перелез через нее и угодил в яму, почти доверху заваленную то ли ботвой, то ли выдернутыми из грядок сорняками. Куча пожухлой зелени спружинила и смягчила удар при падении. Неподалеку зашлась истошным лаем собака, ей ответила другая и, захлебываясь от ярости, что не может сорваться с цепи и кинуться на чужака, захрипела, налегая горлом на ошейник. Кутергин торопливо выбрался из ямы, и побежал дальше, и только тут заметил, что вгорячах потерял кинжал и теперь остался безоружным. Но не возвращаться же, да и что найдешь в темноте? Пришлось выворотить крепкую палку из плетня – все не с голыми руками.

Капитан решил поискать укрытия где-нибудь в садах или виноградниках позади деревни. Не может же охота за ним продолжаться вечно, когда-нибудь преследователи все-таки отстанут или потеряют его след? Они и так уже бросили коляску у подножия холма, и теперь за русским гнались только верховые и пешие бандиты. Однако всадникам пришлось туго среди изгородей, построек и садов. А тут еще пришла неожиданная помощь – дверь одного из домиков распахнулась, хозяин выскочил на крыльцо с ружьем в руках и пальнул в темноту. Цепные кобели начали бесноваться еще пуще.

– Луиджи! – На крыльце другого домика тоже появился мужчина с ружьем. – Это воры! Спускай собак!

Он кинулся отвязывать пса. Федор Андреевич не стал ждать, пока злобные лохматые сторожа окажутся на свободе – пусть лучше они покажут остроту своих клыков генуэзским бандитам. Кутергин заторопился прочь от селения, быстро пробрался через сады и очутился перед обрывом. Внизу все скрывала темнота, а вдалеке слабо мерцали огоньки двух деревень или городков, расположенных на некотором расстоянии друг от друга. Другого выхода не оставалось, и капитан смело начал спускаться с крутизны: ему ли бояться горушки после заоблачных вершин, заснеженных перевалов, головокружительных пропастей и узеньких тропок-карнизов над ними? Единственное, чего он опасался, так это топкого болота. Но авось Бог смилостивится.

Бог смилостивился. Кутергин удачно спустился с обрыва и оказался на краю поля, за которым призывно горели огни селения. Правее светились другие огоньки, но до них казалось дальше, и Федор Андреевич пошел налево. Главное, он больше не слышал звуков погони…

Рико бросил карты на стол, допил вино и поднялся:

– Пойду проведать нашу пташку.

– Давай, – зевнул Фиш. – А нам, пожалуй, пора спать. Время позднее, а завтра хлопотный день.

Титто начал убирать со стола пустые бутылки и грязные стаканы, а Шарль подошел к двери комнаты пленницы и постучал:

– Вы спите, мадемуазель?

– Не болтай на французском, – раскуривая от свечи сигару, лениво процедил Эммануэль.

– Вы спите? Отвечайте! – раздраженно повторил Рико на итальянском и грохнул кулаком по филенке. Не дождавшись ответа, он торопливо достал ключ, открыл замок и распахнул дверь. Пташка упорхнула: об этом красноречиво свидетельствовала привязанная к ручке окна веревка из простыни. Но, может быть, дело обстоит еще хуже?

Шарль подскочил к окну и свесился через подоконник – вдруг девчонка сорвалась и сейчас ее бездыханное тело валяется внизу? Высота приличная, и остаться в живых у нее просто нет шансов. Однако тела он не увидел.

– Фиш! Титто! – заорал Рико и, не дожидаясь, пока они прибегут, сам выскочил в коридор..

– Что? – Эммануэль спешил ему навстречу. Его лицо стало мучнисто-белым. – Что, черт тебя раздери?!

За ним шел Титто с пистолетом в руке. В отличие от нотариуса он выглядел абсолютно спокойным.

– Она бежала, – свистящим шепотом сообщил Шарль.

Фиш оттолкнул его и влетел в комнату Лючии. Так же, как и Рико, он выглянул во двор, зачем-то подергал привязанную к ручке рамы веревку из простыни и грязно выругался. Обернувшись, он уперся в приятеля потемневшими от гнева глазами:

– Ты упустил ее!

– Синьоры, – напомнил о себе Титто. – Девушка не могла далеко уйти. Надо спуститься во двор, все осмотреть и догнать ее.

– Да-да, вниз, скорее! – заторопился Эммануэль и на бегу зловеще прошипел: – Ты стал слишком часто промахиваться, Шарль!

– Не вали все на меня, – огрызнулся Рико.

Во дворе они тщательно осмотрели все закоулки, освещая их фонарем, захваченным предусмотрительным итальянцем. У нотариуса, как и у Шарля, все еще теплилась надежда, что девчонка сорвалась и расшиблась.

– Сюда! – Титто показал на сломанные ветви колючего кустарника, скрывавшего решетку изгороди. На шипах остались клочья темной ткани. – Она вылезла здесь.

– Этого нам только не хватало, – простонал Эммануэль, представив, как придется отчитываться перед невозмутимым, безжалостным Мирадором. А он приедет завтра утром или, самое позднее, днем.

– Прекрати ныть. – Рико презрительно сплюнул. – Куда ей бежать? Или в город, или в деревню за полем.

– Ладно. – Фиш решил взять бразды правления в свои руки. – Мы с Титто идем в город, а ты садись на лошадь и отправляйся в деревню. Живей!

– По дороге заглядывайте в канавы, – мрачно посоветовал итальянец.

Рико не ответил. Он распахнул двери конюшни, быстро заседлал жеребца и вывел его во двор. Когда Шарль уже вскочил в седло, Эммануэль предложил:

– Возьми пистолет.

– Лишнее, – отказался бандит и показал на торчавшие у него за поясом дубинку и кинжал. – Еще есть хлыст. Вы тоже поторапливайтесь!

Он ударил коня каблуками сапог и выехал за ворота, в душе негодуя на Фиша. Да, толстяк хитер и изворотлив, умеет находить неожиданные решения в сложных ситуациях, но до чего же он нерасторопен, когда необходимо быстро действовать. Хотя Эммануэль никогда не ставил жизнь на карту, предпочитая работать мозгами, а не кулаками, но сегодня и его мозги парализовал страх перед гневом Мирадора. Да и то – кто ожидал подобной прыти от сопливой пансионерки, воспитывавшейся в монастыре у чопорных святош? Сделать из простыни веревку, пройти по узенькому карнизу и спуститься, держась за плети дикого винограда! А потом преодолеть колючие кусты и решетку ограды. Видно, у девчонки отважная душа.

Размышляя, Шарль не забывал зорко посматривать по сторонам и, по совету многоопытного Титто, заглядывал в канавы. Насчет опыта итальянца у Рико не возникало сомнений: рыбак рыбака видит издалека. Один раз они на пари начали метать нож, и итальянец поразил француза виртуозным мастерством владения клинком. С таким действительно лучше не связываться – в нем чувствуется нечто первобытное, как у дикого зверя, выбравшегося в цивилизованный мир из пещеры. Подобного человека Шарль встречал до сей поры всего один раз: это был мрачный тип из-под Бордо, зарубивший троих топором без всякой на то причины или необходимости. Нет, об итальянце нельзя сказать, что он способен совершать бессмысленные зверства, но в нем ощущалась грозная скрытая сила, готовая в любой момент вырваться наружу.

– Дьявол тебя раздери! – Рико привстал на стременах и осмотрелся. Городишко остался позади, и теперь он ехал по дороге через поле.

Кругом кромешная темень, что тут увидишь? А ехать с фонарем – все равно что орать во все горло, предупреждая жертву о своем приближении. Если девка способна спуститься с третьего этажа, то долго ли ей перепрыгнуть канаву и залечь в жнивье? Остается уповать на неопытность пансионерки в подобных делах и на собственную удачливость. Но, может быть, она побежала в город, а он зря мотается в седле, отыскивая беглянку там, где ее нет?

Что будет, если девка не отыщется? – этот вопрос крайне интересовал Шарля. Эммануэль, придавая похищению большое значение, щедро давал взятки и жертвовал чужими жизнями, радовался, когда все удалось, а теперь? Вне сомнения, хитрый толстяк найдет козла отпущения, на которого свалит всю вину за побег пленницы. Кто же захочет отвечать за это сам? А кто станет козлом, догадаться несложно: старые приятельские отношения и все такое прочее для Фиша пустой звук. Он прислушивался лишь к звону монет или щелчку курка, когда ему собирались пустить пулю в лоб: в подобных случаях он моментально становился сговорчивым и соглашался на любые компромиссы.

Рико заметил неясную тень на обочине и пустил коня галопом. Приблизившись, он разочарованно хмыкнул и поехал дальше – это всего лишь высокий пень, оставшийся от сломанного ветром старого дерева. Издали в темноте его, конечно, можно принять за человеческую фигуру, но…

Мысленно он опять вернулся к обстоятельствам побега Лючии. Почему они, находясь почти рядом, ничего не услышали? Как ей удалось совершить такое, на что решится далеко не каждый крепкий мужчина? Эммануэль тоже хорош – сколько раз ему твердили о решетках на окнах. Ну хорошо, не хочешь поставить решетки, так хотя бы забей рамы гвоздями, как в первом доме. Или разреши ночевать в одной комнате с девкой. Однако Фиш заявил, что вылезать из окна третьего этажа на карниз – привилегия самоубийц и умалишенных, а ночевать в одной комнате с девушкой он не может позволить, опасаясь за ее нравственность. Тоже, нашлась дуэнья с вонючей сигарой во рту и пузом до колен! Можно подумать, девчонку украли, чтобы предложить в невесты наследнику английского престола.

Ладно, сейчас надо найти пташку, поймать ее и отправить в клетку, а что с ней потом станут делать Фиш и Мирадор – их заботы. Рико заплатили приличные деньги за участие в этом дельце, и не стоит совать нос, куда не следует, дабы его не прищемили вместе с шеей, оставив бедного Шарля без головы.

В деревню он въехал шагом и медленно двинулся по главной улице к церкви, часто останавливаясь и настороженно прислушиваясь. Крестьяне везде одинаковы – они вечно боятся подвоха и предпочитают быть себе на уме. Вряд ли кто из них откроет ночью дверь незнакомке, поэтому скорее всего она направится к храму: священники по обету обязаны оказывать помощь страждущим в любое время дня и ночи.

Ага, вон мелькнула какая-то фигура и скрылась за углом. Шарль слегка стегнул коня и через несколько секунд нагнал обезумевшую от страха девушку. Она бежала из последних сил, надеясь успеть постучаться в двери домика священника и найти там приют и защиту, однако черная тень всадника накрыла ее и грубая рука ухватила за волосы, заставив остановиться и вскрикнуть от боли.

– Попалась! – Рико намотал волосы девушки на руку и прижал ее к потному боку лошади.

– Помогите! – закричала Лючия.

– Заткнись! – Шарль легонько пнул ее носком пыльного сапога. С каким удовольствием он сейчас уволок бы ее в кусты, разорвал платье и навалился со всей животной страстью, стремясь поскорее погасить желание. Девка хороша, очень хороша! Потом нож под ребро и спихнуть в яму. Может, так и поступить, а Фишу сказать, что не нашел?

– Помогите! – опять закричала девушка.

– Уймись, не то я заткну тебе рот, – пригрозил бандит, лихорадочно соображая: что делать? Сейчас получишь минутное наслаждение, но если все откроется – пощады не жди.

– На помощь! – надрывалась Лючия, впиваясь ногтями в руку Рико, державшую ее за волосы.

– В чем дело? – послышался из темноты низкий мужской голос, и появился высокий оборванец с палкой на плече. Заляпанный с ног до головы грязью, да еще с крестьянской палкой, он вызвал у Рико презрительный смех.

– Проваливай, – довольно добродушно посоветовал ему бандит. – Наши дела тебя не касаются.

– Отпустите женщину. – Оборванец оказался глупым и упрямым, к тому же он говорил на итальянском с сильным акцентом, что уловил даже Шарль. – Вы делаете ей больно.

– Пошел! – Бандит направил коня прямо на бродягу, намереваясь сбить его с ног. Потом он бросит Лючию поперек седла и уберется из деревни. Что делать с девкой, можно решить по дороге.

Оборванец не испугался. Как заправский пехотинец, отбивающий атаку конницы, он скинул палку с плеча и сделав ею выпад, угодил концом жерди под ребра Рико. От жуткой боли Шарль скорчился и выпустил волосы Лючии. Девушка со стоном опустилась на землю, не имея больше сил бежать.

– Вы невежливы, – заметил оборванец и обернулся к беглянке. – Чем я еще могу помочь вам?

– Осторожно! – вскрикнула Лючия.

Бродяга едва успел убрать голову от разящего удара дубинки Шарля и с проклятиями отскочил, растирая ушибленное плечо. Успевший немного прийти в себя Рико злорадно ухмыльнулся:

– Это задаток, свинья! Сейчас ты получишь все, что тебе причитается! – Он поднял коня на дыбы, чтобы, опускаясь вместе с ним, одним ударом раскроить череп бродяги.

Оборванец отскочил и стукнул жеребца по морде, угодив прямо по ноздрям. Тот отпрянул, и жердь тут же обрушилась на спину Шарля, а потом выбила у него из рук дубинку. Так крепко бандиту давно не доставалось, но он был не из тех, кто быстро признает поражение. Увернувшись от очередного удара, Рико спрыгнул с седла – на своих двоих он чувствовал себя значительно уверенней. Оборванец отступил, и Шарль быстро подобрал дубинку. Ну, теперь держись, мерзавец, решивший корчить из себя благородного рыцаря! Чуть пригнувшись, Рико двинулся на оборванца, намереваясь покончить с ним – свидетелей Шарль люто ненавидел.

Мужчины, как задиристые петухи, начали кружить друг против друга, выжидая удобный момент для решительной атаки. Каждый понимал, речь идет о жизни и смерти! За их поединком, сжавшись в комок, наблюдала Лючия.

Рико не торопился. Он уже успел оценить силу противника и хотел действовать наверняка, поэтому поддразнивал оборванца, выжидая, чтобы тот начал атаку первым. И оборванец поддался: он взял палку наперевес, как ружье со штыком, и принялся теснить Шапля, уже приготовившего ему западню.

«Наверное, молодчик был солдатиком? – подумал бандит. – Ну что же, прощай, солдатик!» Ему не раз уже доводилось сталкиваться с военными, и Шарль нисколько не сомневался в своей победе: он был не слишком высокого мнения о солдатах: мартышки бездумно повторяющие пару заученных приемов!

Левой рукой Рико приготовился дубинкой отбить выпад, а правой всадить в живот дураку кинжал, неожиданно нырнув ему под руку. Словно нечаянно, Шарль приоткрыл грудь, провоцируя выпад, и бродяга выбросил палку вперед, действуя ею, как в штыковом бою.

Бандиту показалось, что раскаленный вертел насквозь пронзил внутренности, оторвал его от земли и завращал, как на чертовом колесе. В голове мелькнуло: почему? Ведь солдатик должен был ударить в грудь, а не в живот? Но эта мысль тут же погасла от страшного удара в голову, бросившего Рико в пропасть багрового беспамятства.

– Вы… Вы убили его? – сдавленно вскрикнула Лючия.

– Жив. – Незнакомец наклонился и подобрал кинжал бандита. Заметив вывалившиеся из кармана Шарля часы с брелоком, он взял их и положил в карман своих брюк. – Жив, но не скоро очухается.

– Очухается? Что это значит? – все еще дрожа от страха, непонимающе повторила девушка. – Синьор иностранец?

– Да. Если вы знаете французский, нам будет легче разговаривать.

– Вы француз? – встревожилась Лючия.

– Нет, мадам, – поклонился бродяга. – Моя родина далеко на севере. Чем еще я могу быть вам полезен? Простите, но мне надо торопиться: за мной тоже гнались бандиты, поэтому я в столь неприглядном виде.

– Я племянница синьора Лоренцо. – Девушка попыталась гордо выпрямиться, но у нее это плохо получилось. – Мадемуазель Лючия. Если вы, мсье, согласитесь проводить меня в дом дяди, я обещаю вам хорошее вознаграждение… Я боюсь остаться одна!

Бродяга задумчиво поскреб небритый подбородок: похоже, девушка не врет. Она слишком испугана, на ней рваное платье, и руки исцарапаны. Не приходится сомневаться и в роде занятий того, кто сейчас валялся в пыли, познакомившись с одним из приемов русского штыкового боя.

– Хорошо. Можете называть меня Теодор, – представился оборванец. – Где дом вашего дяди?

– Неподалеку от Реджо-дель-Эмилия, но я не знаю, где мы сейчас находимся, – призналась Лючия. – Я бежала от похитителей, а этот, – она кивнула на лежавшего без движения Рико, – погнался за мной. Давайте поскорее уйдем отсюда!

Теодор поймал лошадь Шарля и легко прыгнул в седло. Наклонившись, он обхватил девушку за талию, поднял и посадил впереди себя. От него крепко пахло потом, порохом, табаком и пылью. В жизни Лючии это был первый мужчина, обнимавший ее, не считая, конечно, родных. И он был ее спасителем, пришедшим на помощь в трудную минуту, как странствующий рыцарь.

– Куда нам ехать, мадемуазель?

– Откуда вы пришли?

– Оттуда. – Теодор махнул рукой в сторону поля. – Там море и Генуя.

– Тогда нам на северо-восток. Вы так и оставите его лежать здесь? – Она кивнула на Рико.

– К бандитам нельзя проявлять милосердие, – отрезал Теодор. Он сразу пустил коня галопом, и Лючия крепко вцепилась в его руку…

Альберто появился, когда путешественники пили утренний кофе. Роберт поглядел на пустые руки главаря бандитов и презрительно усмехнулся, а Мирадор слегка побледнел.

– Скоро все доставят, – пряча глаза и напустив на себя загадочный вид, сообщил Альберто.

– Вам опять не повезло? – уточнил Мирадор.

– Ну почему, синьор? Ему некуда деться. Мы его найдем и убьем, как бешеную собаку.

Роберт захохотал во все горло, и его смех звучал откровенно издевательски. Альберто насупился:

– Что вы нашли смешного в моих словах, синьор?

– Вы хорошо.сказали: мы его найдем! – Роберт раскурил сигару и пустил к потолку струю синеватого табачного дыма. – Раз вы его собираетесь искать, значит не знаете, где он сейчас?

– Отправляйтесь, Альберто. – вмешался Мирадор совершенно не желавший, чтобы бандит и Роберт повздорили. И так у главаря портовых уголовников начали подрагивать крылья хрящеватого носа и задергалась верхняя губа от едва сдерживаемого гнева.

– Прощайте, синьор!

Бандит нахлобучил шляпу и вышел. Мирадор проводил его взглядом и подумал, что люди генуэзского дна уже дважды потерпели неудачу, пытаясь убрать господина, с которым не смог расправиться Роберт. Захотят ли они рисковать вновь? В любом случае, на Альберто нужно ставить крест и поскорее убираться отсюда.

– Вы готовы? – Мирадор промокнул губы и бросил салфетку на стол. – Тогда выезжаем.

– Мне не нравится все это, – глядя на кончик сигары, покрытый сизым пеплом, заметил Роберт. – Я предпочел бы вернуться на корабль.

– Прекратите, – брезгливо процедил Мирадор. – Я вам все уже объяснил и даже привез приказ Адмирала. Если итальянские бандиты не убили этого человека, его все равно отпугнули от Генуи. Поехали, пора увозить вашего слепца!

Рассвет застал их на пустынной каменистой дороге. Глаза слипались, усталое тело ныло и требовало отдыха. Сам Федор Андреевич, может, и не стал бы останавливаться, но с ним была девушка: И она задремала, доверчиво прижавшись к груди своего спасителя. Поэтому капитан свернул с дороги, выбрал сухое тенистое место среди зарослей кустов, бережно снял Лючпю с коня и уложил на мягкую траву. Расседлав лошадь, он спутал ее, расстелил потник и вальтрап и переложил девушку на них. Сейчас, при свете нарождающегося утра, он разглядел ее и подумал, что Лючия очень красива. Большие глаза с длинными темными ресницами, правильные черты бледного лица, алые пухлые губы, тонкая шея и высокая грудь. По плечам разметались вьющиеся каштановые волосы, на груди лежала маленькая рука с длинными пальцами прирожденной пианистки. Интересно, кто ее дядя? Судя по словам Лючин, он человек состоятельный и пользуется уважением. Но отчего тогда на девушке столь странное платье, похожее на монашеское одеяние? Кутергин лег рядом и прикрыл глаза: какой калейдоскоп событий закружил его, едва лишь он успел ступить на камни набережной Генуи… Где теперь искать следы Мирта и слепого шейха? Может быть, доставить девушку к родным и от них отправиться в Рим или ко двору итальянского короля, чтобы обратиться к русскому посланнику и просить у него помощи?

«Помощи в чем? – спросил себя Федор Андреевич. – Не лукавьте, господин капитан! Чего вы хотите: чтобы вам помогли вернуться на родину или разыскать слепого шейха?»

Измученный событиями прошедшей ночи, Кутергин смежил веки и, как ему показалось, открыл их буквально через секунду. Однако солнце поднялось уже высоко, и трофейные часы показывали половину десятого утра.

Услышав слабый шорох, капитан обернулся – из кустов на него смотрел пожилой загорелый крестьянин. Он озорно подмигнул Федору Андреевичу и приложил палец к губам, давая понять, что не хочет мешать молодым людям. Боясь потревожить Лючию, русский осторожно встал и подошел к старику.

– Не могли бы вы дать нам немного вина или воды? – шепотом попросил он.

– Воды? – Крестьянин удивленно поднял брови. – В десяти шагах отсюда течет ручей. Хотя, я понимаю, ночью вам было не до поисков ручья.

Он заговорщически улыбнулся и снова подмигнул, словно говоря, что и он когда-то просыпался рядом с прелестницей в зарослях кустов, но теперь это время, к сожалению, безвозвратно миновало.

– Держи. – Старик дал Кутергину лепешку и горсть маслин.

– Далеко ли отсюда Реджо? – поблагодарив, поинтересовался русский.

– Реджо? – переспросил крестьянин. – Поезжай по дороге, потом сверни на тропу и после полудня увидишь Реджо. Если поедешь все время по дороге, потеряешь день. Ты украл ее из монастыря?

Он кивнул на спящую Лючию и хитро прищурил глаза, как сытый кот при виде крынки со сметаной.

– Нет, – честно ответил капитан.

– Не бойся, – заверил старик. – Я никому не скажу, что видел тебя с монашкой. Но лучше переодень ее.

Он кивнул на прощание, подобрал свою лопату и бесшумно исчез среди зелени. Федор Андреевич поглядел на девушку: неужели она монашка? Как жаль! Впрочем не ему судить или сожалеть – кто он ей? Поможет добраться до родственников и там распрощается навсегда.

Он положил рядом с Лючией половину лепешки, несколько маслин и отправился искать ручей. Старик не обманул – вскоре офицер услышал журчание весело бегущих струй. Вода была кристально чистой и холодной. Капитан вымылся до пояса, съел свою половинку лепешки, маслины и напился. Вернувшись, он увидел. что девушка уже проснулась и с аппетитом ела.

– Доброе утро, Теодор. – Она приветливо улыбнулась, и у Федора Андреевича вдруг сладко защемило сердце. – Где вам удалось раздобыть хлеба?

– Угостил старик-крестьянин, – не стал скрывать Кутергин. – Кстати, он решил, что я украл вас из монастыря, и посоветовал сменить монашеское одеяние на какое-нибудь платье.

– Я не монашка. – Девушка весело рассмеялась, и капитан украдкой облегченно вздохнул: значит, этой красавице не придется провести всю жизнь за высокими стенами, отрезанной от мира. – Просто я воспитывалась в пансионе при монастыре Святой Терезии.

– Ого, скоро одиннадцать! – Федор Андреевич поглядел на часы и хотел убрать их в карман, но обратил внимание на необычный брелок. На нем, резвясь в волнах, плыли навстречу друг другу две перламутровые рыбы. Казалось, они переливаются, как живые. Занятная вещица. Спрятав часы, он продолжал: – Реджо не так далеко, крестьянин подсказал, где свернуть, чтобы сократить путь.

Пока он седлал коня, Лючия сбегала к ручью умыться. Вскоре они выбрались на дорогу, а через полчаса отыскали тропу, о которой говорил старик. Узкая, местами густо заросшая чертополохом, она вилась между пронизанных лучами солнца рощ и виноградников, террасами поднимавшихся в гору к перевалу. Отдохнувшая лошадь бежала бодро, вокруг было пустынно и тихо – близился полдень, самое жаркое время дня. В долине Кутергин заметил утопавшее в зелени селение: башенки храма, красная черепица крыш, тонкие струйки дыма. – но сворачивать туда не решился, хотя давали себя знать голод и жажда.

Утомленные зноем, они не разговаривали, лишь изредка Лючия оборачивалась к Фёдору Андреевичу и благодарно улыбалась. Он тоже улыбался в ответ и слегка пожимал ее руку, подбадривая и призывая еще немного потерпеть. Эти скупые улыбки и жесты заменяли им самые красноречивые слова. На перевале девушка оживилась, показала на далекие шпили городка и радостно воскликнула:

– Реджо!

Однако пока они спускались в долину и добирались до городка, а потом и до имения дяди Лючии, прошло еше несколько долгих часов.

Капитан увидел большой старинный дом, стоявший на пологом холме посреди парка. Чем-то постройка напоминала родовые поместья богатых русских помещиков, и Кутергин подумал: видно, не зря в Россию приезжали многие итальянские зодчие. Решетчатые ворота были закрыты, но, завидев приближающегося всадника, из будки вышел привратник – хмурый здоровенный детина. Едва он взглянул на девушку, как тут же растянул рот до ушей и настежь распахнул ворота. Оставив их открытыми, он завопил и побежал к дому, да так быстро, что обогнал усталую лошадь, отмахавшую не один десяток верст с двумя седоками на спине.

На крик привратника из дома выскочили несколько человек. Часть из них кинулись навстречу приезжим, а другие поспешили вернуться в дом. Когда окруженный восторженно приветствовавшими Лючию мужчинами и женщинами капитан подъехал к крыльцу, их уже встречали высокий мужчина с львиной гривой седых волос и коренастый священник в черной шляпе.

– Лючия! – Седовласый бросился к девушке и бережно снял ее с седла.

– Дядя. – Она обвила его шею руками и принялась целовать, всхлипывая и по-детски шмыгая носом. Но тут же опомнилась и, обернувшись, показала на Федора Андреевича. – Это Теодор, мой спаситель.

– Мы вам очень признательны, синьор! – Дядя сам помог капитану слезть с лошади и, обняв одной рукой Лючию, а другой – русского, повел их в дом. – Вы можете называть меня синьор Лоренио. Или – к черту синьоров! Отныне я для вас просто Лоренцо!

– Я сделал только то, что должен был сделать любой нормальный человек, – смущенно улыбнулся Кутергин.

– О, синьор иностранец! – Лоренцо слегка наклонил голову и пытливо посмотрел ему в глаза.

– Да, – подтвердил капитан. – Я недавно в Италии.

– И уже успели сделать доброе дело, за которое Господь вознаградит вас, – вставил священник.

– Потом, отец Франциск, потом! – прервал его Лоренцо, остановившись в вестибюле с мозаичным полом. – Наш дорогой гость нуждается в горячей воде и чистом платье, а ненаглядная Лючия в отдыхе.

– Теодор недостаточно хорошо владеет итальянским, – предупредила девушка. – Лучше говорите с ним на французском.

Священник бросил быстрый взгляд на хозяина дома и тот ответил ему чуть заметным кивком, но Федор Андреевич ничего не заметил: он с интересом разглядывал мраморные статуи в нишах, колонны, расписной плафон потолка. Действительно, дядя Лючии – очень состоятельный человек.

Лоренцо хлопнул в ладоши и поручил Кутергина заботам слуг. Лючия подарила своему спасителю очаровательную улыбку, и капитана повели длинными коридорами в левое крыло здания. В большой ванной комнате с мраморным бассейном уже ждал дворецкий, почтительно снявший мерку с одежды и обуви гостя. Федор Андреевич с невыразимым удовольствием погрузился в теплую воду, смывая пыль, пот и грязь дальних дорог, вместе с кровью, засохшей на царапинах. Слуги хлопотали вокруг него, словно он был особой королевской крови.

Когда Кутергин вышел из бассейна, на него накинули тонкую, приятно пахнувшую лавандой простыню, а на мраморной скамье уже была приготовлена одежда. Одеваясь, капитан обнаружил, что нет его кинжала, взятого как трофей у бандита. Сигары, завернутые в платок пять спичек и золотые монеты оказались на месте, но зато исчезли и часы с красивым перламутровым брелоком.

«Уплыли рыбки, – усмехнулся Федор Андреевич. – Выходит, и в богатых итальянских домах прислуга ворует точно так же, как в любых других? Ладно, не стоит говорить об этом хозяевам».

– Синьор ждет вас. – У дверей ванной комнаты его встретили два рослых, как прусские гвардейцы, ливрейных лакея. И, словно под конвоем, проводили в столовую.

На улице уже сгущались сумерки, но столовая была ярко освещена. Во главе стола в кресле с высокой резной спинкой сидел мрачный синьор Лоренцо. Справа от него устроился отец Франциск, нервно перебиравший четки крепкими, узловатыми пальцами. Слева сидела бледная Лючия, встревоженно глядя на вошедшего капитана расширенными, полными слез глазами.

На другом конце длинного стола, как раз напротив хозяина, стояло еще одно кресло – его слегка отодвинули, будто специально приготовили для гостя. Федор Андреевич направился к нему, но Лоренцо вдруг резко приказал:

– Остановитесь! – Он направил на русского пистолет с взведенным курком. Черная дырочка ствола медленно поднялась и застыла на уровне груди капитана, как раз против сердца. Оружие сидело в руке синьора твердо, ствол не подрагивал, а указательный палец плотно лежал на спусковом крючке.

Кутергин остановился и недоуменно оглянулся: может быть, обращаются не к нему? Вдруг за его спиной появился еще кто-то? Но нет, остановиться приказали именно ему: ливрейные лакеи, сопровождавшие гостя, тоже выхватили пистолеты и направили их на Федора Андреевича.

– Умоляю вас, синьор, – глухо пробормотал отец Франциск. – Не оскверняйте кров своих предков убийством.

– Молчите, падре! – приказал хозяин.

Капитан вопросительно посмотрел на Лючию, но девушка только жалко улыбнулась и опустила глаза, в которых плескался страх.

– Что все это значит? – спросил Кутергин.

– Это значит, господин иностранец, что вам придется наконец сказать нам всю правду, – тяжело роняя слова, произнес синьор Лоренцо. Свободной рукой он достал из кармана часы и показал капитану брелок с двумя перламутровыми рыбами. – Кто вы?!

Глава 11

Сорокасемилетний Отто Бисмарк низко склонился над крупномасштабной картой Европы. Серый столбик ломкого пепла не удержался на кончике его сигары и упал прямо на кружочек, обозначавший Копенгаген, накрыв пролив Каттегат, соединяющий Балтийское и Северное моря. Бисмарк бросил окурок сигары в пепельницу и засмеялся – положительно, даже его сигарный пепел падает именно туда, где он витает мыслями. А он как раз думал, что русский флот со времен императора Петра Первого считает Балтику чуть ли не придворной лужей Зимнего дворца. Нет слов, русские корабли сильны, у них отважные капитаны, умелые матросы и опытные адмиралы, но…

Но если Отто запечатает Каттегат, придавив его железной немецкой задницей, то русские так и останутся плавать в своей придворной луже! Чтобы выйти в Норвежское море или Атлантику, а то и еще дальше, волей-неволей нужно пройти через Каттегат! Многопушечные корабли не перетащишь волоком, как некогда на пути «из варяг в греки». Вот тогда пусть царь Александр и пускает кораблики в луже!

Бисмарк достал новую сигару, обрезал ее кончик и прикурил от свечи. Сдул с карты пепел и ткнул острой ножкой циркуля в кружочек Копенгагена – здесь он нанесет первый удар и станет хозяином пролива! Создавая новую армию и новую империю, надо всегда попробовать остроту штыков, и лучший способ сделать это – развязать небольшую победоносную войну, которая ясно покажет всем, что с Германией не стоит шутить! Он правильно выбрал жертву, пусть ею станет Дания. [[11]]

Конечно, не стоит зря дразнить петербургского медведя, поэтому проливы останутся открытыми. Пока. Но при первой же необходимости он будет иметь возможность закрыть, их! Русским сейчас все равно не до того, что творится на окраинах Европы. Александр сам притаился, как зверь перед прыжком, и тоже, наверное, по ночам сидит над картами. Говорят, его интересуют азиатские просторы? Неужели не дает спокойно спать слава великого тезки, древнего царя Македонии, тоже мечтавшего покорить огромную и загадочную Азию?

Если все обстоит действительно так, тем лучше! Пусть отправляет туда полки, в Туркестане есть где разгуляться. Самое главное, это надолго. А бедный Отто не может себе позволить мечтать о покорении бескрайних просторов, он только хочет скушать маленькую Данию и тем самым начать возрождение славы Пруссии времен короля Фридриха Второго. Возродить славу, но не повторить ошибок старого Фрица, замахнувшегося на Россию! Отто сам жил в Санкт-Петербурге и потому считал себя знатоком в русских делах, о которых судил не понаслышке.

Бисмарк откинулся на спинку кресла и поглядел в окно. Давно стемнело и пора отдохнуть, но сжигало нетерпение и томила жажда успеть сделать как можно больше.

Нынешний прусский король Вильгельм Первый Гогенцоллерн был регентом при слабоумном прусском короле Фридрихе-Вильгельме Четвертом целых три года, пока в 1861 году сам не взошел на престол. Вильгельма Первого никто не считает слабоумным, но тем не менее Отто был уверен, что без него, Бисмарка, тот не сделает ничего. Не прижмет хвост зазнавшимся австрийцам [[12]], не поставит на место французов [[13]], не объединит в единое целое Германию [[14]], сплавив в монолит множество раздробленных и слабых государств, среди которых истинно германский дух сохранила лишь Пруссия. А когда возникнет империя, в ней достойное место займет и Вильгельм, и сам Бисмарк, немалыми стараниями которого уже сейчас создается рейх. Даже итальянцы объединились и сумели создать свое королевство, а уж немцам это велел сделать, сам Бог!

Кстати, об итальянцах. Австрийцы все еще удерживают часть Северной Италии и Милан. Надо придумать, как осложнить отношения между Турином и Веной еще больше [[15]]. Когда придет черед австрияков, будет нелишним, если итальянцы дернут их сзади за штаны и подсыпят перцу под хвост.

Докурив, Отто медленно сложил карту убрал ее в папку и некоторое время сидел, полуприкрыв глаза. Перед его мысленным взором, колыхая штыками проходили батальоны, цокая подковами и сверкая палашами скакали, кавалеристы, грохотали колесами по мостовым немецкие пушки. Он верил: все это будет! Причем в самом ближайшем будущем. Иначе зачем же он столько работает, сгорая от желания сделать как можно больше, даже за счет сна? Сделать не для себя, для Германии! И предостеречь ее от повторения ошибок с Россией…

Вынырнув из беспамятства, уже не раз наученный горьким опытом Рико продолжал неподвижно лежать с закрытыми глазами и чутко прислушивался к доносившимся до него звукам. Кажется, вокруг тихо, и Шарль осторожно приоткрыл один глаз. Он лежал на обочине около канавы, на дне которой еще сохранилась лужица воды после прошедшего пару дней назад дождя. В сереньком свете только-только нарождавшегося утра смутно вырисовывались дома деревушки, башенки церкви, отдельные деревья. И поблизости ни одной души.

Голова страшно болела и кружилась. Слегка касаясь кончиками пальцев наиболее болезненных мест, бандит определил, что кожа над ухом рассечена и там уже успела образоваться корка засохшей крови. Шарль сунул палец в рот, проверил зубы и успокоился: все целы, а на привкус крови можно не обращать внимания. Затем он ощупал ребра, пошевелил руками и ногами, боясь обнаружить переломы, однако обошлось. Конечно, Рико сильно недооценил оборванца: наверное, тот был очень хорошим солдатом, может быть, даже сержантом, дезертировавшим из полка. Он ударил Шарля не в грудь, как тот ожидал, а в живот и вдобавок, как прикладом ружья, врезал другим концом палки по голове.

Кряхтя и охая, Рико сел, переждал первый приступ тошноты и головокружения, потом поднялся на ноги. Черт подери, а который сейчас час? Сколько он провалялся тут, в зарослях жесткой пыльной травы у грязной канавы? Шарль привычно сунул руку в жилетный карман, но часы исчезли, а вместе с ними исчезли и перламутровые рыбки на брелоке, служившие одновременно охранной грамотой и паролем. Это было очень неприятно: неужели бродяга обобрал поверженного противника, как мародер на поле боя? Поискав часы – вдруг они просто выпали, но не обнаружив их, Рико разразился страшными проклятиями.

Кинжала тоже не было, зато нашлась дубинка. И то благо. А где жеребец? Пешая прогулка представлялась сейчас Рико чем-то вроде изощренной пытки инквизиции, однако конь тоже пропал. О девчонке даже не стоило вспоминать – ее давным-давно и след простыл, а продолжать поиски в таком состоянии, да еще пешком Шарль не собирался. Сейчас следовало признать собственное поражение и придумать вполне правдоподобные оправдания: все равно никто не сможет проверить истинность его слов. Конечно, лучше просто вильнуть хвостом в сторону и зарыться в тину, но одно обстоятельство заставляло бандита вернуться – все случилось так быстро и неожиданно, что Шарль просто не успел взять деньги, оставшиеся в его комнате. О, если бы они были при нем! Тогда адью, мсье!

Но деньги остались в комнате! Рико еще раз грязно выругался сквозь зубы и медленно поплелся по дороге через поле, прикидывая, как бы получше облапошить Фиша. Надо заставить его поверить в придуманную версию и сделать своим союзником при разговоре с Мирадором. Этот постник внушал Шарлю наибольшие опасения – за ним стояла реальная грозная сила.

Войдя в ворота дома, бандит увидел закрытую карету и понял: поговорить с толстяком один на один уже не удастся. Это плохо, но все равно придется выкручиваться. Ладно, не впервой, как-нибудь отбрешется, а потом навалятся новые заботы и все быльем порастет. Конечно, если за оплошность не прибьют сразу.

В прихожей его встретил Титто. Увидев запекшуюся кровь на голове Шарля и разорванный костюм, он сочувственно прищелкнул языком и показал пальцем наверх:

– Тебя ждут в гостиной второго этажа. Жеребца выводить?

– Его нет, – усмехнулся Рико и полнился и гостиную.

Первое, на что он наткнулся, были белые от страха, глаза Фиша – толстяк почти утонул в большом кресл в углу и старательно делал вид, что погружен в размышления. У круглого стола, покрытого вязаной скатертью, сидел незнакомый рыжеватый мужчина в дорожном костюме. Поглядев на Шарля, он иронично хмыкнул и начал подпиливать ногти. Мирадор прохаживался по гостиной, тиская в ладонях тонкие перчатки Услышав шаги Рико, он резко обернулся и почти весело произнес:

– Наконец-то! Где девушка?

– Бежала, – глядя в пол, глухо ответил Шарль.

– Бежала? – словно не расслышав, переспросил Мирадор. – Бежала, когда ее охраняли трое мужчин, и еще сумела нанести вам рану?

Он показал на голову Рико, и у того мелькнула мысль: может быть, солгать, Что вылетел в темноте из седла и сильно расшиб голову, а жеребец убежал? Нет, не пройдет! В эту ложь никак не укладывались часы и кинжал. И конь не мог умчаться далеко.

– Ее ждали в деревне вооруженные люди. – Шарль прямо поглядел в холодные, немигающие глаза Мирадора. – Я успел догнать девку и даже схватил ее за волосы, но… Меня оглушили, взяли часы с брелоком, кинжал и лошадь. Видимо, они сочли меня уже мертвым и не добили, только поэтому я стою перед вами, мсье.

– Сколько их было? – холодно полюбопытствовал загорелый мужчина в дорожном костюме.

Бандит решил не врать про кровавые битвы с полчищами врагов и поединки с великанами: здесь собрались не дети. Все должно выглядеть предельно правдоподобно. Конечно, один противник – слишком мало, пять – много, а вот трое – в самый раз.

– Трое. Двое отвлекли мое внимание, а третий подкрался и треснул по голове. Я сразу потерял сознание и не мог сопротивляться. – Шарль поглядел в лица присутствующих.

Фиш опустил глаза, Мирадор все так же вышагивал по гостиной и в этот момент как раз повернулся к Рико спиной, а человек с медным загаром вернулся к маникюру. Повисло гнетущее молчание.

– Как ома могла договориться с ними о встрече? – Мирадор посмотрел на Эммануэля, и тот быстро ответил точно так, как примерный ученик, зануда и отличник, отвечает на вопрос строгого учителя:

– Этого не может быть! Если ее действительно ждали, Шарль стал жертвой обстоятельств.

«Ты прав, – подумал Рико. – Жертва обстоятельств? Хорошо сказано. Похоже, Фиш на моей стороне? Впрочем, ему просто больше некуда деваться».

– Да, я нарвался на бандитов, – подтвердил он.

– Хуже, чем ты сам? – язвительно поинтересовался Мирадор.

Мужчина в дорожном костюме бросил на стол пилку для ногтей и потянулся, как кошка. Потом легко поднялся и фамильярно взял Мирадора за лацкан.

– Я уезжаю и увожу старика. Хватит! Вы не смогли убрать русского, теперь сбежала девка. Нет, все!

– Русский? – Фиш встревоженно поднял глаза на Мирадора. – Что это значит?

– Потом объясню, – отмахнулся тот и обернулся к Роберту. – Ты не уедешь!

– Ты ошибаешься, – усмехнулся Роберт. – Я уеду, причем немедленно.

– Хорошо, – согласился Мирадор. – Поезжай. Но тогда Адмирал узнает, что по твоей небрежности сумел скрыться Али-Реза.

Повисло гнетущее молчание. Фиш испуганно сжался в кресле: ему казалось, что перед ним встали на хвосты друг против друга две огромные змеи и гипнотизировали взглядом одна другую. Не дай Бог помешать их поединку! Рико привалился плечом к косяку – он не обладал таким развитым воображением, как Эммануэль, поэтому смотрел на веши более прозаически: Мирадор и меднолицый выясняют, кто сильнее? Прекрасно, значит, им сейчас не до бедного Шарля.

– Выходит, мы квиты? – Роберт снова опустился в кресло и вытянул ноги. – Хорошо, я пока останусь, но только не в этом доме.

– Я признателен вам, – слегка поклонился Мирадор и перевел взгляд на Рико. – Ты вернешь девчонку! Любой ценой! Скорее всего она побежала к дяде. Возьмешь парочку хороших ребят из тех, что приехали со мной, и отправляйтесь. Но сначала приведи себя в порядок. А ты, Эммануэль, готовься к переезду. Немедленно оставляем эту лачугу!

Толстяк выбрался из кресла и промокнул платком мокрый лоб: самое страшное теперь позади, и отдуваться за побег Лючии в основном придется старому приятелю Шарлю. Сделав ему знак следовать за собой, он вывел бандита в коридор и шепнул:

– Ничего, обойдется. Утянешь ее прямо из спальни, имение не монастырь. Пошли посмотрим рану на голове. Тебя прилично приложили.

– Жертва обстоятельств, – ехидно ухмыльнулся Шарль. – О чем это они толковали? И кто этот мужчина с рыжей мочалкой на щеках?

– Роберт. – Фиш заговорщически понизил голос. – Англичанин из Индии. Привез какого-то мага или факира в черном плаще.

«Заливает, – подумал Рико. Он послушно дал выстричь волосы вокруг раны и поморщился, когда толстяк начал промывать ее водой. – Как всегда заливает, без зазрения совести. Какие факиры или маги? На кой черт тащить их в такую даль из Индии?»

– А при чем здесь русский?

– Потом поговорим, – шепнул Эммануэль. – Сюда идут.

Действительно, через секунду в комнату заглянул Мирадор. Скептически сощурясь, он поглядел на рану бандита и, не сказав ни слова, ушел. Следом появился Титто и сообщил, что все готово к переезду. Фиш наскоро наложил повязку, и Рико спустился во двор. Там в закрытую карету усаживали человека, закутанного в широкий черный плащ. Увидев его, Шарль подумал: пожалуй, Эммануэль единственный раз за все время их знакомства сказал правду. Но эту мысль тут же заслонила другая: как вернуть беглянку? Мирадор не зря дал в помощь двух головорезов – они не только помогут, но и приглядят, чтобы Рико не вздумал сбежать! Значит, он под подозрением и единственный способ снять его с себя – это выкрасть Лючию…

– Отвечайте, кто вы?

Федор Андреевич понял: волею обстоятельств он опять попал в неприглядную историю. Но при чем здесь брелоки от часов с перламутровыми рыбками? Отчего увидев их, синьор Лоренцо так разволновался, что даже держит его под прицелом? Если ему так нужны часы, пусть забирает! Главное, никто не тронул заветную деревянную дощечку, подаренную Али-Резой.

– Простите, но я хотел бы знать, по какому праву вы допрашиваете меня?

– Не занимайтесь словоблудием, – насупился хозяин имения. – Вам должно быть прекрасно известно, кто я такой и почему допрашиваю вас!

Он сердито бросил на стол часы бандита. Отец Франциск вздрогнул и поглядел на брелоки с перламутровыми рыбками, как на отвратительную жабу, внезапно появившуюся на белоснежной, туго накрахмаленной скатерти.

– Представьте себе, я не знаю, кто вы, – стараясь сохранять спокойствие, ответил Кутергин. Уж не угодил ли он в новую, хитро расставленную западню?

– Этот синьор – маркиз Лоренцо да Эсти, – почтительно сообщил священник. – Ему принадлежит все в этой округе.

Федор Андреевич подумал: а что, если бы сохранились бумаги, в которых он именовался Жаном-Батистом Рамьером? Вот уж действительно, нет худа без добра. Как бы тогда пришлось выкручиваться? Он выпрямился и гордо вскинул голову:

– Господин маркиз! Я капитан русского Генерального штаба Федор Кутергин. На итальянскую землю я ступил почти двое суток назад, прибыв на тендере из Порт-Саида. Часы с брелоками, которые вы так упорно показываете мне, принадлежали бандиту, из рук которого я вырвал вашу племянницу.

– Это правда, – подтвердила Лючия.

– Вы… русский? – На лице маркиза отразилось неподдельное изумление. – Но, простите, синьор капитан, как вы сможете нам это доказать?

– Позвольте мне присесть?

– Прошу. – Лоренцо положил пистолет на стол и указал русскому на кресло напротив себя. Усаживаясь, Кутергин оглянулся и к немалому облегчению заметил, что рослые лакеи смотрят на него уже не так злобно. Однако они встали у него за спиной.

– Извините, но ужинать мы будем только после того, как поставим все точки над известной буквой, – сказал маркиз. – Итак, что вас привело в Италию, господин капитан? Поверьте, мы так пристрастно расспрашиваем вас не из праздного любопытства.

– О, моя история весьма необычна, – улыбнулся офицер. – Все началось с того, что меня направили для съемок местности в азиатские степи и пустыни туда где начинаются владения хивинского хана и живут племена воинственных текинцев.

– Надо ли понимать так, что вы… шпион, господин капитан? – прервал его Лоренцо.

– Отнюдь! Разведчик – да, но не шпион! Я отправился в официальную экспедицию, имея соответствующие бумаги, в сопровождении солдат и в установленной для моего звания форме. Подданные хана имеют обыкновение нападать на русские пограничные поселения, и наш государь твердо решил положить предел подобному беззаконию.

– Понятно. Прошу извинить меня. – Маркиз привстал и поклонился. – Продолжайте, синьор капитан.

– Вам придется запастись терпением, – предупредил Кутергин и поведал об основных событиях, заставивших его прибыть в Италию.

Он рассказал о встрече с караваном, с которым шли слепой шейх и его сын, о стычке в развалинах древней крепости, о жестоком предводителе вольных всадников Мирте, о погоне за похитителем его документов и подарка слепца, продолжавшейся в пустыне, горах Афганистана, в Индии и Аравии. Упомянул и о коварных исмаилитах.

Присутствовавшие слушали его, затаив дыхание. Маркиз сурово хмурил густые брови, отец Франциск беззвучно шевелил губами, перебирая четки, а Лючия казалась смертельно бледной, словно вся кровь отлила от ее прекрасного лица с огромными зеленовато-карими глазами. Лакеи, стоявшие за спинкой кресла Федора Андреевича, замерли.

– Шейх одного из племен бедуинов познакомил меня с капитаном тендера, – заканчивая свое повествование, сказал Кутергин. – На его корабле я прибыл в Геную и своими глазами видел, как с французского торгового судна «Благословение» сошел Мирт, одетый в европейское платье. С ним были какой-то незнакомец и закутанный в широкий черный плащ человек. Я решил, что это слепой шейх, и нанял извозчика, чтобы следовать за их каретой, но на меня напали бандиты. Спасаясь от них, я случайно встретился с Лючией. Остальное вам известно.

Он поглядел на девушку. В ее глазах стояли слезы, грудь бурно вздымалась. Наверное, ее сильно взволновал рассказ, и капитан подумал: может ли он рассчитывать с ее стороны на нечто большее, чем просто долг вежливой благодарности за помощь в трудную минуту?

Синьор Лоренцо, заметив состояние племянницы, накрыл ее руку своей широкой ладонью, как бы призывая не выдавать своих чувств.

– Капитан! Вы можете назвать имена слепого шейха и его сына? – тихо спросил он и впился взглядом в лицо русского, напряженно ожидая ответа.

– Мансур-Халим и Али-Реза.

– Они оба живы? – осторожно уточнил Лоренцо.

– С Али-Резой мы вместе бежали от Мирта и расстались в городе храмов, – ответил Кутергин. – Что же касается его отца, я не сомневаюсь: в Генуе именно его высадили с «Благословения».

Лючия тихо застонала, как от сердечной боли, внезапно пронзившей грудь. Отец Франциск перестал молиться и побелевшими пальцами вцепился в край столешницы, повернув к гостю покрытое бисеринками пота лицо. Голос его прерывался от волнения:

– Чем вы можете это подтвердить?

Капитан молча расстегнул рубашку на груди и снял с шеи шнурок с подаренной Али-Резой табличкой. Положил ее на скатерть и подвинул странный амулет к маркизу:

– Только этим! Все мои бумаги у Мирта, а талисман подарил мне при расставании Али-Реза.

Священник быстро схватил амулет и передал маркизу. Едва взглянув на табличку, Лючия охнула и потеряла сознание. Федор Андреевич вскочил, но Лоренцо уже успел подхватить племянницу и не дал ей упасть со стула. Отец Франциск принес хрустальный стакан с водой и брызнул из него в лицо девушки. Она открыла глаза и попыталась улыбнуться:

– Простите, кажется, я…

– Ничего, дитя мое. – Лорспао легко подхватил ее на руки. – Просто дают себя знать пережитые нами волнения. Нужно отдохнуть!

Последние слова он произнес тоном приказа. Священник уже позвонил в колокольчик, вбежали слуги и служанки, засуетились и унесли Лючию из столовой. Маркиз вышел вместе с ними, но вскоре вернулся.

– Это принадлежит вам, синьор капитан – Он вернул Кутергину амулет. – Но… ваша история настолько фантастична, что в нее трудно поверить.

– Ничего не поделаешь. – Федор Андреевич вздохнул. – Чем еще я могу доказать, что никак не связан с похитителями Лючии?

– Может быть, напишете вашему посланнику в Ватикане? – Маркиз испытующе поглядел в глаза гостя. – Сейчас в Риме мой сын, и я обещаю доставить письмо и ответ с головокружительной скоростью.

– Хорошо. Признаться, я сам так думал. Наверное, стоит написать и в Турин?

– Там обычная столичная неразбериха, – поморщился отец Франциск. Он положил перед капитаном лист плотной бумаги, подал перо и чернильницу.

Кутергин быстро поставил в верхнем правом углу дату и четким почерком написал коротенькое письмо, прося совета, куда обратиться, коли волею судеб его, русского офицера, занесло с одного края света на другой.

– Мы сегодня же отправим ваше послание, – заверил маркиз, разглядывая незнакомые буквы.

Федор Андреевич понял: перед тем как отправить письмо, его непременно покажут специалисту, разбирающемуся в славянских языках. Что же, маркиз имеет полное право на недоверие.

– Как себя чувствует Лючия? – поинтересовался капитан, когда на стол подали первую перемену блюд.

– Она переволновалась, – отпив из бокала, сдержанно ответил Лоренцо. – Шейх Мансур-Халим наш близкий знакомый.

Федор Андреевич застыл с открытым ртом: вот это новость! Но каким образом итальянский аристократ связан с мусульманским ученым? Нет, положительно от всего этого голова пойдет кругом.

– Вы не ослышались. – Исподтишка наблюдавший за капитаном хозяин дома едва заметно улыбнулся. – Шейх близкий нам человек. Мне хотелось бы помочь ему. Мансур-Халима нужно спасать! Эти люди очень опасны.

– О да. – согласился Кутергин, вспомнив жгучее солнце пустыни и недавнее путешествие из мертвецкой на волю по вентиляционной трубе. – Они устроили за мной настоящую охоту. На свою беду я повстречал знакомого художника из Санкт-Петербурга, некоего Раздольского, он отнял у меня драгоценное время и…

– Он в Генуе? – живо заинтересовался маркиз. – Раздольский? Говорят, многие ваши художники приезжают учиться в Италию… Кстати, не желаете после ужина совершить небольшую прогулку?

– С удовольствием, – не стал отказываться капитан.

Его так и подмывало расспросить, откуда шейх известен итальянцу, но тут отец Франциск завел рассказ о каких-то путаных церковных делах и стал просить синьора Лоренцо оказать помощь в их разрешении. Прерывать священника Кутергину показалось неудобным, и он решил отложить этот разговор до более удобного случая. К тому же у него создалось впечатление, что падре специально не дал ему развить тему о знакомстве маркиза и магометанина. Ладно, хозяевам виднее.

Лючия к столу не вышла и, пользуясь отсутствием дам, – как понял капитан из разговоров за ужином, маркиз овдовел несколько лет назад, – мужчины выкурили по сигаре. Потом синьор Лоренцо пригласил гостя спуститься во двор. Там стояла карета, запряженная четверкой великолепных лошадей, а подле нее гарцевали десятка полтора верховых с ружьями. Все это напоминало выезд на охоту, если бы не отсутствие собак.

– Мы поедем в экипаже, – предупредил хозяин.

В салоне кареты Федор Андреевич с удивлением обнаружил кряжистого старика в широкополой шляпе и потертой куртке. Зажав в зубах прокуренную трубку, он сдержанно кивнул Кутергину. Маркиз представил ему гостя:

– Знакомься, Пепе. Это русский капитан. Два дня назад он высадился в Генуе, и там его чуть не убили.

– Кто? – хрипло спросил старик, не вынимая трубки изо рта.

– Расскажите ему, – посоветовал Лорснио и приказал кучеру трогать.

Карета миновала темные аллеи марка, и вскоре подковы лошадей застучали по проезжей дороге.

– Карло говорил о людях антиквара, – пожал плечами Кутергин. – Скрипач и Пьетро помогли спрятаться в морге больницы Святого Себастьяна, но меня нашли и там. Пришлось отступать.

– Он спас Лючию, – сообщил Лоренцо. Лицо Пепе сразу сделалось мягче, и он ласково поглядел на русского.

– Кто твой друг Карло?

– Бродячий скрипач. Он добрый знакомый капитана тендера Сулеймана.

Старик не понял или сделал вид, что ничего не понимает, и Федору Андреевичу пришлось рассказать историю своего пребывания в Генуе со всеми подробностями. Пепе слушал очень внимательно и часто бурно выражал одобрение или негодование: видно, услышанное его очень заинтересовало. В довершение всего маркиз показал ему часы, взятые капитаном в качестве трофея. Кутергин заметил, как сразу резко изменилось выражение лица старика, когда он увидел брелоки с перламутровыми рыбами. Зажав часы в большом загорелом кулаке, он наклонился к синьору Лоренцо и шепнул ему несколько слов. Тот кивнул в ответ.

Неожиданно карета остановилась. Вооруженные верховые окружили ее. Пепе открыл дверцу и легонько свистнул. Из темноты появился подросток и выпалил:

– Дом пуст. Они уехали.

– Посмотрим? – Старик повернулся к маркизу. Тот молча вылез из экипажа и с раздражением в голосе спросил:

– Где это?

– Там, – показал подросток куда-то в темноту, разорванную редкими огнями фонарей. – Совсем рядом.

Маркиз направился в указанном направлении. За ним поспешили Пепе и капитан. Обогнав их, проскакали несколько всадников и влетели во двор трехэтажного особняка, окруженного заросшей колючим кустарником решетчатой изгородью. Зажгли фонари, и по стенам заметались уродливые тени.

Кто-то повел их наверх, показывая дорогу синьору Лоренцо. На третьем этаже перед ним распахнули дверь узкой, скудно обставленной комнатки с единственным окном, выходившим во двор. Маркиз подошел к нему, распахнул рамы и выглянул. Пепе молча сосал трубку. Федор Андреевич недоумевал, что все это значит?

– Здесь они держали Лючию, – объяснил Лоренцо. – Отсюда она бежала.

Кутергин тоже свесился через подоконник, увидел далеко внизу каменные плиты двора и подумал, что девушка удивительно отважна. Видимо, Лючия во всех подробностях описала место своего заточения, и Лоренцо хотел накрыть здесь злодеев, застав их врасплох, но они скрылись раньше. Теперь стало понятным, зачем столько вооруженных людей.

– Осмотреть все, – приказал маркиз. – Самым тщательным образом!

Вскоре его позвали в одну из комнат второго этажа. Пепе и капитан пошли за ним. Один из парней показал легкие царапины на стене над кроватью и смущенно сказал:

– Я не знаю, то ли это?

– Все правильно, дружок, – похлопал его по плечу старый Пепе.

Лоренцо поманил Федора Андреевича и указал ему на царапины. Наклонившись, Кутергин увидел значок, удивительно похожий на один из тех, что выжжены на амулете. Неужели его оставил слепой шейх?

– Мансур-Халим был здесь?

– Скорее всего, – согласился маркиз.

Уже усаживаясь в карету, он поинтересовался: не желает ли капитан взглянуть на место схватки с бандитом? Но Федор Андреевич вежливо отказался, отшутившись, что это была отнюдь не историческая битва.

– Как знать, – усмехнулся Лоренцо. – Зачастую мы не можем по достоинству оценить события, свидетелями и участниками которых являемся. Хорошо, едем домой.

– Разве Пепе не поедет с нами?

– У него еще много дел. А старики ложатся поздно и встают рано.

Дорогой молчали, думая каждый о своем. Федор Андреевич мечтал о новой встрече с Лючией, а синьор Лоренцо мысленно ворошил прошлое, омерзительно ошущая себя гробокопателем. Но к этому вынуждали обстоятельства, по собственной воле он ни за что не стал бы призывать призраки далекого прошлого: ведь не зря утверждают, что мысль может материализоваться!

Какую тайну унес в могилу Манчини, утверждавший что Бартоломео давно мертв? И когда ждать ответного удара от тех, кто избрал эмблемой знак перламутровых рыб? Может быть, этот удар уже подготовлен? Молодому человеку, назвавшемуся русским капитаном, подозрительно много известно о Мансур-Халиме и Али-Резе. Странным образом он оказался возле Лючии в самый подходящий момент. Девочка еще плохо знает жизнь и все принимает за чистую монету. Вот так молодец и проник в дом маркизов да Эсти: о лучшем соглядатае врагам нечего и мечтать.

Однако в глубине души Лоренцо признавал, что он будет очень огорчен, если бравый капитан Теодор окажется предателем. Но не стоит торопиться с вынесением окончательного приговора – ребята старого Пепе наведут справки, да и письмо в Рим сыграет свою роль. А пока пусть капитан будет постоянно на глазах. Так надежнее…

В имение вернулись на рассвете. Несмотря на ранний час, слуги не спали, ожидая возвращения хозяина. На вопрос синьора о Лючии дворецкий ответил, что девушка еще спит, и маркиз приказал не будить ее – пусть отдыхает, сон прекрасно восстанавливает силы, а они ей еще понадобятся.

В столовой сидел отец Франциск, с нетерпением ожидавший возвращения маркиза и капитана, отправившихся на поиски шейха. Увидев их усталые, озабоченные лица, он не стал ни о чем расспрашивать и поднялся в свою комнату.

После завтрака Федора Андреевича проводили в отведенные ему апартаменты – маркиз распорядился предоставить гостю спальню, небольшой кабинет и гостиную. В ней Кутергин обнаружил уже знакомого рослого лакея с пистолетом за поясом.

– Синьор приказал охранять вас, – невозмутимо заявил тот.

Кутергин решил не спорить, все равно это ничего не даст. И дураку понятно – это не охрана, а сторож, приставленный к подозрительному иностранцу, рассказывающему фантастические истории о своих приключениях. Выразив благодарность маркизу за такую заботу, он разделся и с удовольствием растянулся на белоснежных чистых простынях. Через несколько минут лакей осторожно приоткрыл дверь и в щелочку заглянул в спальню. Убедившись, что гость спит, он устроился у дверей.

Тем временем синьор Лоренцо поднялся в комнату отца Франциска. Увидев в руках маркиза ружье, священник недоуменно поднял брови:

– Зачем?

– На всякий случай. – Лоренцо поставил ружье в угол и присел на стул. – Я приказал выдать оружие всем слугам и попросил Пепе прислать для охраны имения ещё несколько парней. Вам, святой отец, не хуже меня известно, на что способны наши враги.

– Но мой сан! – Франциск покосился на отливающий синевой вороненый ствол.

– А вы вспомните те времена, когда еще не носили сутану, – усмехнулся маркиз. – И когда будете стрелять, внушите себе, что перед вами кролик, а если не поможет, считайте, что стреляете в самого Сатану. Уверяю, вы не ошибетесь! Лишь бы рука не дрогнула.

– Аминь! – вздохнул священник. – Как себя вел наш гость?

– Внешне безукоризненно. – Лоренцо слегка нахмурился. – Мне кажется, он очень нравится Лючии. Еще бы, такое романтическое приключение!

– Возраст, – улыбнулся Франциск. – Да и бравый капитан далеко не старик… Вы нашли хоть какие-то следы?

– Да, – не стал скрывать маркиз и рассказал о царапинах на стене.

– Значит, русский не солгал и шейх действительно здесь, – заключил священник. – Если только все это специально не подстроено.

– Вы угадали мою мысль, – признался Лоренцо. Он поднялся и положил руку на плечо падре. – Я только никак не могу догадаться, зачем им все это? Ладно, пойду немного отдохну.

Оставшись один, отец Франциск опустился на колени перед распятием и долго молился, прося Пресвятую Деву смилостивиться и спасти заблудших. Пусть давние смертельные враги разойдутся в разные стороны не причинив зла друг другу и не пролив крови…

День прошел быстро и незаметно. Кутергин и хозяин имения проспали до обеда, а Лючия, под бдительным присмотром служанок и вооруженных слуг гуляла в парке. За обедом она сидела напротив капитана. Федор Андреевич перекинулся с ней несколькими словами и даже решился предложить девушке совершить совместную прогулку, но маркиз с очаровательной улыбкой заявил, что в отношении племянницы у него сегодня другие планы. Может быть, лучше завтра?

Кутергин не стал настаивать. Спустя полчаса он наблюдал в окно большой гостиной, как синьор Лоренцо и Лючия усаживались в экипаж. Девушка была все в том же платье пансионерки. Рядом с экипажем гарцевали вооруженные всадники. Кучер взмахнул кнутом, и карета укатила.

Федор Андреевич вяло поиграл на рояле, стоявшем в гостиной, прошелся по аллеям парка и вернулся в дом. Повсюду за ним как тень следовал рослый лакей. Постепенно это начинало надоедать, к тому же капитан испытывал некоторое раздражение: ведь ему просто-напросто щелкнули по носу, как зарвавшемуся мальчишке, когда он попытался ухаживать за Лючией. Уязвленное самолюбие толкало решительно объясниться с маркизом, оскорбляющим его недоверием, но разум подсказывал не торопиться, а спокойно подождать. Так ничего и не решив, русский поднялся к себе, раскурил сигару и уселся в кресло. Лакей принес газеты. Федор Андреевич просмотрел все номера за последние несколько дней, но не обнаружил в них ни слова о пропавшей племяннице маркиза. Репортеры молчали и о стрельбе в больнице Святого Себастьяна. Наверное, события подобного рода не интересовали местных читателей? Писали о каком-то чудаке американце, добивавшемся аудиенции у Папы; большая статья, неопровержимо доказывала превосходство итальянской композиторской школы над австрийской; сообщали, что делает король и какие новости в мире: продолжалась война между Севером и Югом в Американских Штатах, стреляли на Кавказе и в Польше.

К ужину Лючпя вышла в новом светлом платье, оставлявшем открытыми плечи. В ее маленьких розовых ушках загадочно мерцали россыпи мелких бриллиантов, искусно превращенных ювелиром в диковинные цветы. Но ярче и загадочней алмазов сверкали ее глаза.

Очарованный Федор Андреевич поразился перемене, случившейся с девушкой, как только она сбросила невзрачный монастырский наряд. Словно в сказке, когда Василиса Премудрая сбрасывала лягушачью кожу и превращалась в красавицу. Бог мой, как она хороша! И как просто и естественно продолжала вести себя: без тени жеманства или пустых капризов, высокомерия или кокетства. Вот зачем дядя возил ее в город, догадался Кутергин и обругал себя, что позволил дурно подумать о человеке.

За ужином маркиз был благодушен и ласков, отец Франциск не так мрачен, как обычно, а Лючия просто обворожительна. Или так казалось Федору Андреевичу? Он вдруг понял, что по уши влюблен в племянницу хозяина имения. Глупо, странно, и вообще все не так – влюбиться в девушку, которую видел всего несколько раз и говорил с ней несколько раз, и знаком с ней всего двое-трое суток. И вообще, за тридевять земель от дома, оказавшись без гроша в кармане и даже не имея бумаг, подтверждающих, что ты именно тот, за кого себя выдаешь. Но разве любовь выбирает день и час? Не зря же говорили древние: любовь, как смерть, сильна!

Забыв обо всем, Кутергин старался поймать взгляд Лючии и с давно забытым трепетом в душе отмечал, как теплели, обратись к нему, ее глаза и как на щеках девушки выступал робкий румянец. Маркиз поглядывал на молодых людей со снисходительной усмешкой, а отец Франциск, целиком погруженный в свои мысли, ничего не замечал.

После ужина перешли в гостиную, капитан сел за рояль, и Лючия с блеском исполнила несколько арий. Синьор Лоренцо выразил свое восхищение и пожелал всем доброй ночи. Поднимаясь к себе, Федор Андреевич увидел, как в кабинет маркиза важно прошествовал старый Пепе.

Спать совершенно не хотелось, газеты давно прочитаны, и капитан предложил не оставлявшему его лакею сыграть в карты, чтобы убить время. Парень согласился, они уселись за стол и распечатали колоду…

Лючия тоже поднялась к себе, с помощью камеристки разделась и легла, решив почитать перед сном, но вскоре закрыла книгу: она не понимала ни слова из прочитанного и лишь бездумно скользила глазами по строчкам. Мысленно она вновь и вновь возвращалась к той страшной ночи, когда решилась на побег. Сейчас все ужасы несколько стушевались и отступили на второй план – их заслонила фигура ее неожиданного спасителя, оказавшегося офицером русского Генерального штаба. Кто бы мог подумать, что грязный оборванец с палкой на плече, вступившийся за нее на безлюдной улочке погруженной в глубокий сон деревушки, на самом деле дворянин и блестящий военный, волею судеб связанный с близкими и дорогими ей людьми! Видно, Бог услышал молитвы несчастной пленницы и послал ей на выручку истинного рыцаря из загадочной России. Как разительно он изменился, получив возможность привести себя в порядок: Лючия увидела уже не бродягу, а красивого и стройного молодого мужчину с открытым лицом, смелыми глазами и прекрасными светскими манерами. Чисто женской интуицией, которую не могут притупить никакие монастырские пансионы с их строгостями, она чувствовала, что нравится ему. Это и льстило, и пугало, и заставляло в ответ тоже тянуться к бравому капитану. Где-то она читала, что при рождении Господь дает мужчинам и женщинам только по половинке души, словно разрезав яблоко на две части, а потом эти половинки ищут друг друга на грешной земле, чтобы составить одно целое. Кому-то везет, кому-то не очень, и половинки не всегда складываются так, как замыслил Создатель. Но Лючию не оставляло предчувствие: сама Судьба вывела ее из монастырских стен и поставила в том месте, куда лихие и суровые ветры странствий принесли рожденного в далекой холодной стране мужчину, обладавшего той половинкой души, которая идеально подойдет к ее…

Отец Франциск долго молился перед тем, как отойти ко сну. Он просил Пресвятую Деву простить ему грехи, а потом лежал, крестом раскинув руки и прижавшись щекой к прохладному полу, вспоминая всю свою жизнь с того момента, как он начал осознавать себя, и до сегодняшнего дня. Перед его мысленным взором вереницей проходили лица живых и уже ушедших в мир иной людей: одни были ему очень дороги, к другим падре оставался равнодушным, а третьих ненавидел и не находил в себе сил простить их, как подобает доброму христианину, а тем паче священнику. Даже по прошествии многих лет он не мог их простить!

Может ли он простить человека, который хотел убить его и который потом похитил бедную Лючию? Девушка прекрасно описала внешность бандитов, и нет сомнений, что некий Шарль и есть тот, кто требовал назвать ему адрес монастыря, где воспитывалась девушка. Как простить чудовише, готовое посягнуть на жизнь священнослужителя и, подобно царю Ироду, пить кровь младенцев, побивая их?

Стараясь успокоиться, Франциск обратился к воспоминаниям детства – это всегда помогало восстановить равновесие духа. Помогло и теперь. Незаметно падре задремал, так и оставшись лежать на полу.

Пробудился он среди ночи. В открытое окно заглядывала яркая луна, легкий ветерок пробегал по кронам старых деревьев парка, чуть слышно шелестя листвой. Тело в неудобной позе затекло, и отец Франциск с трудом поднялся, растирая онемевшие члены. Свеча на столе догорела и потухла. Судя по всему, время перевалило за полночь.

Услышав странный скрежещущий звук, священник перекрестился: уж не накликал ли он бесов или привидений своими воспоминаниями? Кажется, звук раздался с улицы? Что делать: закрыть окно и юркнуть под одеяло или выглянуть и узнать, в чем дело? Франциску вдруг стало страшно, и он застыл на месте, не зная, как поступить. Его блуждающий взгляд неожиданно наткнулся на ружье, оставленное маркизом. Священник протянул руку, схватил его, и холод стали словно отрезвил, придал решительности. Он взвел курок, подошел к окну и выглянул.

Чего он испугался? Все вокруг, как обычно, почти все спят, только желто светится окно в кабинете маркиза да горит свет в гостиной капитана. Пока синьор Лоренцо не навел справки об этом человеке, отец Франциск предпочитал именовать его именно так: капитан. Отчего не спится синьору, вполне понятно, но почему не дремлет гость? Священник хотел закрыть окно, но тут его внимание привлек непонятный предмет на перилах балкона второго этажа. Боже правый, да это же трехзубая стальная кошка – якорь! Наверное, когда ее зацепили за перила, и раздался скрежет. Откуда она тут взялась и куда смотрела охрана? Франциск лег грудью на подоконник, стараясь получше разглядеть кошку и замер приоткрыв рот от изумления, – над перилами появилась голова человека! Вот он подтянулся за привязанную к кошке веревку и спрыгнул на балкон. Как только на его лицо упал свет луны, падре похолодел – это же тот француз-убийца!

Привычки молодости оказались сильнее догматов христианства: приклад как влитой прижался к плечу, палец сам нашел спусковой крючок, правый глаз прищурился и совместил прорезь прицела с мушкой на стволе, подведя ее к середине левой половины груди темной фигуры на балконе. Выстрел! Француз будто сломался пополам и рухнул лицом вниз.

Весь дом сразу ожил, в окнах загорелся свет, раздались крики в парке, а из окна гостиной капитана бухнул пистолетный выстрел…

Как оказалось, сыграть в карты не такое простое дело: итальянец не знал игр, принятых в офицерской среде Санкт-Петербурга, а Федор Андреевич не знал ни одной из карточных игр, в которые дулись в местных тавернах. Наконец, объединив усилия, они нашли нечто похожее на дурака. Лакей азартно рисковал и откровенно переживал каждый проигрыш, зато Кутергин, никогда не отличавшийся страстью к карточным играм, вел себя осмотрительно, быстро нащупал слабые места противника и постоянно выигрывал. Примерно через час игра ему наскучила, и он согласился продолжать ее только поддавшись горячим уговорам наряженного в ливрею охранника, – в том, что он не лакей и вряд ли когда им станет, капитан догадался давно.

Они уже закончили игру и тушили свечи, когда раздался выстрел из ружья. Парень на мгновение застыл, явно не зная, как лучше поступить: приказать подопечному лечь на пол лицом вниз или бежать наверх? Федор Андреевич принял решение быстрее – лакей не успел и глазом моргнуть, как он выхватил у него пистолет и метнулся к открытому окну: ночи стояли теплые, а капитан курил, поэтому предпочитал почаще проветривать комнаты.

Ему хватило одного взгляда, чтобы оценить происходящее. На балконе второго этажа лежал сраженный выстрелом из ружья человек. С перил свисала прикрепленная к стальной кошке веревка. Внизу метнулась в заросли рододендрона неясная тень, и Федор Андреевич выстрелил в нее. Тут же ему на спину навалился охранник, заламывая руки и пытаясь вырвать оружие.

– Идиот! – Кутергин отпихнул его и сунул в руки пистолет. – Держи, раззява! Скорее вниз!

Он выскочил за дверь и столкнулся с двумя телохранителями маркиза. Они преградили ему дорогу:

– Вас ждут в столовой, синьор капитан!

Пришлось последовать за ними, не желая обострять отношения с хозяевами, Кутергин не стал спорить и пререкаться. Видимо, у Лоренцо есть свои веские причины в такой напряженный момент держать гостя под усиленной охраной?

Столовая встретила их полной тишиной – в большом гулком зале с длинным, накрытым белой скатертью столом и портретами на стенах не было ни души. Федора Андреевича усадили в кресло и предоставили полную свободу строить любые догадки по поводу случившегося. Телохранители заняли посты у дверей и окон. Капитан бросил взгляд на большие напольные часы, сделанные в виде замка: три утра. Старый механизм астматически захрипел, и часы гулко пробили три раза. Маленькая фигурка конного рыцаря с копьем выехала из ворот башни наверху часов и скрылась за воротами другой. Телохранители молчали. Наверху слышался топот ног, отрывистые возгласы. Бухнуло несколько выстрелов в парке, и все стихло.

Прошло томительных полчаса. В доме, гудевшем, как растревоженный улей, потихоньку успокаивались. Перестали бегать по коридорам, хлопать дверями, смолкли крики. Капитан ждал, что последует дальше. Наконец, появился дворецкий с фонарем в руке. Поклонившись, он обратился к Федору Андреевичу:

– Синьор! Маркиз ждет вас.

Кутергин встал и направился к выходу. Телохранители последовали за ним. Дворецкий торопливо повел их в правое крыло здания, совсем не туда, где располагался кабинет хозяина. Русский остановился и хотел заметить, что они идут в другую сторону, но его вежливо подтолкнули в спину.

«Черт с ними, – подумал капитан. – Пусть делают что хотят. Все эти мрачные тайны мадридского двора порядком надоели. Утром нужно убираться отсюда. Как-нибудь доеду до Турина, обращусь к нашему посланнику и попробую сам продолжить поиски слепого шейха!»

Но как же Лючия? Тогда он больше не увидится с ней никогда! С другой стороны, получив бумаги, удостоверяющие его личность, можно нанести визит маркизу:, не захлопнет же он двери перед носом спасителя племянницы?

Тем временем дворецкий спустился по каменным ступенькам лестницы в подвал. На нижней площадке он открыл тяжелую дверь и пропустил гостя вперед. Войдя, Федор Андреевич увидел низкое сумрачное помещение без окон, освещенное несколькими лампами. Посредине него стоял синьор Лоренцо. Рядом, судорожно тиская четки, застыл бледный отец Франциск. Чуть поодаль в компании вооруженных парней невозмутимо посасывал трубку старый Пепе.

Услышав сдавленный стон, капитан обернулся. В углу лежало нечто длинное и бесформенное, покрытое темным плащом, а рядом корчился привязанный к большому креслу человек. Правая штанина у него была отрезана, сапог снят, на бедре светлела свежая повязка с проступившими пятнами крови. Обутая левая нога раненого конвульсивно вздрагивала, а босая правая – посиневшая, покрытая засохшими потеками крови – казалась приставленной от чужого тела.

– Подойдите, синьор капитан! – позвал маркиз. По его знаку один из охранников откинул край плаща. Увидев мертвеца, Кутергин перекрестился.

– Вы знаете этого человека?

Федор Андреевич наклонился. На вид убитому лет тридцать – тридцать пять. Худощавое лицо, успевшее покрыться синеватой бледностью, светлые волосы, даже в смерти упрямо сжатые тонкие губы.

– Нет, – твердо ответил капитан.

– Это Шарль. – Лоренцо дал знак закрыть лицо убитого. – Именно с ним вы столкнулись той ночью в деревушке. Странно, что вы не узнали его.

– Ничуть. – Кутергин пожал плечами. – Было темно, и, поверьте, я думал тогда лишь о том, как поскорее лишить его возможности сопротивляться. Вы хотите сказать, что это я, когда выстрелил из окна?..

– Ваша пуля перебила бедро тому молодчику. – Маркиз показал на привязанного к креслу мужчину. – А Шарль получил долг от отца Франциска.

– Суд Божий, – невнятно пробормотал падре.

– Ну а ты знаешь этого человека? – спросил Лоренцо, обернувшись к раненому. Один из охранников схватил его за волосы и поднял голову, а другой осветил фонарем Федора Андреевича.

– Это русский капитан, – едва ворочая языком, прохрипел раненый. – Он в сговоре с дьяволом!

– Откуда тебе известно, кто он? – продолжал допытываться маркиз.

– Сказал Альберто, а он услышал от француза, который обещал много золота за голову русского. Но этот, – он показал глазами на Кутергина, – убил в Генуе двух наших и ушел, а потом сбежал от нас в больнице Святого Себастьяна. Дон Лоренцо! – с отчаянием воззвал бандит. – Меня обманули!

Отец Франциск шепотом читал молитву, старый Пепе посасывал трубку и недобро щурился, охранники сохраняли невозмутимость. Маркиз сочувственно покачал головой:

– Бедняга! Ты уже и так дорого заплатил за это. Так скажи-ка нам еще разок, кого ты видел в доме?

– Толстяка. Его называли то Бенито, то Эммануэль. Потом рыжеватого англичанина с желтыми глазами.

– Мирт? – Федор Андреевич не сумел сдержать возгласа изумления. – Мирт – англичанин?

– Я не слыхал такого имени, – ответил бандит. – Еще Шарль и другой блондинистый француз. И один из наших, южанин.

– У англичанина рыжеватая борода и загорелое лицо цвета меди? – подскочил к нему капитан. – Так?!

– Да, похоже, – согласился раненый. – Но его зовут Роберт. И они кого-то прячут в задних комнатах.

– Это он! – Кутергин пристукнул кулаком по ладони. – Мирт! Я собственными глазами видел его на набережной Генуи. А прячут Мансур-Халима!

– Не нужно имен! – прервал его маркиз и уже мягче добавил: – Кстати, Лючия опознала Шарля так же, как и отец Франциск. Да, не удивляйтесь, бандит приходил к нему за адресом монастыря, где воспитывалась моя племянница, и падре только чудом удалось выскользнуть из лап убийцы.

– Где этот дом? – вскричал Федор Андреевич. – Где они?!

– В Модене, – обреченно выдохнул раненый. – На берегу реки, у самого края обрыва…

– Пойдемте. – Маркиз взял русского под руку. – Нам здесь больше нечего делать.

– Синьор! – в отчаянии закричал бандит. – Дон Лоренцо! Клянусь Святой Девой, меня обманули!

Толстые стены подвала проглотили его крик и спрятали в глубине каменной кладки. Федор Андреевич невольно поежился – сколько раз за бурную историю этого края тут заходились в предсмертном крике пленники? Уже у дверей он услышал, как старый Пепе вкрадчиво спросил:

– Скажи, сынок, кто еще был с вами сегодня ночью?

Стукнула дверь и словно отрубила все проникавшие из подвала звуки. Лоренцо отпустил телохранителей, взял у дворецкого фонарь и пошел впереди. Полуобернувшись, он с усмешкой бросил:

– Там не пыточная. Просто старый винный подвал.

Кутергин не ответил. Он прекрасно видел вмурованные в стены кованые кольца и поперечные балки под потолком с ввинченными в них крючьями и подвесками для блоков. Если через такой блок перекинуть веревку и подтянуть человека за связанные за спиной руки, вот тебе и дыба! Но если синьору Лоренцо хочется, чтобы он считал подвал предназначенным для хранения бочек с вином – ради Бога! Главное, самому не оказаться на месте привязанного к креслу пленника.

С другой стороны, ему ли судить маркиза, родившегося в стране, на протяжении столетий не знавшей мира? Да и сейчас нет мира и покоя в объединенном Итальянском королевстве. Вряд ли синьор сам выстроил этот подвал. Наверняка это давным-давно сделали его предки, чьи портреты украшали стены столовой и парадного зала.

– Прошу! – Лоренцо распахнул дверь кабинета, провел гостя к столу и предложил ему сигару. Федор Андреевич не отказался. Прикурив, он опустился в кресло и прямо спросил:

– Что сделают с тем бандитом?

– Беднягой? – Маркиз презрительно скривил губы. – Не беспокойтесь, о нем позаботятся. Вы, кажется, служили в гусарском полку?

– Ошибаетесь, синьор. – Кутергин гордо вскинул голову. – До Академии Генерального штаба я служил в драгунах!

– Ах да, в драгунах, – улыбнулся синьор Лоренцо. – Прошу простить, я немного перепутал. Мы нашли вашего приятеля художника, и он подтвердил ваши слова. К счастью, господин капитан, вы никак не связаны с нашими врагами. А насчет драгун… Видите ли, в Италии никогда не было такого рода войск. Выпьете вина? Это из урожая моих виноградников.

– Не откажусь. – Федор Андреевич недоумевал, отчего маркиз так резко изменил тему разговора? То, что он, наконец, убедился в правдивости гостя, крайне радует, но почему ни слова о Мансур-Халиме? Зачем хозяин позвал Кутергина в свой кабинет: угостить вином и расспросить о службе в драгунском полку?

– Мы не знаем, каковы драгуны, зато знаем другое, – глядя на свет через бокал с вином, тихо сказал синьор Лоренио. – Например, дикую и жесточайшую междоусобицу, борьбу с захватчиками, часто равнозначную борьбе за выживание. Так родились тайные общества – моссади, которые обычно возглавляли либо влиятельные люди, либо самые отпетые негодяи.

– Иногда это одно и то же, – заметил русский.

– Не скажите, – возразил маркиз. – Как правило, моссадиери, то есть членами тайного общества, становились крестьяне и ремесленники, дабы, сплотившись вокруг синьора, защищать его и свою жизнь, честь и имущество. Но случалось, когда моссади превращались в банду убийц и грабителей, как «Перламутровые рыбы».

– Рыбы?! – вскричал пораженный гость. – Вот почему вы не доверяли мне? Из-за брелока с перламутровыми рыбами? Но ведь часы не мои!

– А моссадиери «Перламутровых рыб», как и исмаилиты, о которых вы нам рассказывали, никогда не признаются в принадлежности к своему преступному клану У них существует целый ритуал опознавания друг друга. И уж тем более они никогда не откроются чужому или врагу. Честно говоря, я опрометчиво полагал что с ними удалось давно покончить, но…

– Но? – повторил за ним Федор Андреевич.

– Теперь, когда развеяны все подозрения, я могу многое рассказать, – грустно улыбнулся синьор Лоренцо

Самым будничным тоном он сообщил, что ведет свой род от владетелей местечка да Эсти, принимавших участие в первых крестовых походах. По преданию, один из рыцарей привез из странствий кусочек дерева от креста, на котором распяли Спасителя. Из него сделали крестик, и он стал амулетом рода да Эсти – рода воинов и мореплавателей, ученых и строителей. Издревле маркизы враждовали с могущественным кланом делла Скала, якобы происходившим от герцогов Вероны. С особенной силой вражда разгорелась в период наполеоновских войн, и причиной ее, как это часто бывает, стали земля и власть в округе. Делла Скала отличались непомерным честолюбием и жестокостью, поэтому больше люди тянулись к да Эсти, находя у них защиту и возможность спокойно жить. К тому же маркизы славились патриотизмом, а делла Скала встали на сторону французов, а затем австрийцев. Они создали и возглавили моссади «Перламутровые рыбы», куда устремились многие отпетые уголовники. Их принимали с радостью: сами Скала входили в масонские ложи, но не гнушались ничем, лишь бы добиться своего.

Последний из них – Бартоломео делла Скала был непримиримым врагом отца маркиза. Синьор Лоренцо, тогда еще молодой человек, активно помогал своему отцу, старому Лодовику да Эсти в борьбе против «Перламутровых рыб». Молоды были тогда и Пепе – отважный охотник и самый меткий стрелок в округе. – отец Франциск и другие, кто принимал участие в тех давних событиях.

– Ах, как мы тогда были молоды и беспечны, – горько улыбнулся синьор Лоренцо. – Поэтому даже сейчас, когда я стал совсем седым, чуть не повторилось давнее несчастье.

– Несчастье? – переспросил заинтригованный капитан. – Они подняли руку на вашего отца?

– Нет. – Маркиз отрицательно мотнул головой. – Он умер от горя! По приказу Бартоломео делла Скала моссадиери «Перламутровых рыб» украли мою сестру.

– Боже! – Пораженный Федор Андреевич отставил бокал и раскурил новую сигару. – Какая дикость! И какая подлая низость!

– Для Бартоломео не существовали ни законы чести, ни голос совести, ни государственные законы, – вздохнул Лоренцо. – После похищения сестры мы начали беспощадную борьбу с ним и его подручными. Однажды они попали в засаду, и отец Франциск, тогда носивший другое имя, застрелил негодяя. На него донесли, и едва удалось спасти достойного человека от виселицы. Но случившееся так подействовало на него, что он решил уйти из мира и принять сан.

– Теперь я многое понимаю, – протянул Кутергин. – Сегодня второй случай в его жизни, когда он наповал сразил врага. Наверное, это особенно страшно для него сейчас, когда он носит сутану.

– Да, – согласился маркиз. – Но в последнее время я все больше и больше сомневаюсь: был ли первый случай?

– Вы хотите сказать: враг остался жив?

– Слишком многое говорит за это, хотя свидетели клялись: Бартоломео делла Скала мертв, и его душа отправилась в ад!

– У него могли найтись преемники и достойные последователи, – возразил русский.

– Пожалуй, – после некоторого раздумья согласился синьор Лоренцо. Он вновь наполнил бокалы и подвинул ближе к гостю хрустальную вазу с фруктами.

– Почему они назвали себя «Перламутровые рыбы»? – Кутергин взял апельсин и начал снимать с него тонкую кожицу.

– На гербе делла Скала изображены две рыбы, – объяснил маркиз. – Две рыбы, плывущие навстречу друг другу, как на знаке Зодиака.

Кутергин кивнул и решился задать мучшииий его вопрос:

– Ваша сестра нашлась?

– Мы узнали о ее судьбе спустя много лет.

Маркиз вздохнул и замолчал, собираясь с мыслями.

Федор Андреевич пожалел, что разбередил его старые раны, и хотел принести извинения, но синьор Лоренцо начал рассказывать, как более десяти лет назад заслуживающий доверия человек предупредил его о скором прибытии неожиданного и странного гостя. Отложив все дела, да Эсти стал ждать, и гость не замедлил появиться: это был высокий, хорошо сложенный пожилой мужчина со смуглым лицом, одетый в европейское платье Итальянским языком он владел плохо, но от предложения маркиза пригласить переводчика отказался и попросил уделить ему время для конфиденциальной беседы. Кстати, синьор Лоренцо так и не узнал, какой же язык родной для его загадочного гостя.

Как только они остались одни, незнакомец подал хозяину конверт из пергамента. В нем оказались письмо и знаменитый амулет рода да Эсти – крестик!

– Невероятно! – прошептал пораженный капитан, совершенно забыв про апельсин.

– Представьте себе: письмо было написано рукой моей сестры, а крестик висел у нее на шее, когда ее похитили. – Лоренцо начал заметно волноваться. – Видимо, похитители не знали его истинной ценности и сочли обычной деревяшкой, лишь потому он и сохранился.

– Что же писала ваша сестра? – поторопил его Федор Андреевич.

– Ее продали в рабство. – Маркиз прикрыл ладонью глаза. – Единственное, в чем повезло бедной Марии, – по воле случая ее купил достойный человек, обладавший крупным состоянием. Судьба распорядилась так, что она стала его женой и матерью его детей. Они любили друг друга, но сестра тяжело заболела, и ни деньги мужа, ни познания лучших врачей Востока не смогли поставить ее на ноги. Перед кончиной она написала письмо отцу, не ведая, что Лодовика да Эсти уже нет в живых. Мария умоляла приютить ее ребенка и дать ему европейское воспитание, а к письму приложила крестик: любой из нашей семьи узнает реликвию даже с завязанными глазами. Гость объяснил, что не в его привычках расставаться со своими детьми, но обстоятельства вынуждали это сделать: он опасался происков врагов. И тут я обратил внимание на одно обстоятельство: на письме стояла дата почти десятилетней давности!

– Вы выполнили волю покойной сестры? – дрогнувшим голосом спросил капитан.

– Да. На следующий лень гость привез к нам прелестную девочку лет девяти. Она хорошо говорила на итальянском и французском, но во многом, как вы понимаете, являла собой сущую дикарку.

– Лючия? – Кутергин даже задохнулся от осенившей его догадки.

– Лючия. – подтвердил маркиз. – Она богатая наследница: к ней отойдет то, что отец завещал сестре, а я никогда не нарушу волю родителя. Но вы еще не знаете самого главного!

– Пожалуйста, синьор! – взмолился Федор Андреевич, прижав руки к груди.

– Моя сестра была женой шейха Мансур-Халима, – глядя ему прямо в глаза, сообщил Лоренцо.

– Господи! – только и мог вымолвить капитан.

– Когда родился мой племянник Али-Реза, Шейх не спрашивал о желаниях его матери, но когда родилась дочь, Мария уговорила мужа окрестить ее и дать христианское имя, а перед смертью взяла с Мансура клятву, что он отвезет девочку к ее родным. Правда, он сделал это спустя почти десять лет после смерти жены. Но не нам судить его! Теперь вы понимаете? Не могу же я оставить зятя в руках злодеев?

Маркиз тяжело поднялся и раздвинул плотные шторы. В кабинет ворвались лучи солнца и пронизали слои синеватого табачного дыма, висевшие в воздухе. Синьор Лоренцо открыл рамы и посмотрел во двор. Федор Андреевич подошел и тоже выглянул через его плечо – ребята старого Пепе укладывали на крестьянскую телегу два длинных свертка в мешковине.

«Вот и позаботились о раненом, – подумал капитан. – Интересно, что произошло в подвале после нашего ухода? Наверное, лучше не знать этого. Иначе другими глазами начнешь смотреть и на Лоренцо, и на Пепе с его неизменной трубкой, и даже на отца Франциска, который темной ночью, с расстояния в десяток саженей, без промаха всадил пулю прямо в сердце врага».

– Вам нужно хоть немного отдохнуть. – Маркиз отвел его от окна и, словно подслушав мысли русскою, мягко посоветовал: – Лучше выбросите из головы то, что сейчас ненароком увидели. Здесь свои законы…

Глава 12

Выходя из кабинета, Кутергин столкнулся со старым Пепе. Пожилой моссадиери вынул изо рта насквозь прокуренную трубку, прищурил хитрые темные глаза и приветливо улыбнулся капитану. Федор Андреевич пожелал Пепе доброго утра и живо представил, как эти глаза прищурясь, смотрят в прорезь прицела. Наверное, теперь ему никогда не забыть рассказанного маркизом!

Постоянно сопровождавшего гостя охранника нигде не было видно. Не оказалось его и в комнатах, отведенных капитану, и тот понял: отныне он пользуется полным доверием. Кутергин задернул шторы и завалился на кровать, но уснуть никак не удавалось. Из головы не выходила рассказанная маркизом история – мрачная, зловещая, полная трагизма и в то же время романтическая, почти сказочная. Кто мог подумать, что Лючия – такая нежная, прекрасно воспитанная девушка из аристократической семьи – окажется дочерью маркизы Марии да Эсти, и слепого шейха Мансур-Халима? Разве мог предположить Кутергин, что он скитается по раскаленной пустыне и диким горам, рискует жизнью и делится последним куском хлеба с отцом и родным братом той, кто в самом скором времени станет властительницей всех его дум и желаний? Насколько капризна и непредсказуема Судьба!

Впрочем, отчего он удивляется утонченности, красоте и воспитанию Лючии? Ее отец в молодости наверняка был очень интересным мужчиной, а брат Али-Реза просто красавец. Если его одеть в европейское платье, то дамы в салонах начнут сходить с ума по молодому шейху. К тому же Мансур-Халим происходил из древнего аристократического восточного рода.

«Зачем маркиз сказал, что Лючия богатая наследница? – думал капитан, ворочаясь с боку на бок и тщетно пытаясь задремать. – Сказал специально, дабы сразу поставить все на свои места: мол, на чужой каравай рта не разевай?! Ты ее спас, мы тебе признательны и благодарны, но не настолько, чтобы породниться?»

Как причудливо все переплелось и смешалось: карты караванных троп и колодцев, древняя шкатулка с костяными табличками, рукописная книга, погони, засады, встречи с необыкновенными людьми и путешествия чуть ли не через половину земного шара. Нет, нельзя мучить себя размышлениями. Спать! – приказал себе Федор Андреевич. А с Лючией он объяснится сам, при первой же возможности…

В десять утра Кутергина разбудил дворецкий и пригласил к завтраку. По военной привычке капитан быстро привел себя в порядок и спустился в столовую, надеясь увидеть там Лючию, – может быть, удастся поговорить с ней прямо сейчас, и если девушка ответит решительным отказом, не оставив ему никаких надежд, придется подумать, как отступить, не теряя достоинства. Ах, как жаль, что пропали все деньги! Хотя неприлично использовать золото, полученное для спасения отца, на подарки и ухаживание за его дочерью.

К разочарованию Федора Андреевича, за столом сидел один маркиз. Он приветливо улыбнулся гостю и подал ему сложенный лист бумаги. Русский развернул и увидел какой-то чертеж.

– План дома в Модене, – объяснил Лоренцо. – Несколько моих надежных слуг уже на месте, а мы выезжаем после завтрака.

– Хорошо. Вы уже решили, как действовать?

– Два десятка ребят старого Пепе имеют достаточный опыт: они в считанные минуты ворвутся в дом и освободят Мансур-Халима.

– Чтобы пустить ему пулю в лоб или всадить нож в сердце, нужно еше меньше времени, – покачал головой капитан.

– Естественно, – согласился маркиз. – Но почему вы так уверены, что шейха обязательно постараются уничтожить при попытке освобождения?

– К сожалению, я успел немного узнать Мирта, или, как его теперь называют, Роберта, – грустно улыбнулся Кутергин. – Нет сомнений, что это одно и то же лицо. Он патологически жесток и не выпустит шейха из своих рук. Решившись на приступ, мы можем убить Мансура собственными руками. К тому же нам не известно, в какой из комнат его содержат. Они могут переводить Шейха каждый день из одного помещения в другое.

– Вы правы, – подумав, согласился Лоренцо. Он прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла, давая гостю возможность спокойно позавтракать. Через открытые окна слышались возбужденные голоса, скрип колес и цоканье копыт – люди маркиза готовились в дорогу.

«Похоже, к войне они готовы всегда, – подумал Федор Андреевич, закусывая нежнейшим паштетом. – Интересно, Лючию изолировали от меня намеренно или ее отсутствие за завтраком случайность? Кстати, падре тоже нет.»

Синьор Лоренцо дождался, когда гость перейдет к кофе и поинтересовался:

– Что можете предложить вы, капитан?

– Я могу обратиться за помощью к нашим дипломатам и военным агентам. Не забывайте, похищены мои служебные бумаги!

– Долго, – поморщился маркиз и опять погрузился в раздумья.. Через некоторое время на его губах появилась ехидная усмешка, и он позвонил в колокольчик. Когда появился дворецкий, синьор приказал немедленно пригласить начальника полиции.

– Зачем он вам? – с недоумением спросил Кутергин, лишь только за дворецким закрылась дверь. – Как я понял, вы не слишком жалуете официальные власти и не хотите впутывать их в это дело.

– Верно. Но Милан все еще в руках австрийцев, – потирая руки, загадочно усмехнулся Лоренцо. – Не откажите в любезности выкурить со мной сигару.

– С удовольствием. И скажите, синьор, Лючия останется здесь или отправится с нами?

– Теперь она неотлучно будет находиться при мне, по крайней мере, до той поры, пока не отыщется достойный человек, которому она отдаст свою руку и сердце. Я не хочу повторения прошлого! – Маркиз сжал кулак так, что побелели костяшки пальцев. – Но я еще должен убедиться, что избранник моей племянницы способен защитить ее не хуже, чем я.

Развивать тему о возможном замужестве Лючии Федор Андреевич не стал: ему было крайне неприятно говорить об этом. Вместе с тем он боялся выдать себя проницательному хозяину дома неосторожным словом или попасть в ложное положение, проявляя излишнюю заинтересованность. Да и тактично ли обсуждать такой вопрос сейчас, когда отец девушки подвергался смертельной опасности?

Выкурив с маркизом по сигаре и поболтав о разных пустяках, капитан встал, намереваясь отправиться к себе, чтобы собраться в путь. В этот момент дверь столовой открылась и появился поджарый мужчина в полицейской форме и при сабле. Он с достоинством поклонился присутствовавшим и с интересом взглянул на Кутергина, но едва встретившись с ним взглядом, тут же отвел глаза.

– Проходите, мой друг! – Лоренцо встал, а Федор Андреевич поспешил откланяться, безошибочно поняв, что он лишний при предстоящем разговоре.

Но что все-таки задумал маркиз? И зачем ему вдруг понадобился начальник полиции, который примчался по первому зову хозяина имения?..

Фиш забился в уголок дивана в большой гостиной и жевал потухшую сигару, чувствуя, что от страха он весь покрылся мерзким липким потом, а рубашка на спине превратилась в мокрую тряпку и противно прилипала к коже. Рот давно наполнился горькой, смешанной с табачными крошками слюной, но Эммануэль боялся даже пошевелиться – лишь бы на него не обратили внимания!

Посредине гостиной лицом друг к другу стояли Мирадор и Роберт. Нотариус страстно желал, чтобы эти мсье поскорее прикончили друг друга, только бы не трогали несчастного Фиша, который – видит Бог! – ни в чем не виноват. Проклятый Рико опять промахнулся, на сей раз окончательно, и поплатился за это жизнью. Вместе с ним погиб один из генуэзцев, польстившийся на обещанное крупное вознаграждение и отправившийся вместе с Шарлем в имение да Эсти. О неудачной попытке повторного похищения племянницы маркиза сообщил третий бандит – он караулил у ограды парка, и милостивая судьба подарила ему жизнь.

Роберт оказался сущим дьяволом. Он выслушал уцелевшего, подробно расспросил его обо всех обстоятельствах дела и холодно поинтересовался, что тот теперь намерен предпринять? Бандит честно ответил:

– Жизнь дороже золота, синьор! Я возвращаюсь в Геную. Клянусь, все случившееся сохраню в тайне.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся Роберт, выхватил револьвер и всадил ему пулю прямо в сердце. Потом приказал Титто завернуть тело в ковер, привязать к нему камни и бросить в реку.

Фиш просто побелел от ужаса при виде столь скорой и жестокой расправы. Мирадор остался невозмутим а Роберт бросил на стол еше дымившийся пистолет и заявил:

– Все, я уезжаю и увожу своего пленника А вы как знаете!

Он направился к дверям смежной комнаты где поместили слепого старика, но путь ему неожиданно преградил Мирадор.

– Нет! – тихо, но очень твердо сказал он. – Вы сами вольны катиться хоть в преисподнюю, но старик останется здесь.

Роберт поглядел на него с таким изумлением, будто увидел впервые. Но тут же выражение его лица разительно изменилось: оно словно стало сонным, обмякшим, а глаза лихорадочно заблестели. Именно так он выглядел перед тем, как застрелить оставшегося в живых бандита, и Эммануэль не на шутку струхнул. Нет, Мирадора ему нисколько не жаль, пусть мсье Роберт прихлопнет хоть тысячу мирадоров, если ему так нравится, но вдруг он решит заодно избавиться и от Фиша? Зачем ему лишний свидетель, который много знает и видел? Титто не сможет прийти на помощь никому из противников – он потащил завернутое в ковер тело убитого в подвал. Сам нотариус предпочел бы встать на сторону Мирадора, но только если его перевес будет очевидным. А лучше всего незаметно улизнуть, однако дадут ли ему это сделать, черт их побери?

– Вот как? – Роберт отступил на шаг. – Вы опять хотите напомнить о приказе Адмирала?

– Не только! – Мирадор вытащил большой револьвер с длинным стволом и направил его в грудь англичанина. Теперь из союзников они стали противниками: у Мирадора не осталось практически ничего: как в начале пути. А шейха мешал взять Роберт. Не только мешал, но и хотел увезти с собой.

Большим пальцем Мирадор взвел курок. Барабан медленно повернулся и поставил патрон напротив ствола. На лице Роберта не дрогнул ни один мускул, только глаза разгорелись желтоватым огнем.

– Хотите уехать? – вежливо поинтересовался Мирадор. – Милости прошу, отправляйтесь. Прямо сейчас! И потом сами отчитывайтесь в своих действиях. Но если попытаетесь увезти пленника, я вас застрелю.

Некоторое время они молча стояли друг против друга. Фиш затаил дыхание в ожидании выстрела, однако вместо этого послышался чуть прерывающийся голос Роберта:

– Кажется, мы оба погорячились? – Он примирительно улыбнулся и с неподдельным восхищением сказал: – А вы твердый орешек, Мирадор! Признаю, что недооценил вас. Ладно, вот моя рука и забудем нашу ссору.

– Вы должны дать слово, что более не станете пытаться увезти старика. Запомните, он принадлежит не вам, не мне и даже не Адмиралу!

– Даю слово! Но сегодня же мы отправимся либо в порт, либо к перевалам!

– Хорошо, – вздохнул Мирадор и переложил револьвер в левую руку, чтобы скрепить шаткий мир рукопожатием.

Этого оказалось достаточно: неожиданно качнувшись вперед, англичанин нанес ему молниеносный и сокрушительный удар в челюсть. Мирадор мешком осел на ковер и повалился на бок. Фиш с испуга чуть не проглотил сигару, когда увидел, что Роберт поднял выпавший из рук Мирадора револьвер. Но англичанину было не до мокрого от страха нотариуса – он кинулся в смежную комнату. Старый шейх, стоявший у открытого зарешеченного окна, выходившего на реку, обернулся на звук его шагов.

– Мы уезжаем! – без лишних предисловий заявил Роберт.

– Мне не хочется уезжать отсюда, – огорошил его старик. – Я остаюсь.

– Ты что, лишился разума? – Роберт подскочил к слепцу и грубо схватил его за плечо, развернув лицом к себе.

Внезапно Мансур-Халим взмахнул рукой и точным резким движением ударил ребром ладони по кадыку Роберта. Тот выпучил глаза, широко открыл рот, пытаясь протолкнуть в себя хоть маленький глоток воздуха, схватился руками за горло и упал на колени. Шейх отступил от него и прижался спиной к стене.

В приоткрытую дверь осторожно заглянул заинтригованный Фиш: он быстро приходил в себя и привык моментально принимать решения в самых сложных ситуациях. Естественно, эти решения всегда приносили ему хоть какую-то, но выгоду.

Увидев корчившегося от боли Роберта, нотариус не поспешил ему на помощь, но вернулся в гостиную и вылил графин воды на голову оглушенного Мирадора.

Эммануэль никак не ожидал от слепого подобной прыти, однако сейчас это играло ему на руку: появилась возможность реабилитировать себя и замазать грешки связанные с погибшим Рико. Ведь именно нотариус покрывал многие его промахи, которые неизбежно могли выплыть наружу!

– Очнитесь! – Фиш влепил Мирадору крепкую пощечину, стараясь привести его в чувство. – Ну же, ну!

– У-у-у, – простонал тот и с трудом открыл мутные глаза. Челюсть у него болела, словно в нее ахнули кузнечным молотом, голова кружилась, и к горлу подкатывала тошнота.

– Поднимайтесь, поднимайтесь, – тормошил его Эммануэль. Он подхватил Мирадора под мышки и попытался поставить на ноги.

Ухватившись за край стола, тот сделал нетвердый шаг, рухнул в кресло и снова закрыл глаза, раскачиваясь от головной боли. Фиш затрясся, как в лихорадке: если Мирадор сейчас не встанет, весь план нотариуса летит в тартарары, а новой возможности уже не представится. Уходит драгоценное время, Роберт вот-вот отдышится, и неизвестно, что случится, когда он обретет способность действовать.

Решившись, Эммануэль метнулся в смежную комнату. Хвала всем богам – англичанин еще корчился на полу. Нотариус быстро схватил револьвер, вернулся в гостиную и вложил оружие в вялую ладонь Мирадора.

– Что это? – пробормотан тот, ощутив в руке холодную тяжесть револьвера.

– Вставайте! – Фиш сильно встряхнул его за плечи. – Или он прикончит нас обоих!

– Где он? – Казалось, оружие придало Мирадору новые силы и вернуло способность соображать. С помощью нотариуса он выбрался из кресла и дошел до дверей смежной комнаты.

Заглянув в нее, они отшатнулись – прямо на них, на четвереньках, полз Роберт с посиневшим лицом и неестественно склоненной набок головой. Его лицо исказила жуткая гримаса, а глаза горели зловещим огнем. Слепой шейх по-прежнему стоял, прижавшись спиной к стене. Попятившись, Мирадор направил на англичанина револьвер и срывающимся голосом приказал:

– В угол! Или я всажу тебе пулю в лоб!

Роберт под дулом револьвера добрался до дивана и привалился к нему, стараясь восстановить дыхание. Старик запросто мог убить его, но не лишил жизни, а лишь заставил страдать. Придет час, и он заплатит за это!

– Сиди там и не шевелись! – приказал Мирадор.

– Ублюдок! – прохрипел Роберт. – Ты решил пойти против тайной службы Британской короны? Брось оружие!

Фиш похолодел: занесла же его нелегкая в змеиное гнездо. Уголовники и мошенники всех мастей были для него родными и привычными людьми, но связываться с тайными службами каких-либо корон, а в особенности Британской, Эммануэль не имел ни малейшего желания. 0н всегда предпочитал держаться в стороне от интересов любого государства: у него хватало собственных.

– У меня есть приказ Адмирала, – часто облизывая пересохшие губы и нервно дергая головой, напомнил Мирадор. – Не надо меня пугать!

– Плевал я на твоего Адмирала, дурак! – Роберт попытался встать, но Мирадор тут же приставил револьвер к его виску.

– Двинешься, убью, – предупредил он. – Твое счастье, что старик цел.

Неожиданно в гостиную вошел Титто и остановился на пороге, не понимая, что случилось за время его непродолжительного отсутствия.

– Чего тебе? – обернулся к нему Фиш.

– Полиция, – ухмыльнулся итальянец.

– Какая полиция, чего ты плетешь? – вскинулся нотариус, но, поглядев на южанина, понял: он не шутит. – Где они?

– Внизу. – Титто показал пальцем на пол, словно через перекрытия этажей можно было увидеть стоявших у дверей дома полицейских. – Офицер и два солдата с ружьями.

– Что им нужно? – не спуская глаз с Роберта, спросил Мирадор.

– Требуют открыть, иначе грозятся выломать двери. – Итальянец равнодушно пожал плечами: здешняя полиция не могла предъявить ему никаких обвинений. Он ведь всего-навсего слуга. Пусть отдуваются те господа, которые ему платят.

– Скажи, пусть придут завтра, – приказал Мирадор.

– Это полиция, синьор, – напомнил Титто.

Фиш на цыпочках подошел к Мирадору и зашептал ему на ухо. Тот выслушал и согласно кивнул.

– Иди в ту комнату, – Эммануэль подтолкнул итальянца в спину, – и запрись со стариком. Если начнут ломиться, перережь ему глотку и брось тело в окно.

– Там решетка, – возразил обстоятельный южанин. – И чего это с синьором Робертом?

– Не вздумай дотронуться до старика даже пальцем, – прохрипел англичанин. – Если хоть один волос упадет с его головы!..

– Иди-иди. – Нотариус вынул из замка ключ и сунул его в руку Титто. – Делай, как велено. Не то старик и тебя угостит, как Роберта.

– Ну да? – Глаза южанина полезли на лоб от удивления: слепой старик поверг в прах молодого здорового мужчину!

– Идиоты! – хрипел Роберт. – Не трогайте слепого! Он ищет смерти, чтобы вместе с ней обрести свободу! Вы хотите помочь ему?

– Титто, старика не трогать, – распорядился Мирадор и обратился к англичанину: – А ты, если не вовремя откроешь рот… Даже секретная служба не даст тебе тогда второй жизни! Фиш, впусти ищеек!

Итальянец закрылся в комнате с шейхом, а нотариус кинулся вниз и вскоре вернулся с пожилым офицером и двумя солдатами. Роберт уже сидел на диване, а напротив устроился в кресле Мирадор. Со стороны они выглядели как два приятеля.

– Чем обязаны вашему посещению? – поприветствовав офицера, спросил француз.

– Синьоры. – Полицейский откашлялся. – Кто из вас несколько дней назад прибыл в Геную на корабле «Благословение»? Предупреждаю, что у нас имеются точные приметы этого человека.

Он выразительно посмотрел на англичанина и кончиком большого пальца поправил поседевшие усы, всем своим видом давая понять: запираться бесполезно!

– Это я, – невозмутимо признался Роберт. – В чем дело, господин офицер? Я не нарушил никаких законов вашего королевства.

– Предлагаю вам, синьор, пройти вместе с нами. – Полицейский сделал приглашающий жест в сторону дверей. – Мое начальство желает побеседовать с синьором путешественником.

– Не могли бы мы уладить возникшие недоразумения прямо здесь? – Мирадор левой рукой демонстративно достал пухлый бумажник, но офицер отвернулся, вздохнул и как отрезал:

– Нет!

– За такие шутки на Островах вам свернут шею, – тихо прошипел Роберт.

– Я здесь ни при чем, – шепотом огрызнулся Мирадор. – Если откроете там свою пасть, вам тоже несдобровать.

– Если меня задержат, вытащите, – поднявшись, тихо попросил англичанин. – Или будем сидеть вместе.

– Обещаю помочь, – выдавил из себя Мирадор и громко предложил: – Бокал вина или сигару, офицер?

– Благодарю, – отказался полицейский. – Нам еще нужно осмотреть дом. Что у вас тут?

Он подергал ручку двери смежной комнаты. Француз и англичанин переглянулись. Фиш тут же нашелся:

– Там наш слуга и его больной отец. Не хотелось бы их беспокоить.

Офицер недовольно дернул щекой и положил руку на эфес сабли. Мирадор нехотя дал второй ключ. Дрожащей рукой Эммануэль вставил его в замок и повернул: вдруг итальянец уже занес нож, чтобы перерезать горло слепому? От этих южан всего можно ожидать.

Отстранив нотариуса, полицейский сам открыл дверь и заглянул в комнату. Там на оттоманке лежал старик, а около него сидел средних лет мужчина. Он радостно осклабился при виде офицера и подмигнул:

– Добрый день, капитан! Заходите, не бойтесь, папаша слеп и глух, вы его не разбудите!

Полицейский подозрительно всмотрелся, но заметив, что грудь старика мерно вздымается при дыхании, закрыл дверь и обернулся к Фишу:

– Кто еще в доме?

– Больше никого. Кухарки не держим, и вообще мы здесь проездом.

Офицер оказался дотошным и вместе с Эммануэлем облазил весь особняк. Солдаты как истуканы торчали в гостиной, не спуская глаз с Роберта.

– Помните, вы обещали, – по-английски напомнил он, когда его уводили.

– Вы тоже, – ответил Мирадор.

– Прошу без разрешения властей не покидать город, – на прощание предупредил полицейский. – В противном случае возникнут неприятности.

– Спасибо за предупреждение, – поблагодарил Мирадор с самой безмятежной улыбкой. – Всего доброго.

Эммануэль пошел проводить полицейских и Роберта. Когда он вернулся, Мирадор раздраженно мерил гостиную шагами.

– Тайная служба короны! – От ярости он брызгал слюной. – Свинья! Вляпался в какое-то дерьмо со своей тайной службой и теперь может испортить нам всю обедню.

Титто скромно сидел на стуле у дверей комнаты шейха и чистил кончиком навахи под ногтями. На его губах блуждала улыбка.

– Ты будешь его вытаскивать? – прямо спросил нотариус.

– Придется, – вздохнул Мирадор. – Но с каким удовольствием я послал бы его к дьяволу и уехал: пусть сам выпутывается как знает.

– Далеко ли уедем? – мрачно заметил Фиш.

– Ладно, помолчи, – оборвал его Мирадор. – Нас осталось трое. По очереди будем дежурить у старика, а в город выходить по одному, чтобы двое все время были в доме. Я вызову надежных людей, и если нам придется все-таки задержаться здесь из-за этой свиньи Роберта, они помогут охранять пленника.

– Чего бояться? – Эммануэль зевнул. – Синьор Лоренцо получил девку обратно целехонькой и успокоился. Остается лишь мифический русский, но он давно потерял наш след.

– Посмотрим, – процедил Мирадор. – Провизия на Титто, он же сегодня ночует со слепым. Все!

Титто сложил нож, притащил постель в комнату старика и устроил себе ложе на полу у дверей. Он многое слышал о доне Лоренцо и считал, что тот вряд ли успокоился: месть – святое дело для любого моссадиери, кем бы он ни был: доном, главой моссади или простым стрелком. Что же касается русского, то о нем Титто никогда ничего не слышал. Правда, генуэзцы утверждали, что этот парень отважен и хитер, как дьявол, но ведь он не итальянец и не моссадиери! Если бы он родился в Неаполе или на Сицилии, тогда да. А что такое русский? Он никто!

Титто не боялся ни дона Лоренцо, ни русского. Его, так же как и французов, волновало лишь одно – получить побольше денег и поскорее убраться из Италии.

Роберт неприятно удивился, когда увидел за углом закрытую карету мрачного черного цвета, в каких обычно перевозили арестантов. Полицейский распахнул перед ним дверцу, и англичанин на секунду замер – сейчас последняя возможность исчезнуть! Справиться с болванами в полицейской форме не проблема, но, оказав сопротивление представителям власти, он автоматически ставил себя вне закона, волей-неволей превращаясь в изгоя и подтверждая, что любые подозрения в отношении его имеют под собой почву. Стоит ли давать такой козырь в руки пусть не врагов, но людей, настроенных по отношению к тебе, прямо скажем, не слишком благожелательно?

Опять же, что тогда будет с шейхом? Мирадор наверняка воспользуется вынужденным отсутствием Роберта, чтобы провернуть свои делишки и присвоить лавры победителя. Нет, пожалуй, не стоит торопить события и самому совать голову в петлю. Если, паче чаяния, ему предъявят какие-то обвинения и задержат, а Мирадор не вытащит из каталажки, пусть потом пеняет на себя. Шутить со всемогущим ведомством, к которому принадлежал Роберт, не позволено никому, даже королям!

И англичанин сел в экипаж. Рядом с ним устроился офицер, а солдаты встали на запятки. Карета покатила по улочкам, уныло стуча колесами по камням мостовой. Полицейский не опустил темные шторки, и Роберт делал вил, что смотрит в окно, но на самом деле ему не давала покоя одна мысль – слепой шейх! Уж не подстроил ли все хитроумный Мирадор вкупе со своим прихлебателем Фишем, чтобы завладеть пленником которого Роберт с такими трудами добыл и притащил в Европу, преодолев пустыни и горы, моря и реки?

Наконец, карета остановилась, и англичанина вежливо попросили пройти в кабинет начальника полиции. Там он увидел желчного господина в штатском платье, уютно устроившегося за большим письменным столом. Над головой главного блюстителя порядка висел портрет Виктора-Эммануила Второго – первого короля объединенной Италии. Монарх равнодушно взирал с полотна на покрытую ровным загаром лысину чиновника и слегка щурился, как бы поощряя его рвение и уже прикидывая в уме, какой награды достоин этот преданный служака.

Роберт сердцем почуял недоброе: такой тип людей, как начальник местной полиции, был ему слишком хорошо знаком. Однако выбирать, с кем здесь беседовать, не в его воле.

– Я рад вас видеть, – улыбнулся начальник полиции. – Надеюсь, мы будем откровенны?

«Надо понимать, откровенность предполагается лишь с моей стороны», – понял англичанин и молча кивнул, ожидая продолжения. Он уже твердо решил открещиваться от любых обвинений в свой адрес и ни под каким видом не подписывать никаких бумаг: раньше в Италии ему бывать не случалось, а наследить здесь за несколько дней он не успел. Разве только вдруг выплывут связи Мирадора с генуэзскими бандитами, которым поручали убийство русского? Но Роберт ни с кем ни о чем не договаривался и никому ничего не поручал.

– Мое имя Филиппо Симоне, – чуть привстав с кресла, представился начальник полиции. – Позвольте, синьор, узнать, как вас зовут?

Он придвинул поближе к себе чистый лист плотной бумаги и обмакнул перо в чернильницу.

– Роберт Мак-Грегор.

– О, синьор англичанин, – еще шире заулыбался Симоне. – Вы бывали раньше в Италии?

– Нет. – Роберт считал, что чем меньше слов, тем меньше возможности у ищеек к чему-либо придраться. Если начать рассказывать о всех странах, где ему довелось побывать, и выпавших на его долю приключениях, полицейский разинет рот от изумления и не закроет его до утра.

– Давно вы прибыли в королевство, – продолжал допытываться Филиппо, что-то помечая на бумаге.

– Несколько дней назад. Высадился в Генуе с французского торгового судна «Благословение». – Все это полицейские знали и без него, поэтому Роберт ничем не рисковал.

– Да-да, – согласно закивал Симоне. – Позвольте узнать о цели вашего пребывания в объединенной Италии?

– Я представитель британской торговой фирмы, поэтому интересы чисто коммерческие.

– Намереваетесь посетить Рим, Неаполь, прославленную Шекспиром Верону?

«Он достаточно образован для простой ищейки. – отметил англичанин. – Обычно здесь мало кто знает имя Шекспира. Итальянцы больше интересуются оперой и тенорами или протирают штаны на церковных скамьях, если только не пьют вино в тратториях».

– Пока не решил, – ответил он.

– Чем торгует ваша фирма?

– Колониальные товары.

– Понятно, – протянул Симоне, поигрывая пером. – Вы бывали в Пруссии?

– Нет.

– А в Вене? Говорят, очень красивый город. И Австрийские Альпы! – Полицейский восхищенно закатил глаза.

– Нет.

– С кем вы должны встретиться в Модене?

Англичанин недоуменно пожал плечами: с кем ему здесь встречаться? И вдруг понял, что для торговца он ведет себя слишком нелюдимо и не сыплет именами владельцев фирм, банкиров, поставщиков и арматоров. Сдается, полицейский чиновник потихоньку загоняет его в заранее приготовленную западню?

– Здесь я проездом, – поспешил исправить положение Роберт. – Меня больше интересует Турин. Там крупные банки и есть возможность заключить долгосрочные контракты или получить кредиты для компании.

– Заедете в Милан? – с самым невинным видом поинтересовался Симоне.

– Не думал об этом, – ответил англичанин

– Вы не откровенны. – Начальник полиции откинулся на спинку кресла и осуждающе покачал лысеющей головой. – Вы давно знакомы с вашими спутниками?

– Нет, мы встретились в Генуе, – честно признался Роберт.

– И вы решили использовать их как прикрытие своего вояжа? – Глаза Симоне впились в лицо иностранца, но тот сохранял полную невозмутимость.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, синьор Симоне.

– Так ли? – прищурился начальник полиции, явно копируя прищур монарха на портрете. – Вы прекрасно говорите на итальянском. Правда, чувствуется жесткий акцент.

– Ничего удивительного, я шотландец.

– Скорее австриец. – Симоне весело захохотал, довольный своей шуткой. – Австриец, выдающий себя за шотландца! Как же вы, господин коммерсант, – последнее слово он произнес с оттенком издевки, – не побывали ни в одной фирме или банке Генуи? А ведь там полный простор для торговцев колониальными товарами! Генуэзцы начали это дело задолго до британцев. Непростительный промах!

– Я не понимаю вас, – упрямо повторил Роберт, чувствуя, западня вот-вот захлопнется и ему придется либо полностью раскрыться, либо отдуваться за чужие грехи. Кто знал, что треклятый Мирадор со своими дружками напортачит и придется сходить на берег вместе с пленником? Посещение Италии не входило в планы Роберта, и он не имел подходящей легенды, украшенной, как корона драгоценными камнями, массой достоверных фактов и имен. Тогда он легко мог бы сослаться на банкиров или купцов и ищейке не оставалось ничего иного, как заткнуться, но… Теперь приходится изображать тугодума и плести об интересах фирмы в Турине.

– Мы договаривались поговорить откровенно, – напомнил Филиппо. – Но вы не хотите признаться, хотя я располагаю доказательствами, необходимыми для вашего изобличения. Чистосердечное признание облегчит не только вашу душу, по и участь! Клянусь, я сам походатайствую за вас перед Его Величеством и попрошу помиловать.

«Врет, – подумал англичанин. – Хочет получить орденок или повышение в чине и требует от меня каких-то дурацких признаний, а как только я поддамся, тут же сунет мою голову под топор, а сам поднимется на следующую ступеньку административной лестницы. Речь явно идет не о пленнике. Но о чем? В чем я должен признаться этому „гению сыска“?»

– Я не понимаю вас, синьор Симоне! В чем я должен признаться?

Начальник полиции лукаво погрозил ему пальцем, перегнулся через стол и понизил голос:

– Вы хотите, чтобы я сам сказал об этом? Так? Вы связаны присягой? Вы австрийский шпион!

– Это даже не смешно. – Роберт поджал губы. – Это просто глупая шутка. Я никогда не бывал в Австрии и клянусь, что не имею никакого отношения к ее секретным службам, если таковые там имеются.

– Они имеются у каждого уважающего себя государства, – самодовольно заметил Симоне. – Итак, вы признаете, что являетесь австрийским агентом? Проще говоря, шпионом, проникшим на нашу территорию?

– Скажите, вы сумасшедший? – вполне серьезно спросил англичанин.

– Вот вы как? – Начальник полиции нисколько не обиделся. – Я уважаю вашу выдержку и стойкость. Поэтому дам время подумать: хочет ли ваша шея влезть в петлю и узнать, сколько весит задница? Поверьте, она всегда перетягивает!

– Не сомневаюсь, – сухо заметил Роберт, – но уверен, что вам скоро придется приносить мне глубочайшие извинения.

Филиппо скептически хмыкнул и позвонил в маленький серебряный колокольчик. В кабинет вошли двое полицейских и встали по бокам сидевшего на стуле англичанина.

– Итак, – Симоне откинулся на спинку кресла, – вы не желаете признать свою вину?

– Нет, синьор. – Роберт поднялся. Похоже, несколько затянувшийся фарс близится к развязке?

– Тогда подумайте.

Начальник полиции сделал знак подчиненным, и те железной хваткой взяли англичанина за локти ловко развернули задержанного, потащили его во двор и втиснули в закрытую карету, зажав на сиденье с двух сторон. От полицейских крепко пахло потом, дешевым вином и луком. Роберт хотел достать из кармана надушенный платок, чтобы демонстративно прикрыть им нос, но его поймали за запястье – лапы у подчиненных Симоне оказались не хуже стальных браслетов. Англичанин решил не сопротивляться – все равно эта глупая комедия скоро закончится.

Куда они ехали, он не видел, поскольку конвоиры опустили черные шторки. Примерно через час Роберт очутился во дворе мрачного здании, окруженного высокой стеной. Неужели тюрьма? Конвоиры опять подхватили его под руки и втащили в канцелярию. Молодой чиновник в очках начал задавать вопросы: имя, подданство, вероисповедание, род занятий.

– Я могу жаловаться? – прервал его англичанин.

– Конечно, – тут же откликнулся чиновник. – Королевскому прокурору и министру полиции. Бумагу и чернила вам принесут в камеру.

– В камеру?! Мне не предъявили никаких обвинений!

– Ошибаетесь, синьор. Вы обвиняетесь в шпионаже в пользу Австро-Венгрии. Снимите пояс и галстук, отдайте подтяжки, часы и все имеющиеся при вас бумаги. Мы внесем все это в опись.

– Фантасмагория! – Роберт ошалело покрутил головой. Такого поворота событий он не ожидал.

Спустя полчаса его заперли в одиночной камере с единственным узким зарешеченным окном, выходившим во двор. На стене висело обязательное для всех итальянских присутственных мест распятие, под ним деревянные нары вместо кровати, прибитый к полу табурет и откидной стол. В углу прикрытый деревянной крышкой бак – параша. На ее крышке стояли таз и кувшин с водой для умывания.

«Ну, Мирадор, – подумал Роберт, – если ты не вытащишь меня отсюда до завтра, пеняй на себя! А пока нужно написать королевскому прокурору и министру полиции – пусть этого самодовольного болвана Симоне взгреют по первое число и отучат выступать с таким апломбом. Где обещанные бумага и чернила?»

Англичанин начал стучать в дверь и чуть не разбил себе кулаки, пока пришел надзиратель. Приоткрыв «глазок», он сердито буркнул:

– Чего шумишь? Хочешь, чтобы надели кандалы?

– Дайте бумагу и чернил! Я должен написать жалобу королевскому прокурору.

– Завтра. Сегодня уже все жалобы отправили. – «Глазок» закрылся.

Роберт подошел к окну и поглядел на часового, стоявшего у полосатой будки около ворот. Косые лучи заходящего солнца взблескивали на примкнутом к ружью штыке, окрашивая его алым, словно он уже обагрился свежей кровью. Англичанин зло стукнул кулаком по решетке: ну, Мирадор! Если бы не его слюнтяи, «Благословение» уже подходил бы к Гибралтару, а то и миновал его…

Устроившись напротив распахнутого окна, Кутергин и да Эсти через подзорные трубы разглядывали дом, в котором по сведениям, полученным синьором Лоренцо, содержали слепого шейха. Трехэтажный, с мансардой, он стоял на другом берегу реки, чуть наискосок от дома, который занял по приезде в Модену маркиз. Если сведения, добытые моссадиери, верны, то в данный момент Мансур-Халима и его родственников и друзей разделяли лишь стены домов, с полверсты пространства и мутноватые, отливающие зеленью воды реки, ниже по течению впадавшей в знаменитую По.

Федор Андреевич внимательно осмотрел зарешеченные окна второго этажа, каменную кладку стен дома, быстро текущие воды и скалистый обрыв. Кстати, он просто плевая горушка по сравнению со скалами, где приходилось ползать вместе с Али-Резой, спасаясь то от исмаилитов, то от погони вольных всадников. Неужели и Мирт в этом доме под черепичной крышей, а вместе с ним заветная шкатулка, книга и сумка с бумагами? Капитан был уверен, что на набережной в Генуе видел именно Мирта, переодетого в европейское платье, – слишком страшную память оставил по себе Желтый человек, чтобы перепутать его с кем-либо. Это сильный, злобный и опасный противник, и он готов драться до тех пор, пока его не убьют.

Интересно, выпускают Мансур-Халима погулять, или нет? Хорошо, если слепцу дадут подышать – он привык к свежему воздуху и долгое пребывание в душных комнатах быстро начинает сказываться на его самочувствии и настроении. Федор Андреевич помнил как в старинной крепости старик большую часть времени проводил на улице и был полон оптимизма, трезво смотрел на вещи, искал выход из западни, а посидев у исмаилитов под замком, как-то потух, сильнее сгорбился и разом постарел на десяток лет. По крайней мере именно таким увидел его капитан, когда попал в комнату пленников.

Кутергин немного повернул подзорную трубу: па горе стояло мрачное здание с башнями, издали напоминавшее средневековый рыцарский замок – приземистый, тяжеловесный, как вросшая в землю гранитная глыба.

– Разглядываете тюремный замок? – догадался маркиз. – Надеюсь, сегодня к вечеру ваш знакомый переселится туда.

– Кого вы имеете в виду? – Федор Андреевич опустил трубу и недоуменно взглянул на маркиза.

– Мирта.

– Вы шутите? – Капитан вопросительно поднял брови и поглядел синьору Лоренцо в глаза. – Как вам это удастся?

– О, это мой секрет, – засмеялся маркиз и тут же язвительно заметил: – А вот на мысль об этом меня навели сами господа, засевшие в доме.

И он коротко рассказал Федору Андреевичу, как их с отцом Франциском по ложному доносу арестовали в Турине и продержали несколько дней в заточении. Синьор Лоренцо полагал, что донос служил для отвода глаз и оправданий в случае каких-либо осложнений, а задержали их за деньги – начальнику жандармов прилично дали в лапу. Это и навело маркиза на мысль использовать против врага его же собственный прием.

– Слава Создателю, здесь не Турин, – усмехнулся да Эсти. – Убрать со сцены самого опасного врага – это великое благо. Из ваших слов я понял: Мирт опаснее всех.

– Думаю, так, – согласился капитан.

– Одного убили, другой отправится в тюрьму. – Маркиз вновь поднял трубу. – Так и будем щелкать их по одному.

– Они могут уехать!

– Уехать? – Синьор Лоренцо искренне рассмеялся. – Не беспокойтесь, из Модены их не выпустят! Когда они в этом убедятся, то начнут искать другие пути, а мы подставим им своего человека.

– Лишь бы не грозила опасность жизни шейха Мансура, – вздохнул Кутергин и предложил: – Как стемнеет, я хочу подплыть на лодке к обрыву, взобраться наверх и попытаться проникнуть в дом: надо убедиться, что нас не направили по ложному следу и шейх действительно здесь. Может быть, удастся выкрасть его?

Он чуть не добавил, что крайне интересно также узнать, где старинная шкатулка с костяной картой, рукописная книга и сумка с его бумагами. Однако предпочел промолчать. Маркиз внимательно выслушал его, потом одним движением сложил подзорную трубу и резко сказал:

– Я не сторонник безумных авантюр! Не обижайтесь, капитан! Нам дорога ваша жизнь, а там запросто можно сломать шею или получить пулю из окна. Они выбрали дом со знанием дела. Вы же сами отговорили меня от штурма, и я признал вашу правоту. Согласитесь и вы со мной.

– Я достаточно полазил по горам, не имея даже веревки, – возразил Федор Андреевич. – Разве можно сравнить этот обрыв с заснеженными вершинами Кавказа или Афганистана?

– Там другие горы, – не сдавался маркиз. – Поглядите внимательно: обрыв выветрился, подмыт водой и разрушается. Еще несколько лет – и дом сползет в реку. Слишком велик риск сорваться.

Они заспорили. Кутергин горячо отстаивал свое, а да Эсти находил все новые и новые контраргументы, пытаясь отговорить капитана от его затеи. Неожиданно в комнату вошла Лючия, сжимая побелевшими пальцами подзорную трубу: она наблюдала за домом из другой комнаты.

– Я видела отца! – Щеки девушки горели лихорадочным румянцем.

– Успокойся, дитя мое. – Синьор Лоренцо ласково погладил ее по голове, как ребенка, и усадил в кресло. – Тебе просто показалось.

– Да нет же, нет! Он стоял у окна на третьем этаже, вон там!

Мужчины быстро раздвинули подзорные трубы, но ничего не увидели, кроме решетки на окне и тени за ней. Однако Лючия продолжала настаивать, что видела, как шейх подходил к окну. Может быть, Мансур-Халим стоял у окна как раз в тот момент, когда маркиз и капитан увлеченно спорили?

– За последние месяцы я участвовал во многих безумных авантюрах. Еще одна ничего не изменит, – продолжая прерванный разговор, сказал Кутергин.

– Любая из них могла закончиться плачевно, – напомнил маркиз.

– Мы будем казнить себя, если не рискнем! – Федор Андреевич, не в силах усидеть на месте, подошел к окну.

Лючия поинтересовалась, о чем они спорят, и дядя объяснил. Девушка испуганно примолкла и только переводила умоляющий взгляд с синьора Лоренцо на капитана, не решаясь взять на себя право стать судьей или высказать собственное мнение.

– Хорошо, – наконец сдался маркиз. – Согласен попытаться, но только в том случае, если Мирт переселился. Я прикажу приготовить все необходимое.

– Пусть будет так! – Кутергин повернулся спиной к окну. – Я уверен в удаче: они никого не ждут с той стороны.

– Не знаю, – покачал головой Лоренцо. – Не знаю…

За ужином Федор Андреевич ел мало, стараясь не отягощать желудок. Усилием воли он подавлял растущее внутри нетерпение: да Эсти подтвердил – Мирт арестован. Значит, маркиз не зря приглашал к себе начальника полиции. Конечно, деньги – великая сила, но вкупе с преданными людьми, многим обязанными синьору, они становились во много раз сильнее. И еще неизвестно, что обладает большим могуществом – золото или своеобразная круговая порука патриотически настроенных местных моссадиери, связанных родством и общими интересами со своим сюзереном.

Лючия казалась бледной, и капитан часто ловил на себе ее задумчивый грустный взгляд. Стараясь ободрить девушку, он улыбнулся и встал из-за стола:

– Пора!

– Еще не совсем стемнело, – словно пытаясь подольше задержать его около себя, тревожно сказала Лючия.

– Пока доберемся, стемнеет, – успокоил ее маркиз и испытующе поглядел на племянницу. Но она уже опустила глаза. Да Эсти промокнул губы салфеткой и тоже поднялся. – Пойдемте, Теодор. Я провожу вас.

Во дворе их ждали несколько одетых в темное парней, вооруженных ножами и пистолетами. У одного на плече висел моток тонкой крепкой веревки с железными крючьями на конце. Все вместе прошли через маленький парк и спустились к реке, где у пристани покачивалась легкая лодка с двумя парами весел.

– Он пойдет с вами. – Маркиз показал на высокого гибкого молодого человека, обутого в мягкие сыромятные постолы, какие носят горные пастухи.

Федор Андреевич стянул сапоги и тоже переобулся в постолы. В лодку сели четверо – два пассажира и двое на весла. Синьор Лоренцо остался на пристани. Весла заранее обмотали тряпками, уключины смазали маслом, и теперь челнок скользил по черной равнодушной воде совершенно бесшумно. Кутергин даже подумал, что они плывут, как призраки или мрачная ладья Харона. Но прочь дурные мысли! Уже показался обрыв, и надо сосредоточиться на деле. Река была неширокой, гребцы работали слаженно и скоро загнали лодку в тень высокого берега.

Снизу стена обрыва показалась жуткой черной громадиной, уходившей прямо в небо, закрывая звезды. Напарник капитана встал во весь рост и начал раскручивать веревку. Гребцы налегали на весла, стараясь удержать лодку на месте. Бросок, и железо заскрежетало по камню – крюк зацепился. Размотали вторую веревку, но зацепить ее удалось только с четвертого броска. Смельчаки, договорившись об условных сигналах, полезли наверх, а гребцы отогнали лодку ближе к середине реки: если кто-то сорвется и упадет на суденышко, ему грозит неминуемая гибель, а паление в воду давало шанс остаться живым.

Едва начав подъем, Федор Андреевич понял – маркиз предупреждал и отговаривал не зря. Порода здешних скал оказалась рыхлой, ненадежной, она крошилась и осыпалась под пальцами и ступнями ног Стоило опустить руку в расщелину и подтянуться, как отламывался кусок породы и, если бы не веревка, неизвестно удалось бы подняться хоть на сажень. Как только каменная хрупкая губка еще держала на своей спине громаду дома?

Молодой моссадиери обогнал капитана и добрался уже почти до середины обрыва: Кутергин видел его силуэт на фоне неба. Парень лез наверх быстро и уверенно, ловко перехватывал веревку и почти не производил никакого шума. Неведомым образом он находил место, где зацепиться и куда поставить ногу, чтобы камни не осыпались. Вот он достиг широкого выступа, встал на него и отцепил крюк. Раскрутил веревку, забросил крюк выше, и тот впился в край обрыва. Если Кутергин хотел успеть за резвым молодым итальянцем, стоило поторапливаться.

Вспомнилось вдруг, как вместе с Али-Резой ползли по узкому карнизу, выбираясь из ущелья-западни. Тогда, пожалуй, было страшнее, чем сейчас. Хотя каждый раз страшно – не нужно лицемерить и корчить из себя невесть какого храбреца, готового наплевать на любую опасность. Те, кто утверждают, что ничего не страшатся, либо отъявленные лгуны, либо самые натуральные идиоты.

Между тем руки и ноги делали свое дело, и вскоре Федор Андреевич тоже стоял на выступе. После нескольких попыток ему удалось освободить крюк и забросить его на край обрыва. Он подергал веревку, чтобы проверить, хорошо ли она держится, и продолжил подъем. Молодой итальянец почти достиг цели, как вдруг большой пласт каменистой земли, за который зацепился крюк его веревки, сдвинулся и пополз к краю бездны. Капитан затаил дыхание: удержится парень или нет. Но сегодня судьба играла против них и капризная удача отвернулась. На секунду приостановив движение, пласт земли рухнул вниз, увлекая за собой отважного скалолаза. Не издав ни звука, парень пролетел буквально в сажени от прижавшегося к обрыву капитана и с шумным всплеском упал и реку. Два всплески слились в один.

В доме наверху хлопнули створки окна и бухнул выстрел. Судя по звуку, стреляли из ружья. И тут же ударили еше два пистолетных выстрела. Прекрасное начало предприятия никак не предвещало столь бесславного конца: преимущество внезапности теперь безвозвратно потеряно. Обитатели дома всполошились и приготовились к отпору. Да что там приготовились, они уже открыли пальбу, отгоняя невидимых в темноте врагов.

Что предпринять? Затаиться и ждать, пока все успокоится, и продолжить подъем? Но сколько придется ждать, раскачиваясь на веревке между небом и быстрой рекой? Или пора признать, что сегодня ночью ничего не получится, и спускаться?

Капризная судьба решила все за Федора Андреевича: пока он раздумывал, его крюк выскочил из расщелины и, потеряв опору, капитан тоже полетел вниз, едва успев оттолкнуться ногами, чтобы не разбить голову о камни.

Падение было стремительным и коротким. Черная вода ударила в бок, расступилась, принимая в свои объятия, и жадно потащила на дно, вертя и подбрасывая, как в водовороте. Течение оказалось сильным, но самое ужасное – Кутергин потерял ориентацию: где поверхность, где берег? Грудь уже сдавило от недостатка воздуха, когда он в отчаянном рывке сумел вынырнуть и закачался на волнах, как поплавок, жадно хватая ртом свежий ночной воздух, показавшийся слаще всего на свете. Сквозь шум в ушах он уловил слабые всплески и тихий призывный голос:

– Синьор Теодор! Где вы?

Слава Богу! Это лодка, его ищут, чтобы помочь. Однако тяжелая, намокшая одежда тянула вниз. Наконец, сильные руки гребцов подхватили его и помогли перевалиться через борт.

– Вы целы?

– Да, – постукивая зубами от холода и пережитого страха, ответил Федор Андреевич. – А второй?

– Живой, – засмеялся один из гребцов и показал на корму. Там скорчился мокрый итальянец, взбиравшийся на обрыв вместе с Кутергиным.

Налегая на весла, гребцы быстро погнали лодку к пристани. Их уже ждали слуги маркиза с одеялами и бокалами горячего глинтиейма. Сам да Эсти нетерпеливо прохаживался, сердито постукивая тростью по доскам причала.

– Не нужно отчаиваться, – дружески похлопал он капитана по плечу. – Пейте глинтвейн, заворачивайтесь в одеяло и бегом в дом!

Молодому моссадиери влили в рот горячее вино и утащили его в темноту. Наверное, он сильно расшибся при падении.

– Ужасно не повезло, – возвращая пустой бокал с сожалением сказал Кутергин.

– Будете слушать старика, – буркнул маркиз. – Пошли, не то можете простудиться. Лючия уже спрашивала про вас.

– Да? – Федору Андреевичу это было очень приятно.

– А я кое-что придумал, – шагая рядом, сообщил Лоренцо. – Не зря говорят: нет худа без добра! Потом, потом. – Предваряя возможные расспросы, он поднял руки. – Сейчас ванна и спать, а все разговоры утром.

– Все-таки шейх там, – стягивая мокрую одежду, сказал Кутергин. – Иначе зачем им стрелять?

– Наверное, – согласился да Эсти. – Кстати, ваш знакомый Мирт отрекомендовался шотландцем по имени Роберт Мак-Грегор.

– Я не уверен, что это его настоящее имя. Но он знает английский! Это заставляет серьезно задуматься. Доброй ночи, синьор Лоренцо!

Капитан закрыл за собой дверь ванной комнаты, оставив маркиза в некотором замешательстве. Честно говоря, да Эсти ожидал, что, услышав про Мирта, русский онемеет от изумления, но… Все-таки странные эти славяне: лезут к черту в пасть, рискуют жизнью за других, не требуют в награду денег, а при неожиданных важнейших известиях остаются бесстрастны, как изваяния китайских императоров…

Однако дело, может быть, вовсе не в славянском происхождении капитана? Маркиз остановился и прищелкнул пальцами, довольный догадкой: вдруг некий господин Мирт, назвавшийся шотландцем, и господин капитан русского Генерального штаба – люди одной профессии? Так сказать, одного поля ягодки, привычные к опасности и хорошо владеющие чужими языками. И движут каждым из них отнюдь не бескорыстная любовь к авантюрам, а суровые прагматические интересы того государства, которому они служат верой и правдой. Вот только государства, которым они служат, разные, поэтому так люто и ненавидят друт друга синьор шотландец и синьор русский.

– М-да, – хмыкнул маркиз и направился в комнаты племянницы. Он обещал сообщить, чем закончилось предприятие, и теперь хотел порадовать девушку: ее спаситель жив и здоров. Сдается, Лючия проявляла интерес к бравому драгуну-капитану не только по долгу вежливости.

Мурлыкая модную арию, да Эсти начал подниматься по лестнице. Сам того не зная, он повторил в некоторых деталях рассуждения азиатского торговца и профессионального предателя Нафтуллы, сравнивавшего Мирта и Кутергина. Но как человек образованный и много повидавший, маркиз оказался значительно ближе к истине, чем трагически закончивший свой жизненный путь азиат…

Первым шум услышал Титто: он спал в комнате старика в обнимку с ружьем. Грохот обвала и всплеск воды заставили его вскочить и кинуться к окну. Просунув через решетку ствол ружья, он вглядывался в ночь и вскоре различил продолговатую тень лодки, скользившей по реке. И тут раздался второй всплеск. Титто не был новичком в различных ночных приключениях и сразу смекнул: кто-то пытался взобраться к дому по обрыву, но сорвался. Хотя шансов попасть в почти невидимую, цель было ничтожно мало, он все же прицелился и спустил курок. Внизу, из комнат Фиша и Мирадора, тоже грохнули выстрелы. Титто торопливо перезарядил оружие и спрятался за простенок, наблюдая за улицей. За дверью раздались шаги и постучали.

– Титто! – послышался голос Мирадора. – У вас все в порядке?

– Пока да, – буркнул итальянец и открыл.

На пороге стояли нотариус и Мирадор с пистолетами в руках. Увидев лежавшего на кровати шейха, они сразу успокоились.

– Что случилось? – Эммануил подошел к окну.

– Похоже, хотели залезть к нам по обрыву – не стал скрывать своих мыслей Титто.

Фиш боязливо отодвинулся – вдруг из темноты пальнут по окнам – и предложил отправляться спать, считая инцидент исчерпанным. Но Мирадор велел ему дежурить с оружием у дверей. Проклиная в душе все на свете, Эммануэль нехотя поплелся выполнять приказание. Мирадор отдал еще несколько распоряжений, которые южанин счел очередными глупостями и ушел.

Титто закрыл за ним дверь и подошел к постели старика: после стычки с жестким и высокомерным Робертом он вызывал у него чувство искреннего уважения.

– Что это? – на плохом итальянском неожиданно спросил слепец. Он говорил тихо и невнятно. Титто едва его понял.

– Осел обрыв, – ответил он. И, помолчав, добавил: – Кажется, кто-то хотел подняться сюда.

– Есть только два человека, способных решиться на такое, – прошелестел старик. – Один из них мой сын, но его нет здесь. А второй не знаю где.

– Ладно, спи, – грубовато прервал его Титто.

Он вернулся к дверям, улегся и обнял ружье. В доме наступила тишина, но Титто по дыханию старика определил: слепец не заснул.

– Ты служишь им за деньги? – прошептал шейх.

– У меня свои интересы, – так же шепотом откликнулся южанин. До сего дня, вернее ночи, он даже не подозревал, что пленник знает итальянский. Конечно, с ним не поболтаешь, как с приятелем за стаканом доброго вина, но все же разобрать, что он лопочет, вполне можно. – Не бойся, я не скажу им, что ты понимаешь по-нашему. Чего они от тебя хотят?

– Знаний.

– Э-э? – Подобного голова Титто вместить не сумела. – Знаний? Ты смеешься надо мной, старик?

– Нет. Знания бывают дороже золота и алмазов, даже дороже жизни…

Итальянец повернулся на другой бок: мудрит слепой, ох, мудрит. Говорят, на свете сотни тысяч книг и в них про все написано. Зачем похищать человека, если все знания в книжках? Глупо и опасно.

Когда пришли полицейские, Титто невольно испытал неприятные ощущения, и теперь ему страстно хотелось поскорее убраться из Модены, перевалить через Альпы и, хоть ненадолго, вздохнуть свободно. Ведь мир не сошелся клином на Италии. За морями тоже живут и, говорят, неплохо. Податься, что ли, туда? Все равно здесь рано или поздно подстрелят как зайца.

– Эй, а где твой сын? – приподнявшись на локте, спросил он слепца, но тот уже спал или, не желая продолжать разговор, делал вид, что заснул…

Утром Титто отправили осмотреть обрыв. Все там оказалось, как он и ожидал: отвалился большой пласт каменистой земли. Вернувшись, он доложил об этом. Мирадор кивнул и ушел в город. Нотариус заявил, что всю ночь не сомкнул глаз, и завалился спать на диване в гостиной. Итальянец вымыл посуду, прибрался и стал ждать француза – пока тот не придет, нельзя отправиться в ресторан за обедом.

Мирадор вернулся часа через три. Он сердито швырнул шляпу в угол, согнал с дивана Фиша, разлегся сам и закурил сигару. Толстяк сел в кресло напротив и отпустил Титто за обедом.

– Ну? – не выдержал нотариус.

– Дурацкая история. – Мирадор пустил несколько колечек дыма. – Роберта засадили в крепость.

– В крепость? – недоуменно вытаращился Эммануэль. – За что?

– По подозрению в шпионаже в пользу австрийцев. Надо ехать в Турин, чтобы вытащить эту английскую свинью, но нас не выпустят из Модены.

– Ха! – Фиш хлопнул себя ладонями по коленям. – Напугали! Неужели они серьезно полагают, что здесь все дороги идут только через заставы?

– С нами пленник, – напомнил Мирадор. Он вытащил из кармана свежую газету и кинул ее на колени нотариуса. – Почитай, любопытно.

Толстяк развернул листы. В самом углу, в отчеркнутой карандашом заметке из раздела хроники сообщалось, что утром выбросило на берег труп бродяги с пулей в груди. Полицейские утверждали: это иностранец.

– Думаешь, русский? – скептически хмыкнул нотариус. – Я бы сходил поглядеть на него, но ведь мы ни разу не встречались.

– Мне рекомендовали Титто как отменного стрелка, – усмехнулся Мирадор. – Будем надеяться что в истории с русским поставлена точка

– Остается еще синьор Лоренцо, – осторожно напомнил Фиш. – Говорят, он очень влиятелен в этой округе.

– Плевать. – Мирадор усмехнулся и глубоко затянулся сигарой. – По воле слепого случая он получил назад племянницу и теперь заткнется. Не заявил же он в полицию.

– Итальянцы мстительны, а ты сам говорил что его люди трясли антиквара в Генуе. Вдруг Роберта засадили в тюремный замок и закрыли нам пути из города с ведома и по желанию маркиза.

Эммануэль печально опустил уголки рта, и его лицо стало похоже на трагическую маску. Слишком многое перестало нравиться хитроумному нотариусу. Сначала Рико не удавил попика, потом пришлось прилично заплатить, чтобы задержали да Эсти. Конечно, похищение девчонки несомненная удача, но Шарль упустил ее и погиб, пытаясь вернуть. И Роберт угодил в тюрьму. Мирадор тоже промахнулся с маркизом: сейчас давно бы уплыли на корабле вместе с англичанином и загадочным слепцом и не случилось бы стольких неприятностей, скандалов, драк и смертей. Нотариус любил и предпочитал «чистую» работу, не связанную с насилием и оружием; он считал, что главное – это голова и если она у тебя работает лучше, чем у других, всегда будешь при деньгах.

– Поищем, подумаем, но отсюда выберемся, – уверенно ответил Мирадор.

– Ты станешь вытаскивать Роберта? – задал мучивший его вопрос Фиш. – Он правда связан с тайной службой Британской короны?

– Придется помогать. – Мирадор бросил окурок сигары в пепельницу. – Иначе действительно могут возникнуть непредвиденные осложнения.

«Этого нам только не хватало», – подумал Эммануэль, но повторить вопрос о секретной службе не решился: раз не ответили, не следует совать нос куда не положено. Ладно, он не обидчивый, но лишняя информация никогда не помешает.

– А кто этот слепой старик?

– Богатый араб. – Мирадор встал с дивана. – Перестань доить меня, как ты доишь своих клиентов. Где Титто? Скоро мы будем обедать? У меня уже весь живот подвело…

Глава 13

Федор Андреевич сидел за столиком в дешевой таверне, лениво потягивал кисловатое вино и посматривал по сторонам – отсюда до логова похитителей шейха не больше квартала, поэтому наблюдать за их домом не составляло никакого труда. На капитане была просторная бархатная блуза, широкие штаны и сандалии, а на голове – темный парик и широкополая шляпа. Маркиз уверял, что его уловка с заметкой в разделе хроники непременно привлечет внимание врагов и поможет ввести их в заблуждение.

– Пусть думают, что тебя нет в живых, – посмеивался Лоренцо. – Сейчас мы ослабили их, а теперь пора нанести решительный удар!

Однако решительных ударов Кутергин как раз и опасался, не без оснований беспокоясь за жизнь Мансур-Халима: да Эсти упорно загонял похитителей в угол, а загнанная в угол крыса кидается и на льва. Вспомнив о встрече с Раздольским, капитан решил нарядиться художником и последить за домом, где содержали слепого старика. Благо, Федор Андреевич умел недурно рисовать, а поскольку в Италию приезжали живописцы из разных стран, его акцент не должен вызвать никаких подозрений.

Маркиз отнесся к новой затее русского скептически: люди Пепе не спускали глаз с дома на обрыве и его обитателей – на реке сидели рыболовы, на улице просили подаяния нищие, играли бродячие музыканты. Уже стало известно, что похитителей осталось всего трое, причем один из них – итальянец-южанин. Он обычно ходил в ресторан за обедами, но брал не три, а четыре порции. Значит, Мансур-Халим в доме.

– Я порядком переволновался, когда к ним заявилась полиция, – признался как-то маркиз. – Сначала хотели взять Мирта на улице, но тот долго не выходил, и услужливый Симоне послал офицера и двух солдат. Бог мой, сейчас меня просто бросает в дрожь при мысли, что могло там произойти при появлении полиции! Просто чудом обошлось.

– Кто этот Симоне? – поинтересовался капитан.

– Глава местного сыска, – улыбнулся да Эсти. – Поэтому я приказал не трогать никого из этих подлецов, пока мы не готовы разделаться с ними одним махом.

И все же Федор Андреевич не мог сидеть сложа руки и ждать: его натура требовала действия, поэтому он и устроился за столиком таверны. Ее хозяин громко именовал подаваемое в глиняных кружках темное вино «Марсалой», но, по мнению капитана, здесь из бочек наливали просто дешевенькое пойло, не имевшее ничего общего со знаменитым виноградным вином. Правда, цена соответствовала качеству.

Капитан разложил на столе папку с бумагами, карандаши и уголь, сделал несколько набросков живописной улочки и по просьбе хозяина нарисовал его портрет, чем снискал немалое уважение и вызвал взрыв бурной благодарности, когда отказался от платы. На третий день на него совершенно перестали обращать внимание: в глазах постоянных посетителей он превратился чуть ли не в предмет интерьера, как стойка из мореного дуба, треногие табуретки, широкая веранда, увитая плющом, и закопченный котел, подвешенный над очагом. Это как нельзя больше устраивало Кутергина. Он садился за столик на веранде, заказывал кружку вина и рисовал. Вскоре в его папке появился портрет сухощавого неулыбчивого светлоглазого человека, часто выходившего из дома над обрывом. Потом к нему добавился портрет курчавого толстяка лет сорока, и, наконец, капитан принялся за портрет южанина. Свои рисунки он показывал Лючии. Сухощавый человек не вызвал у нее никаких эмоций, однако девушка предположила, что это загадочный Мирадор. В толстяке она сразу узнала Бенито-Эммануэля, который вместе с погибшим Шарлем увез ее из монастыря Святой Терезии. Сегодня вечером Федор Андреевич надеялся показать ей итальянца.

Маркиз говорил, что генуэзские бандиты покинули похитителей и отказались помогать им в дальнейшем. Видимо, здесь немалую роль сыграл старый Пепе, невозмутимо посасывающий трубочку. Значит, южанин не входит в тайное сообщество генуэзских уголовников?

Тогда откуда он взялся и почему примкнул к французам? Лючия постоянно твердила: похитители – французы и между собой они общались исключительно на языке Вольтера и Дидро. Мирта-Роберта она вообще не видела – он появился вместе со слепым шейхом после побега девушки.

Капитан уже приметил, что из дома выходит только один из его обитателей, а остальные остаются караулить пленника. Пойдут ли они искать сообщника, если тот не вернется к назначенному сроку? Кто знает? Велик соблазн захватить того же Мирадора, Бенито-Эммануэля или южанина, но и риск неизмеримо велик! Оставшиеся могут прикончить Мансур-Халима и скрыться. Пока они еще надеются вызволить из крепости Мирта и улизнуть из Модены вместе с пленником, но с каждым днем эти надежды тают, как снег под солнцем, и тогда установившееся шаткое равновесие качнется в непредсказуемую сторону…

Ага, вон появился южанин с судками в руке. Коренастый, крепкий, он легко шел по улице с какой-то звериной грацией постоянно готового к прыжку хищника. Сейчас итальянец войдет в ресторан, возьмет заказанные блюда и вернется в дом. За это время Федор Андреевич должен постараться в основном закончить его портрет: позировать южанин, естественно, не собирался.

Неожиданно на рисунок упала тень, и капитан поднял голову. Около его столика остановился старик с неаккуратной шетиной на впалых щеках, покрытых сеткой склеротических морщинок. Красный нос и мокрые губы выдавали в нем горячего поклонника Бахуса – время близилось к обеду, а старик уже нетвердо стоял на ногах. Такое редко отмечалось среди завсегдатаев таверны. Обычно ее посетители знали меру, к тому же все они жили поблизости, а этого человека Федор Андреевич видел впервые.

– Он здорово похож на своего отца, – пробормотал старик, показав на незаконченный портрет.

– Вы его знаете? – заинтересовался русский и сделал знак хозяину подать еще пару кружек. Старик правильно расценил такой жест, как приглашение присесть за столик, и опустился на колченогий табурет.

– Его? – Слезящиеся глаза незнакомца проводили скрывшегося за углом южанина. – Я хорошо знал его отца: он был лодочником в Неаполе.

– О, так этот синьор неаполитанец?

– А ты француз? – Старик сделал добрый глоток из кружки и вытер губы тыльной стороной ладони.

– Нет, я не француз и не австриец. Моя родина далеко на севере.

– Ненавижу французов, – пробормотал пьяница. Он допил кружку и тут же подвинул к себе вторую. – Насчет его отца можешь не сомневаться, память еще никогда не подводила старого Ренато. Я хорошо помню, как тут дрались русские с французами. Правда, я тогда был совсем мальчишкой.

«Наверное, ему не меньше семидесяти, – быстро прикинул Кутергин, – но откуда он знает отца южанина?»

– Одно время мы жили по соседству, – продолжал Ренато, как бы беседуя сам с собой. – Титто еще мальцом отличался дурным нравом, но сколько отец ни колотил его, так и не выбил дьявольские семена из сыночка.

– Вы тоже из Неаполя?

– Да, – с достоинством ответил Ренато. – Меня так и прозвали: Наполи, что значит неаполитанец. Я то покидал свой прекрасный город, то вновь возвращался, пока не уехал совсем. Почти как Титто.

– Титто? – Капитан сделал вид, что не понимает, о ком идет речь.

– Ну да, этот! – Старик ткнул в портрет пальцем. – Он там прилично насолил некоторым синьорам и почел за благо исчезнуть, но куда денешься в нашей маленькой стране? Дурак, они уже идут по его следу!

Он хрипло рассмеялся и одним махом осушил вторую кружку. Русский заказал еще и уважительно заметил:

– Вы многое повидали, синьор Ренато. Как же вы очутились здесь?

– А-а. – Пьяница небрежно отмахнулся. – Теперь мои исповеди интересны лишь досужим чудакам вроде вас, синьор иностранец. Даже Господь не призывает к себе, а ведь мне перевалило за восемьдесят. Попы слушают из вежливости и думают, как бы поскорее отделаться от старого пьянчуги, сыновьям и внукам не до меня, а у правнуков другие дела. В их возрасте значительно интереснее заглянуть под юбку к смазливом девчонке, чем слушать прадеда. Ты спрашивал, как я очутился здесь? Я бежал из Неаполя.

– Почему? Вынудили обстоятельства или искали лучшей доли?

– Обстоятельства? – Старик фыркнул и раскурил трубку. Он явно наслаждался вниманием собеседника и даровой выпивкой. – Вы что-нибудь слышали о тайных обществах, синьор иностранец?

– Естественно, – кивнул русский. Рассказ старика начал его занимать. Но как бы заставить хмельного болтуна повернуть ближе к таинственному Титто?

– Прекрасно! – Ренато важно кивнул. – Откройте глаза и смотрите, синьор! Перед вами один из прославленных моссадиери Ренато Наполи! В моем возрасте можно говорить правду, как перед лицом Создателя, поэтому я не боюсь признаться, что застрелил одного важного негодяя и покинул Неаполь навсегда. Тогда тут шла большая война, и мне сразу же нашлось местечко в рядах сражающихся.

– Вы имеете в виду войну с австрийцами? – осторожно уточнил капитан.

– Какие, к дьяволу, австрийцы! – Ренато сердито стукнул кружкой по столу, расплескивая вино. – Старый маркиз да Эсти сцепился с делла Скала. Чтобы меня не достали с юга, я должен был примкнуть к кому-то на севере. Моссадиери Скалы любили называть себя «Перламутровыми рыбами».

Федор Андреевич затаил дыхание: перед ним сидел живой свидетель давней вражды отца синьора Лоренцо с его могущественным противником. На чьей же стороне сражался старик? Конечно, многое в его рассказах просто выдумка и шелуха, вылетающая из щербатого рта вместе с винными парами, но где-то таилось и зерно истины.

– Мне вовремя шепнули, что Скала масон, а все масоны глядят в рот французам! Поэтому я примкнул к моссадиери маркиза, – продолжал старик. – Знаменитый Пепе тогда был сопляком, и я учил его стрелять из ружья.

– А почему вы сказали, что Титто уехал почти как вы? – постарался вернуть собеседника к интересовавшей его теме Кутергин. Зачем ему сейчас были и небылицы о засадах в горах и ночных поножовщинах? Меньше чем в квартале отсюда на краю обрыва стоит дом, в котором заветная шкатулка с костяной картой караванных троп и колодцев, рукописная книга и сумка с бумагами полевых съемок. И в этом доме слепой шейх Мансур-Халим. И в этот дом сейчас принесет судки неаполитанец Титто.

– Титто? – переспросил Ренато. Зажав в зубах прокуренную трубку, он вытянул руку и начал загибать крючковатые пальцы. – Он застрелил Маттео и его брата по проззищу Фазан, а потом всадил пулю в лоб лейтенанту [[16]] моссадиери и бежал. Говорят, все из-за женщины. Плюньте на этого болвана, синьор, ему осталось недолго! Неаполитанская каморра – моссади прекрасного города у подножия Везувия – накажет отступника. На его месте нужно было заручаться поддержкой сильных, как я, а не прятаться в норку, подобно мышке.

– Откуда вам все это известно? – недоверчиво прищурился русский. – Ведь вы давным-давно покинули Неаполь.

– У каждого приличного человека, родившегося на юге Италии, всегда имеется куча родственников, – усмехнулся старик. – Давайте я вам лучше расскажу, как мы после Пасхи устроили засаду в виноградниках.

– Не слушайте его, синьор, – неожиданно вмешался в разговор неслышно подошедший к столику хозяин трактира. – Наполи наплетет вам небылиц. Его тут давно никто не слушает. Все его дружки давно на кладбище, вот он и пристает к любому свежему человеку.

– Замолчи, винная бочка! – рявкнул Ренато. – Если не хочешь, не слушай, а синьору интересно.

– Да-да, – подтвердил Федор Андреевич. – Принесите-ка нам лучше еще вина и чего-нибудь закусить.

Хозяин недоуменно пожал плечами и ушел. Старик допил вино и долго бурчал, но потом вдруг уронил голову на грудь и засвистел носом. Трактирщик принес заказанное и хотел разбудить его, но Кутергин не велел.

– Пусть все выпьет и съест. – Он поднялся и оросил на стол несколько монет. – Наверное, бедняге не сладко живется.

– Что? – Хозяин негодующе выпучил глаза. – Его семья одна из самых состоятельных в городе! Видите большой дом на горе? Он живет там. Просто бедняга немного тронулся умом от старости, вот и мелет языком. Недавно приезжал какой-то важный господин, чтобы записать его болтовню, но, узнав, что он француз, Ренато его выгнал. Надеюсь, он не обидел вас, синьор? Старик бывает очень груб.

– Все в порядке, – улыбнулся капитан. – Когда проснется, скажите, что я непременно приду послушать его и написать портрет.

Хозяин скорчил кислую мину, как бы желая сказать: зачем писать картины с таких образин? Но промолчал и почтительно поклонился, провожая посетителя.

Федор Андреевич зажал папку с рисунками под мышкой и почти побежал по улице, надеясь свернуть за угол прежде, чем из-за него появится Титто. Почему-то он поверил в рассказ Ренато и решил немедленно проверить: действительно ли у старика отменная память и куча родственников в Неаполе? Или прав хозяин таверны и все россказни лишь пьяный бред и плоды возрастного слабоумия! Только бы успеть перехватить южанина, пока его не видно из окон дома, где обосновались похитители.

Свернув за угол, он чуть не столкнулся нос к носу с тем, кого искал. Титто посторонился, давая дорогу, но Федор Андреевич опять очутился перед ним.

– Синьор Титто? – вежливо осведомился он.

– Вы обознались. – Южанин хотел обойти настырного незнакомца в широкополой шляпе, но тот, понизив голос, сказал:

– В Неаполе не забыли про Маттео и его брата по кличке Фазан.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, синьор. – Титто отвечал без раздражения, так, как говорят со случайным прохожим, по ошибке принявшим тебя за своего знакомого. – Извините, меня ждут.

– А еще лейтенант, – продолжал гнуть свое Кутергин. – Думаю, люди каморры скоро будут здесь.

– Синьор иностранец? – полуутвердительно спросил южанин. – И ему хочется поразвлечься? Дайте мне пройти!

– Но они могут и не узнать, где искать сына лодочника, – заговорщически подмигнул Федор Андреевич. – Услуга за услугу! Согласны?

– Здесь не место и не время, – быстро стрельнув глазами по сторонам, буркнул Титто. – После полуночи приходите в развалины римских бань. Там мы без помех обсудим все дела.

– Идет, – согласился капитан. – Никому ни слова!

Неаполитанец осклабился и поспешил уйти. Возвращаясь в дом маркиза, капитан все время спрашивал себя, правильно ли он поступил и, самое главное, придет ли Титто на встречу в развалинах?

Дома, выслушав его рассказ, синьор Лоренцо пришел в ужас:

– Вы сумасшедший, Теодор! Он же мог пырнуть вас ножом! На его совести и так трое, если не больше!

«Интересно, а сколько на совести Пепе и его сыновей или других моссадиери, беспрекословно подчиняющихся маркизу? Сам синьор если кого и отправил на тот свет, то на дуэли, в присутствии секундантов, защищая свою честь в поединке. Но сколько душ улетело к праотцам по его приказу?» – подумал Федор Андреевич, но вслух сказал совсем иное:

– Пустое! Не нужно так волноваться, синьор. На улице было достаточно прохожих, и он вряд ли решился бы.

– Вы плохо знаете неаполитанцев, – насупился Лоренцо. – Кстати, наш друг Симоне как следует опросил своего офицера, арестовавшего Мирта. Так вот, полицейский видел в доме старика. Ему сказали, что это слепой и глухой отец слуги.

– Мансур-Халим?!

– Я уверен, – кивнул маркиз. – Все сходится. Вы узнали об этом разбойнике от…

– Старика Ренато, – подсказал капитан. – У него богатый дом в Модене и он якобы когда-то служил вашему отцу. Сейчас Ренато разменял девятый десяток и живет с семьями сыновей.

– Кажется действительно был такой? – задумчиво наморщил лоб да Эсти. – Надо спросить Пепе, он.должен точно знать. Честно говоря, я думал, что старые гвардейцы уже все переселились на кладбище. Если старик именно тот, за кого себя выдает, мы сегодня же все узнаем об этом Титто.

– Он и так сказал достаточно. Ночью я должен встретиться с неаполитанцем.

– Даже не думайте! – замахал руками маркиз. – Парни Пепе сделают все и без вас.

– Я должен пойти сам, – твердо ответил Федор Андреевич. – Встреча назначена со мной, а не с парнями Пепе.

Синьор Лоренцо обреченно вздохнул, подошел к шкафу, открыл его и подал русскому тяжелый сверток в грубой холстине.

– Примеряйте, упрямец!

Капитан развернул холстину и увидел наглухо застегивающуюся куртку из толстой кожи. Внутри ее лежал отливавший синеватой сталью жилет из тонких стальных колец. Кольчуга? В середине девятнадцатого века, когда по рельсам бежали поезда, а по морям плыли пароходы?

– Она спасет от ножа или шпаги и может значительно ослабить силу пули, – объяснил маркиз. – Надевайте, а сверху накиньте плащ. Но одного я вас все равно не отпущу! А теперь обедать, Лючия уже, наверное, заждалась…

Услышав от патлатого иностранца в широкополой шляпе о Маттео и Фазане, бедный Титто от неожиданности чуть не выронил судки с обедом. В первый момент он растерялся, но тут же опомнился и с холодной расчетливостью подумал, что нож спрятан под курткой, а раскрыть длинную наваху и всадить ее между ребер длинноволосого дурачка плевое дело. Тот даже глазом моргнуть не успеет, как стальное жало достанет до сердца. Но незаметно оглядевшись, неаполитанец отказался от своего намерения: слишком много прохожих болталось в этот час по улицам Модены. Придется бежать, а куда бежать без гроша в кармане? Опять прикажете кого-нибудь прирезать, чтобы добыть денег? Так недолго угодить в лапы полиции, а потом суд и каторга, а на ней и сведут с тобой все счеты.

Упоминание о лейтенанте каморры опять повергло в шок, и до него, как сквозь вату, дошло предложение незнакомца обменять услугу на услугу. Значит, выдавать Титто патлатый пока не собирался? Что же, и на том спасибо, а о взаимных услугах лучше говорить в уединенном месте, и неаполитанец предложил встретиться ночью в развалинах древних римских терм. Как обмануть бдительность французов и выбраться из дома он придумает. А вот что делать с незнакомцем в широко полой шляпе? Уж слишком много тот знает!

Возвращался Титто как в тумане – до дома над рекой всего сотни три шагов, но за это время он успел словно заново пережить события многих лет, мысленно воскресив их в памяти. Вспомнился отец, нещадно поровший маленького сына за пристрастие к пустому времяпрепровождению в компании юных бездельников, азартно дувшихся в карты на пустынном берегу моря и по мелочи воровавших в порту. Вечно озабоченная мать и младшая сестренка Джина, из-за которой потом и пошло все полыхать так, что даже сейчас огонь доставал до пяток.

Лодочником Титто стать не захотел, а компания бездельников потихоньку прикатилась в тайное общество уголовников – каморру, известную своими жестокими законами и железной дисциплиной. Титто догадывался, что на вершине пирамиды тайного общества стоят отнюдь не не, кто стреляет из ружья или грабит склады с товарами в порту. Кстати, каморра не только грабила склады, но и бралась охранять их. Моссадиери не гнушались ничем: подкуп, шантаж, похищения людей – годилось все, что приносило деньги. Некто наверху решал, кого грабить, а кого нет, покупал судей и полицейских, разрабатывал планы, но кто? Серьезно Титто заинтересовался этим только после трагической гибели сестры.

К тому времени их родители уже лежали в земле, и, чтобы Джина не мешала заниматься делами, брат спровадил ее к родственникам в деревню: нечего делать девчонке одной в большом городе. Джина выросла красоткой, и Титто вовсе не желал, чтобы она попалась на глаза какому-нибудь богатому сластолюбцу, а потом пошла по рукам. Но Судьбе было угодно, чтобы случилось именно то, чего он больше всего боялся.

Однажды вечером, вернувшись домой, он застал у себя дядю – брата матери. Тот встревоженно сообщил, что Джина пропала и поиски не дали никаких результатов. Считая себя с полным основанием членом одной из «семей» каморры, Титто обратился за помощью к своим, но помощь не потребовалась: труп Джины обнаружили на берегу моря на следующий день.

Посчитали, что девушка утонула, однако Титто знал: сестра плавала, как рыба, и потому отправился к доктору, выложил несколько золотых монет и попросил выяснить истинную причину смерти Джины. Пришлось везти врача в деревню, со скандалом выгонять из дома всех родственников, чтобы тот мог осмотреть тело покойной. Заключение врача поразило Титто, как громом: его сестру сначала изнасиловали, а потом убили!

– У нее длинные волосы, а тело успело закостенеть, – тщательно намыливая руки, говорил доктор. – Поэтому трудно сразу заметить, что шейные позвонки сломаны. Ее сильно ударили сзади по шее, а труп бросили в воду.

Родным Титто ничего не сказал, однако отношения с ними и так уже были безнадежно испорчены: ему не могли простить «безбожной» выходки с осмотром, тела. Впрочем, родственники его мало волновали; нужно найти тех, кто убил сестру, а лучше всего – добраться и до того, кто приказал это сделать! Обычно уголовников не заносило в деревушки, они могли приехать туда, лишь повинуясь приказу украсть Джину. И если кто-то случайно надругался над ней, он не стал-бы устраивать сложных инсценировок, обременяя себя излишними трудностями, – нож в грудь, и все дела!

За помощью к «своим» Титто решил больше не обращаться. Каморра делилась на несколько почти независимых «семей», связанных общим руководством: не успеешь открыть рот, как об этом узнают те, кто каким-то образом может быть связан с убийцами. Молчание всегда золото: на вопросы о враче он в ответ лишь разразился бранью по поводу ученых умников, вытряхивающих деньги из карманов простаков, а о сестре скорбел, слезливо превознося ее достоинства.

Выждав больше двух месяцев, чтобы все немного забылось, Титто потихоньку начал «рыть землю», но осторожно, чтобы самому не оказаться на кладбище рядом с Джиной. Еще три месяца спустя он узнал о некоем Маттео, умевшем отправлять людей на тот свет ударом по шее. Этот Маттео и его брат, прозванный Фазаном, входили в другую «семью», но в нее же входил и один из приятелей детских лет, с полуслова понимавший Титто; он рассказал, что на Джину указал лейтенант «семьи» по имени Коста. Маттео и Фазан выкрали ее и привезли к нему. Через день он вновь вызвал их и заявил что клиент остался недоволен и девчонку нужно убрать чтобы не болтала лишнего.

Итак, три кандидата на заупокойную мессу определились. Но куда и к кому Коста возил Джину? Это можно было узнать только у самого лейтенанта. Титто добыл ружье с длинным стволом, забрался в глухое место и испытал его, всыпав в ствол лишнюю мерку пороха. Он боялся, что ствол разорвет при выстреле, но этого не произошло, зато пуля улетела на полсотни шагов дальше обычного.

Через неделю он подкараулил Маттео, устроив засаду на чердаке дома напротив. Когда тот вышел из своих дверей, то получил пулю в сердце, а Титто сделал на ложе ружья первую зарубку.

Фазана он убил в день похорон Маттео, когда тело выносили из церкви. Титто залег на крыше соседнего здания и выстрелил ему в спину. Правда, здесь все получилось не очень удачно и едва удалось унести ноги, но на ложе ружья появилась вторая зарубка.

Предал его все тот же приятель детских лет, который рассказал о братьях и лейтенанте. Случайно увидев ружье, он все понял, и теперь охота началась за самим Титто: ему пришлось покинуть Неаполь, но планы мести сын лодочника из головы не выбросил. Предателю тоже не повезло – его заставили развязать язык и удавили гарротой. Два года Титто провел в горах, выжидая удобного момента, пока не удалось встретиться с Костой: лейтенанта он захватил прямо дома, спустившись с крыши по веревке. Тот клялся и божился, что человек, обесчестивший сестру Титто, уже умер, и даже назвал его имя.

– Господь накажет тебя, если ты солгал, – сказал сын лодочника и выстрелил стоявшему перед ним на коленях Косте прямо в лоб.

Каморра озверела от ярости, и Титто спас только счастливый случай: приезжий офицер искал слугу-телохранителя, и знакомые, помогавшие Титто скрываться в горах, свели его с Мирадором. Тот обещал хорошо заплатить и вывезти за пределы Италии. Так неаполитанец оказался в компании Фиша, Рико и слепого старика…

Частенько Титто мысленно возвращался к давним событиям и задавал себе вопрос: солгал или нет перед смертью лейтенант Коста? Человек, которого он назвал, действительно существовал и почил в бозе через полтора года после смерти Джины, но где доказательства, что Коста не обманул, спасая более значимое лицо? Вдруг душа несчастной сестры мается на небесах, не получив полного отмщения, но никак не может сообщить брату об этом? У Титто нет права умереть, пока не совершена до конца священная месть – значит, умрет тот, кто может навести каморру на его след!..

Когда до дома над обрывом остался десяток шагов, Титто уже совсем успокоился и решил ничего не говорить Мирадору о неожиданной встрече с незнакомцем в широкополой шляпе: все равно тот сегодня ночью исчезнет.

Едва успев открыть дверь, неаполитанец увидел приплясывающего от нетерпения Эммануэля. Лицо толстяка было потным и бледным, глаза почти спрятались в щелочках набухших век.

– Где тебя носит? – обрушился он на Титто, но тут же осекся под тяжелым взглядом неаполитанца и уже мягче продолжил: – Мог бы и поскорее. Давай судки и беги по этому адресу!

Он выхватил из рук итальянца судки, сунул ему записку и золотую монету.

– Что это? – Титто повертел записку. – Я плохо читаю даже по-итальянски, синьор, а тут?..

– А, дьявол тебя раздери! – в сердцах сплюнул Фиш. Этот умник Мирадор, которому вечно все не так, написал записку на французском. Естественно, это животное ничего не понимает. – Беги скорее за доктором. Дай ему золотой и пусть немедленно будет здесь: старику плохо!

Он повторил адрес, закрыл за неаполитанцем дверь, подхватил судки и медленно начал подниматься по лестнице. Честно говоря, ему уже давно хотелось вновь очутиться в прокуренной комнате нотариальной конторы в предместье Парижа. Там все такое родное и знакомое, а тут чужая страна, чужие люди вокруг и сам сидишь, как на пороховой бочке с зажженным фитилем. Увеселительной прогулки не получилось! Надо признать это прямо и бесповоротно. Когда Мирадор предложил подготовить и совершить похищение племянницы богатого итальянского маркиза и присовокупил, что этого хочет сам глава «Перламутровых рыб» – особа крайне таинственная, но несомненно могущественная, первой реакцией Эммануэля было восклицание:

– Да он с ума сошел!

Но Мирадор сумел убедить, что нет никакой опасности, просто предстоит чуть ли не увеселительная прогулка. Поначалу почти так и было, но тогда же начались сбои, и к чему они привели – ясно без слов. А тут еще старик закатывает глаза. Что делать, если он умрет? Как объясняться с властями, с Робертом, наконец! Ведь он перебьет всех!

Нотариус поставил судки на стол в гостиной и прошел в смежную комнату. Мирадор сидел у постели слепого. В ответ на его вопросительный взгляд Эммануэль утвердительно кивнул и поглядел на старика. Тот дышал тяжело, под глазами залегли тени.

Вскоре пришел доктор – мужчина лет тридцати с внешностью героя-любовника. Мирадор подумал, что он наверняка первый донжуан Модены и ему не до практикования больных, но врач оказался опытным и знающим.

– Что с ним? – когда закончился осмотр больного, спросил Фиш.

– Старость. – Доктор беспомощно развел руками. – Старость, синьоры, а от нее нет никаких лекарств!

– Вы можете его хоть как-то поддержать? – сухо поинтересовался Мирадор.

– Мне не нравится его сердце, – серьезно ответил врач. – Он выглядит утомленным и, по всей вероятности, мало бывает на воздухе. Я понимаю все сложности – слепота и прочее, – но воздух необходим. Нужен покой, лежать, не волноваться и больше свежего воздуха. Я пропишу капли.

– Сколько лежать? – уточнил Мирадор.

– Думаю, недели две, – выписывая рецепт, откликнулся доктор. – Если случится ухудшение, немедленно посылайте за мной, в любое время.

Фиш ловко сунул в руку доктора еще один золотой, а мрачный неаполитанец пошел проводить его и запереть дверь на все засовы. Эммануэль вздохнул с некоторым облегчением: по крайней мере, старик не умирает.

– Что будем делать? – Мирадор вернул его к суровой действительности.

– Ну, – нерешительно начал нотариус. – Откроем окно, дадим ему капли, пусть полежит немного. Хотя он и так все время лежит.

– Я не о том, – четко разделяя слова, отчеканил Мирадор. – Роберт в крепости, старик заболел, нас всего трое, и мы не можем вырваться из Модены!

– В конце концов, можно плюнуть на Роберта, – пустил пробный шар Фиш, – и уехать без него.

– Все можно, – разозлился Мирадор. – Лишь бы вырваться из заколдованного круга. О, как бы я хотел уплыть на корабле… В общем, думай, правовая крыса!

Он схватил Эммануэля за лацкан сюртука и с неожиданной силой встряхнул, да так, что у нотариуса лязгнули зубы. Отшвырнув Фиша как ненужную тряпку, Мирадор завалился на диван, закинул ноги на край стола раскурил сигару и уставился в потолок.

«Расхлебывать дерьмо, как всегда, приглашают меня», – поправляя сюртук, невесело подумал нотариус. Но что оставалось делать: люди, вольно или невольно собравшиеся под крышей дома над обрывом, оказались связанными одной веревкой…

Сегодня очередь дежурить в комнате старика выпала Фишу, поэтому Титто чувствовал себя свободнее. Он ждал, не появится ли вновь незнакомец в широкополой шляпе, но тот как сквозь землю провалился, хотя неаполитанец еще трижды выходил на улицу: за врачом, в аптеку и за ужином. Ну, нет его и ладно, лишь бы пришел на встречу в развалинах.

Ночь Титто предстояло провести на топчане под лестницей у парадного входа – Мирадор и Фиш не на шутку опасались нападения. Когда стемнело, неаполитанец спустился вниз, растянулся на топчане и задул свечу. Только бы французы не вздумали играть в карты, не то могут продуться чуть не до утра. Но и у них усталость взяла свое: вскоре дом погрузился в тишину и все успокоилось. На всякий случай итальянец выждал некоторое время, потом поднялся, взял туфли под мышку и в одних чулках поднялся наверх.

Мирадор спал в гостиной на диване, завалившись прямо в одежде. Из комнаты старика доносилось похрапывание толстяка. Титто потихоньку прошел по коридору, спустился на второй этаж, открыл дверь комнаты, окно которой выходило на улицу, и распахнул рамы. Спуститься для него не составляло труда. Внизу он обулся, проверил, удобно ли пристроена за поясом наваха, и решительно направился на окраину к развалинам древних римских терм.

До полуночи еще далеко, но лучше прийти на место заранее и занять выгодную позицию: хуже, если тебя уже ждут и ты принужден принимать правила чужой игры: тогда значительно больше сил уходит, чтобы попытаться навязать свою. Лучше лишний раз не искушать Судьбу и, потеряв время, выиграть в сохранении силы. Титто твердо сказал себе: ты должен убить его, чтобы спасти свою жизнь!

Дорогой неаполитанец думал о доме над обрывом. Даже он, не говоря уже о толстяке или Мирадоре, чувствовал себя в нем неуютно: три этажа, два десятка комнат и разных помещений, и большинство из них пустовало. А еще мансарда, заваленная всяким хламом, – крыша за день так раскалялась под солнцем, что там, на мансарде, становилось нечем дышать. Конечно, можно убрать хлам и привести все в порядок, но кто этим станет заниматься? Скорее всего французы присмотрели этот дом в расчете на большее число людей. Троих уже нет: Шарля пристрелили, девчонка сбежала, англичанина арестовали. Интересно знать, за что сажают в тюрьму таких важных господ, но разве скажут правду тот же Фиш или Мирадор? Да, еще были генуэзцы. После неудачи Шарля с повторным похищением они быстренько смотались. Вот и получается, что в этом доме должны жить не четверо, а примерно десяток людей. Тогда он в самый раз, а то еще пришлось бы и расчистить мансарду. А сейчас все окна первого этажа Мирадор приказал наглухо заколотить и лично проверил исполнение приказа. На втором этаже тоже практически никто не бывал – так, от случая к случаю, и окна там тоже почти все забиты. Жизнь теплилась лишь на третьем. Именно теплилась, как готовый потухнуть слабый огонек свечи на ветру. Французы постоянно торчали в гостиной, превращенной ими и в спальню, и в столовую. В смежной комнате заключен слепой старик, остальные две комнаты использовались время от времени, смотря по настроению толстяка и Мирадора.

Долго еще они намерены торчать в Модене? Титто обешали посадить в Генуе на корабль и потом высадить либо в Марселе, либо в Испании. Однако вместо этого он вынужден шляться с французами и слепцом по городам Северной Италии, что далеко не безопасно – неаполитанская каморра может оказаться значительно ближе, чем кажется. Мирадор как-то показал ему карту Апеннинского полуострова и даже подсчитал, сколько миль отделяет их от города у подножия Везувия. Но карты – одно, а тайные общества и реальная жизнь – совсем другое. Уж кто-кто, а Титто прекрасно знал: мили, горы и реки ничего не значили, если одна из «семей» приговорила тебя к смерти! Вот и появилась первая ласточка в виде патлатого иностранца в широкополой шляпе. Только зазевайся – и финита ля комедия.

Незаметно он добрался до окраины. Развалины римских терм лежали чуть правее дороги, а позади тепло мерцали огоньки Модены. Спрятавшись в тени густого куста, Титто присел на корточки и внимательно осмотрелся, заглядывая снизу вверх, чтобы увидеть более темные силуэты на фоне неба. Ничего не заметив, он весь обратился в слух. Где-то далеко, наверное, в деревне на склоне горы, орал голодный осел, шуршали листья на кронах деревьев, надоедливо стрекотали цикады, несколько раз тревожно вскрикнула птица, и опять – лишь треск цикад и шелест листьев под легким ветерком.

Дождавшись, пока тучка закрыла луну, Титто быстро перебежал через дорогу и снова затаился. Кажется, за ним никто не следил? Но лишний раз проверить никогда не мешало – охота за человеком требовала значительно большего терпения, чем охота за любым, самым опасным и осторожным зверем. И часто случалось так, что охотник и жертва неожиданно менялись местами.

На развалины терм неаполитанец наткнулся совершенно неожиданно, когда отправился осмотреть город, отпросившись у Мирадора на несколько часов. Титто считал нелишним знать те места, где ему приходилось жить хотя бы несколько дней, а еще лучше – знать и пути, по которым можно незаметно эти места покинуть. Так он оказался на окраине и нашел развалины. Теперь они должны сослужить ему хорошую службу.

Он подбирался к термам перебежками, низко пригибаясь и часто останавливаясь. Наконец, открылись черные провалы, уходившие в глубину земли. Каковы же были эти бани в период своего расцвета, когда в них мылись горожане и легионеры гарнизона? Перед тем, как спуститься по каменным блокам, заменявшим ступени, неаполитанец еще раз осмотрелся и прислушался. Ему чудилось мелькание каких-то неясных теней, слабые шорохи, легкое постукивание. Уж не играют ли с ним дурные шутки привидения?

«Перестань! – подбодрил он себя. – Откуда им тут взяться? Все это бабьи сказки».

Крадучись, Титто пробрался по каменной траншее к остаткам овального главного зала с еще сохранившимися деталями бассейна и выбрал для засады место между обломками двух толстых колонн. Отсюда он, оставаясь невидимым в темноте, мог прекрасно видеть все происходящее: луна заливала ярким зеленоватым светом развалины, превращая их в зловещие декорации трагедии. Впрочем, Титто никогда не был в театре, и подобные сравнения не приходили ему в голову, он любил уличных певцов и музыкантов, базарных кукольников и веселых девок из таверны, а там обычно обходились без световых эффектов и без декораций.

Устроившись, Титто достал наваху, одним движением раскрыл ее и проверил на ногте большого пальца остроту клинка. Удовлетворенно хмыкнув, он положил наваху на колени и приготовился терпеливо ждать.

Незнакомец не стал испытывать терпение Титто – вскоре после полуночи неаполитанец увидел высокую фигуру в темном плаще и привстал, открыв от изумления рот – иностранец шел с фонарем в руке! Наверное, парень сумасшедший или полный профан, если сразу показывает, где он находится, да еще лишает себя возможности видеть в темноте: сейчас он видит только на два-три шага, куда достает свет его коптилки. Интересно, что он станет делать?

– Титто? – негромко позвал незнакомец и поднял фонарь.

– Сюда! – откликнулся неаполитанец, приложив ладонь к губам, чтобы направить звук в другую сторону. Вдруг молодчик только прикидывается идиотом, а сам без промаха бьет из пистолета на звук? Или следом за ним крадется приятель с ружьем? Последнее грозило катастрофой, но отступать уже поздно.

Фигура в длинном черном плаще появилась у груды камней. Незнакомец поставил фонарь так, чтобы свет падал на него, и снова позвал:

– Титто! Я здесь. Выходите, нужно поговорить.

Неаполитанец немного выждал, но не заметил ничего подозрительного и решился покинуть свое убежище: патлатый всезнайка сам шел ему в руки. Взяв наваху так, чтобы ее клинок лежал на внутренней стороне предплечья, сын лодочника выбрался из шели между обломками колонн. Как поступить: попытаться выяснить, что еще известно незнакомцу, или сразу пустить в ход нож? Пожалуй, лучше сразу – и быстрее возвращаться. Чего тянуть?

Он не успел сделать и нескольких шагов, как незнакомец распахнул плащ на груди и Титто увидел отливавшую синеватой сталью кольчугу. Ага, парень решил обезопасить себя и предупреждает, что не так прост? Ну и дурак! Раз нельзя достать до сердца, придется перерезать ему глотку или нанести удар в висок – не закрыт же он до макушки?

Неожиданно в руках незнакомца появился пистолет, а вокруг замелькали огни фонарей. Из развалин выходили вооруженные люди, сжимая кольцо вокруг неаполитанца. Он взвыл, как дикий зверь: прикидывавшийся простачком незнакомец заманил его в ловушку и захлопнул ее, не оставив жертве ни одного шанса на спасение. Ладно, не зря сегодня Титто думал о том, что охотник и жертва неожиданно могут поменяться местами. Каморра все-таки добралась до него, но им не придется торжествовать победу!

Неаполитанец взмахнул ножом, намереваясь всадить его себе в грудь, но сухо треснул пистолетный выстрел, и меткая пуля выбила наваху из его руки. Согнувшись от боли, Титто упал на колени и тут же к его потному затылку приставили ствол ружья, а руки ловко вывернули за спину и быстро стянули в запястьях ремнем.

– Здравствуй, малыш, – услышал он надтреснутый старческий голос.

Неаполитанец поднял глаза и увидел старика с заросшими седой щетиной впалыми щеками. Что-то и его облике показалось странно знакомым.

– Узнал меня? – продолжал старик. – Я Ренато, ваш давний сосед.

Ренато? Да, кажется, был такой, но прошло столько лет! Еше совсем мальчишкой Титто слышал что Ренато убил кого-то из мести и бежал из Неаполя. Но как он очутился здесь? Да и он ли это?

– Сомневаешься? – хихикнул старик и одобрил: – Правильно!

В нескольких словах он описал улицу, где они жили, родителей Титто и даже припомнил трепку, которую задал ему отец за украденные из дома медяки.

– Ты повел себя неразумно. – Ренато раскурил трубку. – С тобой хочет поговорить дон Лоренцо. Ты слышал о нем?

Титто терялся в догадках. Еще бы ему не слышать о всесильном доне, когда французы прожужжали о нем все уши: ведь девчонка, которую они похитили, была племянницей дона Лоренцо! Здесь своя моссади и свои законы в ее «семье». Значит, придется отдуваться за грехи толстяка и Мирадора? Наверное, англичанина уже удавили в тюрьме, теперь пришел черед Титто, а за ним не минует чаша сия и французов. Помертвевшими губами неаполитанец начал читать поминальную молитву, ожидая, что вот-вот на шее затянется петля гаротты.

– Не тревожь зря Всевышнего, – произнес повелительный голос. – Тебя звали для переговоров, а ты замыслил убийство.

– Хороши переговоры, – буркнул Титто и осекся, увидев высокого седого человека. Неужели это и есть могущественный дон Лоренцо?

– Я могу подарить тебе жизнь, свободу и быстро переправить по другую сторону Альп, где каморре труднее искать тебя, – предложил маркиз. – Еще помогу получить новые надежные бумаги и дам денег. Мне известно, почему ты скрываешься, но я сначала хочу знать, почему ты встал на сторону моих врагов.

– Меня нанял в качестве слуги и телохранителя француз по имени Мирадор, – признался неаполитанец. – Но я не знал, что он связан с похитителями вашей племянницы. Поверьте, я не на их стороне, мне просто некуда деваться. Я признаю, что проиграл.

– Хорошо, – кивнул Лоренцо. – Ты согласен оказать мне услугу?

– Я ваш раб и слуга, дон, – склонил голову Титто.

– Нам нужны слепой старик, – вмешался в разговор незнакомец в широкополой шляпе, – лаковая шкатулка, большая рукописная книга и сумка с бумагами. Вещи были у англичанина.

– Да. я видел его сундуки, – подтвердил неаполитанец. – Но это нелегко сделать.

– Дон не спрашивает тебя, легко это или нет, – заметил вертевшийся рядом Ренато. – Тебе говорят, что нужно!

– Вы не боитесь довериться мне? – Титто поглядел на маркиза.

– Либо ты наш друг, либо каморра немедленно узнает, где ты, – жестко прозвучал ответ. – А из Модены тебя не выпустят.

– Я ваш друг, – заверил неаполитанец. – Старик болен, к нему вызывали врача и нужно торопиться.

– Вот и поторопись!

Ремень на запястьях сняли и поставили Титто на ноги. Один из моссадиери сложил наваху и сунул ему в карман куртки.

– Пусть этот человек каждый день ждет на улице в обеденное время. – Неаполитанец показал на закутанного в плащ Кутергина. – Я дам знать, когда все будет готово.

– Что с пленником? – спросил маркиз.

– Врач говорит: от старости нет лекарств, – усмехнулся южанин.

– Поторопись, – резко повторил дон Лоренцо.

Титто подхватили под руки и потащили к закрытому экипажу, запряженному парой сытых лошадей. Наблюдая, как неаполитанца усаживают в карету, Федор Андреевич шепнул маркизу:

– Ренато стар и болтлив.

– Утром двое бойких журналистов начинают записывать историю жизни моссадиери Ренато, – засмеялся да Эсти. – Это удержит его дома лучше цепей.

– Вы верите неаполитанцу?

– Сейчас он проиграл и вынужден держаться за руку сильного. Ему нужно поскорее убраться из страны, и он сделает для этого все…

Титто высадили, не доезжая несколько улиц до дома, пожелали удачи, отпустили. Недоверчивый неаполитанец стоял прижавшись к стене, пока вдали не затих стук колес экипажа, и только убедившись, что остался совсем один на слабо освещенной улице спящего городка, отправился к дому над обрывом. Дорогой он размышлял, мысленно так и сяк раскладывая остававшиеся у него на руках козыри. В любом случае, сегодня ему преподали суровый урок, и просто счастье, что он закончился благополучно, все могло быть значительно хуже: Мирадор не раз твердил о жестокой хитрости дона Лоренцо.

Дон хочет выручить старика? Ну что же, охранять его значительно труднее, чем без боя отдать дону: разве смогут Мирадор и толстяк помешать Титто? Да он просто перережет им глотки во сне, как молочным поросятам, а взломать сундуки англичанина тоже невелика сложность. Глядишь, там найдется что-нибудь и для самого Титто? Конечно, надо заглянуть в шкатулку и сумку, прежде, чем отдавать их, но неаполитанец чуял нутром – нет там ни золота, ни драгоценностей. Незнакомец в широкополой шляпе и дон Лоренцо не того склада люди, чтобы гоняться за побрякушками. Раз они сказали – там бумаги, так оно и есть. Но все равно он посмотрит: любопытно, из-за каких-таких бумаг столько хлопот?

Неожиданно Титто остановился и хлопнул себя ладонью по лбу: дурень! Ведь совершенно неизвестно, как отнесется дон Лоренцо к убийству французов – к двойному убийству, станет ли он покрывать Титго перед местными полицейскими? Стоило заранее спросить об этом, не то потом заявят: так не договаривались! За помощь спасибо, а за перерезанные глотки отдувайся сам, приятель: тебя никто не заставлял это делать и даже не намекали на желательность такого исхода.

Так, что же теперь? Переговорить завтра днем с иностранцем? Потеряешь драгоценное время: пока тот доложит дону Лоренцо и принесет ответ, слепой старикан может и помереть – погода стоит жаркая, на небе постоянно висят грозовые облака, дышать тяжело, а слепого не выпускают даже во двор. Как только не станет его, так и Титто будет не нужен! Нет, на встречу с незнакомцем необходимо приходить с уже готовым решением. Кстати, зачем обязательно резать французам глотки? Их можно, например, отравить, а еше лучше – усыпить!

Неаполитанец радостно прищелкнул пальцами: вот это стоящая придумка! Пусть люди дона Лоренцо обеспечат его сильным снотворным, и тогда он просто откроет им двери дома над обрывом – берите, что вашей душе угодно! И никаких неприятностей с полицией. Дайте обещанные деньги и переправьте на другую сторону Альп, а там Титто сам найдет, куда нырнуть и зарыться в ил, как налим.

Подойдя к дому, он поглядел на окна. Везде темно, французы спят как убитые и видят третий сон. Великолепно! С ловкостью кошки Титто вскарабкался на второй этаж, тихо открыл створки окна и спрыгнул с подоконника в комнату. Он осторожно прикрыл раму, задвинул шпингалеты и, крадучись, направился к двери, но она неожиданно распахнулась, и в лицо неаполитанца ударил луч света.

– Ни с места! – На пороге с фонарем в одной руке и револьвером в другой стоял Мирадор.

Титто застыл, как пораженный громом: второй раз за одну ночь он попадал в западню, и если ему удалось вырваться из одной, то удастся ли выбраться из другой, приготовленной недоверчивым французом?

– Синьор? – Титто изобразил на лице крайнее удивление. На револьвер с взведенным курком, направленный ему в грудь, он старался не смотреть: не нужно показывать, что боишься.

– Где ты шлялся? – ровным голосом спросил Мирадор.

– Ах, синьор! – Неаполитанец прижал руки к груди, надеясь достать наваху, но француз бдительно следил за каждым его движением. Пришлось на ходу придумывать правдоподобную историю. – Мне просто не хотелось беспокоить вас раньше времени.

– В чем дело?

– Сегодня, когда я ходил за обедом, мне встретился на улице человек, который когда-то был моим соседом в Неаполе. Я выследил, где он остановился, и хотел убить его, но не удалось.

– Почему? – Мирадор недоверчиво усмехнулся.

– Он уехал, – вздохнул Титто. Только бы француз поверил. О Мадонна, сделай так, чтобы он поверил!

– Сдается, ты предатель! – Мирадор сказал это совершенно равнодушно, и даже видавшему виды неаполитанцу стало не по себе. – Ладно, разберемся завтра. А сейчас отдай свой нож!

Под его немигающим взглядом Титто медленно достал наваху и бросил ее к ногам француза. Потом покорно поплелся под дулом револьвера в свободную комнату на третьем этаже. На окнах там были крепкие решетки, а дверь сколочена из хороших досок.

– Посиди тут, – повернув в замке ключ, сказал Мирадор.

Неаполитанец растянулся на голом пыльном полу и последними словами обругал себя за самонадеянность. Сказать Мирадору правду – все равно что самому пустить себе пулю в лоб. До утра он так и не сомкнул глаз. Когда за окнами посерело и солнце позолотило вершины гор, в двери дома постучали. Титто вскочил и бросился к окну. Внизу стояли пять мужчин в приличном платье. Мирадор переговорил с ними через дверь, потом впустил и провел наверх. На бандитов эти люди не похожи, но они были вооружены. Значит, Мирадор вызвал новую охрану? Если так, то часы жизни Титто уже сочтены…

Завтрак подходил к концу, когда дворецкий доложил: синьора Лоренцо желает видеть некий господин и настаивает на том, чтобы маркиз непременно принял его поскольку речь идет о близком синьору человеке.

– Как он отрекомендовался? – заинтересовался да Эсти.

– Не назвался, синьор. – Дворецкий виновато развел руками.

– Тогда как он выглядит? – спросил Федор Анреевич.

– Полный, курчавый, волосы с сединой. Одет прилично.

– Минуту! – Кутергин сбегал за папкой с рисунками и показал их дворецкому. Тот без колебаний выбрал портрет толстяка.

– Бенито-Эммануэль! – ахнула Лючия. – Что ему нужно? Вдруг отец?..

Маркиз помог ей встать и увел в смежную комнату. Туда же позвали и капитана.

– Не будем терять времени, – решил Лоренцо. – Сейчас я поговорю с этим мерзавцем: нельзя отказываться от лишней информации. Вы сможете слушать нашу беседу здесь и посмотреть на него в щель. Я не стану прикрывать двери.

Дворецкий принес Лючии успокаивающие капли, слуги торопливо переставляли кресла в соответствии с указаниями маркиза. Приняв успокоительное, девушка села на диван рядом с Федором Андреевичем. Пользуясь моментом, он взял ее за руку, слегка пожал тонкие пальцы и больше не выпускал их из своей ладони. Лючия ответила ему слабой улыбкой и благодарным теплым взглядом.

Вскоре в смежной комнате послышались тяжелые шаги и мужской голос спросил:

– Вы маркиз Лоренцо да Эсти?

– Да, синьор. С кем имею честь?

– Можете называть меня Бенито, уважаемый маркиз. В сущности, я выступаю в роли посла, и гарантом моей неприкосновенности является жизнь вашего родственника, шейха Мансур-Халима.

Девушка чуть не вскрикнула, но капитан вовремя зажал ей рот. Осторожно подойдя к неплотно закрытым дверям, они заглянули в щель.

– Это он приезжал в монастырь, – шепнула Лючия. Кутергин кивнул: он тоже узнал толстяка из дома над обрывом. Кстати, наблюдатели маркиза донесли: рано утром там появились новые жильцы. Не с этим ли связан неожиданный визит?

Не дожидаясь приглашения хозяина, Фиш сел в кресло. Маркиз остался стоять.

– Вы прекрасно понимаете, о чем пойдет речь, – вкрадчиво начал нотариус. – Мы потеряли одного человека в схватке, другого вы сумели упрятать в крепость, но сейчас наши ряды пополнились и вам не удастся силой заставить нас пойти на уступки. А вашего шпиона мы раскрыли! Его судьба тоже зависит от исхода наших переговоров.

– Шпиона? – изумленно поднял брови Лоренцо. – Простите, я не совсем…

Эммануэль хитро посмотрел на маркиза и усмехнулся, как бы отдавая должное его умению вести дела и сохранять свои тайны.

– Титто!

– Я не понимаю, о ком вы говорите. – Маркиз недовольно поджал губы. Неужели ставка на неаполитанца оказалась бита еще до начала игры?

– Конечно, так всегда, – вздохнул Фиш – пока шпион цел, ему обещают золотые горы, но стоит ему провалиться, как вдруг выясняется, что никто не понимает, о ком идет речь.

Он тихо посмеялся, как бы приглашая да Эсти разделить его веселье, однако Лоренцо сохранял серьезное выражение лица. Гость не понравился ему с первого взгляда: во всем его облике сквозила лживая изворотливость, а за вежливыми улыбками и циничными шутками усматривалась готовность при первой же возможности намертво зажать оппонента и душить его, пока тот не примет продиктованные условия. Наверное, этот господин способен задушить не только морально, однако послов не выбирают и приходится вести переговоры с тем, кого прислали.

Капитан и Лючия затаили дыхание, жадно прислушиваясь к каждому слову.

– Синьор Бенито! Вернемся к предмету наших переговоров, – после непродолжительной паузы сказал маркиз. – На каком основании вы захватили и удерживаете шейха Мансура да еше грозите расправиться с ним? Я уже не говорю о похищении моей племянницы, что строго карается законом нашего королевства.

– Но ведь она вернулась? – Эммануэль сложил руки на животе. – А доказать мою причастность к похищению вам не удастся. Я тоже неплохо знаю законы! Что же касается шейха, то мы не имеем ни малейшего отношения к его пленению.

– Но удерживаете его?

– Лишь в связи с тем, что никак не можем достичь соглашения.

– Какого соглашения? – неподдельно удивился маркиз.

– Видите ли, – Фиш заговорщицки понизил голос. – Мансур-Халим – известный восточный врачеватель, и в его услугах нуждается одно весьма высокопоставленное лицо в Европе. Шейху неоднократно предлагали вылечить этого человека и обещали достойную награду, но он неизменно отказывался. Так создалась ситуация, которую мы имеем на сегодняшний день. Поверьте, не я создал ее!

– Трудно поверить. – Лоренцо презрительно скривил губы. – Теперь понятно, зачем вам понадобилась Лючия: вы хотели заставить стать сговорчивее ее отца! Кого он должен вылечить?

Толстяк потупился и засопел, разглядывая ногти на руках. Потом глухо ответил:

– Я не могу вам этого сказать. Просто потому, что не знаю.

– Значит, вам тоже не все доверяют? – без тени насмешки отметил синьор Лоренцо. – Почему этот человек не приедет к шейху сам?

– Он не в состоянии, а европейские врачи не в силах помочь. Мансур-Халим сам заболел, и я пришел просить вас, чтобы Лючия помогла поставить на ноги отца. Потом он вылечит этого вельможу и тогда…

– Вы хотите, чтобы Лючия вернулась к своим похитителям? Или готовы вернуть шейха? – быстро уточнил маркиз.

– Мы не можем отдать шейха, – твердо сказал Фиш. – Как отпустить человека, владеющего тайнами бессмертия?!

Синьор Лоренцо поглядел на гостя с недоумением: может быть, ему порядком напекло голову? Лючия, подслушивавшая разговор по другую сторону.дверей, побледнела и сжала руку капитана с такой силой, которой он никак не ожидал в хрупкой девушке. Незаметно в комнату вошел отец Франциск; услышав о тайне бессмертия, он удивленно вытаращил глаза и начал нервно кусать губы.

– В своем ли вы уме, милейший? – холодно осведомился да Эсти, брезгливо посматривая на ерзавшего в кресле мокрого от пота, взъерошенного нотариуса.

– В своем, маркиз, в своем, – заверил Фиш. – Я сам только сегодня утром узнал об этом и был ошарашен не менее, чем вы. Однако это правда! Много веков назад великий врачеватель Востока Авиценна открыл бальзам бессмертия, а его ученики и последователи создали секту, в которой из поколения в поколение передавались рецепты лекарства. Естественно, не все посвящены в тайну, но шейх Мансур-Халим один из ее Великих Хранителей. У них даже, говорят, есть тайный город.

Федор Андреевич почувствовал легкое головокружение: вот, оказывается, какую тайну хранили в заброшенном городе храмов и собираются передать ее людям спустя сотню лет или больше! В отличие от маркиза, он ни на секунду не сомневался в правдивости слов толстяка. Капитан сам видел Великих Хранителей, говорил с ними и, как позже выяснилось, с двумя из них разделял тяготы пути и опасности, подстерегавшие в пустынях и горах. Невольно он выпустил руку Лючии и коснулся кончиками пальцев висевшей на шее странной деревянной таблички, подаренной Али-Резой.

Отец Франциск истово крестился и шептал молитву. По щекам у него стекали струйки пота, глаза казались остекленевшими.

– Боюсь, это сказки «Тысячи и одной ночи», – недоверчиво усмехнулся маркиз.

– Нет, не сказки! – отрезал Фиш. – Дочь тоже должна знать рецепт бальзама. Пусть она спасет отца, а тот – вельможу!

– Так вот зачем?.. – Глаза синьора Лоренцо хищно сузились.

Внезапно двери смежной комнаты распахнулись, и на пороге появилась Лючия: бледная, с распавшимися по плечам волосами, она стояла в снопе лучей солнечного света. Из-за одного ее плеча выглядывал встревоженный Федор Андреевич, не успевший удержать девушку, из-з другою – отец Франциск.

– Да, это не сказки! – Лючия вошла в комнату, остановилась между дядей и нотариусом, который при ее появлении вскочил и заметно смешался. – Это не сказки, – повторила Лючия. – Я знаю о бальзаме от отца и брата. Да, мой отец – шейх Мансур-Халим, Велики Хранитель тайны бальзама Авиценны! Но я знаю также, что ни один посвященных в тайну на протяжении веков никогда не использовал бальзам, чтобы продлить жизнь себе или кому-то другому. Великие Хранители призваны лишь сохранять тайну знания!

– Господи Иисусе! – глухо пробормотал отец Франциск.

Маркиз да Эсти застыл, не в силах произнести ни слова: новость была для него слишком неожиданной. Оказывается, человек, волею случая ставший спасителем и мужем его покойной сестры, является Великим Хранителем мистической тайны бальзама бессмертия? Вот почему шейх так опасался происков врагов: они охотились не за ним, а за тайной, в которую свято верили на Востоке. И теперь несчастный может поплатиться жизнью за то, чего скорее всего не существует и не может существовать в природе! Какая горькая ирония судьбы! До чего же дошли «просвещенные» европейцы, слепо уверовавшие в красивый миф, – они затеяли страшную, кровавую возню вокруг старого слепого шейха. Они напали на почтенного человека, пользующегося заслуженным уважением своих соплеменников и единоверцев, пытались убить его сына, похитили дочь. Откуда только этим людям стала известна легенда о бальзаме Авиценны?

Внезапно Лоренцо осепила еще одна догадка: ведь шейх – известный на Востоке врач. Если во Франции, к примеру, существуют «бессмертные» писатели, художники и прочие, в число, которых избирают, как в академики, то почему склонный к вычурности Восток не мог породить свою форму избрания в академики медицины, сопровождаемую разными ритуалами, обрядами, клятвами и посвящениями в Великие Хранители знания? Так сказать, замкнутый элитарный орден именитых врачей, осененный именем легендарного восточного медика Авиценны. На мусульманском Востоке принято давать милостыню бедным и бесплатно помогать страждущим. Авиценна как раз подходит в патроны такого ордена, а его последователи отличаются именно познаниями в медицине и бескорыстной помощью больным. По крайней мере, эти черты всегда были присущи шейху Мансуру. Помнится, он пользовал всех домашних маркиза во время пребывания в его имении и даже вылечил самого синьора, выведя у него камень из почки. Естественно, к таким людям легко прилипают сказки и слухи о тайнах бессмертия: человек всегда страшился небытия.

– Мадемуазель! – Фиш прижал руки к пухлой груди. – Ради вашего отца, ради всего святого! Откройте тайну бальзама!

– Ехидна! – пробормотал отец Франциск, сжимая и разжимая кулаки, словно собирался вцепиться в горло нотариуса.

Кутергин хотел загородить собой Лючию, но она с неожиданным упорством не позволила ему сделать это.

– Мне неизвестна тайна бальзама Авиценны – устало сказала девушка. – Знание передается только по мужской линии. Но если бы я даже и знала, то не пошла бы на клятвопреступление, так же, как отец и брат… Но вы! Вы люди или звери?! Мой отец умирает! Отдайте его!

Она рванулась к Эммануэлю, и Федор Андреевич едва сумел удержать ее. На всякий случай Фиш немного отступил и непреклонно ответил:

– Вы получите отца, мадемуазель, только в обмен на тайну! И не пытайтесь нас запугать или штурмовать дом. Это будет означать немедленную смерть вашего родственника, маркиз. Прощайте! Советую вам, мадемуазель, еще подумать. К счастью, время пока есть.

Эммануэль небрежно кивнул присутствующим и повернулся, чтобы уйти, но Кутергин остановил его:

– Синьор Бенито!

– Да? – полуобернулся Эммануэль.

– Если вы закончили свои обязанности посла, могу ли я сказать вам несколько слов как частному лицу?

– Я слушаю. – Нотариус оперся на трость, но тут же грохнулся на пол, сбитый с ног сильным ударом капитана.

– Я готов дать вам удовлетворение немедленно, – стоя над ним, сказал Федор Андреевич. – Надеюсь, маркиз, здесь найдутся шпаги или пистолеты?

Лоренцо не ответил: он услужливо помог Фишу подняться на ноги и заботливо проводил его до дверей, извиняясь за выходку несдержанного молодого человека.

– Вы хотите меня убить под видом дуэли? – обернулся в дверях нотариус. – Я не доставлю вам такого удовольствия! Но обещаю, что мы еще встретимся. Непременно встретимся!

Да Эсти на прощание заверил, что приложит все усилия дабы уговорить племянницу, и просил дать подумать хотя бы два дня. Вернувшись, он метнул гневный взгляд на капитана:

– Мальчишка! Вы думаете, Теодор, мне не хотелось свернуть шею мерзавцу? Вы могли испортить все. Сейчас нужно выиграть время, узнать, что с Титто, и подумать, как проникнуть в дом к негодяям и спасти Мансура.

– Простите, синьор Лоренцо, – извинился Кутергин. – Я думаю, нам нужен врач.

– Врач? Ах да! – Лоренцо прищелкнул пальцами. – Они приглашали врача. Должно быть, уже известно, кто это? Я сам с ним поговорю.

– Спасибо! Вы мой верный рыцарь. – Лючия, не стесняясь присутствовавших поцеловала капитана и выбежала вон.

– М-да! – крякнул маркиз.

Один отец Франциск не видел и не слышал ничего. Он сидел в кресле напротив установленной в нише статуи Божией Матери и, подперев голову рукой, невидящим взглядом смотрел в никуда.

– Что с вами? – заботливо склонился к нему да Эсти.

– Мне не дают покоя разговоры о бессмертии, – признался священник. – Неужели эти люди хотят иметь такую же силу, как Сын Божий?

– Нам сейчас нужно думать о другом, падре, – холодно посмотрел на него маркиз…

У дверей теперь дежурил один из вызванных Мирадором людей. Где он их взял, Фиша не очень интересовало, но появление пятерых крепких, решительных, вооруженных мужчин обрадовало нотариуса: в последнее время он чувствовал себя неуютно без Шарля Рико, генуэзских бандитов и даже без невозмутимо холодного Роберта. Да, англичанин не сахар, однако в нем было то, чего не хватало самому Эммануэлю, – Роберт умел воевать и не боялся драки. Теперь все переменилось, и за спинами наемников Фиш обрел прежнюю уверенность. Поднимаясь на третий этаж, он увидел, как двое из них таскали чемоданы и сундуки англичанина в комнату, где заперли Титто: окончательное решение его участи Мирадор отложил до исхода переговоров с да Эсти.

Сам Мирадор сидел в гостиной и потягивал из запотевшего бокала вино со льдом. В большой пепельнице дымилась сигара. Комната шейха была заперта, но внутри наверняка находился еще один наемник.

– Со щитом или на щите? – поставив бокал, спросил Мирадор.

– Трудно сказать. – Нотариус устало опустился в кресло напротив. – Они хотят подумать два дня.

– Долго. – Мирадор поморщился. – Девка там? Ты говорил с ней или только с маркизом?

– Все там. – Фиш взял его бокал и сделал добрый глоток. – Она твердит, что не знает тайны бальзама. Якобы ее передают только по мужской линии.

– Врет! – убежденно сказал Мирадор. – Знает! У них вся порода упрямая, как мулы: с места не сдвинешь. А если она говорит правду, то придется сказать спасибо нашему другу Роберту, упустившему сьнка шейха. А ведь он был у него в руках!

– Чего уж теперь, – вздохнул Эммануэль и допил оставшееся в бокале вино.

– Что это? – Мирадор показал на распухшую скулу нотариуса. Багровая краснота уже приобрела синеватый оттенок. – Результат обмена мнениями?

– Провоцировали. Один патлатый тип хотел драться со мной на дуэли, – нехотя объяснил правовед.

– Оригинальный способ послать вызов, – ухмыльнулся Мирадор.

– Да, особой любви к нам там не отмечается, – согласился Фиш и перевел разговор на другую тему. – Зачем ты ставишь вещи англичанина в комнату, где сидит этот бандит?

– Они мешаются под ногами, а Титто к вечеру съедет!

Мирадор захохотал и сунул в рот сигару. Нагнувшись, он достал из-под стола большую бутыль с вином и поставил перед Эммануэлем стакан, приговаривая, что после праведных трудов можно промочить горло. Однако наблюдательный нотариус отметил, что глаза приятеля оставались серьезными и в глубине их притаилась тревога.

– Что ты думаешь делать? – прямо спросил Эммануэль. – Сколько нам еще здесь торчать?

– Завтра отправишься к да Эсти и скажешь: наше терпение иссякло! Либо они примут условия, либо мы выезжаем из Модены. Я сам сяду рядом со слепым и приставлю к его виску пистолет с взведенным курком. При первой же попытке задержать нас я размозжу шейху голову.

– А Роберт?

– Пошел он к черту! – Мирадор сердито раздавил окурок сигары в пепельнице. – Его и так отпустят. Сейчас придет врач, а потом потолкуем с неаполитанцем. Тут есть один парень, большой специалист по развязыванию языков. Может быть, узнаем нечто новенькое. А потом тело в реку и собираться в путь…

Глава 14

Доктор пришел через полчаса после возвращения Фиша: наемники только-только закончили перетаскивать вещи в комнату, где временно поместили Титто, и заперли дверь, как у парадного позвонили.

Мирадор приказал Эммануэлю не светиться лишний раз с распухшей физиономией и сам спустился встретить врача. Проклиная все на свете, нотариус намочил полотенце холодной водой, положил компресс на больное место и улегся на диван. На душе у него было муторно, словно в предчувствии близкого несчастья. Да и то, радоваться нечему: по мнению Фиша, переговоры закончились полным крахом, и его затея, с которой согласился Мирадор, не удалась. Впереди неизвестность и новые опасности при попытке покинуть Модену. Противно осознавать, что ты вляпался по уши в дерьмо и не можешь из него выбраться: разве дадут ему сбежать?

Вспомнилось вдруг, как они с покойным Рико уходили из публичного дома и подружка Шарля крикнула ему вслед: можешь не возвращаться! А бедняга Рико, еще не зная, что ждет его впереди, с ухмылкой заметил, что он, пожалуй, так и сделает. Да, теперь мсье Шарль уже никогда не вернется к Жюли…

Мирадор проводил врача в комнату пленника, еще на лестнице сообщив, что крайне обеспокоен состоянием больного. Доктор туманно сослался на малоизученное течение болезни, но бодро пообещал сделать все от него зависящее. Осмотрев старика, он потребовал принести лед и спросил, где сын слепого? Пришлось сказать, что тот отлучился по делам. Пока бегали за льдом, пока доктор тщательно мыл руки и сам давал лекарства, прошло не меньше часа. Наконец, врач прописал новые микстуры и откланялся. Мирадор вздохнул с облегчением и отправил наемника за обедом.

Из гостиной вышел нотариус, придерживая рукой полотенце, приложенное к щеке.

– Может быть, сначала пообедаем, а потом займемся неаполитанцем? – скорчив страдальческую мину, предложил он.

– Не возражаю, – согласился Мирадор. – Все равно ему некуда деться, а нам нужно как-то убить время между обедом и ужином…

Когда Мирадор вошел в комнату в сопровождении двух вооруженных мужчин, Титто понял – дела плохи. Француз не поверил и теперь либо начнет выбивать правду, а потом прикончит, либо прикончит сразу. Впрочем, это одно и то же, но во втором случае меньше мучиться.

Наемники приставили к горлу неаполитанца обнаженную шпагу и связали ему руки и ноги. Бросили в угол и ушли: Мирадор предпочел пока сохранить ему жизнь. Из этого Титто заключил, что есть шанс испытать первый вариант. Теперь дело самого Титто думать как сохранить себе жизнь. Но сколько неаполитанец ни катался по полу, пытаясь ослабить узлы веревки, ничего не получалось.

Спустя некоторое время дверь опять открылась, и охранники внесли большой сундук, окованный железом. Следом появились огромные чемоданы, какие-то коробки, свертки и даже пара больших бутылей в корзинах, выложенных мягкой соломой. Титто притиснули в угол тяжелым сундуком, и один из наемников весело оскалился:

– Потерпи, скоро твоя душа освободится!

– Хватит болтать, пошли, – позвал его другой. Они вышли, заперли дверь, и неаполитанец вновь остался один. Что означали все эти вещи, которые принесли в его временную тюрьму, зачем они здесь? Ответ напрашивалсясам собой – появились новые люди, и Мирадор хотел разместить их поближе к себе, а вещи убрал, чтобы не мешали. Раз их отнесли в комнату, где заперт Титто, француз не намерен долго держать его там.

Солнце уже перевалило за полдень, и неаполитанец с тоской подумал: увидит ли он завтра, как наступает середина дня? И тут же вспомнил, что обещал сегодня перед обедом встретиться с иностранцем в широкополой шляпе. О Мадонна, как он был наивен, намереваясь перерезать глотки Мирадору и Фишу или попросить у посланцев дона Лоренцо сильного снотворного. Коварный француз превзошел его в хитрости и теперь сам перережет глотку Титто.

Пленник скрипнул зубами от злости: о, если бы он мог уничтожить весь дом, вместе с его обитателями! Будь проклят тот день, когда он согласился пойти в услужение к Мирадору!..

Надев блузу, парик и широкополую шляпу, Федор Андреевич болтался по улицам, пристраиваясь с папкой для рисования то там, то тут, словно выбирая наиболее живописные местечки. На самом деле он пытался найти удобную позицию для наблюдения за домом над обрывом: вдруг Титто все же удастся подать хоть какой-то знак? Но тут же капитан сам осознавал несбыточность собственных надежд: неаполитанец, вполне возможно, уже распростился с жизнью! Господа типа Мирадора или Роберта-Мирта не любят шутить и скоры на расправу: предводитель вольных всадников бросал в раскаленных песках русских солдат, чтобы не давать им лишнего глотка воды, а Мирадор и Фиш в погоне за тайной бальзама Авиценны убьют кого угодно!

Воспоминание о Мирте вновь заставило задуматься: кто он – продавшийся англичанам азиат или англичанин, ловко прикидывающийся азиатом? Может быть, даже не англичанин, а француз? Среди жаждущих обладать тайной бальзама Авиценны смешались люди разных вер, рас и национальностей – все они, как в сжигающей душу золотой лихорадке, сломя голову устремились за призраком бессмертия. Сколько жертв уже собрала эта тайна, сведения о которой неизвестно когда и как просочились из заброшенного города храмов? Вдруг охота за ней продолжается уже несколько веков? Кто даст ответ на этот вопрос? И существует ли вообще бальзам Авиценны, способный подарить человечеству бессмертие? Ведь никто и никогда не испытал его на себе, и сам великий врачеватель древности тоже умер, так и не обретя вечной жизни на земле. Доводы синьора Лоренцо, рассуждавшего об этой проблеме, казались Федору Андреевичу весьма убедительными, но как все-таки хочется поверить в сказочные чудеса!

Кто же такой Мирт? Нет сомнения: привязанную к стреле записку на французском написал именно он – кто еще мог составить подобное послание посреди диких, прокаленных солнцем песков? А здесь предводитель вольных всадников назвался шотландским именем – уж не связан ли он с секретной службой Британской короны? У англичан давно тянутся руки к Туркестану. От тех мест, где судьба свела слепого Шейха и русского офицера, почти рукой подать до британской Индии.

Ладно, Бог с ними! Есть более важные и прозаичные вещи, чем восточные сказки про бессмертие и тайные службы империи, – нужно спасти старика и вернуть шкатулку с картой, книгу и сумку с полевыми заметками. А бальзам? Прежде чем решить, хочешь ли ты быть бессмертным, стоит еще как следует подумать.

Из дома вышел хмурый, озабоченный доктор. Неужели шейху стало хуже? Проходя мимо Кутергина, врач чуть заметно отрицательно мотнул головой – это означало, что он не видел Титто. Значит, дела неаполитанца плохи. Жаль, но ничего не поделаешь.

Капитан сложил рисунки в папку и быстрым шагом направился к дому маркиза. Хозяина он застал в кабинете.

– Я за штурм! – Федор Андреевич бросил папку на каминную полку. – Больше тянуть нельзя. Если они попытаются вырваться из города, жертв будет больше.

– Недавно вы выступали против активных действий, дорогой Теодор, – улыбнулся да Эсти.

– Теперь иное положение, – вздохнул капитан. – Знаете, в чем наша ошибка? Мы не атаковали их вчера ночью! Титто ушел на встречу со мной, а в доме оставались только толстяк и Мирадор.

– Да, наверное, – подумав, согласился маркиз.

– Сейчас к ним добавилось пять наемников. Где гарантия, что завтра утром их не станет десять или пятнадцать? К сожалению, мы упустили инициативу и слишком понадеялись на неаполитанца.

– Я вызову Пепе. – Синьор Лоренио позвонил в колокольчик. – Пусть готовит людей. Вы тоже пойдете?

– Непременно, – кивнул Кутергин. – Причем со стороны улицы: надо отвлечь их внимание и попытаться проникнуть в дом через заколоченные окна первого этажа…

Примерно через два часа несколько лодок с вооруженными людьми прижались к обрыву, на краю которого стоял дом. На веранде траттории сидели крепкие молодые парни, а по улице прогуливались крестьяне с корзинами, в которых под мешковиной лежали кинжалы и пистолеты. Старый Пепе, как полководец, посматривал на улицу из окна второго этажа траттории. Федор Андреевич в последний раз перед штурмом решил обойти вокруг дома. Он прекрасно понимал, что скоро такое скопление людей неминуемо привлечет внимание, поэтому торопился: моссадиери уже готовы к бою и ждут лишь его сигнала…

Титто чуть не взвыл от отчаяния и едва сумел загнать обратно в горло рвущийся из него хриплый, ноющий звук – освободиться от пут никак не удавалось.

Оставалось последнее средство. Извиваясь, как червяк, помогая себе головой и связанными ногами, неаполитанец добрался до угла сундука и начал перетирать стягивающую руки веревку об его острый, окованный железом край. Наемники Мирадора вязали умело, они стянули руки за спиной не только в запястьях, но и в локтях. Итальянец закусил губу до крови и тер проклятую веревку, пока не потемнело в глазах. Узлы впивались в тело, край сундука раздирал кожу, и по заросшим темной щетиной щекам Титто потекли слезы отчаяния – неужели конец? Скоро он превратится в жертвенного барана и единственным утешением перед лицом смерти будет плевок в лицо мучителям и палачам!

У каждого своя правда и свои понятия о чести, не совпадающие с правдой и с понятиями других. В мире, в котором привык жить неаполитанец, ценились удачливость, изворотливость, смелость и умение остаться в живых, уничтожив противника. Для этого были хороши любые средства, и победитель получал самый главный приз – жизнь! Сможет ли он и сейчас выйти победителем, как выходил им в поединках с Маттео, Фазаном, лейтенантом Костой и всей каморрой на протяжении более чем двух лет? А это немалый срок! Титто сотни раз могли уже пристрелить, задушить, отравить, утопить… Но он жив!

«Пока еще жив!» – напомнил себе неаполитанец и вновь принялся перетирать веревки, замирая, когда за дверью слышались шаги, и принимаясь за дело с удвоенной энергией, лишь только они затихали. Одновременно он рывками пытался развести руки в стороны, надеясь разорвать узлы, но крепкая веревка не хотела уступить даже животной силе Титто. Раньше он не раз удивлял приятелей, голыми руками разрывая толстый кожаный ремень, намотав его концы на ладони. О его силе ходили легенды, и никто не желал в случае ссоры подставлять лоб пол его чугунный кулак. Веревка – не ремень, однако она не поддавалась!

Приподнявшись, он зацепил ее за острый угол сундука и налег всем весом, раздирая спину об окованную железом крышку. Раздался щелчок, как будто лопнула туго натянутая струна, и рукам сразу стало легче. В первый момент Титто просто не поверил, что ему наконец удалось справиться с упрямой веревкой, но локти освободились. Теперь дело пошло быстрее, и вскоре он уже растирал покрытые багровыми полосами, затекшие запястья, стараясь поскорее восстановить кровообращение.

Настороженно прислушиваясь к доносившимся из-за двери звукам, неаполитанец непослушными пальцами распутал узлы на ногах. Глухо ругаясь сквозь зубы, срывая ногти, он растянул веревку, снял ее и, злорадно смеясь, смотал. Теперь он не только свободен, у него есть оружие – веревка послужит прекрасной удавкой и сегодня же чья-то шея окажется в петле!

В горле пересохло, и гортань скребло, как наждаком. Осторожно ступая, Титто направился к бутылям, надеясь утолить жажду вином, но в них оказалась крепкая виноградная водка. К сожалению, она не утолит жажду, зато замутит рассудок. И он опять заткнул горлышко пробкой.

Может быть, удастся хоть чем-то разжиться в сундуках и чемоданах? Однако они оказались заперты, и тогда неаполитанец стал открывать коробки, перевязанные смоленым шпагатом. Тот лопался в его руках, как гнилые нитки, отлетела в сторону крышка, а содержимое Титто вываливал прямо на пол: некогда церемониться и рассматривать вещь за вещью, ему нужно найти хоть какое-то оружие, помимо веревочной удавки. И чем быстрее он найдет его, тем больше шансов спасти свою жизнь.

В коробках лежали рубашки, белье, туфли, сапоги, какие-то каменные и деревянные статуэтки, некоторые даже с двумя-тремя парами рук и ног, как у паучков. Наверное, это добро собирал англичанин: Мирадор обмолвился, что тот приплыл из Индии. Белье навело на мысль связать веревку и спуститься из окна на улицу, но Титто тут же отказался от этой идеи – на окне крепкая решетка, а ему нечем взломать ее.

Под руки попался большой красивый веер из расписного шелка, украшенный разноцветным бисером и невесомыми перышками неизвестных райских птиц, переливающихся всеми цветами радуги. Неаполитанец хотел уже отбросить безделушку как никчемную вещь, но вовремя сообразил – каркас веера сделан из тонких и прочных стальных пластиночек. Правда, их всего две, но найдется ли еще что-нибудь подходящее? И прекрасный веер был тут же безжалостно разодран. Зато у Титто оказались две стальные пластинки. Он тут же использовал их как отмычки и вскрыл замки чемодана.

Откинув крышку – замки сопротивлялись ему не больше минуты, – неаполитанец плюнул с досады: какие-то хламиды, красивые вышитые пояса, книги. Книги?! Дон Лоренцо и незнакомец в широкополой шляпе толковали о рукописной книге, шкатулке и сумке? Нет, это явно не то: хотя Титто плохо знал грамоту, он догадывался, как отличить рукописную книгу от напечатанной в типографии. И вообще, ему нужны не книги, а оружие, оружие! Хоть какое-нибудь! Даже с перочинным ножом он будет чувствовать себя увереннее.

Неаполитанец переворошил весь чемодан и на секунду остановился, решая: заняться вторым большим чемоданом или сломать замок сундука? Не зря же англичанин ташил за собой этакую громоздкую штуку, похожую на огромный дорожный денежный ящик? Наверное, стоит поинтересоваться именно им. Успеет так успеет, а не успеет – все равно щелчок ключа в замке послужит сигналом метнуться к двери и приготовить удавку: вдруг удастся завладеть оружием палача?

С замком сундука пришлось повозиться: силе и умению Титто успешно противостояли опыт и хитрость мастера, изготовившего замок. Но ломать не делать, и вскоре итальянец поднял крышку дрожавшей от нетерпения рукой. Он небрежно смахнул в сторону покрывавшую содержимое сундука тонкую узорчатую ткань с золотистыми и серебряными разводами и сразу же увидел довольно объемистую кожаную сумку. На ее клапане красовалось клеймо в виде двуглавою орла – кажется, это прусский или шведский герб? Скорее всего что именно та сумка, которая нужна дону Лоренцо. Вон в ней пухлая пачка бумаг с непонятными черточками, кружочками, рисунками и странными буквами. Взять?

Он отложил сумку, снова полез в сундук и неожиданно наткнулся на твердый продолговатой предмет. С замирающим сердцем Титто разбросал вещи и вытянул кривую саблю в богато украшенных ножнах. Рванув из ножен клинок, он едва удержался от торжествующего вопля: вооружен! Ему никогда не приходилось рубиться саблей, но неаполитанец сразу понял, как она хороша – хищно изогнутая, острая, как бритва, с удобной рукоятью. Титто взмахнул клинком и услышал тонкий свист смертоносной стали.

Теперь он успокоился. Зачем англичанин таскал в сундуке саблю, не важно; главное, она вовремя попала в руки того, кто в ней крайне нуждался. Вот бы еще отыскать пистолет, тогда он покажет французским мозглякам, как связываться с неаполитанцами. Неужели они думают, что те все помешаны на песенках и разучились быть настоящими мужчинами?

Наливаясь до краев темной злобной яростью, Титто начал все выбрасывать из сундука в надежде найти пистолет или ружье. Злость на французов, на собственную глупую неудачливость, обида на вечно поворачивающуюся к нему не тем боком Судьбу и торопливое нервное возбуждение загнанного в тупик человека немедленно вымещались на вещах Роберта: их рвали, мяли, безжалостно топтали грубыми башмаками.

Неаполитанец ухватился за кусок плотного желтоватого шелка, но пальцы скользнули по гладкой поверхности, материя сдвинулась, и глазам Титто предстала черная лаковая шкатулка с золотыми драконами. Он поддел ее крышку саблей – такая красивая коробочка непременно должна иметь замочек, но шкатулка легко раскрылась. Наклонившись, южанин увидел в ней множество аккуратно сложенных в стопочки костяных табличек. Наверное это вторая вещь из тех, что интересовали иностранца? Может быть, где-то рядом и рукописная книга?

Вытащив из сундука шкатулку, итальянец увидел лежавшую под ней книгу и понял: это она! По всему видно: такое не родится каждый день, а создается на протяжении долгих лет. Чего стоят тисненый кожаный переплет и фигурные застежки из золоченой меди!

Титто взял сумку, засунул в нее шкатулку и книгу. Зачем, если сочтены уже даже не часы, но минуты его жизни? На этот вопрос он не мог ответить, однако в душе у него вдруг появилась уверенность, что рядом с ним в полутемной комнате с зарешеченным окном стоит его покойная сестра Джина – невидимая и неслышимая, она подсказывала ему, что и как сделать для спасения из западни. У неаполитанца навернулись слезы на глаза, он шептал слова благодарности Пресвятой Деве, разрешившей Джине помочь ему, и, как в далеком детстве, называл сестренку ласковыми именами, шепотом советуясь с ней:

– Ты думаешь, нужно взять сумку? Повесить ее через плечо? Ах да, тут есть ремень.

Со стороны он выглядел сумасшедшим, но на сумке действительно находился незамеченный им раньше ремень, и Титто повесил ее через плечо.

«Окно, окно!» – настойчиво твердил в его голове беззвучный голос сестры, и южанин обернулся к окну. Здание было старинной постройки, с толстыми и крепкими каменными стенами и широкими окнами – снаружи их закрывали решетки, в виде извивающихся растений, украшенных диковинными цветами. Выгнутые, как парус, они позволяли свободно открывать и закрывать рамы.

Титто распахнул окно, вскочил на подоконник и схватился за толстые прутья. Рванул их, пытаясь согнуть или сломать, и зло заскрипел зубами – ничего не выйдет! Почему же голос настойчиво твердил про окно? Решетку нужно вышибать пушкой, а не выламывать голыми руками. Хотя… Кажется, даже железо недолговечно? И голос не зря позвал сюда: наверху железные цветы под действием дождей сильно проржавели.

Титто навалился на верх решетки, стараясь если не сломать, то хотя бы отогнуть прутья, преграждавшие путь к свободе. К его удивлению, железные цветы подались легко, и он вполне смог бы пролезть в образовавшуюся дыру. Он высунулся и увидел на расстоянии вытянутой руки карниз мансарды. В голове неаполитанца словно молнией высветился новый план: лишь бы только успеть, пока за ним не пришли! Как только дверь распахнется, здесь прольются реки крови и путь к спасению будет отрезан навсегда.

– Кажется, они были тут? – Раскидывая ногами валявшиеся на полу вещи, выброшенные им из коробок и чемоданов, Титто запустил руку в коробку, пошарил на дне и с довольной улыбкой вытащил коробок спичек.

С лихорадочной поспешностью он вскрыл второй чемодан, вытряхнул содержимое на пол и переворошил – он искал бумаги. Все, что казалось ему ценным, он запихивал в объемистую кожаную сумку: пачки каких-то писем, карты, наиболее старые книги. Последним он отправил туда кожаный мешочек с неограненными драгоценными камнями и золотыми монетами. Следом за этим Титто метнулся в угол и схватил бутыль с виноградной водкой. Сначала он хотел разбить ее, но потом предпочел не поднимать шума раньше времени, а просто выдернул пробку и щедро вылил содержимое на стены и кучи одежды, на дощатый пол и раскрытые чемоданы. Поливать из второй бутыли уже не оставалось времени, и он просто опрокинул ее набок. Повесив на шею сумку и саблю, недавний пленник вскочил на подоконник, чиркнул спичкой и бросил ее в комнату на заранее приготовленную кучу бумаг. Взметнулось пламя, синеватые язычки огня побежали по полу, жадно облизывая пропитанные крепкой водкой вещи.

Титто протиснулся в дыру решетки и ухватился за карниз мансарды. Высоты он не боялся, а силы и ловкости сыну лодочника было не занимать. Через минуту он уже очутился внутри мансарды, поджег сваленный там хлам и вылез в окно на другой стороне, оставив рамы открытыми, чтобы огонь имел доступ воздуха и не потух сам собой. Цепляясь за трубу водостока и решетки на окнах, неаполитанец спустился вниз, нырнул в кусты над обрывом, прижался к земле и пополз. Конечно ему удалось сделать только часть того, что хотел дон Лоренцо, но ведь есть же предел человеческим возможностям.

Если бы неаполитанцу сказали, что он проделал все меньше чем за час, Титто вряд ли бы поверил. Тем не менее это было так. Мирадор, Фиш и три наемника – двое других охраняли входную дверь и слепого шейха – только приступили к горячему, когда из коридора сильно потянуло запахом гари.

– Что такое? – Мирадор отложил вилку и нахмурился.

А над столом уже поплыли ленточки сизого, вонючего дыма, устремляясь к открытому окну. Потом раздался характерный треск огня над головой, и один из наемников вскочил:

– Пожар!

– Ключ! – Мирадор бросился в комнату, где заперли Титто.

Из щелей двери клубами валил едкий дым: там вовсю полыхало. Пламя успело переметнуться в смежные комнаты, проложив себе дорогу через дощатые внутренние перегородки.

– Воды! Скорее воды! – тонким голосом кричал бледный, насмерть перепуганный нотариус. – Там вещи Роберта!

– Черт с ними, – отпихнул его Мирадор. – Гасите огонь!

Охранник прибежал с ведром воды и выплеснул ее на дверь. Все сразу окуталось облаком забивавшего дыхание пара, и сквозь него долетел вопль другого охранника:

– Мансарда в огне!

– Перенесите старика на второй этаж, – быстро принял решение Мирадор. – Живей!

Он первым бросился в комнату шейха. Ее уже заволокло дымом, и старик задыхался, лежа на полу. Мирадор подхватил его и вместе с охранником вытащил Великого Хранителя на лестничную площадку, потом на второй этаж. Они уложили пленника прямо на пол и хотели вздохнуть с облегчением, но грохот обрушившегося перекрытия заставил их подпрыгнуть на месте.

– Фиш, узнай, что там! Скорее! Захвати что-нибудь из наших вещей!

Эммануэль полез наверх, но дальше гостиной продвинуться не удалось. Он притащил в охапке сюртуки, плащи, трости и шляпы, а локтем прижимал к боку портфель Мирадора.

– Неаполитанец поджег, – мрачно заключил один из охранников, вытирая испачканную сажей щеку. – Больше некому! Не могла же ударить молния из ясного неба!

– Какая теперь разница? – оборвал ег оМирадор.

Уже и на втором этаже в горле першило от дыма и щипало глаза. Наверху с ревом бушевало пламя и, если они хотели остаться в живых– следовало поторопиться!

– На улицу! – Фиш первым высказал то, что было у всех на уме. – Мы здесь сгорим или задохнемся.

– На первый этаж. – Мирадор нагнулся и взял старика за плечи. – Помогите мне!

– В этом городе есть пожарная команда? – в отчаянии вскричал Эммануэль.

– Мсье, – коренастый наемник взял старика за ноги и вместе с Мирадором понес на первый этаж. – пора покинуть дом. Пока приедут пожарные, здесь останутся одни головешки: перекрытия старые и долго не выдержат, а сегодня ветрено.

– Вы знаете, куда нам пойти, оказавшись на улице? – прошипел Мирадор.

Охватившая его вспышка безумного гнева прошла и он уже трезво просчитывал варианты. Фиш и охранники правы: под натиском огня из дома придется уйти. Проклятый итальянец, как Мирадор недооценил его! Нашел неаполитанец свой конец в огне пожара или сумел спастись, в данный момент не имело значения.

– Поступим так. – Мирадор обвел глазами лица стоявших вокруг наемников. Это были надежные, знакомые ему люди, за золото предлагавшие свои услуги в разных авантюрах. Они не имели отношения к уголовному миру: у них была своя корпорация бывших военных. Фиш не в счет, он не боец. – Поступим так, – повторил Мирадор. – Слепого завернем в плащ и бегом в каретный сарай: к счастью, он не горит. Жюно и Леброк запрягают лошадей. Я сяду рядом с пленником и приставлю ему к виску пистолет. Фиш со мной, на случай переговоров. Жак и Виктор на козлах, а Ноэль на запятках. Гоним на Милан! Главное – вырваться из Модены!

Коренастый Жак и неразговорчивый Леброк расстелили на полу плащ и закатали в него Мансур-Халима. Впереди встал Мирадор с пистолетами в руках, за ним наемники с шейхом на плечах. Замыкали маленькую группу Фиш, вооружившийся ружьем, и Жюно с Виктором. Ноэлю предстояло выполнять роль разведчика. Он быстро пробежал по коридору к двери черного хода, откуда было ближе всего до каретного сарая и конюшни, и столь же быстро вернулся:

– Там не пройти! Пока откроем заколоченную дверь, на наши головы обрушится лавина огня.

– Тогда через парадное и вокруг здания! – скомандовал Мирадор.

– На улице собралась толпа. – Фиш поглядел в щель между досками, закрывавшими окно.

– Зеваки, – презрительно бросил Леброк.

– Вперед! – Мирадор первым поспешил к выходу. Плевать на Роберта вместе с его секретной службой, плевать на погибавшие в огне вещи, ценности и бумаги, плевать на неаполитанца и всех прочих. Прорваться! Прорваться и вытащить старика из Модены! А победителей не судят…

Федор Андреевич собирался дать сигнал к началу атаки, когда увидел, как из окна третьего этажа дома над обрывом вылез человек. Он вскарабкался на карниз мансарды, выбил раму и скрылся. И тут же из того окна, откуда он вылез, повалили густые клубы дыма, а сквозь них плеснули языки алого пламени.

«Неужели Титто?» – подумал капитан, и вдруг из окон и всех щелей мансарды тоже повалил густой дым. Стал слышен жуткий треск и гул не на шутку разгоравшегося пожара.

«Неаполитанец поджег дом!» – понял Кутергин. Его кто-то дернул за рукав. Обернувшись, он увидел старого Пепе. Зажав в зубах свою неизменную трубочку, старик хитро прищурился:

– Они сейчас выскочат. Я посажу ребят с ружьями на крыши, и мы шутя перещелкаем их.

– Погодите, – остановил его русский. На улице росла толпа зевак, охочих до бесплатных развлечений, а что более притягательно для обывателя, чем зрелище пожара, особенно если он не угрожает твоему жилищу? – Надо собрать людей с ведрами, лопатами и перекрыть дорогу к каретному сараю и конюшне. Пожарные приедут?

– Должны. – Пепе почесал мундштуком переносицу. – А если они не выйдут?

– Ждем еще десять минут и атакуем, – решил капитан. – Но если выйдут, мы должны прижать их к стенам и растащить в стороны.

– Понимаю, – кивнул старик и отошел.

Буквально через минуту появилось множество молодых парней с ведрами, баграми и веревками. Вдали послышался колокол пожарной команды. Из домов высыпали горожане, улицу на глазах запрудило народом. За углом остановился закрытый экипаж да Эсти, и маркиз с трудом пробрался сквозь толпу.

– Они выйдут? – Он сразу оценил обстановку и встревоженно поглядел на Федора Андреевича.

– Ждем еще три минуты, – ответил тот. – Если не появятся, идем на штурм.

– Мне едва удалось заставить Лючию остаться дома, – признался маркиз и взволнованно схватил русского за руку. – Смотрите!

Дверь горящего дома распахнулась, и на улицу выскочили несколько человек. Двое несли завернутый в широкий темный плащ продолговатый предмет, и Кутергин сразу догадался, что это шейх. Замысел похитителей был прост и дерзок: пройти вдоль стены и свернуть к каретному сараю, но продраться сквозь толпу оказалось не так-то легко.

Первым пал Ноэль: кто-то неожиданно выплеснул ему в лицо полное ведро воды и дал подножку. Вокруг стоял такой шум и гам, все так размахивали руками и напирали друг на друга, что никто не заметил, как наемника вытащили из свалки. Никто, кроме Мирадора.

– Назад! – размахивая пистолетом, закричал он и выстрелил поверх голов напиравших на него людей. Толпа отхлынула, но тут прибыла пожарная команда, и вновь началась суматоха.

Жюно отбросили в сторону от двери и оглушили ударом багра по затылку. Храбрый вояка, не раз встречавший опасность лицом к лицу, не успел воспользоваться оружием и разделил судьбу Ноэля, скрученного парнями Пепе. Жак и Леброк, под прикрытием Мирадора и не растерявшегося Виктора, попятились к двери унося задыхающегося старика обратно в горящий дом. Всегда очень трезво смотревший на вещи нотариус выждал подходящий момент бросил ружье и встал на четвереньки. Прокладывая себе путь между ног сбежавшихся на пожар, он пихался, бодался и кусался, но сумел выбраться с наименьшими потерями. Разве можно считать потерей оторванные воротничок и пуговицы, отдавленные пальцы и порванные штаны, если целы голова и ребра, если тебе не сломали хребет и не перебили ноги? Вскочив, он шустро пустился наутек. В подкладке жилета предусмотрительный Фиш всегда имел кое-что на непредвиденный случай, а Мирадор пусть теперь выкручивается сам: Эммануэль был уверен, что ни его приятелю, ни оставшимся с ним наемникам живыми отсюда не уйти.

Пусть кладут свои головы, если им так хочется, а он уже завтра доберется до Милана и через австрийскую часть Италии вернется во Францию. Во всяком случае, если Мирадор, паче чаяния, вдруг вырвется из западни, Фиш всегда найдет, как отбрехаться. Может, его отбросила толпа, а потом начали преследовать люди маркиза и не осталось ничего иного, кроме поспешного бегства? Кто проверит, кто подтвердит или опровергнет? Но Мирадор теперь не выберется: как ни вертелся, а здесь веревочке конец!

Несмотря на отчаянные попытки парней Пепе не дать похитителям скрыться в доме, Мирадор и два охранника сумели унести шейха и закрыли за собой дверь. Прижатый к стене и лишенный возможности сопротивляться, Виктор сдался на милость победителей.

Из всех окон третьего этажа вырывались длинные языки пламени, из окон второго валили клубы дыма, но подбежавших к дому пожарных осажденные встретили выстрелами и заставили отступить. Однако Федор Андреевич заметил: стреляли под ноги или в воздух. Значит, Мирадор еще на что-то надеялся? Неужели француз не понимает, что каждая лишняя минута, проведенная среди чада и дыма, грозила больному Мансур-Халиму катастрофическими последствиями? Этим он просто убивал пленника! Может быть, ему уже все равно? Нет, судя по его действиям, доверенному лицу «Перламутровых рыб» был присущ тонкий расчет. Как бы в подтверждение этого раздался крик Мирадора:

– Я хочу говорить с маркизом да Эсти! Маркиз, я знаю, вы здесь! Подойдите! Я не буду стрелять, клянусь!

Француз старался перекричать шум пожара. Толпа отхлынула от дома на безопасное расстояние, опасаясь новых, уже прицельных выстрелов. Среди зевак замелькали шляпы и мундиры полицейских. Старый Пепе осуждающе поглядывал на капитана как бы говоря: видишь, я послушался тебя и что из этого вышло? Здесь, голубчик, не сражение регулярных частей враждующих армий!

– Придется согласиться на его условия, – мрачно сказал синьор Лоренцо. – Я не могу жертвовать жизнью родственника.

– Вы хотите позволить им увезти его? – ужаснулся Кутергин.

– Увезти? Нет, я только дам им выехать из Модены, а потом предпримем новые меры для спасения шейха.

– Боюсь, будет поздно. – Федор Андреевич взял у стоявшего рядом парня ведро воды и вылил его на себя.

– Зачем? – Да Эсти недоумевающе поглядел на него.

– Отвлеките их внимание переговорами. – Капитан засунул за пояс пистолеты и взял топор. – А я проникну в дом.

– Это безумие! – попытался остановить его маркиз. Он схватил Федора Андреевича за руку и развернул лицом к себе. – Пусть лучше уезжают! Сейчас могут обрушиться перекрытия второго этажа!

– Я дал слово чести русского офицера, что помогу спасти шейха. – Кутергин высвободил руку. – Идите, синьор Лоренцо, не будем терять драгоценного времени. Каждый из нас должен сделать свое!

Прячась за спинами собравшихся на улице людей, русский добежал до торца дома, где его не могли видеть из окон рядом с парадным входом. Он был уверен: похитители не стали удаляться от двери, надеясь вынудить, маркиза пойти на уступки. Действуя топором, капитан сломал решетку окна, выбил раму и выломал доски. В гуле и треске пламени осажденные вряд ли услышат, как он прокладывает себе дорогу в пылающий ад…

Да Эсти медленно прошел сквозь строй расступившихся людей и остановился в десяти шагах от дверей горящего дома. Держа в руке шляпу, он стоял с непокрытой седой головой, освещенный багровым пламенем пожара.

– Я здесь. Говорите, что вам нужно.

– Пусть к подъезду подадут экипаж, запряженный четверкой лошадей, – донесся до него голос Мирадора. – И пусть ваши люди отойдут на соседние улицы, не мешают нам сесть в карету и не пытаются задержать при выезде из города. Тогда я обещаю сохранить жизнь шейху.

– Я выполню все ваши условия, если вы готовы дать гарантии, что сдержите обещания. – Лоренцо боялся выдать себя предательской дрожью в голосе. Он до сих пор колебался: принять ультиматум Мирадора и тем самым попытаться спасти Мансура или сделать ставку на безумную отвагу русского и, как он просил, тянуть время? С одной стороны, каждая лишняя минута, проведенная стариком в горящем доме, неминуемо приближала его к смерти, но с другой – похитителям нельзя верить ни в чем.

– Гарантии? – надрывался Мирадор. – Какие, к дьяволу, гарантии? Если через пять минут не подадут экипаж, я выброшу на мостовую голову вашего разлюбезного шейха!..

– Хорошо. – Синьор Лоренцо поднял руку. – Не нужно лишних угроз, я вас прекрасно понял.

– Тогда лошадей! – проревел Мирадор. – И свободную дорогу из города!

– Вы согласитесь воспользоваться моим экипажем?

– Да, только скорее!

Маркиз мысленно попросил прощения у Мансура и русского: видит Бог, они оба дороги ему, но обстоятельства вынуждают временно уступить врагам, чтобы избежать лишних жертв. И Лоренцо дал знак подогнать к подъезду свою карету…

Решетка поддалась удивительно легко. Наверное, французы знали, как ненадежны казавшиеся незыблемыми массивные прутья, украшенные железными цветами, поэтому и забили окна досками. С ними пришлось повозиться, однако Федор Андреевич был настойчив, а холодная ярость придала ему дополнительные силы. К счастью, треск и гул пожара заглушали звуки, и он мог рубить топором сплеча. Наконец, две толстые доски отлетели, и открылся дохнувший горячим смрадом гари сумрачный зев помещения: не разглядеть в чаду, то ли это комната, то ли уходящий в глубь здания коридор? Капитан вскочил на подоконник и спрыгнул на пол. Думать о том, что доски пола могут под его тяжестью провалиться, уже поздно. Но слава Богу, обошлось.

Кутергин сжал в руке непривычно длинное топорище и прислушался. Наверху гудело и трещало, едкий дым щипал глаза и забивал дыхание, мешал сосредоточиться: хотелось выскочить обратно и всей грудью жадно хватать свежий воздух. Хорошо, он еще догадался окатиться из ведра, а каково приходится слепому старику?

Помещение, где очутился капитан, оказалось узкой, лишенной мебели, комнатой с большим камином. Из комнаты вели две двери. Федор Андреевич заглянул в первую и обнаружил смежную непроходную каморку. Тогда он распахнул другую дверь. Перед ним открылся длинный задымленный коридор. Кутергин лег на пол, чтобы не мешал дым, и посмотрел вперед. Саженях в четырех мелькнула чья-то тень и скрылась за углом.

Капитан пригнулся и, держа наготове топор, двинулся по коридору. Сейчас в горящем доме должны находиться пять человек: он сам, слепой шейх, Мирадор и два охранника. Если, конечно, сюда не проник кто-то еще, однако вряд ли нашлись желающие лезть в огонь. Федор Андреевич осторожно выглянул из-за угла и… столкнулся нос к носу с Леброком. Естественно, ни один из них не знал, как зовут другого, но то, что в данный момент они непримиримые враги, не вызывало сомнений.

Француз успел перехватить руку русского с занесенным топором, а тот поймал запястье Леброка, сжимавшего длинный кинжал. Напряженно сопя и задыхаясь, настороженно следя за противником покрасневшими, слезящимися глазами, они закружились, как в страшном ритуальном танце смерти, попеременно прикладываясь спинами к успевшим раскалиться стенам коридора. Леброк был ниже ростом и уступал русскому в длине рук, зато превосходил его в весе и отличался более мощным сложением. Федор Андреевич чувствовал: враг понемногу одолевает его, усиливает нажим и лишает подвижности. Дать подножку или бросить француза на пол капитан не мог – слишком узким был коридор, а в случае неудачи – хоть на секунду выпустить руку противника означало неминуемую гибель.

Леброк зло ощерился, усилил нажим и, прижав русского спиной к косяку, начал выворачивать ему кисть, пытаясь отобрать топор. Капитан уже едва удерживал руку француза с кинжалом, и лишь только измазанное сажей лицо Леброка оказалось прямо перед ним, резко боднул противника лбом в переносицу. Раздался хруст, из ноздрей наемника хлынула кровь, лицо Леброка смертельно побледнело, и он рухнул как подкошенный…

В середине здания сильнее ощущался жар огня и страшно досаждал дым: он забивал дыхание и ограничивал видимость до полусажени. Жив ли еще больной старик? В таком аду и крепкому здоровому мужчине приходилось крайне нелегко. А тут еще возникла опасность оказаться погребенным в огненной могиле. Перекрытия между первым и вторым этажами начали расползаться, как гнилая ткань, уступая напору бушующего пламени и грозя рухнуть в любую секунду. Волосы на непокрытой голове капитана слегка потрескивали, от мокрой одежды шел пар, и он ощущал себя, как в раскаленной, на совесть протопленной русской печи. Расшвыривая ногами тлеющие обломки перил и куски обивки стен, Федор Андреевич лихорадочно метался в дыму, пытаясь отыскать, где парадный вход. Если доверять плану здания, который был у маркиза, именно там, в маленьком вестибюле, прятались Мирадор и оставшийся охранник. С ними должен быть и шейх, если, конечно, француз не блефует, таская за собой завернутый в плащ труп.

Почему больше не слышно голоса Мирадора? Неужели он прервал переговоры или синьор Лоренцо не выдержал и уступил ему, согласившись на все условия ради сохранения жизни Мансур-Халима? Как бы там ни было, только вперед! Выйти теперь Кутергин мог лишь через парадное – обратной дороги в дыму и огне просто не найти.

Капитан миновал очередной поворот коридора и увидел справа от себя прямоугольный холл с полуобвалившимся потолком. На поперечной балке каким-то чудом еще держался подвешенный на цепях большой фонарь с матовыми стеклами. Слева начиналась широкая лестница с почерневшими от хлопьев сажи мраморными ступенями. Рядом с ней мелькнули фигуры двух мужчин: они тянули к дверям продолговатый темный тюк.

Неожиданно грохнул выстрел и пучя щелкнула совсем рядом с Кутергиным. Он выхватил из-за пояса пистолеты и ударил по неясным в дыму фигурам сразу из обоих стволов. Одного из мужчин удалось вывести из строя – его развернуло, он навалился спиной на стену и сполз на пол. Но другой бросился на капитана с обнаженной саблей. Вот тут-то Федор Андреевич и оценил все преимущества длинного топорища. Он отбросил разряженные пистолеты, подхватил топор и едва успел закрыться от первого разящего удара клинка, нацеленного в голову. Понять, с кем он сражается, было совершенно невозможно: лицо противника покрывал слой сажи, размытой потеками пота и сделавшей его похожим на маску ярмарочного паяца. Однако «паяц» умело держал в руках оружие. Капитан едва поспевал отбиваться, а нападавший, как назло, постоянно угрожал прямыми выпадами и старался нанести укол в грудь, прекрасно понимая, что топором крайне трудно парировать такие атаки. Он уже торжествующе сверкал глазами и готовился нанизать Кутергина на клинок, но тут Федор Андреевич, наконец, поймал его саблю в щель между широким лезвием топора и крепким топорищем. Он резко рванул, выбил оружие из рук противника и треснул его обухом топора. Тот отлетел на несколько шагов и затих. Второй мужчина, грязный, залитый кровью, лежал у стены и не подавал признаков жизни.

Капитан кинулся к темному свертку, торопливо откинул капюшон плаща и приложил кончики пальцев к виску шейха. Уловив слабое биение жилки, Кутергин облегченно вздохнул: Мансур-Халим жив! Он подхватил старика на руки и удивился: шейх оказался легким, как ребенок. Неожиданно слепец выпростал из-под плаша руку и провел ею по лицу капитана. Веки его дрогнули, но глаза остались закрытыми. Он что-то прошептал. Федор Андреевич приблизил ухо к его губам и услышал:

– Ты пришел, урус!

Кутергин в два прыжка преодолел расстояние до парадного, откинул щеколду запора и ударом ноги распахнул дверь…

Жак отлетел в сторону, но сознания не потерял: на его счастье, проникший в горящий дом безумец немного промахнулся и удар топором прищелся плашмя. Как только противник схватил завернутого в плащ шейха и выскочил с ним на улицу, Жак на четвереньках подбежал к двери и снова ее запер – он не хотел, чтобы его добили, а шанс спастись из горящего дома еще не потерян.

С трудом выпрямившись (грудь сильно болела, возможно были сломаны ребра), он подошел к Мирадору. Пуля угодила тому в плечо, и рана была неопасна для жизни. Однако посланец мистера Роу потерял много крови и ослаб.

– За ним! Убей их! – прохрипел он.

– Мы проиграли. – Жак помог ему встать. – В правом крыле меньше дыма: может быть, удастся ускользнуть?

– Нельзя упустить его, – сипел Мирадор, цепляясь окровавленными пальцами за покрытые копотью стены.

– Или мы уходим, или я брошу вас тут одного, – пригрозил Жак, подбирая свою саблю.

– Уходим, – обреченно выдохнул Мирадор. – Где Леброк?!

Не ответив, Жак потащил его в коридор. Что толку искать Леброка: если он жив, то сам догадается позаботиться о себе, а если мертв, ему ничем не поможешь. А в дверь уже ломились местные моссадиери, чтобы положить к ногам дона трупы его врагов…

Услышав выстрелы в горящем здании, синьор Лоренцо насторожился и забеспокоился: что там происходит, неужели русский прорвался сквозь дым и огонь и теперь вступил в схватку с похитителями шейха? Если так, пусть Небо пошлет удачу смельчаку! Еще в детстве маркиз слышал рассказы очевидцев о беспримерном переходе русских войск под командованием Суворова через Альпы и поражался их отваге и мужеству. Сейчас он сам увидел, на что способны русские.

О, если бы он мог проникнуть взглядом сквозь стены! Карета уже стояла напротив подъезда, но кто появится на пороге, когда распахнется дверь? Пускать сейчас в дело парней старого Пепе поздно и чревато непредсказуемыми последствиями.

Дверь распахнулась, и да Эсти с восторженным криком бросился навстречу капитану, державшему на руках завернутого в плащ слепца. Лицо Федора Андреевича покрывали потеки крови и пятна жирной сажи, одежда дымилась, но держался он молодцом.

– Жив? – Маркиз открыл дверцу кареты.

– Да, – кивнул Кутергин и бережно уложнч Мансур-Халима на обитые шелком подушки сидений.

– Гони! – приказал кучеру синьор Лоренцо. –Но осторожней!

Моссадиери как коршуны бросились к дверям пылающего дома, но они оказались закрыты изнутри – неужели там еще кто-то уцелел? Трое дюжих парней принялись рубить дверь топорами. Рядом суетились пожарные больше для проформы, чем надеясь погасить не на шутку разбушевавшееся пламя. Полицейские, сбившись в кучу, взирали на происходящее с равнодушным любопытством. Когда дверь рухнула, из проема полыхнуло, и все попятились, прикрывая лица от нестерпимого жара.

– Аминь! – Пепе плюнул на камни мостовой и начал раскуривать трубку…

Лючия ждала в вестибюле – то ли подсказало сердце, то ли молва успела опередить быстрых лошадей маркиза, мигом примчавших карету к его особняку. Девушка была очень бледна, но старалась держаться бодро и даже не забыла тепло поблагодарить капитана, хотя ей никто ничего не успел рассказать. Но потом все ее внимание полностью переключилось на отца. Слуги перенесли его наверх, и почти тут же появился доктор, постоянно пользовавший семью да Эсти. Вскоре привезли молодого врача, посещавшего слепого старика в доме над обрывом. Медики закрылись в комнате больного и устроили консилиум.

Лючия, молитвенно сложив руки, ходила из угла в угот пол дверями. Слуги кололи лед и ждали распоряжений. Кутергин устало рухнул в кресло, не решаясь напомнить о себе, и только водил за девушкой глазами. Подошел маркиз и присел рядом.

– Мне кажутся излишними напыщенные слова благодарности, – помолчав, сказал он. – Вы сделали невозможное, Теодор! Мы все в неоплатном долгу перед вами.

– Титто пропал, – не отводя взгляда от Лючии, вздохнул капитан. – Шкатулка, книга и сумка с моими записями погибли в огне. Я сделал ничтожно мало!

– У меня хорошие связи при дворе, – понизил голос синьор Лоренцо. – Я лично попрошу короля написать вашему царю. Кстати, пришел ответ из Рима.

Ом подал Федору Андреевичу запечатанный сургучными печатями пакет. Кутергин небрежно вскрыл его и вынул лист бумаги с несколькими строками, выполненными каллиграфическим почерком дипломатического письмоводителя. В них сообщалось, что господину капитану следует обратиться в русскую миссию в Турине или к военному агенту в Париже. Увидев его фамилию, Федор Андреевич не смог сдержать радостной улыбки: это же его однокашник по Академии Генерального штаба! Пожалуй, лучше всего отправиться в Париж. Но…

Вышли оба врача, сохраняя на лицах торжественно-замкнутое выражение, и тут же в еще не успевшую закрыться за ними дверь тенью скользнула Лючия.

– Плох, – развел руками пожилой доктор, отвечая на немой вопросительный взгляд маркиза. – Истощен организм и сердце никудышное.

– Я старался его поддержать, – немного обиженно заметил молодой врач, подкручивая донжуанские усы. – Но в тех условиях?!

– Да, коллега. – Пожилой доктор сделал вежливый полупоклон в его сторону. – У меня нет претензий к вашему профессиональному искусству, однако мы не в силах бороться с самой природой. Конечно же, дорогой маркиз, будет сделано все возможное…

– Перестаньте, – поморщился синьор Лоренио. – Говорите прямо, его дочь в другой комнате.

– Он умирает, – шепнул пожилой доктор. – Мы постараемся его подбодрить лекарствами, однако сколько он протянет, знает только Бог.

– Я прошу вас остаться в моем доме, – обратился да Эсти к докторам. – И по очереди дежурить у постели больного.

Доктора согласились, испросив разрешения наведаться домой, чтобы взять все необходимое для ухода за стариком и предупредить семьи. Они единодушно придерживались мнения, что ухудшение состояния слепого старца может произойти только перед рассветом. Тем не менее, маркиз решил, что домой докторам лучше отправиться по очереди. Те не возражали.

Федора Андреевича почти силой заставили уйти из гостиной. Оставшийся доктор – фвмильный врач да Эсти – по настоянию маркиза осмотрел капитана, обработал многочисленные ссадины и кровоподтеки на его теле, велел принять горячую ванну а потом как следует поесть и непременно выспаться. Кутергин пошел в ванную. Доктор вымыл после осмотра руки и сообщил маркизу:

– Крепкий, удивительно крепкий мужчина. И психически, и физически.

– Ничего удивительного, – покуривай сигару откликнулся да Эсти. – Это же драгун-канитан из русского Генерального штаба. Сорвиголова!

Доктор в ответ неуверенно улыбнулся – маркиз иногда любил пошутить – и отправился перекусить в буфетную. Откуда здесь взяться русскому капитану, разве только он, как барон Мюнхгаузен, скалился с луны?

Федор Андреевич быстренько привел себя и порядок и опять устроился в том же кресле в уголке гостиной. Там он и поужинал в компании маркиза: им накрыли на ломберном столике. Лючия ужинать отказалась – она не отходила от отца. Старый шейх выпил чашку бульона, и это вселяло некоторые надежды.

Вскоре пришел Пепе. Он хриплым шепотом рассказал, что дом выгорел дотла. Даже сейчас там еще сущее пекло, и осмотреть пожарище просто невозможно. Вернулся молодой доктор и уехал домой старый. Часы хрипло пробили одиннадцать, и Кутергин поразился, как незаметно приблизилась ночь. Казалось, прошло только часа два, как все завертелось, словно в карусели, а за окнами уже темно.

Неожиданно двери комнаты, где лежал слепой шейх, распахнулись. На пороге стояла Лючия:

– Отец зовет вас.

Доктор тоже вскочил и следом за маркизом и русским хотел пройти к постели больного, но девушка мягко удержала его:

– Он хочет поговорить с близкими. Пожалуйста, останьтесь в гостиной, если понадобится, я позову вас.

Шейх лежал на кровати, выдвинутой на середину комнаты, чтобы врачи могли подходить к нему с любой стороны. Последний раз Федор Андреевич видел Великого Хранителя в палатке лагеря вольных всадников, а в горящем доме ему некогда было вглядываться в лицо старика. Теперь же он поразился произошедшей в нем перемене – оно казалось высохшим, обтянутым пергаментного цвета кожей, а незрячие глаза лихорадочно блестели. Мансур-Халим раскинул в стороны исхудавшие руки и нетерпеливо пошевелил пальцами. Лючия шепотом велела Кутергину подойти к правой руке, а сама взяла в ладони левую.

Федор Андреевич снял с шеи маленькую деревянную табличку с выжженными на ней непонятными значками и вложил ее в руку Великого Хранителя.

– Али-Реза просил передать это, – сказал он на арабском. – Твой сын в безопасности. Он в городе храмов, и его избрали одним из Хранителей знания.

Старик закрыл глаза, и по его щеке скользнула слеза. Зажав амулет в кулаке, он что-то тихо шепнул дочери, и она сняла с его шеи шнурок с такой же табличкой. Ощупью найдя руку русского, шейх отдал ему оба талисмана и положил невесомую ладонь на голову преклонившего перед ним колени Федора Андреевича.

– Я знаю все, что случилось после того, как мы расстались, – тяжело роняя слова, сказал шейх. – Ты сдержал слово мужчины и прошел за мной половину мира. Если тебе когда-нибудь выпадет подаренная Судьбой новая встреча с Али-Резой или другими Великими Хранителями, покажи им это и передай: Великий Хранитель Мансур-Халим согласен!

Кутергин не понимал, о чем он говорит, но не решался перебить или задать вопрос: вероятно, больной просто бредил. Не стоило доставлять ему лишние волнения и забирать остатки сил.

– Лоренцо! – позвал шейх. – Ты здесь?

– Да, Мансур. – Маркиз подошел и коснулся ладони слепого, лежавшей на голове русского.

– Спасибо тебе за все, – продолжил старик. – Но Лючии не следует оставаться в Италии. Пусть урус увезет ее отсюда. Я доверяю ему жизнь, честь и судьбу моей дочери!

Лючия побледнела и упала на колени. Отец притянул ее к себе и погладил по голове, как ребенка.

– Все было заранее начертано в Книге судеб, даже моя встреча с твоей матерью на невольничьем рынке. Отец не станет заставлять тебя поступать наперекор велениям сердца!

– Да. – Дочь покрыла его руку поцелуями.

Маркиз стоял в полном недоумении, понимая в происходящем не более русского. Почему капитан должен увезти его племянницу? Разве здесь, под опекой всесильных да Эсти, она не будет в безопасности? И что означают странные деревянные таблички?

Тем временем слепец взял руки Лючии и Федора Андреевича, соединил их и накрыл своими ладонями.

– Куда ты отправишься? – не отпуская рук молодых людей, спросил он капитана.

– В Санкт-Петербург, – ответил Кутергин, еще боясь поверить в свое счастье.

– Прощайте, дети мои, и будьте счастливы. Прощай, Лоренцо! Скажи своим врачам, чтобы шли домой: им больше нечего делать здесь. Я сам врач!

– Ты не прав. – Маркиз поправил подушку под головой слепца. – Европейские врачи тоже многое знают и умеют.

– Все мы пылинки перед лицом Творца, – пробормотал Шейх. – Идите, мне пора уснуть. Я сказал все!

Лючия осталась у постели отца, а синьор Лоренцо и русский вышли в гостиную. Обеспокоенный доктор выхаживал из угла в угол, а у дверей, нетерпеливо переминаясь, ждал дворецкий.

– Он уснул, – успокоил врача маркиз и повернулся к слуге. – Что такое?

– Там пришел человек. Он хочет говорить с вами и капитаном. – сообщил дворецкий.

– Француз? – быстро спросил Кутергин, чувствуя, как его вдруг охватило необъяснимое волнение.

– Неаполитанец, синьор, – ответил слуга. – Он в голубой гостиной.

Капитан бегом кинулся по коридору, распахнул двери и увидел коренастого черноволосого человека в грязной одежде, с любопытством разглядывавшего картины на стенах.

– Титто?

Неаполитанец сдержанно поклонился и обратился к вошедшему следом за русским да Эсти:

– Наш договор еще в силе, дон Лоренцо? Мне не удаюсь все, что я обещал, но, как болтали в городе, вы сами неплохо справились?

– Смотря с чем, – усмехнулся маркиз.

– Вы обещали мне помощь и деньги. – Титто поднял лежавший у его ног мешок и вытащил из него большую кожаную сумку. При виде ее Федор Андреевич не смог сдержать крик радости, но южанин вытянул из мешка кривую саблю и выставил ее перед собой. – Погодите, синьор иностранец! Я хочу услышать слово дона Лоренцо!

– Если вы принесли вещи… – начал маркиз, но махнул рукой и улыбнулся. – Даже если вы ничего не принесли, я готов выполнить свои обещания: пожар здорово помог нам.

Он подошел к секретеру, открыл ключом потайной ящичек и вынул из него конверт. Следом появился холщовый мешочек. Да Эсти раскрыл конверт и подал неаполитанцу лист плотной бумаги:

– Вот обещанный паспорт. Здесь указано новое имя и ваши приметы. Теперь вы уроженец Болоньи. А тут деньги.

Титто отдал сумку. Подумав немного, положил на стол и саблю.

– Мне она ни к чему, синьоры. Наваха привычнее. А как насчет того, чтобы побыстрее убраться из Италии?

– Я распоряжусь, – кивнул Лоренцо. – Вас доставят в Геную и посадят на корабль. Куда вы хотите отправиться?

– Чем дальше, тем лучше. – Неаполитанец раскрыл мешочек и заглянул в него. Вид золотых монет придал ему бодрости. – Хорошо бы за океан.

– Там идет война, – заметил маркиз.

– Ничего, – отмахнулся южанин. – Не пропаду.

Пока они разговаривали, Федор Андреевич завладел сумкой и с дрожью нетерпения открыл ее. Какие-то перевязанные бечевками бумаги, книги на английском и французском – все это явно чужое, хотя сама сумка именно та, с которой он выехал в степь из пограничного форта: вон царапина на крышке, случайно оставленная его шпорой.

Но что это? Не может быть! Он нащупал лаковые бока заветной шкатулки. Цело ли ее драгоценное содержимое? Даже легкая испарина выступила на лбу капитана, когда он увидел уложенные ровными столбиками резные костяные таблички. А где рукописная книга и его записи? Они оказались на самом дне. Все, теперь он с чистой совестью и спокойной душой может вернуться домой.

– Прощайте, синьоры!

Голос Титто отвлек его от разглядывания сумки и ее содержимого. Неаполитанец уже стоял у дверей, собираясь уходить.

– Можем ли мы еще что-то сделать для вас? – спросил русский.

– И так достаточно, – усмехнулся Титто – Прощайте!

Вскоре во дворе послышался стук колес отъехавшего экипажа – дон Лоренцо привык держать свое слово.

– Все в порядке? – обернулся он к капитану. – Вас заинтересовал клинок? Занятная вещичка, наверное восточной работы? Интересно, как он попал к неаполитанцу?

– Это сабля Мирта, – глухо ответил Кутергин.

– Тогда возьмите ее себе, – быстро решил маркиз. – По праву это ваш трофей! Пусть напоминает о необычайных приключениях в пустынях и горах. Что такое?

Он прислушался. Громко хлопнула дверь, раздались быстрые шаги, и вбежала Лючия. Синьор Лоренцо сразу все понял и раскрыл навстречу ей руки для объятий, но она упала на грудь Федора Андреевича, порывисто обняла его за шею и спрятала лицо у него на плече.

И тут да Эсти наконец осознал смысл слов шейха, доверившего русскому капитану жизнь, честь и судьбу девушки. Видимо, выбор отца полностью совпал с выбором, сделанным сердцем Лючии, и теперь племянница недолго задержится в гостеприимном доме дяди.

Маркиз повернулся и тихонько вышел. Не нужно мешать молодым людям. К тому же впереди множество хлопот. Надо позвать отца Франциска и посоветоваться с ним: можно ли похоронить Мансур-Халима в родовом склепе да Эсти? С одной стороны, он был восточным шейхом и магометанином, а с другой – по-европейски широко образованным человеком и как-никак членом семьи маркиза, мужем родной сестры синьора Лоренцо.

Он вошел в комнату покойного.

«Вот и верь дурацким россказням, – грустно улыбнулся да Эсти, глядя в спокойное лицо зятя, ушедшего на Небо во сне. – Здесь лежит тело человека, которого считали Великим Хранителем тайны бальзама Авиценны, способного дать бессмертие. Хранитель бессмертия сам смертен. Прощай, Мансур!..»

Утром следующего дня содержавшийся под стражей в тюремном замке Роберт Мак-Грегор, подозреваемый в шпионаже в пользу австрийской короны, получил свидание с представителем английского консула. Войдя в комнату, арестант увидел среднего роста рыжеватого мужчину в табачного цвета костюме. Его голубые глаза были похожи на две льдинки, спрятавшиеся под мохнатыми бровями от жгучего солнца Апеннин.

Приветствуя соотечественника, попавшего в затруднительное положение, гость назвал слова пароля, а когда Роберт ответил, голубые льдинки стали менее колючими.

– Запишите, – шепнул заключенный и быстро продиктовал несколько пятизначных цифр.

Представитель консула пометил их маленьким карандашиком на своей туго накрахмаленной манжете.

– Немедленно передайте это Адмиралу, – попросил Роберт. – Пусть масоны плывут вместе с рыбами.

– Он получит это с первой же почтой, – заверил посетитель. – Мы скоро вытащим вас отсюда, но проявите немного терпения. Дом, где вас арестовали, сгорел дотла, а его обитатели исчезли.

– Ищите следы. – Роберт поиграл желваками.

– Я думаю, Адмирал поймет вас правильно. – Представитель консула откланялся, еще раз напомнив, что следует набраться терпения…

Месяц спустя человек в табачного цвета костюме появился в парижском предместье Сент-Оноре. Беспечно помахивая тростью, он быстро отыскал улицу Пентьевр, поднялся на последний этаж старого дома, где располагалась нотариальная контора «Саккер и Фиш», без стука открыл дверь и очутился в сумрачном помещении из двух смежных комнат. В первой никого не было, а из второй на звук шагов посетителя выглянул полный человек с длинными поседевшими курчавыми волосами. В зубах у него торчала сигара, и пепел падал на цветастый жилет, туго обтягивающий его внушительное пузо.

– Мсье Фиш? – приподняв шляпу, оседомился клиент.

– Да, это я. – Эммануэль порылся в памяти, но лицо посетителя ему ничего не напоминало. – Чем могу вам помочь, мсье?..

– Монблан. – Тонкие губы клиента растянулись в улыбке. – Конечно, такая фамилия кажется насмешкой над моим ростом, но…

– Пустяки, – улыбнулся нотариус. – Фамилию не выбирают. Какое у вас дело, мсье Монблан, и почему иы обратились именно ко мне?

– Наследство, – вздохнул клиент, нервно вертя и пальцах ручку трости. – Видите ли, там, то есть в деле, есть некоторые нюансы. Мы можем сейчас потолковать с вами с глазу на глаз? Вы никого не ждете?

– К счастью или к несчастью, нет. – Фиш сделал приглашающий жест в сторону смежной комнаты. – Там вполне удобно.

Он повернулся и пошел к своей конторке. Клиент последовал за ним, на ходу быстро вывинчивая рукоять трости. Выхватив из нее длинный граненый клинок, он всадил его точно под левую лопатку нотариуса, ловко выдернул окровавленное лезвие и отступил на шаг. Эммануэль захрипел и рухнул на разбросанные по конторке бумаги. Дернувшись всем телом, он сгреб их толстыми ручищами, словно хотел спрятать от чужих взглядов, и затих.

Человек в табачного цвета костюме вытер клинок о жилет убитого, спрятал оружие в трость и торопливо вышел из конторы. На секунду задержавшись на лестничной площадке, он настороженно прислушался: старый дом полон жильцов и встречаться с кем-либо из них совершенно не входило в его планы. Прыгая через три ступеньки, он спустился вниз, выскочил из парадного и свернул за угол. В двух кварталах от конторы его ожидал экипаж. Усевшись в него, он толкнул кучера в спину:

– Поехали!..

Вечером этого же дня Адмиралу направили шифрованное письмо с сообщением о скоропостижной кончине нотариуса Эммануэля Фиша…

На Островах уже чувствовалось приближение осени. Мирадор отметил это, проходя через парк к дому Роу: кроны деревьев слегка пожелтели, море вновь приобрело грязно-серый оттенок, хотя солнце еще пригревало вполне по-летнему. В прихожей гостя встретил невозмутимый Дэвид и проводил в спальню хозяина. Еще на лестнице Мирадор почувствовал резкий запах лекарств и еще чего-то неуловимого, заставлявшего болезненно сжиматься сердце: в этом доме тихо ждала своего часа сама Смерть. Томас Роу лежал на подушках, пристроив поверх теплого пледа казавшиеся восковыми руки. Услышав шаги, он приподнял веки, и мутный, слезящийся глаз уставился на черную повязку, поддерживавшую раненую руку Мирадора.

– Ты здесь? – Губы Томаса едва шевелились, и французу пришлось подойти к постели и наклониться, чтобы услышать, что говорил больной.

– Да. Но я вернулся один.

Дэвид неслышно вышел и прикрыл за собой дверь, чтобы не мешать при разговоре.

– Где Роберт? – прошелестел Роу.

– В крепости, – ровным голосом ответил Мирадор, – Его обвинили в шпионаже.

Бледная улыбка появилась на лице умирающего, но тут же погасла, и он задал новый вопрос:

– Шейх?

– В могиле.

– Значит, и он не бессмертен? – Томас часто задышал, пальцы восковых рук шевельнулись, однако он сумел справиться с собой. – Ты опоздал: теперь я сам, без посторонней помощи, узнаю тайну бессмертия. И поделюсь ею с тобой… Ждать осталось недолго.

Мирадор невольно отшатнулся: наверное, старик тронулся умом. Надо заканчивать разговор и убираться отсюда.

– Здесь отчеты о моих поездках и расходах. – Он положил объемистый пакет на столик около кровати. – Остается сожалеть, что обстоятельства оказались сильнее нас.

– Да, – прохрипел Роу. – Всегда так… Ты был ранен? Ну ничего, все пройдет…

– Прощайте, сударь, – поклонился Мирадор. – Мне очень жаль!

– Погоди, – остановил его Томас. – Ты многое сделал и достоин награды. Дэвид!

Услышав шорох за спиной, Мирадор хотел обернуться, но тонкая удавка перехватила ему горло. Он выпучил глаза, нелепо взмахнул руками и упал к ногам Дэвида.

– Вот и все! – Жадно следивший за агонией Мирадора, порозовевший от волнения Роу откинулся на подушки. – Убери его отсюда. Наверное, то последнее развлечение в моей жизни.

– Не думаю, – отозвался Дэвид и лонко накинул шелковую петлю на тонкую шею старика. Рывок – Томас конвульсивно дернулся и вытянулся, по-цыплячьи свесив набок голову с выпученными глазами и высунутым посиневшим языком.

Дэвид аккуратно смотал удавку, взял пакет Мирадора под мышку и спустился в кабинет-библиотеку. Там, уютно устроившись в кресле у камина, потягивал вино из высокого хрустального бокала представительный джентльмен с легким склеротическим румянцем на щеках и седыми усами щеточкой. Он вопросительно посмотрел на слугу.

– Все закончено, сэр. – Дэвид подал ему пакет.

– Господи, прими их души с миром, – приняв пакет, набожно перекрестился джентльмен. – Подготовьте бумаги на право наследования. Вы знаете, что и как нужно сделать. И пусть подадут мою коляску.

– Да, Адмирал, – поклонился Дэвид.

Джентльмен, не торопясь, допил вино, поставил пустой стакан на каминную полку и спрятал пакет в свой портфель. Еще одна операция закончена, и вместе с ней нашел свой конец уже ненужный более тайной службе Британской короны Бартоломео делла Скала, много лет скрывавшийся под именем Томаса Роу. Пусть он под этим именем и уйдет из мира: незачем ворошить старое.

Жаль, что затея не удалась, но нужно уметь стойко переносить поражения и готовить удар в новом месте.

Скоро из крепости в Италии выпустят Грегора Мак-Люхара, более известного под именем Роберта Мак-Грегора. И надо же было послушаться старого маразматика Бартоломео и сорвать человека с места?! Кстати, пожалуй, Грегор – единственный, кто в этой истории показал себя с самой лучшей стороны. В Азию сейчас возвращать его не резон – туда скоро хлынут орды русских, а вот в Индии бывшему предводителю вольных всадников дело найдется. Возвращаться на Острова ему пока рано.

Адмирал взял портфель и направился к выходу. Дэвид все тут приведет в должный порядок, не хватало еще надзирать за этим самому главе тайной службы короны. А вот приглядеться к капитану русского Генерального штаба, репьем вцепившегося в хвост Мирта, очень даже стоит! Наверняка он человек русской разведки, а она становилась все активнее в Азии, на Балканах, на Ближнем и Среднем Востоке. Что же касается «Перламутровых рыб», то пусть они канут в прошлое вместе со смертью Бартоломео – у него был острый, циничный ум, но он теперь угас. А вот порывать с масонами не следует: они здорово помогли Мирадору! Нет, масонов тайная служба короны будет использовать еше не один раз.

Коляска уже стояла у крыльца. Адмирал покровительственно потрепал по плечу Дэвида, уселся и велел трогать. Сегодня к вечеру объявят о кончине эсквайра Томаса Роу, а завтра утром он наведается сюда еще разок: все же приглядеть кое за чем не помешает…

Резко ударил станционный колокол, лязгнули сцепы, и поезд медленно тронулся, оставляя на перроне толпу провожающих, потных носильщиков и равнодушных жандармов. Федор Андреевич поудобнее устроил на коленях объемистый дорожный саквояж и откинулся на спинку сиденья – наконец-то они покидают Францию. Впереди долгий путь: надо проехать через Пруссию, потом начнется Царство Польское, и, хотя оно считается землями российской Державы, все равно это еще не родина. Но дорогу осилит идущий.

С саквояжем он не расставался ни на секунду – в нем лежали сумка с записками полевых съемок в степи и пустыне, завернутая в кусок китайского шелка заветная шкатулка с табличками костяной карты и старинныи рукописный фолиант. Предстояла огромная работа по расшифровке и сверке записей в книге с костяными табличками карты, а потом все это нужно сопоставить с последними данными картографического отделения Генерального штаба. У окна купе, аккуратно зашитая в чехол из плотной мешковины, стояла сабля, которую некогда носил Мирт – предводитель вольных всадников.

Спасибо однокашнику по академии: он принял помог и отправил домой. Посмеиваясь в усы, Федор Андреевич вспомнил, как полезли на лоб глаза приятеля, когда он услышал о приключениях капитана, в погоне за картой перешагнувшего рубежи множества стран. Не меньшее удивление и восхищение вызвала и спутница Кутергина, которую тот теперь уже официально представлял как свою невесту маркизу Лючию да Эсти.

Отвернувшись от окна, Кутергин встретился взглядом с сидевшей рядом Лючией. нежно пожал ее руку и с грустью подумал: как жаль, что предания и легенды оказываются всего лишь красивыми сказками. Синьор Лоренцо прав: бальзама Авиценны, якобы даруюшего бессмертие, не существует. И все-таки жаль! Если бы Федор Андреевич или Лючия знали рецепт бальзама, может быть шейх Мансур-Халим остался бы жив?!

Лючия ответила на пожатие руки любимого и мысленно попросила у него прощения за ту ложь, которую она уже принесла в их семью. Впрочем, это не столько ложь, сколько великая тайна, но все же и ложь, поскольку Лючия до конца не открылась самому дорогому для нее человеку.

В саквояже, стоявшем на коленях храброго капитана, лежали две деревянные таблички и древняя рукописная книга. Таблички означали посвящение в сан Великого Хранителя знания, а в каждом из трех разделов фолианта были зашифрованы рецепты снадобий и трав для трех глиняных кувшинчиков, вместе составлявших бальзам Авиценны. Сам того не зная, избранник Лючии, стал одним из Великих Хранителей. Но в том нет ее вины.

Лючия уже выучила несколько русских слов и поклялась себе, что через год будет свободно говорить по-русски. Она станет самой верной, заботливой и преданной женой, она родит любимому Федору-Теодору, много сыновей и старшему из них, как самую великую ценность, передаст наследие деда – знаменитого восточного врача Мансур-Халима, слепого шейха. Передаст тайну бальзама Авиценны! Да, она солгала, сказав, что в таинство посвящены только мужчины, но то была ложь во спасение!

– Я люблю тебя, – шепнул Федор Андреевич.

– И я люблю тебя, – по-русски ответила Лючия. Она будет служить мужу всю свою жизнь: и как жена, и как самая преданная подданная и послушница Великого Хранителя.

Занятые собой, они не заметили, как за окном, когда проезжали пригороды Парижа, промелькнула на дороге жалкая лошаденка, уныло тянувшая дроги с простеньким гробом, – это везли на кладбище нотариуса Эммануэля Фиша. Он оказался все-таки прав, когда обещал русскому капитану еще раз встретиться с ним. Но встреча произошла совсем не так, как представлялось хитроумному юристу.

Поезд набирал ход, отсчитывая стыки рельсов мерным стуком колес.

– Я люблю тебя, – снова шепотом, хотя они были в купе одни и никто не мог их подслушать, сказал Федор Андреевич.

– И я люблю тебя, – так же тихо ответила Лючия…

Эпилог

Трудно с полной определенностью утверждать что привезенная в Санкт-Петербург капитаном Генерального штаба Федором Андреевичем Кутергиным уникальная костяная карта Азии и ее описание сыграли решающую роль в подготовке российских военных экспедиций. Однако, покончив с польскими повстанцами и практически замирив Кавказ, Российская держава начала упорно продвигаться на Восток именно с 1864 года – неотвратимо, планомерно, по историческим меркам – стремительно. Притом со знанием дела, и в этом была немалая заслуга Генерального штаба.

Когда русский батальон высаживался на косе Кизил-Су у будущего города Красноводска, его командир располагал совершенно точными сведениями о том, с каким прибрежным иомудским родом ему вести переговоры о проводниках через пески, сколько в нем кибиток, каковы симпатии и антипатии того или иного сердара или аксакала этого рода.

Он прекрасно знал также, сколько ведер воды и какого качества можно взять в том или ином колодце на всех маршрутах движения по разным караванным тропам через раскаленную пустыню, сколько верст можно пройти в сутки конным или пешим ходом, где лучше устроить дневки и привалы, а также многое другое. Нелишне добавить также, что при этом обычном русском батальоне находились квалифицированные переводчики-толмачи, а сам командир досконально изучил местные обычаи и мог объясняться по-туркменски, по-персидски и на английском, что было немаловажно в условиях непредсказуемой колониальной войны.

В 1865 году русские заняли Ташкент, служивший яблоком раздора между эмирами Бухары и ханами Коканда. Следующий удар был нанесен по Самарканду, где находилась знаменитая гробница Тамерлана, и город в 1868 году также пал.

С первого же дня появления в Азии русские ясно дали понять всем населяющим ее народам: они не намерены без особых на то причин вмешиваться в их внутреннюю жизнь, верования и исторически сложившиеся обычаи; в политическом же плане Россия станет гарантом мира и стабильности. Для среднеазиатского региона это было крайне важно: ежегодно здесь происходило до двухсот межклановых, межродовых и аламанских [[17]] войн. И так продолжалось из века в век!

Нельзя сказать, что военные действия всюду протекали легко и гладко: русские войска несли чувствительные потери от болезней, солнечных и тепловых ударов, набегов воинственных текинцев. Но именно в Азии взошла новая яркая звезда молодого русского полководца, которому было суждено навеки остаться в памяти многих народов: в 1869 году в Туркестан прибыл причисленный к Генеральному штабу штабс-ротмистр Гродненского гусарского полка Михаил Скобелев, уже успевший к тому времени закончить Академию Генерального штаба.

Бывалые офицеры-туркестанцы насмешливо называли молодых генштабистов «фазанами», прибывшими на войну за наградами. Горячий от природы, Скобелев не стерпел насмешек и обвинения в трусости, брошенного ему конногвардейцем Гершенцвейгом, и вызвал того на дуэль. Обидчик получил серьезную рану, а Михаил Дмитриевич испортил отношения с начальством. Вскоре он вновь «отличился», произведя лихую, но не санкционированную штабом разведку, и был отправлен обратно в Петербург. Там за сына принялась хлопотать мать, Ольга Николаевна, удивительно умная и красивая женщина, имевшая связи при дворе.

Как только в 1873 году начался Хивинский поход, Скобелев вновь отпросился в Туркестан. Проявляя чудеса храбрости, он принял участие во множестве боев, но судьба оставляла его до определенного времени в тени, сохраняя для более важных дел.

Настоящий успех пришел два года спустя в Кокандском походе, во время которого Скобелев под Михрамом блестяще командовал конницей и действовал с исключительной отвагой. О нем начали говорить, он стал кумиром молодежи. Император произвел Скобелева в генерал-майоры, а в начале 1877 года назначил генерал-губернатором Ферганской области.

В апреле того же года Александр Второй прервал переговоры с турками и объявил им войну, намереваясь освободить Балканы от османского ига. Преодолевая огромные пространства, Скобелев, как на крыльях летел из Ферганы к Дунаю, надеясь успеть форсировать его вместе с русскими войсками. Как впоследствии оказалось, он летел навстречу всемирной славе.

После штурма Плевны Скобелев стал народным героем, о нем ходили легенды, его дружбы искал посол Англии в Стамбуле, болгары называли в честь русского полководца улицы своих городов.

А что же Средняя Азия? Да, ее покорили, завоевали, и большинство азиатских народов вошло в состав Российской Империи отнюдь не добровольно. Бои продолжались там и после освобождения Болгарии. В январе 1880 года Михаил Дмитриевич Скобелев возглавил Ахалтекинскую экспедицию. Генерал начал наступление со всей решительностью прославленного полководца, и ключом к победе стал штурм крепости Геок-Тепе. В январе 1881 года у стен крепости было сосредоточено около пяти тысяч штыков, две тысячи сабель, более семидесяти орудий и одиннадцать ракетных станков (были тогда у русской армии уже и ракеты!).

По различным данным, крепость обороняли от двадцати пяти до сорока тысяч человек. Утром 12 января мощный взрыв подведенного под стену фугаса развалил стену, и в проломе сверкнули русские штыки. Неприятеля выбили из крепости. Казаки, во главе с самим генералом, пятнадцать верст гнали и рубили отступающих. На усеянной трупами горной дороге под копыта коня Скобелева бросилась пятилетняя девочка. Опьяненный победой и кровавым боем Ак-паша (Белый генерал, как называли неизменно подтянутого, в белом мундире, на белом скакуне Скобелева) чудом удержал коня. Он отдал ребенка супруге военного министра графине Милютиной, которая была под Геок-Тепе сестрой милосердия. Да, в то время жены высших военных чинов, не кичась дворянскими титулами и должностями своих мужей, помогали выносить раненых русских солдат с поля боя! Маленькую текинку окрестили Татьяной, и впоследствии она получила воспитание в Московском институте благородных девиц.

После геоктепинского сражения Скобелев превратил безлюдный пустырь вблизи аула Асхабад в полевой лагерь и этим заложил основание будущего большого города.

Азию всегда отличали чудеса и противоречия, совершенно непонятные просвещенным европейцам: те же защитники Геок-Тепе, в панике бежавшие в горы и пустыни, через три дня вернулись и вместе с военачальниками-сердарами поступили на русскую службу! Хивинский хан, эмир Бухары, многие другие феодалы, испробовав остроту граненого русского штыка, посчитали более удобным для себя союз с могучей Державой, нежели вражду с ней. И вскоре на тысячелетних торговых путях выросли новые города, начали строиться железные дороги, морские и речные порты. То, что скупалось раньше у дехкан за бесценок, стало продаваться по более достойным ценам.

Естественно, все это делалось не само собой. Два батальона русских саперов за довольно короткое время, не требуя всенародной поддержки и миллиардных вложений, построили Трансазиатскую железнодорожную магистраль. Они проложили рельсы через две безжалостные пустыни с сыпучими песками, меняющими русла реками и зонами катастрофических землетрясений! Да еще сделали отводы от основной магистрали в глубину гор, к самому порогу Индии! И кто знает, как повернулась бы мировая история, если бы бомба террористов не оборвала жизнь Александра Второго? Наверное, не зря так беспокоились англичане, с тревогой наблюдая за покорением русскими Туркестана?

До сей поры стоят мосты, спроектированные русскими военными инженерами и построенные русскими саперами, – ни один камень не выпал из виадуков, бегут по рельсам поезда. Вот кому мы должны поклониться до земли! Именно они помогли «завоевать» Азию!

Нельзя не вспомнить и генералов из русской администрации, которые первым и непреложным законом для колониальных чиновников ввели обязательное знание местного языка. Неприменение любых форм насилия по отношению к сложившимся здесь нравственным нормам стало вторым законом. Поклонимся же памяти генерала Кауфмана, того самого, что требовал от чиновников знания местных языков и уважения обычаев, и генерала Колпаковского, засадившего лесами алатауские предгорья и крепко умевшего держать в узде лихоимцев. Эти генералы тоже помогли «завоевать» Азию.

Помогали и многие другие. Врачи, боровшиеся с чумой и трахомой в том уже далеком от нас девятнадцатом веке. Сотрудники Закаспийского российского торгового общества, члены Императорского географического общества и Общества российского востоковедения. Да разве легко перечислить всех, чьи имена сейчас накрепко забыты и у нас, и в Азии?

А колониальная жизнь текла своим чередом. В древнем Мерве русские люди с помощью европейских фирм создали образцовое водополивное хозяйство – для передачи многообразного агротехнического опыта местному земледельческому населению. Там была современная для той поры плотина и первая в Средней Азии электростанция, которая и в наши дни дает ток.

На своих штыках русские принесли в Азию мир, уничтожение многовекового рабства, общий подъем промышленности и культуры.

А как сложилась судьба центрального героя романа? Он участвовал во многих кампаниях, вышел в отставку генерал-майором и был счастлив в семейной жизни, воспитав троих прекрасных сыновей, без колебаний выбравших в жизни дорогу отца. Его жена. Лючия, приняла православие, и все ее звали по-русски – Еленой Ивановной.

С той поры прошло много лет. Ветры войн и революций раскидали по свету потомков Кутергиных, и следы их затерялись во времени. Где теперь старинная книга, в которой зашифрован секрет бальзама Авиценны, способного даровать бессмертие и поднять умирающего со смертного одра? Сгорела в буржуйке в голодном восемнадцатом году или в страшные зимы ленинградской блокады? Продана за бесценок с лотка парижского букиниста: чего не отдашь, лишь бы накормить детей на чужбине? Или ее бережно, по листочку, раскурили бравые красноармейцы, не ведавшие, какого сокровенного знания лишают они человечество, досасывая «с поцелуями» цигарки из вонючей махры?

Но вдруг она все еще пылится на неприметной полке в углу сыроватого запасника какого-нибудь провинциального музейчика и отдавшая всю жизнь древностям старушка бережно стирает с корешка налет плесени? Где она, хранящая Великую Тайну? Кто знает?..

1

Знаменитый врач раннего средневековья (ок. 980–1037), известный европейцам под именем Авиценны.

2

Исмаилиты – мусульманская шиитская секта, возникшая в раннем средневековье.

3

В тот период Туркестаном называли территорию сонременных Туркмении, Узбекистана, Таджикистана, Киргизии и части Казахстана.

4

В 1867 году министр иностранных дел князь A.M. Горчаков стал государственным канцлером (высший чин в Российской Империи), известен как блестящий дипломат, получивший мировое признание.

5

Киргизцами (киргиз-кайсаками) в середине XIX века называли казахов. Собственно киргизов называли дикокаменными киргизами.

6

Магри6 – западная, а Левант – восточная часть Северной Африки.

7

Речь идет о восстании сипаев в Индии в 1857-1859 годах, жестоко подавленном англичанами.

8

Польское восстание было полностью подавлено в ноябре – декабре 1863 года.

9

12 июля 1864 года была учреждена серебряная медаль «За покорение Западного Кавказа», которую получили все участники военных событий на Западном Кавказе в 1859-1864 годах. В тот же день был учрежден крест «За службу на Кавказе», которым награждались военные, чиновники и священники.

10

Старый, выживший из ума человек, страдающий склерозом.

11

Германия разгромила Данию в 1864 году.

12

Война 1866 года между Пруссией и Австрией закончилась разгромом Австрии.

13

Война 1870-1871 годов между Германией и Францией закончилась поражением Франции.

14

В 1871 году Вильгельм Первый стал германским императором. Бисмарк занял пост канцлера империи.

15

В то время столица объединенного Итальянского королевства находилась в Турине.

16

В данном случе речь идёт не о воинском звании, а о должности помощника руководителя какого-либо подразделения в итальянских тайных обществах того времени.

17

Речь идет о многочисленных набегах с целью захвата рабов, заложников, скота, пастбищ, источников воды и т. п.

Content

Веденеев Василий.
Бальзам Авиценны

Пролог

Часть первая. Слепой шейх

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть вторая. «Перламутровые рыбы»

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Эпилог

1