Василий ВЕДЕНЕЕВ

ДИКОЕ ПОЛЕ

Памяти предков, защитников России, посвящаю.

В тайнах всегда есть нечто мистическое и завораживающее, но особенно притягательны тайны древних разведок, скрытые мраком веков. Возможно ли рассеять его и, приподняв завесу времени, заглянуть в прошлое? Ведь за минувшие столетия выцвели буквы рукописей, потемнели лики святых, скорбно глядящих с, икон, потускнело шитье боевых хоругвей — свидетелей славных побед русских воинов. И только в волшебных снах еще приходят ко мне из тех давних времен отважные всадники с зоркими, как у степных беркутов, глазами…

Но вглядимся в росписи соборов, осторожно перелистаем пожелтевшие страницы летописей, примерим по руке старинное оружие. Умерла ли слава наших предков?

Давайте вместе отправимся туда, где над многострадальной русской землей гуляют буйные ветры, и встанем плечом к плечу с отважными разведчиками, которые первыми проникали далеко в глубь басурманских земель. Встанем под старыми, овеянными немеркнущей славой знаменами, сжимая в руках грозное оружие. Мы увидим дальние страны и города, услышим гулкий топот лихих конных лав и сабельный звон жуткой сечи, посвист стрел и скрип весел турецких галер, стоны невольничьих рынков и гром казачьих пушек.

Пойдем же, читатель, тайны былого ждут нас…

Автор

Пролог

В середине марта 1621 года по обледенелой после недавней оттепели дороге катил санный возок. За Москвой-рекой клонилось к закату солнце, красное, как червленый славянский щит. Мороз был легок и сух. Из лошадиных ноздрей вырывались облачка пара и оседали на лохматых мордах. Пахло свежим снегом, смолой, деревом.

Князь Иван Борисович Черкасский, глава приказа Большой казны, выглянул в слюдяное окошко: проезжали Гончарную слободу. В стороне от дороги мужики ладили сруб новой избы. Взблескивали в лучах заходящего солнца острые топоры, горкой ложилась светлая золотистая щепа.

«Спешат засветло закончить, — подумал князь, откидываясь на спинку покрытого ковром сиденья — Строят ладно, в обло вяжут — углы в избе промерзать не будут. Да в этом ли дело? Строятся… Стало быть, верят, что не бывать больше лихолетью».

Иван Борисович, поправив широкий воротник шубы, спрятал в пушистый мех лицо. Прикрыл глаза, покачиваясь в такт движению возка. Сколь многое произошло в не столь давние, но такие тяжкие для родной земли годы: нашествия иноземцев, царствование Лжедмитрия, междоусобицы, мор, голод, непосильная для Державы война и, наконец, восшествие на престол Михаила Феодоровича Романова…

Возок проскочил слободу и полетел вдоль реки. Глухо простучали по бревенчатому мостику подковы коней сопровождавших князя вооруженных холопов. Впереди, на высоком берегу, показались Крутицы. Князь вздохнул: отец Авраамий, бывший келарь Троице-Сергиева монастыря, в смутное время воодушевлявший народ на борьбу с захватчиками, обосновался сейчас на Крутицком подворье. Он прислал Ивану Борисовичу грамотку, приглашая поговорить о деле весьма важном и тайном. Получив грамотку, Черкасский задумался: зачем зовет его старец, о каком тайном деле хочет вести речь? Насколько было известно Ивану Борисовичу, никто из ближних государю бояр на Крутицкое подворье сегодня не приглашен, значит, не доверяет старому боярству святой отец ни слов своих, ни дел, ни мыслей. Не может простить, что в лихую для Отчизны годину отсиживались они в дальних вотчинах…

Распахнулись тяжелые ворота, впуская приезжих. Один из холопов соскочил с седла и, открыв дверцу возка, помог князю выйти. Ступив на припорошенные снегом плиты просторного двора, Иван Борисович увидел в дальнем углу еще возок и верховых лошадей, заботливо покрытых теплыми попонами. Уже сгущались синеватые мартовские сумерки, и никак не разглядеть слабеющими глазами, чей же это возок, что за люди рядом с ним. Тощий носатый монах, прикрывая ладонью огонек масляного светильника, повел Черкасского в покои Авраамий встретил у порога. Дал поцеловать сухую, пропахшую ладаном руку, легко перекрестил князя и отступил в сторону.

— Рад, что ты приехал. А у меня гость дорогой. Качнулось пламя свечей. Из-за стола поднялся князь Дмитрий Михайлович Пожарский.

Вот чей возок на дороге, понял Иван Борисович.

Поздоровавшись с Дмитрием Михайловичем, Черкасский опустился на скамью. Напротив устроился Пожарский. Во главе стола сел Авраамий.

— Собрались великим постом, однако время вечерять. Не откажите, бояре, отведать хлеба-соли. — Он хлопнул в ладоши.

Два инока внесли блюда с капустной кулебякой, вареными судаками и солеными рыжиками. Поставили миски с овсяным киселем, кубки, стеклянные посудины с вином. Отослав прислужников, старец быстро прочел молитву, благословляя трапезу. Пожарский чуть пригубил кубок и отставил.

— По моей просьбе и по совету отца Авраамия собрались мы сегодня.

Черкасский вскинул глаза на прославленного воеводу, молча, ожидая продолжения.

— Тебе, князь, государь повелел иметь начало над всеми силами окраинных городков и засечными работами, чтобы оградить Русь от набегов.

— Это правда, — пытаясь понять, куда клонит Пожарский, степенно согласился Иван Борисович — Тяжкий урон несем от татар и турок Государь указал новые городки строить, засеки ладить, валы насыпать, людей в городках поселять, обучать их ратному делу, чтобы от степи заслониться, как щитом.

— Дай Бог! — перекрестился Авраамий. — Но и Запад забывать нельзя: там тоже на наши земли зарятся. А Державе сейчас, как больному человеку, лекарства надобны: мир, торговля и спокой народа.

Черкасский в ответ тихо рассмеялся — не простые у него сегодня сотрапезники: все ходят вокруг да около.

— Разве я против? Да как от войны убережешься?

— Да кто говорит, что ты против? — Пожарский усмехнулся. — Засечные линии — одна защита. Сильное войско — защита другая, а казаки — защита третья. Но есть и четвертая защита: надо в чужих землях верных тайных людей иметь, чтобы они о замыслах врага заранее предупреждали.

— Одна воинская сила без хитрого разума мало стоит, — поддержал старец.

Черкасский слегка откинулся назад, переводя взгляд с одного собеседника на другого. Ловко повернули! Но куда гнут?

— Есть у нас такие людишки, — устало промолвил Иван-Борисович. — Как не выть? Казаки степняков ловят, купцы разные вести несут…

— Не то говоришь, — насупился Пожарский. Неужели они с Авраамием ошиблись, неужели не захочет понять их Черкасский — не примет их сторону, не поможет? — Купец всегда впереди и позади войны идет. У него один Бог: мошна с деньгами. Ей он молится…

— Вы что же, хотите за золото верные вести из чужих земель получать? — неожиданно разозлился Иван Борисович. — Потому и позвали меня, что я Большой казной ведаю? Так я вам прямо скажу: нет денег! Оскудела казна! Латиняне и татары до подарков и звонких червонцев жадны. Где на них золота наберешься? А ведомо ли вам, что поляки, запершись в Московском кремле, из пушек жемчугом стреляли? Золотые ефимки и дукаты плющили и забивали в ружья вместо пуль. Запас свинца у них за время осады вышел, так они государеву казну разграбили. Ружные книги [1] упадок показывают. Ехал я сюда и видел: мужики в Гончарной слободе сруб новой избы ладили. Поглядел на них и сердечно порадовался: верят, думаю, что не допустим больше врага на нашу землю. Вот и считай: когда мужик построится, когда у него хозяйство в силу войдет, только тогда он казне сполна платить будет. Двух шкур с одной овцы не содрать!

Князь засопел в бороду, успокаиваясь после внезапной вспышки гнева, и глухо продолжил:

— Велик урон от иноземного нашествия: сколько добра разграблено, сколько земель заросло бурьяном! А страшный мор? Сколько от него православных без покаяния на погосты свезли? И сейчас крепости строить надо, войско содержать надо. Иноземцам, на службу государеву приглашенным, платить надо. Вот ты, князь, говорил о казаках. Им государь хлеб, ружейный припас, порох посылает. Они люди гулящие, не сеют, не жнут, только саблями машут. От них гиль да смута идет. Даром разве пенял им великий государь: не задирайтесь с татарами, не ходите на море, не громите турецких городов. Не так давно и того хуже — пожгли донские казаки султанские дворцы в Константинополе. Разбойники, право слово!

Пожарский рассмеялся:

— Сам не желая, Иван Борисович, высшую похвалу дал ты казакам. Такие храбрецы, что самого грозного турецкого султана заставили от них в его же столице прятаться!

— Э-э, — досадливо отмахнулся Черкасский. — Храбры казаки, спору нет. Зато своевольны и ненадежны.

Глаза Авраамия потемнели.

— Как можно забыть, что от Волги до Десны, от Оки до Дона лежит на русской земле Дикое поле? И не хлебом оно засеяно, а костьми людскими, не потом пахаря полито, а кровью да слезами полоняников. И нет у Руси в том Диком поле защиты крепче, чем Войско Донское! Разве не православные люди донские казаки? Или им Русь не дорога? Головами своими они платят за освобождение от полона. Живут в скудости и постоянной войне, обороняя наши рубежи от татар и турок. В деле, нами задуманном, на казаков опору должно иметь,

— Ну, как знаете, — развел руками Черкасский. — Я с казаками ряд рядить не берусь, а иноземщине деньги платить за всякое вранье я тоже не потатчик.

В палате повисла гнетущая тишина. Наконец Пожарский нарушил молчание:

— Не горячись, Иван Борисович! Не о том сегодня речь. Надобно бы нам своих людей для тайного дела сбережений Державы иметь.

— Хорошо говорить, у теплой печи сидя, — резко обернулся к нему Черкасский. — А сделать каково?

— О том день и ночь думаю, — примирительно улыбнулся Дмитрий Михайлович. — Тебе государем велено обороной рубежей ведать, а это самое место для таких людей и есть. Ближе к рубежам нужно новый монастырь построить. К примеру, у Муравского шляха. А в нем собрать молодых людей, духом и телом крепких, знающих языки чужих народов, и обучать их разным хитростям. На то и денег от казны просить не хотим. А еще сыскать здесь, в Москве, надежного человека, который питомцев того монастыря будет на Восток и на Запад отправлять, чтобы козни врага выведывали.

Пожарский одним духом осушил стоявший перед ним кубок, словно в горле у него пересохло после того, как произнес главные за сегодняшний вечер слова. Авраамий впился глазами в лицо Черкасского, ожидая ответа.

«Дело говорит, — подумал Иван Борисович. — Действительно, своих людей в чужих землях пора иметь, нечего иноземцам огульно доверять. Продадут со всеми потрохами и не поморщатся».

Горько усмехнувшись, князь поглядел на свои руки, делая вид, что любуется игрой пламени свечей в камнях дорогих перстней. Но и тянуть долго нельзя, надо отвечать. Однако что ответить, если в Москве нужного для тайного дела человека отыскать нелегко. Ближние к государю бояре к этому неспособны: больше о своих вотчинах пекутся, чем о благе Державы. Детки их и того лучше — дуралеи — «аз» от «буки» не отличают, знай гоняют голубей на крышах теремов да дворовых девок портят. Иные из бояр в черной измене замешаны: самозванцу служили, полякам помогали.

— Людей много надо, — не поднимая головы, сказал Черкасский. — А здесь, в Москве, найдем ли?

— О монастыре не тужи. — Авраамий светло улыбнулся, поняв, что глава приказа Большой казны встал на их сторону. — Настоятеля я уже подыскал.

— Это кого же? — живо заинтересовался Пожарский.

— Отца Зосиму. Муж ученый, до пострига в монашество воином был знатным. И главное, о родной земле душой радеет. Найдем и людишек, языки и обычаи иноплеменные разумеющих. Патриаршее благословение на постройку обители будет!

— Ну а я о московских делах подумал, — сказан Пожарский. — Нашел молодца, пригодного во всех отношениях: воин добрый и в грамоте силен. По-татарски, польски, гречески и латыни мыслит быстро, за словом в карман не лезет, но где нужно, смолчит. Чужие края повидал. Повадки вражеские — что тайные, что явные — ему хорошо известны.

Иван Борисович уперся кулакам» в лавку и недоверчиво хмыкнул. Поди ж ты, уж больно складно все получается, прямо как по писаному. Не успел палец протянуть, а уж всю руку заграбастали. И настоятель для монастыря есть, и патриаршее благословение, почитай, получено. И даже в Москве подходящего человека разыскали!

— Стало быть, на готовое позвали? — криво усмехнулся Черкасский, не сумев скрыть досаду.

Авраамий встал, неслышными шагами прошелся по палате, придерживая рукой большой наперсный крест. Остановился напротив Ивана Борисовича и сказал:

— Не держи обиды на сердце. О деле радеем.

— Верно, — помолчав, признал Черкасский. — Думаю, человека князя Пожарского надо определить на службу по Посольскому приказу. Тогда о всех договорах и делах иноземных знать будет, а его связь с казаками лишних разговоров не вызовет. И тайну хранить легче: чужим умам не дознаться, на что и куда деньги идут. Полагаю, подчиняться он должен мне или Дмитрию Михайловичу, а нам уже все доводить до государя. На крайность, можно открыться главе Посольского приказа… Как бы поглядеть на твоего молодца, князь?

Пожарский встал, подошел к двери, распахнул ее и негромко окликнул кого-то. Черкасский и Авраамий обернулись посмотреть, кто появится на зов воеводы. Вот он и вошел.

Иван Борисович прищурился, ревниво разглядывая питомца Пожарского. Статен, высок ростом, широкоплеч. Короткая, чуть вьющаяся русая бородка и густые усы, под которыми лукаво улыбаются румяные губы. Светлые пытливые глаза смотрят настороженно.

— Никита Авдеевич Бухвостов, — представил его Пожарский. — Московский дворянин.

— Знаешь, зачем зван? — спросил Черкасский.

— Знаю, боярин. — Голос у Никиты был густой, низкий, под стать могучему телосложению.

— Не боязно? — продолжал допытываться князь.

— Нет, боярин. Дело Державе нужное. Какая же боязнь?

— Молодец, — скупо похвалил Иван Борисович. — Людей надежных найдешь?

— Найдем! Среди стрельцов, детей боярских да городовых дворян поищем. Казаков поспрошаем, торговых гостей. — Смел, однако. Казаков не боишься?

— Чего их бояться? — улыбнулся Никита — Небось, не тати [2].

— Смотри! — Черкасский налил полный кубок и подал его Бухвостову. — Тебе с ними дело иметь, донцы — по Посольскому приказу. Пей чару! Сегодня много говорить не станем, найдется время не раз обо всем перетолковать. Теперь, думаю, Дмитрий Михайлович, будет с чем пойти завтра к государю.

В свой возок Иван Борисович усаживался ночью. Горели высоко в небесах неяркие звезды. Сырой, холодный ветер в клочья рвал пламя факелов в руках монастырских служек, норовя забраться под шубу и остудить тело. Лучше бы остудил горевшую от дум голову, помог собрать разбегающиеся мысли, привести их в порядок.

Верховые холопы горячили застоявшихся коней, бряцала сбруя, холодно взблескивало оружие. Отдохнувшие сытые лошади резко приняли с места. Взвизгнули по смерзшемуся насту полозья. За слюдяным окошком возка смутно мелькнули распахнутые створки ворот и монах в долгополом тулупе, низко кланявшийся уезжавшему боярину…

Вскоре остался позади высокий берег Москвы-реки. Проезжая через Гончарную слободу, Иван Борисович захотел посмотреть: успели мужики сладить сруб или нет? Но валил густой мокрый снег, мешавший разглядеть что-либо: так и крутит, так и метет, крупными хлопьями оседая на крышах, увеличивая сугробы на речном льду, стирая призрачную грань между темным небом и ставшей светлой от выпавшего снега землей. «Снег — это хорошо, — зябко кутаясь в шубу и предвкушая, как он вернется к себе, в тепло протопленные горницы, думал Черкасский. — Снег к урожаю! Дал бы то Господь…»

* * *

В одну из темных августовских ночей 1629 года к турецкому берегу тихо подплыли казачьи струги. Неслышными тенями проскользнули они мимо сторожевых башен Азова и вышли в море. Несколько дней пути и вот потрепанные непогодой суденышки ткнулись носами в прибрежную гальку. Ни говора, ни шума, ни звяканья оружия. Словно призраки спрыгнули на берег и растворились в темноте, подбираясь к стенам города.

Глухо стукнула тетива. Тяжелая стрела, выпущенная из длинного, туго натянутого лука, басовито прогудев, вошла в горло турка, стоявшего на верхней площадке надвратной башни. Не вскрикнув, он кулем осел на деревянный помост.

— Медед! Помогите! — испуганно заорал его напарник и тут же свалился, срубленный острой казачьей саблей.

На стены и башни уже лезли бородатые, пестро одетые люди с обнаженными клинками и пистолетами в руках.

— Мать твою!.. Гей, станишники!

— На распыл басурманов! Руби их!

— Во имя Отца… и Сына… и Святого Духа! — приговаривал огромный, до глаз заросший сивой бородищей поп в драной рясе, круша тяжелым шестопером налево и направо, разбивая турецкие головы, проламывая щиты и досадливо отмахиваясь от направленных ему в грудь пик.

— Ворота! — повелительно крикнул атаман.

Несколько донцов, рискуя сломать шеи, спрыгнули с 6ашни и, быстро изрубив стражу, распахнули створки окованных железом городских ворот. Толпа казаков с гиканьем и разбойным посвистом, вызывавшим у турок панический страх, ринулась на узкие грязные улочки, скудно освещенные выглянувшей из-за туч ущербной луной. Их товарищи забрались на стены, неся смерть пытавшимся сопротивляться силяхтярам — воинам наемного турецкого корпуса. Замелькали огни факелов, дымно занялось зарево первого пожара. Где-то высоким голосом вопил недобитый турок, призывая на помощь Аллаха, которому в эту страшную ночь было явно не до него.

На перекрестке, рядом со старой мечетью, вплотную сдвинув щиты и угрожающе выставив длинные пики, казаков встретила городская стража. Построившись в несколько рядов, турки живой стеной перегородили улочку, надеясь сдержать напор воинственных пришельцев. Повинуясь команде начальников, стража сначала медленно двинулась вперед, с каждым шагом ускоряя движение, чтобы крепче ударить по врагу, нанизать проклятых гяуров на острия пик, разорвать сталью их плоть, выбросить за городскую стену, а там довершить дело ятаганами.

— Алла! Алла! — подбадривая себя, кричали турки. — Смерть урус-шайтанам!

Но разве есть в мире сила, способная остановить казака, идущего на святое дело освобождения братьев из неволи? Нет такой силы!

— Пушку! — приказал атаман.

Казаки расступились, давая дорогу пушкарям, тянувшим фальконет. Турки теснее сомкнулись и побежали быстрее, стремительно сокращая расстояние. До них осталось полтора десятка шагов…

Бухнула выкаченная на прямую наводку пушка, сразу пробив брешь в рядах стражи. Полетели наземь разбитые щиты. Дико завыли раненые, перекрывая треск разгоравшихся пожаров и лай обезумевших собак.

Молниями сверкнули казачьи сабли. Залпом ударили ружья и пистолеты. Замертво пали первые турецкие смельчаки, не, знавшие, что каждый казак в бою стоит десятка, поскольку донец родится и умирает с острой саблей в руках. Отрубая наконечники пик, ловко разя противников через щиты, казаки врезались в турецкий строй, заставили его распасться и отступить.

— Бей, руби, в полон не бери! — гремел над улочкой бас походного атамана — Будет помнить басурманское племя казачий клинок!

В душной темноте, разорванной всполохами пламени, били, рубили, кололи, душили друг друга люди разных вер. Падали и умирали на истоптанной, скользкой от крови земле, расплачиваясь своими жизнями за свободу других! Через несколько минут жаркая схватка закончилась. Только жутко распластанные саблями тела остались на улочке у старой мечети. Всех турок порубили.

Багровое зарево поднималось над городом. В его неверном свете, под низко висящими крупными южными звездами, словно качались в дыму тонкие белые минареты. Дерзким, внезапным ударом казаки овладели городом и ринулись к невольничьему рынку, где в длинных приземистых строениях томился взятый на Руси полон.

— Православные есть? — громко кричали донцы, пробегая по темным улицам. И если слышали в ответ: «Есть, родимые, есть!» — вышибали двери, врывались в дома, сбивали с полоняников кандалы и деревянные колодки. Не слушая слов благодарности, торопили людей, ошалевших от счастья, внезапно обретенной, а казалось, навсегда уже потерянной, свободы.

— К морю беги, к челнам! Живей поворачивайся, пока турок не опомнился!

На невольничьем рынке, перебив оставшуюся стражу, тяжелым бревном вышибали двери темниц, выпускали пленных и под охраной отправляли на берег, к стругам.

— Поторапливайся! — командовал атаман, поспевавший появиться везде, где только случалась в нем нужда, будь то жестокая сеча с турками или никак не желавшие поддаваться двери тюрьмы. — Потом добычу разглядывать станем. Выводи православных из города.

На площадь невольничьего рынка Савелий Мокрый не попал — замешкался, когда бился с городской стражей, отмахиваясь клинком от наседавших на него турок. Пока их порубал, пока кинулся догонять своих, пока понял, что свернул в темноте не на ту улочку — заплутал в басурманском городе. Темень кругом, где-то истошно кричали, трещало в огне дерево, дым щипал глаза. Неподалеку стреляли. Куда бежать? Наверное, надо на шум драки подаваться? Опять кругом неудача, даже здесь, если от своих умудрился отстать.

Удачливым Мокрый себя не считал — что всем Бог дал, то и ему. Не раз ходил он под Азов и другие турецкие городки, рубился в степи с татарами, чтобы полон освободить да добыть себе зипун. Но когда наступало время дуванить хабар — делить взятую в набеге добычу, — доставалось Савелию всякое совершенно ненужное барахло — шелк, бархат или бабья накидка, вышитая жемчугами. Зачем это бобылю, перекати-полю? И спускал он добро без всякой жалости, чтобы вскоре вновь прибиться к ватаге и уйти в лихой набег: там веселее, там огонь пожаров и жестокая сеча, там дышишь полной грудью, и жизнь кажется мимолетной, как тонкий посвист каленой стрелы.

Правда, хранил Савелий одну заветную вещицу, не считая, конечно, коня и сабли, — без них какой же он казак? Много раз просили продать или обменять мотавшуюся в ухе у Мокрого золотую серьгу со вставкой из кусочка исфаганской бирюзы, но он не соглашался: берег как память о набеге на персидский караван. Хотя, бывало, жгла ему та серьга душу непреходящей болью.

Случилось это несколько лет назад. Пристал Мокрый к крепкой ватаге отчаянных удальцов. Ватага сбилась невелика, чтобы доля добычи на каждого оказалась больше. Зато любой казак — сорвиголова. Ушли верхами в поле, выследили караван и налетели с гиком и посвистом, на скаку без промаха стреляя из ружей. Савелий направил скакуна в середину каравана: там обычно товары получше и народец побогаче. Но неожиданно нарвался на выстрел: так и ожгло пулей щеку! Чуть правее взял бы басурман — и больше никогда казаку не ходить в набег.

Молодой чернобородый перс откинул бесполезный пистолет и быстро выдернул из ножен кривой клинок, хищно блеснувший на жарком степном солнце. Да не так прост был и казак. Зазвенела сталь, высекая синеватые искры, и лег перс на выжженную зноем землю, задрав навстречу небу окровавленную бороду.

Вскрикнул тут кто-то, жалобна и тонко, словно раненая птаха. Оглянулся Мокрый и похолодел. Молодая басурманская девка, сидевшая на повозке, запустила себе под левую грудь длинный узкий кинжал. Кинулся он к ней, хотел спасти: ведь не по-божески это, если человек, да еще баба, пусть даже басурманской веры, жизни себя лишает. Пусть и не крещеная, но не простит Господь такой грех! Но не успел, упала она под копыта его коня рядом с тем персом — как знать, мужем, братом, женихом?

Спешился Савелий и снял с нее на память золотую серьгу с камушком бирюзы. Больше ничего не захотел он взять из добычи, оговорив себе право оставить только эту серьгу. И дал казак после этого случая клятву Пресвятой Богородице, что за нечаянно погубленную им жизнь не жалея себя, вызволит из неволи столько душ христианских, сколько сможет. И будет соблюдать клятву, пока не сложит буйную голову.

Мокрый свернул в очередной проулок и неожиданно наткнулся на трех турок. Щедро раздавая тумаки, они выгоняли из дома женщин, до глаз закутанных в широкие шали. Женщины визжали цеплялись за узлы, а мужчины сердились и бряцали оружием.

— Я аюха! Сюда! — не разглядев в темноте, кто перед ним, окликнул казака один из басурман. Но тут же понял, что ошибся, и метнул в Мокрого короткое копье.

Савелий ловко увернулся, и наконечник копья чиркнул по обожженной солнцем стене. Поудобнее перехватив саблю, он пожалел, что засунутые за пояс пистолеты уже разряжены, и смело двинулся на противников.

— У-у, шайтан! Язык сана! Горе тебе! — закричал турок, замахиваясь клинком, но рухнул с разрубленной головой. Попусту грозить казаку не стоило. Савелий словам предпочитал дело и чувствовал саблю как продолжение собственной руки.

Два других турка, видя скорую гибель товарища, быстро отскочили и принялись кружить, пугая Мокрого ложными выпадами и при этом опасаясь повернуться хоть на миг к нему спиной. Решив не затягивать схватку, Савелий неожиданно прыгнул вперед и наотмашь полоснул одного из турок саблей, но тот смело отбил удар. Казак волчком крутанулся на месте и успел воткнуть клинок в грудь второго османа, хотевшего срубить его сзади. Женщины побросали узлы и с воплями разбежались.

Оставшийся в живых турок начал пятиться, но вдруг ринулся на Савелия: в одной руке он сжимал кривую саблю, в другой — длинный ятаган. Это Мокрому не понравилось, басурман, видать, обезумел от ярости и решил любой ценой утянуть за собой казака в ад. Ну, поглядим, кто ловчее?

Бешено вращая перед собой клинком, чтобы не дать противнику возможности сделать выпад, Савелий стал потихоньку отступать, поддразнивая турка. Улучив момент, казак метнулся в сторону и, оказавшись сбоку от ринувшегося вперед османа, концом сабли рассек его голую шею. Сделав два-три неверных шага на подгибающихся ногах, тот залился темной кровью и упал вниз лицом.

Услышав сзади шорох, Мокрый быстро обернулся: какие еще бесы притаились здесь? На пороге дома, скудно освещенного отблесками пожара, стоял мальчонка в длинной рубахе обритая головенка с торчащими ушами, тонкая шейка, худенький, что твоя тростинка.

— А-а, — облегченно вздохнул казак — Нок бурда апын! Нет тут твоей матери. Туда, туда беги! — Он махнут рукой в темноту.

Мальчишка расширившимися глазами поглядел на порубанных турок и, выставив, как слепой, перед собой руки, шагнул к Мокрому

— Я верил, ждал, Бога молил! Не оставляй меня! — крикнул он, упав на колени.

— Святые угодники! — пробормотал ошарашенный Савелий — Никак русский?

— Русский, русский, — заплакал мальчик — Не оставляй!

— Ну-ну, — Мокрый неумело погладил его по голове, — не бойся! Звать как? Имя свое помнишь ли?

— Тимоша, — хлюпнул носом малец.

— Давай, Тимоха, ноги в руки брать — Савелий кинул саблю в ножны — Басурманы вот-вот подмогу приведут. Кончай реветь, бежим к морю.

— Не могу, — мальчик сел на землю.

В темноте что-то тонко звякнуло. Казак опустил глаза и вздрогнул — от ноги мальца тянулась цепочка, убегая за порог дома. У щиколотки тонкую ногу до кровавой язвы растер браслет кандалов.

— Матерь Божья! Что с дитями нашими делают! — И Мокрый сплеча рубанул по цепочке саблей. Но сталь со звоном отскочила от кованых звеньев.

— Там, в доме, надо, — сморщился от боли Тимоша.

Подхватив саблю убитого турка, Савелий кинулся в дом. Разбрасывая ногами валявшиеся на земляном полу вещи, отыскал столб и начал с остервенением рубить его. Наконец, вбитая в толстое бревно, кованая скоба поддалась и выскочила. С улицы, сквозь треск пожаров и шум пальбы, донеслось несколько пушечных выстрелов. Раздались крики турок:

— Алла! Алла!

— Скорее, — сунув цепь в руки мальчика, поторопил Мокрый. — Держи, чтобы по ногам не била. Айда за мной!

— Погоди, — попросил Тимошка.

— Чего ещё? — недовольно обернулся казак, с тревогой прислушиваясь к звукам боя. — Надо поторапливаться, не то могут и аркан на шею набросить.

— Помоги, — мальчик поднял большой узел.

В конце улицы грохнул выстрел, завизжали турки. Мелькнули огни факелов. Мокрый подхватил сильной рукой Тимошку, взвалил на плечо узел и со всех ног кинулся в спасительную темноту.

На следующий год, в мае, на праздник Фалалея-огуречника, когда мужики да бабы сажают рассаду в прогретую ласковым весенним солнцем землю, к монастырской обители у Муравского шляха прискакал небольшой конный отряд. Жилистый казак с золотой серьгой в правом ухе требовательно постучал в ворота:

— Эй, чернецы! Отворяй!

На стук открылось маленькое оконце, и глухой бас спросил:

— Кого Господь послал?

— К настоятелю отцу Зосиме от атамана Войска Донского. Отворяй!

— Скор больно, обождешь, — ворчливо ответил обладатель глухого баса. — Сейчас пошлю про вас сказать. Сам-то кто будешь?

— Савелий Мокрый с поручением от атамана, — гордо подбоченился казак.

— Жди. — Оконце захлопнулось.

Савелий махнул рукой, приказывая спешиться. Казаки слезли с седел, завели лошадей в тень монастырской стены, окруженной глубоким рвом: в тенечке не так доставало комарье.

Снова стукнула задвижка оконца, и внимательные глаза осмотрели приезжих. Вскоре тяжелые створки ворот со скрипом поползли в сторону, оставив узкий проход. Ведя коней в поводу, казаки по одному вошли в монастырь, и ворота за ними немедленно захлопнулись.

У крыльца церквушки их поджидал игумен, отец Зосима. Невысокий, худенький, в простой рясе и порыжелой скуфейке. Передав лошадей коноводу, казаки сняли шапки и поклонились: сначала церкви, потом настоятелю, поглядывая при этом на стоявших за его спиной дюжих монахов, больше похожих на разбойников, для потехи надевших рясы.

— По здорову ли дошли? Спокойно ли в поле, детушки? — Игумен благословил гостей.

— Слава Богу! — нестройным хором ответили казаки.

Савелий важно сообщил:

— Велено нам атаманом передать тебе, отче, грамотку. — Он подал игумену завернутый в чистую тряпицу небольшой свиток пергамента. — А еще привезли мы тебе отрока.

Казаки расступились и подтолкнули вперед парнишку — худенького, светловолосого, синеглазого. Зосима молча оглядел его и повернулся к Мокрому, ожидая дальнейших объяснений.

— Взят был в полон татарами и продан туркам, — сказал Савелий. — Выручил я его из неволи при набеге.

— Богоугодное дело, — перекрестился игумен.

— Несколько лет прожил малец у басурман, язык их и обычаи знает. Хотел я его заместо сына оставить, но велел атаман к тебе отвезти, чтобы опять сиротой не остался.

— Как звать тебя? — Зосима положил руку на голову мальчика.

— Тимоша… Тимофей Головин.

— Вот и славно, — ласково улыбнулся Зосима. — Казак?

Мальчик насупился и кивнул. Старец быстро ощупал шею, плечи и грудь Тимоши легкими, но точными движениями опытного лекаря, отыскивая скрытую болезнь или неправильность сложения. Убедившись, что все в порядке, он удовлетворенно улыбнулся и спросил:

— Скажи-ка, как вежливый турок приветствует другого?

— Аллаха эманет олсун! Да хранит вас Аллах! — на восточный манер поклонился мальчик.

— Аллах иншини рает гетерсин! Да поможет и тебе Аллах в деле твоем, — ответил игумен, спрятав в бороде довольную улыбку. — И по-татарски знаешь?

— Да, отче. Год прожил я у татар, пока не продали меня туркам.

— Не принимал ли ты веры басурманской? — продолжал допытываться Зосима.

— Нет, отче.

— Родители твои живы? — погладил мальчика по голове игумен.

— Отца татары срубали, а где мать — не знаю. Полонили нас вместе, а продали порознь.

— Спаси ее Господь, — перекрестился старец. — Русской грамоте обучен?

— Нет, отче.

— И то ладно, — вздохнул Зосима и обернулся к Савелию: — Оставлю отрока при монастыре. Так и передай атаману.

— Тогда прими и пожитки. — Мокрый взял у стоявшего рядом казака большой узел и развернул его.

Изумленному взору игумена предстал и турецкий шлем с тонкой золотой чеканкой, несколько толстых книг в кожаных переплетах, сабля в богато украшенных серебром бархатных ножнах. Зосима быстро нагнулся, взял одну из книг, раскрыл.

— Арабская. Откуда?

— Это добро взято самим мальцом при набеге. Он, по обычаю, его в общий кошт отдал, но круг приговорил добычу ему оставить, — объяснил Савелий.

— Похвальная добыча, — ласково поглаживая переплет книги, одобрил игумен. — Предстоит отроку, судя по добыче его, отменно владеть и саблей и словом. Быть тебе, Тимофей Головин, послушником в нашей обители. Отдохнете с дороги, казаки?

— Благодарим, отче. Но нам велено возвращаться, не мешкая.

Казаки поочередно обняли Тимошку и стали подходить под благословение игумена. Последним приблизился к нему Савелий. Наклонившись, чтобы поцеловать руку старца, он негромко сказал:

— Отче! Не вырастет ли малец книжником? Казак он отроду, степь его звать станет.

— Езжай с Богом! — тихо ответил Зосима. — Казак из него выйдет добрый.

Стоя рядом с игуменом, Тимоша полными слез глазами проводил выезжавших с монастырского двора казаков. Вот за воротами скрылся и его спаситель, Савелий Мокрый. Прощальный взмах руки, качнулась в ухе золотая серьга, сверкнув под лучами солнца исфаганской бирюзой, словно вобравшей в себя кусочек яркого голубого неба…

— Не тужи, приведет Господь, встретитесь. — Игумен обнял мальчика за плечи и увлек за собой. — У нас некогда скучать. Грамоте учиться будешь, говорить с тобой по-турецки и по-татарски начну, станем книги арабские читать.

— Зачем? — вытерев подолом рубахи мокрое лицо, удивился Тимоша.

— А ты умеешь править жеребцом в сече только ногами? Умеешь рубить лозу, вязкую глину и тонкую струю воды? Можешь ли биться на саблях двумя руками сразу?

— Нет, отче, — прошептал мальчик.

— Как же с ордой воевать, не умея держать в руках оружие? Нельзя. А если придется письмена турецкие или татарские разбирать или надо будет своим весть подать? То-то! С врагом на его языке говорить способнее. Как татарина в поле ловить, не зная, какому богу и когда он молится, как вооружается и как в поход собирается, какие над ним начальные люди есть?

— Дадут мне коня? — шмыгнул носом Тимоша.

— Коня? Дадут и коня, и саблей владеть научишься. А еще мы научим тебя травы разные собирать и лечить болезни и раны, голоса птиц различать и подражать им, в степи или в лесу прятаться, чтобы враг, рядом прошел, но не заметил. Под водой плавать научим, на кулачках биться, обороняться против пешего и конного. Потом эта премудрость дается. Сдюжишь?

— Сдюжу, отче! — упрямо наклонил лобастую голову мальчик.

— Если ослабнет дух твой, подумай о тех, кого поганые в полон ведут и продают на рынках, как скот… А вот и наставник твой, чернец Родион.

Игумен подвел мальчика к стоявшим у ворот монахам и показал на чернявого широкоплечего инока. Темные глаза Родиона цепко оглядели Тимошу, и огромная ладонь легла парнишке на плечо.

— Вставать будешь с рассветом, — перекрестив нового послушника, сказал Зосима. — Где спать и работать, Родион укажет. Холопов обитель не имеет: придется и косить, и огороды копать, и коней обиходить. Устав наш строг, непослушания не терпим. Наставника почитай, чего он велит, исполняй без сомнений. Худого здесь тебя никто делать не заставит. И помни: Господь не зря дал человеку два глаза, два уха и только один язык. Иди с Богом!

Подобрав полы широкой рясы, Родион легко зашагал по двору. Следом, стараясь не отстать, засеменил Тимоша. Проводив их взглядом, игумен обернулся к ожидавшим его распоряжений монахам:

— Фёдор!

Высокий монах сделал шаг вперед и поклонился.

— Возьмешь трёх старших отроков, — приказал Зосима, — заводных лошадей, хлеб и оружие. В ночь поскачете на Москву. За грамоткой придешь ко мне в келью. Тебе, Сильвестр, сегодня ночной стражей ведать.

Рыжеватый инок с перебитым носом и завязанной тряпицей рукой тихо ответил:

— Надобно, отче, малую станицу в поле выслать — табун беречь. Неспокойно в степи.

Игумен согласно кивнул: по весне просыхает степь и, как волки, сбиваясь в стаи, идут татары в набег. Что ж, вышлем станицу. Хоть не велик с виду монастырь, народу в нем как в муравейнике. И каждый чернец — опытный воин.

Отдав приказания, Зосима отправился к себе в келью разобрать вести, присланные атаманом.

«Ладного отрока привезли, — думал он, пересекая монастырский двор, — но сгодится ли Тимоша для дела тайной охраны рубежей? Время покажет».

Игумен остановился и поглядел, как играет в небе степной ястреб. Высоко под легкие облака взлетает он, далеко ему видно все, что творится в бескрайней степи. Вот бы так научить питомцев монастыря, да не дал Господь человеку крыльев.

Ничего, и так их здесь многому научат — на коне скакать, владеть любым оружием, находить дорогу по солнцу и звездам, тачать сапоги, шить конскую сбрую, коней лечить и обиходить, травы разные знать. Тех, кто покажет в нелегком учении толк и прилежание, оставят для большей учебы: читать Коран, знать закон басурманский, составлять тайные грамотки. Научатся питомцы вести хитрые разговоры, где лестью и посулами, а где угрозами выведывать тайны врага, прикидываться купцами, калеками, наводить на тело страшные язвы, напускать бельма на глаза и снимать их в мановение ока, менять обличье так, что и родная мать не признает. Особо одаренным открывают еще и вывезенное в давние времена из далекой страны Чин искусство владения двумя мечами. Далека эта страна, ох как далека, но вывезли оттуда сведущие люди древнюю боевую премудрость и сумели сберечь. И только ли эту тайну хранят крепкие стены монастыря?

Хотя какой монастырь? Крепость на окраинном рубеже, в которой монахи-воины не столько Богу, сколько делу Державы служат. Не зря на стенах стоят укрытые от чужого глаза длинноствольные пушки. Есть в монастыре искусные пушкари и сильный отряд легкой конницы. И живут здесь не столько по уставу монастырскому, сколько по укладу воинского лагеря, укрепившегося вблизи опасного неприятеля.

Да, крепость! И прибавляется в ней народу год от года. Много надо Державе людей, знающих тайное дело. Одни отроки, обученные монахами-воинами, будут ловить татарина в поле, выходить в степь дальней сторожей, быстрее ветра лететь на горячих скакунах, бросать аркан, рубиться саблей, словом и огнем заставлять пленного развязать язык. Другие же…

Другие пойдут в стан врага, станут неотличимы от него. Любое отличие — лютая смерть! А люди Востока изощренны в пытках. Питомцам Зосимы нужно многое знать и уметь, чтобы выжить, дойти, передать тайную грамоту нужному человеку, не погубив его. И вернуться обратно с важными вестями. Трудное и опасное дело: сколько придется качаться в седле, на волнах, лазать по горам, брести по пустыне. И всегда настороже, не выдав себя ни словом, ни жестом, ни взглядом среди недругов. Приходится молиться чужим богам, говорить на чужом языке, постоянно, даже во сне, быть настороже, опасаясь разоблачения. Но есть и третьи! Те, кому предстоит провести среди врагов долгие годы, а может быть, и всю жизнь. Таких пока мало, но им особое внимание и забота: как жить Державе без надежных глаз и ушей, если грозят со всех сторон войной?

Кровавой клятвой на верность тайному делу сбережения Руси вяжет питомцев отец Зосима — клятвой, обязывающей не щадить живота своего ради Державы, ради освобождения православных. Все, прошедшие искус тайных наук, узнают друг друга в опасности по особому знаку и, как единоутробные братья, помогут друг другу в тяжелую минуту…

Еще раз поглядев в небо, настоятель вздохнул и начал медленно подниматься по ступеням высокого крыльца. Неожиданно от стены отделилась тёмная фигура. Игумен спросил:

— Ты, Трифон?

— Я, отче. Прикажешь ли к ночи готовить пытошную?

— Словили, стало быть, в степи басурмана?

— Словили, отче.

Зосима поджал бледные губы и задумался: страшное дело не только самому пытать, но даже глядеть на пытку. Долго потом будет щекотать ноздри запах горелого человеческого мяса. Не ожесточатся ли сердца отроков?

Но если татарин не захочет говорить по-хорошему, как тогда? Самое верное средство развязать степняку язык, когда дыба и жаровня с углями наготове. Нет, пожалуй, надо питомцам пройти и через это испытание: знать будут, что их еще худшее ждет — пуще научатся беречься.

— Готовь. Сам со старшими отроками стану чинить расспрос. Вели Сильвестру ещё стражу усилить. В степи земля подсохла, а коли в двух днях пути от нас татарина в поле ловят, всяко может быть… — вздохнул Зосима.

Глава 1

Хорошо в Москве ранним весенним утром 1640 года — теплынь, город словно умыт ночным дождичком. Над рекой курится легкий парок, играет рыба в омутах: плеснет по воде широким хвостом и снова уйдет в глубину, оставив на поверхности расходящиеся круги. Недолго гулять ей, жировать — проснутся рыбаки, выйдут на берег, разберут сети и отправятся на челнах ловить рыбку: окуней, судака, стерлядь с осетром. Но особенно вкусна налимья, «мневая» уха — просто царская пища. Поэтому рыбачья слобода и зовется Мневники.

Да только не сразу попадет ушица на государев стол: сначала ее попробует ключник под присмотром бдительного дворецкого, потом дворецкий на глазах стольника, а тот опробует на глазах кравчего. А уж кравчий понесет на стол государю и, перед его светлыми очами, пригубит.

Потихоньку просыпается простой люд в посадах. Чу, скрипнула калитка. Статная молодица, покачивая пышными бедрами, поплыла по тропке к реке, неся на плече коромысло. Нагнулась, рукой воду тронула, попробовала — сладкая, холодная… И засмеялась счастливо от яркого солнечного утра, весны, молодости своей. Зачерпнула в легкие липовые ведерки водицы и — обратно, в избу, растапливать печь, ставить хлеба, кормить мужа-работника.

Бом-м-м, бом-м-м, бом-м-м…Басовито поплыл над проснувшейся рекой звук колокола Ивана Великого. И тут же, дождавшись своего часа, не сдерживая радостного нетерпения, малиново отозвались ему колокола Покрова, что на Рву, прозванного в народе храмом Василия Блаженного. Напевным баритоном вывели свои мелодии кремлевские соборы, словно соблюдая приличествующую им державную строгость. Откликнулись у Иверской, и пошел гулять колокольный перезвон по Китай-городу, а потом и в слободских церквах. Заутреня!

Просыпается город, названный третьим Римом, а четвертому, говорят, уже не бывать!

Сменяются караулы усталых стрельцов; перекрестившись, вздувают горны искусные московские кузнецы; садятся к гончарным кругам горшечники; надевают кожаные фартуки оружейники; готовясь открыть лавки и лабазы, звенят ключами богатые купцы изаморские торговые гости.

Славен город Москва! Белой кипенью цветут по весне сады, пряча в душистой тени высокие, дивно изукрашенные боярские терема и каменные палаты. Высоко поднялись золотые купола церквей, опоясанные хитрым узорчатым каменным кружевом. А посреди города — Кремль! Стройные башни, зубчатые стены темно-красного кирпича, а между зубцами торчат пушечные жерла, готовые рявкнуть из медного горла на врага.

В кремлевских теремах тоже, наверное, проснулись. Пробудились ото сна государь и государыня его. Боярыни, взятые «наверх» для услужения в царских покоях, помогут ей встать и одеться, расскажут, как спали детки.

Просыпаются и тюрьмы московские. На большом тюремном дворе восемь изб: опальная, барышкина, заводная, холопья, сибирка, разбойная, татарка и женская. Каждая изба стоит за своим тыном, и в каждой свои порядки. Есть и другие тюрьмы: при монастырях и в крепостных башнях, при Разбойном, Земском и Стрелецком приказах.

Просыпаются в боярских теремах и домах городовых дворян, поднимаются дьяки и подьячие, воинские люди и огородники, конюхи и нищая братия, пекари и медовары, кабатчики и ярыги — голь перекатная. Кого только нету на большой Москве…

Никита Авдеевич Бухвостов пробудился в дурном расположении духа: которую ночь подряд его мучил один и тот же навязчивый кошмар. Виделся зеленый луг и сам он, Никита, сидящий на белой кобыле. А прямо у нее перед мордой бесами скакали и корчили мерзкие рожи скоморохив шутовских колпаках с бубенцами.

И надо же, упрямо повторяется одно и то же, словно порчу напустили. Хочет он во сне ухватить скоморохов, а они не даются, проходят, будто туман, между пальцами и вновь начинают свои бесовские пляски, издевательски звеня бубенцами. К чему бы это? Лошадь, кажется, ко лжи? Помнится, кобыла была хорошая, гладкая, белая, как молоко. Стало быть, ложь окажется складной? Но кто солжет и в чем?

Горько усмехнувшись, Бухвостов перевернулся на бок: чего гадать, и так кругом ложь да обман! С тех пор как был он поставлен во главе тайного дела охраны державных рубежей, сколько и сколькие ему лгали? И скольким он солгал не моргнув глазом? Да только ли солгал? Молодым был два десятка лет назад, когда согласился взвалить это тяжкое бремя на свои плечи, не знал, каково оно дается — обманом, клятвопреступлениями, хитрыми заговорами, ядом, тайными гонцами, смрадом пыточных, бессонными ночами. Теперь ни за какие коврижки не согласился бы, да уж поздно назад оглобли поворачивать. Кому отдать и доверить то, что выпестовал, построил, укрепил? В чьи руки передать тайные связи, тянущиеся, как нити, на Юг и Запад, Север и Восток?

Никита Авдеевич поднялся с постели, небрежно перекрестился на тускло горевшую под образами лампаду и подошел к оконцу спальни. Посмотрел на раскинувшийся около его палат густой сад, в этот ранний час покрытый пеленой легкой предутренней дымки. За деревьями угадывался крепкий тын, а за ним — приземистые строения: там у него своя тюрьма, своя пыточная, свой палач, верные люди, готовые отвезти тайную грамоту хоть за тридевять земель и вернуться с ответом.

Ладно, страшен сон, да милостив Бог, решил Бухвостов. Но мысли о привидевшихся ему скоморохах и белой кобыле оказалось прогнать не так-то просто: сон мучил, душа томилась предчувствием грядущей беды.

Да икак ее не ждать, если уже три года — с тех пор, как казаки взяли у турок Азов, — нет покоя душе. Поклонились донцы Азовом государю, как некогда поклонился грозному царю Сибирью атаман Ермак. Но только протяни руку за Азовом, как зашевелится за морем страшный зверь. Турция. И тогда неминуема война!

Пока удается отговариваться тем, что казаки, мол, сами по себе: Войско Донское самостоятельно решает, с кем ему воевать, а с кем жить в мире, и, не спросясь Москвы, захватило крепость. Но долго ли будешь рассказывать туркам сказку про мочало? Крымская орда вот она, рядом, за Диким полем. А хан крымский полностью под рукой султана турецкого. Поднимутся татары — и запылают русские города, поведут людей в полон, чтобы продать на невольничьих рынках, сделав навек рабами. И османы в стороне не останутся: может начаться нашествие похуже Батыева!

На Западе поляки сабли точат: недавняя война с ними окончилась для России неудачно. Правда, себя отстояли, но и потеряли многое. Мир сейчас, как воздух нужен, чтобы Державе в силу войти.

Никита Авдеевич накинул кафтан и вышел в горницу. Там уже вертелся горбатый шут Антипа, для потехи наряженный в иноземное платье, с большой деревянной саблей на боку.

— Здравствуй, хозяин. — Шут скорчил плутовскую рожу, невольно напомнив Бухвостову о кошмарном сне. — Как почивалось?

— На стол собрали? — вместо ответа мрачно поинтересовался Никита Авдеевич. — Романовна моя спит еще? А Любаша?

— И хозяйка твоя, и племянница на теплых перинах нежатся, — сообщил шут. И, понизив голос, добавил: — Вчерашний день опять о женихах гадали, припозднились. Прикажешь разбудить? Я мигом.

— Не надо, — отмахнулся Никита. — Пусть умыться подадут, да вели возок заложить. На торг поеду.

— На торг? — Горбун округлил глаза и радостно хлопнул в ладоши. — Возьми меня с собой.

— Возьму, — вяло согласился Бухвостов, не желая затевать спор с прилипчивым, как смола, Антипой. Парень проверенный и не глупый, иначе не держали бы его в доме. Помехой не будет.

Умывшись, Никита Авдеевич сел завтракать и подумал, к чему бы это гадали на женихов: торопятся, что ли, девку замуж отдать? Год назад, после смерти жениной сестры, они взяли в дом сироту Любашу: кто же ей будет опорой и защитой, если не ближняя родня. Девица пригожая, на выданье. Глядишь, отыщется для нее добрый человек, а уж дядюшка на приданое не поскупится. Да и сама сирота деревеньку имеет. Опять же веселее стало в доме, все кажется, что они с Романовной моложе годами — сыновья-то разъехались на государеву службу — скучно.

Откушав, Бухвостов позвал дюжего холопа и спустился во двор к возку. Антипа уже нетерпеливо пританцовывал около лошадей. Разрешив ему сесть рядом с кучером, Никита Авдеевич забрался в возок и велел трогать. Распахнулись мощные, похожие на крепостные ворота усадьбы, окруженной крепким и высоким забором. Возок выкатил на улицу.

Торг раскинулся неподалеку от стен Кремля. Бухвостов поглядел на пестрое скопление людей, сновавших между рядами лавок и лотков. В глазах рябило от множества товаров, а по ушам резануло шумом — купцы громко расхваливали товар, покупатели отчаянно торговались, стараясь сбить цену. Где-то тревожно ржали лошади, а из ближнего кабака доносилось пьяное нестройное пение мужских голосов.

«Наверное, стрельцы гуляют», — подумал Никита Авдеевич и приказал кучеру остановиться.

— Дальше пешком пойду, — вылезая из возка, ворчливо сказал он и прикрикнул на шута и холопа: — Не отставайте! Чтобы под рукой были!

Важно расправив бороду, Никита Авдеевич пошел между рядов, прислушиваясь и приглядываясь, щупая товар и прицениваясь: смекалистый человек может узнать на торжище много полезного. Вот, к примеру, почему иноземные товары начали дорожать день ото дня? Значит, привезти товар война мешает, либо возмущение какое в той стране, или правитель запретил вывозить. А почему запретил: сам готовится воевать или большую выгоду хочет получить? А то вдруг купцы из какой-то страны разом засобирались домой, начинают товары скорее сбывать с рук или перепоручать верным людям. Что там у них приключилось? Купец, он мошне молится, вести быстро получает. И Никите Авдеевичу о всех иноземных происшествиях надо знать точно, из первых рук. Нет, на торжище только пешком ходить, все примечая и в оба уха слушая.

В рыбном ряду два молодца подняли за жабры осетра: на вытянутых вверх руках держат, а хвост на земле лежит. Хорош!

— Купи, добрый человек.

— Не надо, — отказался Бухвостов и направился дальше, поглядывая на окуньков, нежную стерлядь, тупорылых сомов.

Вот и суконный ряд. Никита Авдеевич зашел в лавку, приценился к серебристой заморской парче. Но ничего не купил, пошел в другую лавку, из нее — в третью. Наконец выбрал кусок бархата, отсчитал деньги. Холоп шустро отнес покупку к возку.

И снова важно шествовал по торжищу дьяк Посольского приказа Никита Бухвостов. В ряду оружейников, и бронников он придирчиво осмотрел звонкие сабли, потом попробовал примерить калантарь — безрукавный, со стальными пластинами доспех. Куда там! На богатырскую его фигуру специально броннику заказывать надо бы. Повертел тонкой работы корду — однолезвийный, слегка искривленный легкий клинок. Но от покупок отказался и распрощался с оружейниками, обещав наведаться еще. Выйдя из лавки, Бухвостов незаметно поманил пальцем Антипу и тихо спросил:

— Поглядел?

— Никто за нами не тащится, хозяин.

— Ладно, — зорко осмотревшись по сторонам, Никита Авдеевич не заметил ничего подозрительного. Решил: — Еще немного походим.

Торг дело такое: не только многое можно узнать, но и многого лишиться. Ладно бы кошелька, который утянут ловкие воришки, а то в толчее нож под лопатку запустят и скроются в толпе. Еще хуже, если выслеживают, куда Бухвостов направился, к кому заходил и сколько там пробыл.

Человека, к которому шел сегодня Никита Авдеевич, он берег как зеницу ока. Даже тени подозрения не должно на него упасть! Не один год потратил дьяк, чтобы найти его и завязать тесную дружбу. Естественно, за помощь в тайных делах приходилось платить золотом, но человек того стоил.

Покружив по рядам, дьяк еще раз внимательно огляделся и направился к лавке перса Аббаса. Холопу приказал остаться у крыльца, а сам, опираясь на плечо горбуна, вошел в душный сумрак увешанной коврами лавки.

— О, какой гость! — выкатился ему навстречу маленький толстый Аббас ар-Рави. — Твое посещение — счастье для меня!

— Ладно, — неласково буркнул Никита Авдеевич. — Показывай товар.

Купец прижал короткопалую руку к сердцу.

— Все самое лучшее для дорогого гостя! — приказал он слугам.

Мгновенно появились китайские шелка, фряжские сукна, английский бархат, хорасанские ковры.

— Здорова ли супруга моего драгоценного гостя? — снизу вверх заглядывая в лицо Бухвостова, почти пропел перс. — Здоровы ли его сыновья и прекрасная племянница?

— Здоровы, — кольнул его глазами Никита.

Что-то больно говорлив и сладок сегодня Аббас. Чует сердце, не к добру. Но спрашивать его здесь ни о чем нельзя, нужно терпеливо ждать. Ох, кто бы только знал, сколько приходится терпеть ради тайного дела!

— Здоровы, — повторил дьяк. — Девку замуж пора отдавать… Эти шелка, пожалуй, возьму. И голубого бархата кусок. А нет ли у тебя, Аббас, такой парчи, чтобы золотом и серебром на ней были вытканы цветы и диковинные птицы? И еще, — Бухвостов понизил голос, — поторговаться за жемчуг хочу…

— О! — Купец поднял вверх крашенные хной ладони, выражая восхищение вкусом и желаниями гостя. — Прошу, прошу…

С поклоном он распахнул дверь во внутренние покои, убранные в восточном стиле.

— Присмотри тут, — приказал Антипе дьяк и, войдя вслед за купцом, плотно притворил за собой дверь.

Теперь можно и о деле поговорить. За дверью горбун караулит, а у крыльца сторожит верный холоп. Аббас тоже чужих в лавке не держит, но все равно беречься от вражьих глаз и ушей надо…

Купец поставил перед гостем низенький столик и предложил присесть на покрытую ковром лавку. Устроившись напротив, Аббас достал широкий темный платок и встряхнул его, готовясь продать жемчуг. Бухвостов усмехнулся в пышные усы: хитер перс, ни в чем промашки не даст. Восточные купцы никогда прямо не говорят о цене жемчуга, а ведут торг на пальцах, покрыв их платком. Каждый сустав каждого пальца означает определенные свойства жемчуга и его цену, которая зависит от округлости, величины, оттенка и породности жемчужин. Если кто и застанет их здесь наедине, чудом сумев проскользнуть мимо верных слуг, то увидит лишь купца и покупателя, ожесточенно отстаивающих свою цену, ощупывая пальцы друг друга и тихо переговариваясь. Да, хитер А6-бас! Но иначе не доверял бы ему дьяк, не ценил бы столь, высоко его скрытность и умение вести тайные дела.

У маленького толстого перса огромная разветвленная сеть верных людей во многих странах. Через него они служат делу сохранения Руси. И благодаря стараниям Бухвостова служат верно уже не первый год. Потому и берег дьяк Аббаса, как зеницу ока.

Впрочем, неплохо было бы действительно купить жемчуг, но не крупный гурмыжский, а мелкий речной, прозываемый скатень. Уж больно он лучистый, ясный, переливчатый, словно вобрал в себя красоту северного сияния. И всегда радует глаз, приносит утешение сердцу.

Дьяк легко коснулся под платком руки Аббаса, ощупью отыскав сустав нужного пальца. Купец кивнул:

— Дам, обязательно дам, — и в ответ нажал на палец Никиты, указывая цену.

Но Бухвостов решил не ждать, пока перс, свято соблюдая восточные обычаи, пройдет одну за другой все стадии торга: иджабу — предложение, кабуля — согласие, акд — договор. Не до того.

— Что привез, какие вести? — тихо спросил дьяк. Даже здесь он не желал рисковать: среди преданных слуг тоже могут оказаться купленные на чужое золото. Если сам Никита покупал слуг интересующих его людей, то почему этого не может Делать кто-то другой? Нет, береженого и Бог бережет!

— Плохие вести, — прошелестел перс и горестно причмокнул пухлыми губами.

— Говори, говори, — поторопил Бухвостов, чувствуя, как под сердцем у него тонко заныло. Неужто сон в руку?

— Пока слово не сказано, оно узник того, кто собирался его освободить, — грустно усмехнулся Аббас. — А когда оно произнесено, его узником становится сказавший. Знаешь, я редко сожалел о том, что молчал, но зато часто раскаивался после того, как открывал рот.

«Ах, персидская лисица. Вечно крутит хвостом и осторожничает, — раздраженно подумал Никита Авдеевич, — даже со мной».

— Не хватает и тысячи друзей, но даже одного врага слишком много, — ответил он купцу восточной пословицей. — А враг твоего врага — друг! Разве мы не друзья, Аббас? Турки — враги и твоему народу, и моему. Они всем грозят войной. То, что вы единоверцы, в Магомета верите, вас с ними не примиряет. Говори!

— Э-э… Кто сможет примирить суннитов и шиитов? [3] — опустил глаза купец. — Обернись и погляди — христиане тоже разделились на католиков и православных, каждый только себя считает истинно верующим, а других — еретиками. Разве не так?

— Оставим это попам и муллам. Что в Царьграде? — сердито засопел дьяк.

— Султана беспокоит захват казаками Азова, — боязливо округлил черные глаза перс и, встревожено оглянувшись на дверь, добавил: — Там говорят, что теперь Москва получила свободный выход к теплым морям, а это значит, все теперь в ее воле.

«Да, радоваться туркам нечему, — мысленно согласился с ним Бухвостов. — Потерять сильную крепость, замком запиравшую устье Дона, а вместе с ней один из самых больших невольничьих рынков для басурман болезненно. Из Азова они нам постоянно грозили, держали в крепости арсенал для Крымской орды, снаряжали ее в набеги, не давали русским выйти в море. Еще бы им теперь не тревожиться, когда наши корабли могут вырваться на простор. Да только где эти корабли? Их еще построить надо».

— Твои люди что говорят, о чем султан Мурад думает?

— О чем может думать султан? — криво усмехнулся перс. — О войне.

Сердце у Никиты Авдеевича сжалось и еще сильнее заныло, отдавая болью в левом плече и под лопаткой. Война! С трудом выговаривая слова враз онемевшими губами, он встревожено спросил:

— На нас пойдет? Когда?..

— Сейчас Мурад занят другой войной, — немного успокоил Аббас. — Ему не дает покоя Багдад! А Константинополь смотрит на Москву и выжидает, возьмет ваш царь Азов под свою руку или нет?

— Понятно, — протянул Бухвостов.

Боль несколько утихла и начала отпускать, но он знал, что она просто притаилась подколодной змеей и будет терпеливо ждать своего часа. Пока все, что сказал купец, не великая новость. А вот как дальше будут развиваться события в турецкой столице?

Перс почти лег жирной грудью на столик и приблизил губы к уху дьяка.

— Недовольны султаном, — жарко зашептал он, еще больше выпучив глаза. — Его мать, старая султанша, недовольна, крутую похлебку варит. Мусульмане недовольны войной с единоверцами, хотят войны с гяурами. Говорят на улицах: хватит проливать свою кровь, пора пустить чужую. Трон Мурада шатается.

Вот это действительно новость! Недаром старая восточная мудрость гласит: даже огромный караван верблюдов зависит от одного идущего впереди осла. Смена султана — потрясение мира!

Старая султанша-мать, валиде, — большая сила. И коль скоро вместе с ней проявляют недовольство сановники, наживающиеся на войне и угнетении славян, надо ждать серьезных событий. И не только ждать, а готовиться к ним загодя.

— Заговор плетут против Руси. Переговоры с Крымом только для отвода глаз, — щекотал ухо Никите Авдеевичу шепот Аббаса. — Орда хитра, но во всем слушается турок. Как те скажут, так и будет. Мечтают взять русских в клещи: татары и турки ударят с юга, а поляки — с запада!

— Откуда знаешь?.. Точно ли? — отшатнулся пораженный Бухвостов.

Снова шевельнулась предательская боль в груди и похолодели руки: хотят всю Русь превратить в Дикое поле, засеять его костьми и полить кровью, сделать пустыней, а людей — в рабство? Ну, злыдни…

— Не сомневайся, — обиженно поджал губы перс, поглаживая ладонями длинную бороду — Мои люди верные, много лет я с ними веду дела, и еще ни разу они не обманули.

«Положим, раньше не обманывали, а теперь могут и вокруг пальца обвести, — подумал дьяк. — Не зря привиделась во сне гладкая да белая кобыла. Вот и выплыла складная ложь. Но нет в ней вины Аббаса: он за что купил, за то и продал. Не используют ли его, чтобы нас заранее взбудоражить? Но тогда получается, что кому-то известно истинное лицо перса? М-да, голову от думок сломаешь».

Скомкав темный платок, Никита Авдеевич вытер им покрывшийся холодной испариной лоб:

— Вести твои тяжкие!

— Прости, что расстроил тебя, — купец встал и, порывшись в сундуке, достал кожаный кошель.

Расстелив на стоянке шаль, он высыпая на неё жемчуг и прицокнул языком, словно сожалея, что придется расставаться с такой красотой. Бухвостов вынул кошелек, но перс замахал руками:

— Что ты, не нужно! Какие деньги, какие счеты между нами? Это подарок от меня твоей жене и племяннице. Бери, бери!

— Спасибо, — поблагодарил дьяк. — Я к тебе еще наведаюсь — на следующей неделе. Жди.

— Всегда рад такому высокородному гостю! — громко сказал Аббас, открывая дверь в лавку. — Всегда рад! Какая честь для моего скромного дома!..

К своему возку Бухвостов возвращался, не глядя по сторонам, не обращая внимания на товары и не слыша гомона широко раскинувшегося шумного торга. Голова пылала от дум, не шло из ума сказанное хитрым персом. Неужели опять на долгие годы затянется дело с выходом к теплым морям? А ведь земля там исконно наша, захваченная турками да татарами в лихое для страны время. Сейчас, казалось бы, вот он, Азов, опять в руке государя, но нет пока сил у Державы крепко сжать десницу. Особенно если начнется новая разорительная война.

Никита Авдеевич нахмурился. В его ли слабых силах не дать войне разгореться, тем более сразу и на юге и на западе? Поляки, конечно, очертя голову в драку не полезут: будут ждать, пока турки себя не проявят. Пошумят паны, похорохорятся, побряцают саблями, показывая воинственность, но… будут ждать! А если с юга ударят, то и они не замедлят.

Усевшись в возок, Никита Авдеевич велел ехать домой. Дорогой решил немедленно проверить то, что поведал ему в задней комнате своей лавки хитрый перс. Пусть надежные и верные люди узнают, так ли обстоят дела в Константинополе и в Польше, как говорит Аббас. Сегодня же поскачет гонец на полдень, на юг, к есаулу Войска Донского Федору Паршину.

У него везде свои люди есть, о них даже и Никите Авдеевичу неизвестно. Вот пусть они и постараются, похлопочут, а он и сам тоже попробует узнать, что за похлебку заварили турки и латиняне, желая заставить Русь расхлебывать кровавое варево

В набег на Дон Крымская орда ходила через Гнилые воды — Сиваш, потом держала путь на Черный колодец, Овечьи воды, Конские воды: от колодца к колодцу тянулась в степи сакма — страшный след татарской конницы, несущей огонь пожаров, смерть и разорение, ужас полона и бесчестия.

На Русь и Слободскую Украину [4] орда шла по Муравскому шляху — древнему пути из Крыма в глубь русских земель, тянувшемуся по гребню водораздела Днепра и Дона. Возвращаясь из набега, по этому же шляху гнали полон.

Лишь только сойдет снег, отшумят веселые ручьи и чуть подсохнет степь, выходили в сторожевые станицы казаки. Опытные сакмогоны — следопыты, умевшие читать следы, не слезая с седла, — тревожно вглядывались в землю, отыскивая отпечатки копыт быстрых татарских лошадей. И если находили, разжигали дымные костры, поднимая казачье войско, чтобы не допустить орду на Русь…

Горе разведчику в Диком поле — краю вечных войн и набегов, если он пренебрегает законами войны: постоянно таиться, не разжигать ночью огня, разводить бездымный костер только днем, никогда не снимать оружия, дневать и ночевать в разных местах, выставлять сторожу, запутывать след и мгновенно исчезать. Забыл об этом — и тут же жестокая, неотвратимая расплата. Тонко свистнет выпущенная из тугого лука степняка стрела и оборвет жизнь казака. Или захлестнет шею петля аркана, сплетенного из конского волоса, вырвет из седла, и, гикнув, пустит татарин коня галопом, волоча по земле взятого в полон.

Или заманят басурманы в хитрую ловушку, внезапно навалятся и вырежут станицу, а потом только вороны станут кружить над местом скоротечной кровавой сечи да прошумит печально под ветром ковыль над погубленными казачьими головами. Высунется из норки пугливый суслик, встанет столбиком поглядеть по сторонам, свистнет со страху — и опять в норку.

Нет мира в Диком поле — краю вечных войн и набегов.

Дневали в неглубокой сухой балке. Варился кулеш на маленьком костре, тревожно фыркали кони. Аким Тетеря, помешивая деревянной ложкой в котле, балагурил:

— Хлеб в пути плечей не оттянет, а ежели голодный, то и архиерей уворует.

— Бабы каменные в степи, говорят, тыщи лет стоят, — задумчиво глядя на бездымные языки пламени, протянул Гурьян Нечаев. — Пропасть мне, если вру, но слыхал я, что под этими бабами клады зарыты.

— Клад не каждому дается, — немедленно откликнулся Аким, поглядывая на лежавших вокруг костра казаков — Нечистая сила зарытое золото охраняет. Чтобы взять его, нужно знать заговоры. Бывает, клад на голову прячут или на несколько мертвых голов. Тогда надо загубить столько же душ, иначе богатства не видать как своих ушей. Между пальцев протечет. А еще бывают клады на счастливого…

— Это как? — заинтересовался Гурьян.

— Ну, выходит тебе такое счастье в образе кошки, курицы или собаки, — охотно начал объяснять Тетеря. — Тут не зевай, беги за ней. Когда она остановится, бей ее, не мешкая, чем попало и кричи: «Рассыпься!» Где она развалится, на том месте и копай.

Слушая его, Тимофей устало прикрыл глаза, отдыхая после долгого пути в седле. Этой весной сравнялось ему двадцать лет, и мог ли он усидеть за стенами монастыря, когда прозрачный воздух полон ароматами проснувшейся после стужи земли, а ветер доносит запах гари далеких костров? Поднимешься на колокольню и видишь, как до самого неба раскинулась привольная равнина, покрытая изумрудным ковром трав с яркими пятнами цветов. Скачи во весь опор в любую сторону, и нигде нет — ни конца, ни края. Конь застоялся, привычна и легка в руке острая сабля, а главное — без тебя может уйти в степь сторожевая станица — ловить в Диком поле басурмана, чтобы узнать, не пошла ли орда в новый набег.

Отец Зосима к просьбе питомца отпустить его в степь отнесся неодобрительно:

— Не для сторожевых засад столько лет учили тебя. Стоявший перед строгим игуменом рослый, широкоплечий

Тимофей виновато потупился: прав отче. Но каково целыми днями читать арабские книги, если степь зовет.

Зосима молчал, беззвучно шевелил сухими бледными губами, словно творил молитву Богородице, прося ее спасти и сохранить уходивших в поле. Потом сказал:

— Последний раз отпускаю тебя. Понимаю, что кровь молодая играет. Но срок тебе в поле гулять десять дней. Иди с Богом!

Обрадованный Тимофей поцеловал руку настоятеля, выскочил из кельи и бегом кинулся седлать вороного жеребца.

— Кулеш готов, — отвлек его от раздумий Аким.

Ели молча, по очереди черпая ложками из котла. Высоко в чистом, ярко-голубом небе стояло начинавшее изрядно припекать солнце. Слегка парило. Временами набегал прохладный ветерок, будто вобравший в себя сырость еще лежавшего в глубоких балках снега. Поев, Головин полез на курган сменить охранявших дневку казаков. Следом заторопился Аким. Каждый в сторожевой станице знал свое место. Никому не нужно напоминать о деле. Остальные задремали, прикрыв шапками лица. Бессонные ночи выматывали, да и холодно еще ночами, никак не согреешься без огня, а развести костер нельзя.

Тимоха и Аким залегли в густой траве на вершине кургана рядом с древней каменной бабой, безучастно смотревшей вдаль, повернув плоское лицо на полуденную сторону — туда, откуда может прийти орда.

Четвертый день казаки рыскали, по степи, но сакмы не нашли. Атаман сторожевой станицы Иван Рваный недоумевал: неужели случилось чудо, и татары не пошли этой весной в набег? Бывало, шайки степняков-людоловов выходили на страшную охоту раньше, чем сойдет весь снег в Диком поле. Везли с собой запас корма для коней на неделю-другую. А вокруг потом уж все зазеленеет. Никогда еще они так не задерживались. И сакму трудно не увидеть: татары идут в набег, имея не меньше трех заводных лошадей на каждого всадника. В крайнем случае, по две заводных и одну под седлом. Если в поход собралась хотя бы сотня всадников, то три-четыре сотни коней основательно потопчут степную траву. Но сакмы не было!

«Еще пару дней побуду со станицей, а потом надо возвращаться, — думал Головин, зорко посматривая по сторонам. — Зосима разрешил отсутствовать не больше десяти дней. Наверное, на то есть причины. Но кто знает какие? Наставник не поощрял любопытства. Может, близится время, когда понадобится то, чему меня учили? Только где и как это будет?

— Не заснул? — шепотом спросил Аким и толкнул Тимофея в бок. — Или сморило после кулеша?

Головин хотел отшутиться, но застыл, напряженно всматриваясь в зеленое море колыхавшейся под ветром высокой травы. Чуть в стороне от кургана мелькнуло среди зелени что-то темное. И сразу пропало. Может быть, зверь проскочил? У зверя свои тропы и ловы, но он всегда стороной обойдет людей, учуяв запахи лошадей и железа. Или птица пролетела, касаясь крылом земли? Да нет, вроде не пролетала. Зайцы, суслики и другая звериная мелочь тем более привыкли таиться, чтобы не стать легкой добычей беркута, лисицы или волка. И разве разглядеть на таком расстоянии маленького зверька?

Ага, снова мелькнуло: коричнево-серое, мохнатое, быстро двигающееся. Еще мелькнуло, еще… Да это же ордынцы в вывернутых мехом наружу полушубках!

— Татары! — сдавленно вскрикнул Тимофей.

— Где? — встрепенулся Аким, приподнимаясь на локте, и сразу увидел басурман: остроконечные бараньи шапки, закинутые за спину длинные луки. Размеренно бегут низкорослые, невероятно выносливые лошади. Разведка орды?

Татары ехали спокойно, растянувшись цепочкой след в след друг другу. Под первым шла игривая караковая кобыла с длинной гривой. Всадник, осаживая ее, сердите дергал поводья и, оборачиваясь, что-то говорил остальным, показывая вперед рукой. Последний татарин вел заводных лошадей.

— Сами в руки лезут. — Глаза у Акима загорелись, и он начал потихоньку отползать назад. — Смотри за ними, а я станицу подниму.

Кубарем скатившись вниз по склону, он исчез в балке, но вскоре появился вновь, уже вместе с Рваным. Быстро взобравшись на вершину кургана, Иван осторожно выглянул из-за глубоко вросшей в землю каменной бабы.

— Там, — показал ему на татар Тимофей.

— Вижу, — буркнул атаман. — Надо внезапно ударить и хоть одного взять живым. Справа зайдем. Дальше по левую руку балка будет. Айда!

Казаки уже приготовились к бою. Гурьян подвел атаману коня. Прыгнув в седло, Иван взял в руки длинный лук.

— Татар десяток, а нас на два меньше. Первого сам стрелой возьму, второго бьет Гурьян, сзади будет Аким. И чтобы ни один не ушел!.. Остальные с Тимохой заходят справа. Из ружей не стрелять! Может, рядом другие… — недоговорив, он пустил коня наметом. На скаку выдернул из колчана две длинные стрелы. Одну положил на тетиву, а другую зажал в зубах.

Казаки развернули лошадей и вымахнули к подножию кургана, обтекая его с обеих сторон, чтобы окружить басурман.

Страха Головин не испытывал — брать в поле степняка стало для него привычным делом, — но и проявлять безрассудную удаль его давно отучили, настойчиво прививая расчетливое хладнокровие опытного бойца. Он знал: ни атаман, ни Гурьян не промахнутся. Значит, сразу два врага упадут под копыта своих коней. Сзади выпустит стрелу Аким и перехватит заводных лошадей. С уцелевшими татарами, может, придется и сабли скрестить, прежде чем удастся набросить кому-нибудь из них на шею аркан. Или сразу ловить басурмана, выволакивая его из схватки? Пожалуй…

Увидев перед собой казака с натянутым луком в руках, татары опешили. Атаман спустил тетиву, и караковая кобыла понеслась по степи с пустым седлом. Стрела Гурьяна сбила наземь второго татарина, а Аким успел заскочить разведчикам в тыл и расправился с коноводом, перехватив заводных лошадей. Степняки быстро оправились от неожиданности — в донцов полетели ответные стрелы. Оставшиеся в живых татары решили прорваться к своим любой ценой, прежде чем их возьмут в сабли.

Тимофей уже высмотрел средних лет татарина в кояре — кожаном панцире, надетом под вывороченный мехом наружу бараний полушубок. Зло ощерившись, степняк выпустил несколько стрел, потом бросил лук и схватился за рукоять кривой сабли. Обнажить ее он не успел. Головин раскрутил длинный аркан, и петля захлестнула плечи ордынца. Резко развернув жеребца, Тимофей выдернул степняка из седла и поволок подальше от начавшейся рубки. Сзади звенели сабли, тревожно ржали лошади, яростно кричали люди, пластая друг друга клинками.

Проскакав десятка два саженей, Тимофей оглянулся. Все было уже кончено: казаки ловили разбегавшихся татарских коней…

После вновь сошлись в балочке, где еще слабо тлели угли костра, на котором совсем недавно варился кулеш. Постелили на землю кафтан и бережно уложили на него Гурьяна — ордынская стрела насквозь пронзила казака под правым плечом, но удалось отломить наконечник и осторожно вытянуть древко. Из раны пульсирующими толчками тонкой струйкой выкатывалась кровь, все шире расплываясь темно-багровым пятном по холсту рубахи. От боли Гурьян до синевы прикусил губу.

Пленный татарин, обезоруженный и связанный, жарко блестя раскосыми глазами, с ненавистью смотрел на русских. По его телу часто пробегала мелкая дрожь, словно от озноба.

— Замерз, что ли? — обернулся к нему Рваный. — Ничо, щас согреем. Вздуйте огонь… Аким, давай наверх!

Тетеря полез на курган — охранять станицу. Головин умело перевязал раненого чистым куском полотна. Гурьян слабо застонал и притих. На лбу его выступила испарина. В стороне, вытянувшись на охапке жесткой травы, лежал Гаврила Щукин, порубанный в схватке. Ему уже никто не мог помочь.

— Дорого ты нам достался, — остановившись перед пленным, устало сказал Иван. — Одна христианская душа уже в рай пошла, а другая — вот-вот догонять отправится Может, и тебя срубать?

Припухшие веки татарина чуть дрогнули, и внимательно наблюдавший за ним Тимофей понял: пленник знает русский язык. Но будет ли он говорить?

— Удавить его, да и бросить в степи, — предложил один из казаков. — Нехай валяется, пока лисы не растащат и вороны не расклюют!

Татарин заерзал, натягивая путы на руках и сердито шипя сквозь стиснутые зубы: как мусульманин, он страшился смерти без погребения.

— Ты храбрый воин и можешь получить достойную смерть, — разгадав замысел атамана, по-татарски сказал Головин. — Сколько всадников вышло в набег? Где сейчас орда?

— У-у, шайтан! — яростно рванувшись, заорал степняк. — Убей, чего ждешь?

— Убить успеем, — мрачно заметил Рваный. Он вытащил из ружья шомпол и положил его в огонь костра. — Не хочешь по-хорошему? Железо заставит!

— Аллах велик и милосерден! — забормотал татарин, — Моя рука не знала устали, карая неверных. В книге судеб все записано, я все равно буду среди гурий в раю!

— Даже раньше, чем ты думаешь, — заметил Тимофей. Он нагнулся над пленным, распахнул его полушубок и рванул за шнурок, поддерживающий штаны. Бросил степняка лицом вниз и спустил с него узкие кожаные шаровары, обнажив посиневшие ягодицы.

— Сейчас воткнем тебе раскаленный шомпол так, чтобы он сзади достал до поганого языка! А потом привяжем к лошади и отпустим ее в степь.

— Кончать пора, — вытащив шомпол из костра, хмуро сказал Рваный. — Воронье уже слетается на падаль, как бы орда не заметила.

— Нет! — истошно завопил пленник, судорожно извиваясь всем телом. — Нет!

Один из казаков сел ему на плечи, другой прижал ноги. Атаман слегка коснулся раскаленным концом шомпола вздрагивавших ягодиц татарина.

— О-у! — дико завыл тот, захлебываясь криком. — Нет, нет!

— Говори, говори! — орал ему в ухо Тимофей — Сколько всадников?

— Три сотни, — разом обмякнув, простонал степняк. — Они близко, очень близко.

— Куда идете? — продолжал допытываться Головин. — Ну? Где орда?

— Не знаю… У-у, шайтан! — Татарин стал кусать землю. — Мурзы Джембойлукской орды не говорят простому воину, куда лежит путь коней. Вели на Русь!

— Где орда? — Рваный вновь слегка прижег татарина.

— Ай, ай! — взвизгнул пленный. — Сначала мы пошли… Другие ждать будут… Хан Гирей в Крыму сидит…

Осыпая комья земли, в балку скатился Тетеря. Лицо его было бледным как полотно.

— Татары!

— Близко? — Атаман уперся в него тяжелым взглядом.

— Идут, идут! — злобно засмеялся степняк. — Месть!

— Заткнись, — пнул его сапогом Тимофей. — Будет каркать.

— Полумесяцем раскинулись, — вытирая мокрое лицо шапкой, сообщил Аким. — Широко захватывают, видать, воронье заметили. Уже курган обтекают.

— Уходим, — быстро принял решение Иван. Пленного подняли, бросили поперек седла, стянули ему руки и ноги под брюхом лошади. Привязали к коню тело погибшего Гаврилы Щукина и бережно усадили Гурьяна. Тимофей поднял его саблю. Через минуту маленький отряд, держа в центре раненого и пленного, на рысях вымахал из балки. Поднявшись на стременах, Головин посмотрел вперед и понял: опоздали! Степь словно ожила и задрожала от топота копыт вражеской конницы. Смертельной петлей татары захлестнули курган и балку, в которой допрашивали пленного. Тут и там мелькали мохнатые шапки, доносилось ржание лошадей.

Нет, хитрые и коварные степняки, искушенные в деле набегов и схваток, не станут принимать боя даже с кучкой казаков — зачем, если русским просто некуда деваться? Сейчас закружится страшная карусель всадников, полетят меткие стрелы, падут наземь кони, а там наступит черед арканов: сыромятные и сплетенные из конского волоса петли затянутся на руках, на горле, скользнут к ногам…

— Заводных вперед! — прокричал атаман. — Ружья готовь!

Казаки погнали перед собой заводных лошадей, посвистом и гиком заставляя их все ускорять и ускорять бег. Использовать против врага его же излюбленный прием — пробить чужой строй заводными, лошадьми? Пожалуй, сейчас это единственная надежда вырваться из западни. А там как Бог даст, лишь бы кони вынесли!

Татары пустили стрелы, бухнуло несколько выстрелов. Летевшие впереди кони кувырнулись, но остальные уже успели ударить по степнякам, заставив их смешаться. Казаки дали жидкий залп из ружей и врубились в татарский строй. Тимофей, держа сабли в обеих руках, чертом вертелся в седле, отражая и нанося удары. Прорваться, во что бы то ни стало прорваться! Надо подать весть о набеге и доставить пленного. Наверняка он сказал далеко не все, что знает.

Отбив занесенную над головой саблю татарина в лисьей шапке, Головин быстро ткнул его клинком в живот и, резко развернувшись, успел достать еще одного, рубанув поперек лица. Некогда смотреть, что с ними стало, — уже налетели другие, грозя раскроить череп острой сталью.

Два молодых наездника начали наседать на Тимофея, крикнув остальным, чтоб не мешали им расправиться с русским. Горяча коней и дерзко смеясь, они вертели саблями, готовясь, рубанув сплеча, развалить казака до седла.

Сильно сжав коленями бока жеребца, Головин направил его прямо на врагов, стремясь проскочить между ними, но в последний момент неожиданно отвернул и поднял вороного на дыбы. Сверкнула на солнце сабля и, описав короткий полукруг, снесла голову первому наезднику, оказавшемуся справа от Тимофея. А слева уже вывернулся второй: целясь клинком то в бок, то в шею, он вихрем налетал и тут же отскакивал прочь. Татарин был ловок, увертлив, как уж, легко правил конем, умело закрывался небольшим круглым щитом, украшенным чеканными медными бляшками. Вот он снова наскочил, стараясь рассечь концом сабли грудь казака.

Головин принял удар на скрещенные клинки и сильно развел их в стороны, заставив степняка отвести назад руку.

— Вах! — вскрикнул наездник и начал сползать с седла: его правая рука, мгновение назад сжимавшая саблю, упала под копыта коня. Крепко учил биться чернец Родион!

Тимофей выхватил из-за пояса пистолет, выстрелил в пытавшегося ткнуть его копьем татарина и стрелой вылетел из свалки. Впереди, держа за узду лошадь с пленным, торопливо уходил в степь Иван Рваный. Чуть отстав от него, скакали еще двое казаков. Но вот один пошатнулся и упал на гриву коня — догнала шальная пуля.

Погонять вороного не было нужды: ему словно передалась тревога Тимофея, и он летел быстрее ветра, струной вытягивай сильное тело и, казалось, почти не касался копытами земли. Сзади жутко выли татары, мимо уха вжикнула стрела, дробью рассыпался топот погони. Степняки не хотели выпустить уже попавших в их руки и обреченных на смерть: в Диком поле один закон — либо ты, либо тебя!

Только позволь уйти казакам — и они поднимут на перехват набега Донское Войско. А что против него три сотни всадников? Нет, надо волками гнать по степи остатки сторожевой станицы, не давая ей передышки, пока не подкосятся ноги коней, пока не падут они, пятная траву потоками крови из ноздрей. Срубить казачьи головы, насадить их на копья и привезти из набега, как почетный трофей. На ходу перескакивать на свежих, заводных лошадей и гнать, гнать, гнать!..

Поравнявшись с атаманом, Тимофей увидел, что рядом с ним скачет только Аким Тетеря. Итак, их осталось всего трое, не считая пленного татарина, мешком брошенного поперек седла. Левый рукав у Ивана набух темной кровью, рука повисла плетью, а Тетеря ничего, целехонький, — лишь багровый след удара на скуле да разодран сапог.

— Дым! — покосившись на Головина налитым кровью глазом, просипел Рваный и направил коня к дальнему кургану.

— Ги-и-и-их! — кричал Аким, подгоняя скакунов.

На дальнем кургане загодя были сложены охапки сухой травы и валежник для костра, чтобы столбом дыма оповестить другие сторожевые станицы о появлении орды. И теперь Иван рвался туда, надеясь, что успеет предупредить своих, помешает врагу застать их врасплох.

Головин оглянулся. Погоня раскинулась широко по степи: не меньше полусотни всадников преследовали казаков, сумевших оторваться на несколько полетов стрелы. Но долго ли удастся выдержать это расстояние? У татар есть свежие, заводные кони.

Как же медленно приближается заветный курган! О том, что будет после, не хотелось думать: сейчас главное — разжечь костер! Скорее, скорее, только бы не попалась под копыто вороного нора суслика, только не переломал бы он ноги, не рухнул, подминая под себя седока. Кажется, широка и привольна степь, а не разойтись в ней без крови и смерти людям разных вер. Да и как иначе, если одни приходят, чтобы взять жизнь и свободу других?

На вершине кургана Иван сполз с седла и, неуклюже действуя раненой рукой, начал высекать огонь, глухо ругаясь сквозь зубы. Неожиданно он обернулся, глянул на Тетерю и Головина белыми от боли глазами:

— Геть отсюда! Берите пленника и моего коня. Живей! Они сейчас будут здесь!

— Атаман!..

— Геть! — Иван наконец справился с огнивом, и по сухой траве пробежали первые язычки пламени. — На другом кургане запалите!

Схватив плеть, он с размаху хлестнул коней, заставив их резко принять с места в карьер. Сквозь топот копыт донеслось еще раз:

— Запалите!

И опять всё перекрыл свист ветра и разъяренный рев татар, увидевших, как поднимается к высокому голубому небу столб темного дыма сигнального костра…

* * *

Мурза мрачно смотрел на дым сигнального костра, поднимавшийся к небу с вершины кургана. О Аллах! Какой неудачный день. Хочется надеяться, что он пройдет, не принеся новых неудач. Ведь всем известно: стоит один раз подвернуть ногу, и еще долго будешь потом хромать.

Сегодня в стычке с небольшой сторожевой станицей казаков он потерял почти три десятка всадников и несколько десятков лошадей. А после схватки нашли и подобрали всего пять русских, причем один из них мертвым был привязан к седлу, а другой умер от раны в груди раньше, чем его сняли с коня. Трое других просто изрублены на куски. Дьяволы, а не люди!

Теперь те, кто сумел прорваться сквозь строй его джигитов, зажгли на кургане костер, подавая своим весть о набеге. Потеряно главное и самое ценное — внезапность!

Он знаком велел приблизиться ожидавшим его распоряжений сотникам и молча показал им плетью на дым, поднимавшийся с вершины кургана.

— Высокочтимый, — поклонился один из сотников, — сейчас костер потухнет.

— Лучше, если бы он совсем не горел, — ядовито заметил мурза.

— Если высокородный позволит мне дать совет… — сделал шаг вперед другой сотник, прижав руку к сердцу.

— Ну? Говори, Буга.

— Не стоит гнаться за ушедшими в степь казаками, — преданно глядя в желтые, как у птицы, злые глаза мурзы, тихо сказал Буга. — Надо повернуть коней в сторону от старого шляха и напасть на маленькие селения русских, где нас наверняка не ждут.

— М-м-да. — Мурза задумался, с удовольствием отметив, что столб дыма стал тоньше и наконец совсем исчез. — Ты знаешь, где эти селения?

— Да, мой мурза. До них меньше двух дней пути, но если мы поторопимся…

— Хорошо! Отдыхать будем дома. Пусть воины чаще меняют лошадей. Веди нас!

Сотники бросились к своим скакунам, и вскоре длинная лента конных людоловов резко изменила направление и, запутывая след, потекла на северо-запад.

Примерно через час колонну догнали уходившие в погоню за казаками. К Буге подскакал покрытый пылью и пропахший конским потом десятник:

— Русские зажгли еще один костер. Уже на другом кургане.

— Собаки. — Буга зло сплюнул. — Почему вы дали им уйти?

— Мурза приказал прекратить погоню, а у первого костра остался только один урус-шайтан.

— Если он еще жив, сдерите с него кожу и бросьте в степи, — приказал сотник. — Если мертв, отрубите голову и отвезите ее мурзе.

— Он изранен, но еще жив, — сообщил десятник.

— Тем хуже для него, — хищно ощерился Буга. — А костер?.. Теперь это уже не так важно. Сейчас все решит быстрота наших коней…

* * *

Погоня за татарами шла день и ночь. Казаки не жалели ни себя, ни лошадей. И так потеряли время, пока добрались до кургана, где остался Иван Рваный, но там нашли только следы его последней, отчаянной схватки с басурманами. Потом обнаружили сакму и уже не теряли ее, надеясь вот-вот настигнуть людоловов. Но почему татары вдруг свернули с хорошо знакомого им пути, что заставило их так поступить?

— Хитрят, следы запутывают, — твердил осунувшийся и как-то враз постаревший Аким Тетеря. — А где-то исподтишка наскочат и ударят. Я их мерзкие повадки знаю.

Где ударили татары, обнаружилось к следующему полудню. Сакма привела к разоренному городку, в котором не осталось ни одной живой души. Сорванные ставни на окнах, выбитые двери, в домах все перевернуто и побито, на дворах лежат порубленные ордынскими саблями тела пытавшихся сопротивляться жителей.

— А не пожгли, — мрачно оглядев картину опустошения, отметил Тимофей. — Разграбили, взяли полон, но не пожгли.

— Боятся дымом себя выдать, — недобро прищурился Аким. — Ну, ничего, поквитаемся!

Головин не ответил. Он пустил коня рысью и догнал торопившихся дальше казаков, горевших решимостью еще до заката настичь проклятых людоловов и освободить захваченный ими полон. Да и что отвечать? Ни одна религия не призывает к угнетению себе подобных, созданных по образу и подобию Божьему. Так кто же дал право одному человеку обращать в рабство другого? Сам испытав ужас басурманской неволи, Тимофей люто ненавидел людоловов, работорговцев и рабовладельцев. Но в голове не укладывалось и другое: как наравне с тонкой поэзией, мудрой философией и томной мечтательностью, присущей мусульманскому Востоку, уживаются грубое варварство и звериная кровожадность? Ведь многие арабские книги, которые он читал вместе с отцом Зосимой, просто венец мысли! Но то книги…

Спустя несколько часов прошли через еще один разоренный городок. Головин отметил, что там осталось множество стрел, а хорошие стрелы дороги, обычно после боя их собирали и вновь наполняли колчан. Значит, татары уже чуют приближение погони и очень спешат? Однако теперь волей-неволей быстрота передвижения уменьшилась — степняки вели полон.

Вскоре следы повернули к югу и опять убежали в бескрайнюю степь. Вокруг словно все вымерло. Только топот копыт казачьих коней да суровое молчание всадников, покрытых серой пылью степных шляхов. Даже балагур Аким Тетеря не уронил ни словечка. Но почему до сих пор не нагнали татар? Не могли же басурманы провалиться сквозь землю? Вот ясно видны следы их лошадей, попадается свежий помет, но на горизонте по-прежнему пусто. Опытные сакмогоны не могли дать промашки и обязательно заметили бы, если бы татары разделились. Бывало и так, что часть орды уводила полон, а другая прокладывала ложный след, путая погоню и устраивая засады.

Вдруг Тетеря привстал на стременах и впился запавшими глазами в какую-то точку далеко впереди.

— Что там, что? — тоже приподнялся в седле Тимофей. — Татары?

— Воронье кружит, — глухо ответил Аким и, подскакав к атаману, стал что-то объяснять и показывать рукой вперед.

Лицо атамана помрачнело. Теперь и другие увидели тучу воронья. Не сговариваясь, начали нахлестывать коней, стремясь поскорее выяснить, что его привлекло. Тимофей одним из первых доскакал до балки, над которой вились вороны, соскочил с седла, на негнущихся от долгой дороги ногах подошел к краю и заглянул вниз. Сразу же подкатила к горлу мутная волна тошноты, закружилась голова от густого запаха крови, большими лужами застывшей на дне балки. Там лежал порезанный полон. Мужчины, женщины, подростки. Вспоротые животы, жуткое месиво тел, застывших в предсмертных конвульсиях, искаженные нечеловеческим страданиями лица.

— Желчь брали. — Подошедший Аким снял шапку и перекрестился. — Упокой, Господи, души рабов твоих!

Тимофей онемел. Он не раз слышал, что татары верили, будто скакуны приобретут необычайную резвость, если намазать их десны свежей человеческой желчью. Но чтобы…

— Отобрали тех, кого подороже можно продать, а остальным вспороли животы. Посадили оставленных в живых на заводных лошадей и ушли. Не догнать теперь, — горько вздохнул Тетеря.

— Как не догнать? — Головин схватил его за грудки и встряхнул. — Ты что? До самого Крыма гнать! Зубами рвать, на куски разметать по полю!

Казаки едва оторвали его от Акима, оттащили в сторону, плеснули в лицо водой из баклаги. Не слушая, что они говорят ему, не видя вокруг себя ничего, Тимофей упал на колени и в бессильной ярости начал бить кулаками по земле, пропахшей кровью и горькой степной полынью.

* * *

Степняки налетели на городок ранним утром. Анастасия доила корову в хлеву, когда на улице вдруг раздались гулкий топот копыт, гортанные выкрики и жуткий вой: не помня себя от страха, кричала какая-то женщина, ставшая первой добычей людоловов. Хлопнуло несколько выстрелов, захлебывались лаем собаки. Церкви в городке не было, поэтому никто и не ударил на колокольне в набат.

Сердце у девушки сжалось в предчувствии непоправимой беды и словно оборвалось что-то внутри, сразу лишив сил, сделав руки и ноги ватными; только билась в голове одна мысль: бежать, бежать! Скрыться, спрятаться, зарыться в сено, притаиться в погребе, лишь бы не увидели, не нашли, не увели в неволю.

Опрокинув доенку, Настя метнулась к воротам хлева и осторожно посмотрела в щель на улицу. За плетнем, огораживавшим их широкий двор, верхами носились татары в вывороченных мехом наружу полушубках. Один перескочил через плетень, но тут же свалился с коня, сбитый метким выстрелом: отец и братья Анастасии засели в курене, надеясь отбиться, а в крайнем случае подороже продать свои жизни. В ответ степняки засыпали курень градом стрел, с глухим стуком впивавшихся в ставни, дверь и крышу. Пока одни стреляли, другие спешились, перелезли через изгородь и подняли бревно, намереваясь использовать его как таран.

«Где же сторожевая станица, — мелькнуло в голове у Насти, — неужто вырезали?»

К дому теперь пути отрезаны — как бежать через двор, если там полно басурман? Но и в хлеву оставаться нельзя! Не ровен час, сунутся сюда, отыскивая, чем бы поживиться. Оставалось только разобрать соломенную крышу, вылезти на огород и кинуться в степь, чтобы схорониться в первой попавшейся балке до тех пор, пока татары не уйдут. Девушка начала отступать от ворот хлева, боясь повернуться к ним спиной. Казалось, стоит лишь отвести глаза от врагов, как они бросятся следом и неминуемо свершится ужасное.

Неожиданно босая нога наткнулась на холодный и твердый предмет. Анастасия нагнулась и увидела забытый вчера отцом топор. Собрался родитель поправить ясли, да занялся другими делами, закружился по хозяйству и отложил до завтра. А утром пришлось спозаранку схватиться не за топор, а за ружье. Ну, ничего, авось топор ей пригодится.

Шорох за спиной заставил ее вздрогнуть. Поудобнее перехватив топорище, девушка резко обернулась, но оказалось, что это проявила беспокойство буренка, уставшая ждать, когда хозяйка обратит на нее внимание. Молоко распирало вымя, и корова готовилась призывно замычать: не пора ли закончить дойку и выгнать ее пастись на сочную траву?

Ласково погладив ее по влажному, чуть шершавому носу, Настя протиснулась мимо теплого бока кормилицы к дальней стене хлева и начала раздвигать солому крыши, торопливо расширяя отверстие. Подопревшая за зиму кровля поддавалась легко, и вскоре девушка вылезла наружу. Лязг оружия и крики во дворе заставляли спешить.

Услышав совсем рядом позвякивание уздечки и легкое пофыркивание, Анастасия насторожилась: похоже, за углом хлева стоит конь? Прижимаясь спиной к стене, она прокралась до угла и выглянула. Намотав уздечку на руку, у стены присел со спущенными шароварами молодой татарин, вздумавший в самый разгар грабительского набега справить нужду. Его конь, нежными губами щипавший кустики травы, почуял чужого человека и вскинул голову. Поводья дернули татарина, и он упал на четвереньки. Но подняться не успел.

Взмахнув топором, Анастасия резко опустила его на голову степняка, по самый обух вогнав в бритый череп, прикрытый засаленной бараньей шапкой. Лезвие вошло удивительно легко, словно она рубанула перезрелую тыкву, лежавшую на прокаленной солнцем грядке. На мгновение стало темно в глазах и замутило от жуткого хруста костей, предсмертного хрипа и вида хлынувшей крови, но девушка уже кинулась к коню. Выхватила повод из мертвых пальцев и вскочила в седло. Треснула старенькая, застиранная холстина сарафана, обнажив ногу Насти почти до бедра. Конь, стремясь сбросить чужого седока, взвился свечой, потом начал взбрыкивать, пытаясь укусить всадницу за колено. Он вертелся волчком, приседал и никак не хотел подчиниться. А около куреня ухало бревно, выбивая дверь, и кто-то по-татарски кричал:

— Муса! Муса? Ты где, сын шайтана?

Бухнуло несколько выстрелов, яростно завизжали степняки, и конь вдруг рванул через огород, выбрасывая из-под копыт комья жирной земли. С ходу перелетел через плетень и понесся в степь, унося вцепившуюся в гриву Анастасию прочь от городка.

Ветер свистел в ушах, трепал разорванный подол сарафана. Занемели пальцы, вцепившиеся в поводья и жесткую гриву скакуна, сбился на спину покрывавший голову платок. Спасение казалось уже таким близким, и тут девушка увидела нескольких конных, торопливо скакавших ей наперерез. Прежде чем налететь на городок, татары окружили его цепью застав, чтобы никто не мог выскользнуть.

Один из людоловов привстал на стременах и начал раскручивать над головой аркан. Настя сжалась в комок и сумела уклониться: не захлестнув ее, петля скользнула мимо и упала на землю. Но тут же другая петля затянулась на шее коня, заставив его развернуться боком и остановиться. Не удержавшись в седле, девушка перелетела через лошадиную голову.

Не чувствуя боли, она вскочила, но рядом уже оказался черноусый татарин на соловом жеребце. Легко наклонившись, он ловко поймал Анастасию за длинную косу и безжалостно рванул, прижав к остро пахнувшему потом боку своего жеребца.

— Якши! — весело засмеялся он, заглянув в лицо пленницы. — Чок якши! Хорош девка!

— Богатый товар, Буга, — завистливо процедил другой степняк. Спешившись, он сноровисто связал Насте руки и ноги. Потом помог черноусому бросить ее поперек седла. — Ты возьмешь за девушку большие деньги… если ее не заберет себе мурза!

— Я вымажу ей лицо грязью, а волосы покрою платком, — быстро решил Буга. — А ты держи язык за зубами! Тогда получишь долю.

— Договорились, — согласился завистник. — Не забудь своего обещания!

— Шелк крепок в узде, а мужчина в слове, — метнув на него недобрый взгляд, ответил пословицей Буга…

* * *

Дальнейшее Анастасия вспоминала потом как смутный горячечный бред, когда трясет тебя жестокая лихоманка-болезнь, и не можешь понять, что происходит вокруг. Застилает глаза туман беспамятства, выплывают из него чьи-то лица, что-то тебе говорят, а ты бредешь, как призрак, по дороге страданий, неся в измученном теле оглохшую и ослепшую от горя душу.

Сначала татары гнали полон пешком под палящим степным солнцем. Люди страдали от жажды, зноя и неизвестности. Потом налетели конные и начали сортировать пленников, как скот, отгоняя часть на левую сторону шляха. Вдруг появился черноусый Буга, посадил Анастасию на заводную лошадь и умчался. Рядом скакали другие всадники, гоня заводных лошадей. На коротких привалах Буга насильно кормил ее, разжимая стиснутые зубы ножом и впихивая в рот куски вяленого мяса. Если не ела, сердился и грозил тяжелой плетью, но ни разу не ударил, сберегая дорогой живой товар. И вновь бешеная скачка, дробный стук копыт и тонкая серая пыль, оседавшая на волосах, одежде, потном теле. Сколько это продолжалось: день, два, три? Девушка потеряла счет времени. Она хотела одного — умереть!

Наконец прибыли в большой аул, и Буга отдал пленницу в руки старух, поджидавших его у ворот дома. Анастасию повели в баню, содрали покрытую пылью одежду, вымыли, выбрили все волосы на теле, заплели косу и накинули на плечи старый халат. К ногам бросили стоптанные туфли без каблуков. Привели в каморку и поставили перед девушкой чашку с остро пахнувшей похлебкой.

— Ешь! — приказала одна из старух.

Настя отвернулась, молча глядя в стену, покрытую сеткой мелких трещин. Убежать бы, да как? Дом теперь далеко, за Диким полем, а здесь вокруг чужие, враждебные люди иной веры.

О чем-то тихо посовещавшись, старухи вышли. Осталась одна из них. Подойдя ближе, она присела рядом с девушкой и тихо сказала:

— Ешь! Нельзя надежда терять! Тоска будет, плоха будет. Ешь! Не ты первый здесь. Слабый будешь, умирать будешь. Жить надо!

— Зачем? Зачем жить? — простонала полонянка.

— Э-з, Аллах милостив, — прошамкала старуха, мешая русские и татарские слова, забормотала: — Кто знает, что записано в Книге Судеб? Ты молодая, красивая. И гяурки принимают истинную веру, становятся матерями султанов, повелителей мира, живут в ханском гареме. И выкупают, бывает, полон. И шайтан-урусы отбивают. Все бывает!

Как ни странно, ее бормотание подействовало на Анастасию успокаивающе, и девушка взяла чашку, припала к ней губами. Наблюдавшая за ней старуха удовлетворенно усмехнулась: сколько она уже видела таких! Главное — отвлечь, не дать уйти в себя, отвести мысли о смерти. Завтра девку продадут, она должна быть до того часа живой и здоровой, а потом все в руке Аллаха. Дальнейшее старуху уже не интересовало: важно дождаться утра.

Свернувшись клубочком на коврике, Настя незаметно задремала. Во сне она видела себя счастливой и свободной, но, пробудившись, вновь очутилась в темной каморке с маленьким узким окном. У дверей, как нахохлившаяся птица, сидела закутанная в темное старуха. Послышались тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и появился пожилой татарин.

— Пошли, — приказал он.

Старуха поднялась, схватила Анастасию за руку и потащила во двор. Там в тени деревьев был расстелен ковер, на котором, поджав ноги, сидел Буга. Напротив него устроились двое: лысый татарин в желто-зеленом полосатом халате и седобородый толстяк в чалме. Поставив пленницу перед ними, старуха отступила на шаг и молча застыла, ожидая приказаний.

— Вот, смотрите, — показал на девушку Буга. — Девка редкой красоты. Сильная, здоровая. За такой товар я прошу совсем не дорого, Аллах свидетель. Хотела бежать, едва поймали. Муса из моей сотни побежал коня поглядеть [5], так она его зарубила топором и ускакала в степь. Смотрите, смотрите, уважаемый Кесе-сермед и Хассим бен-Нафи!

Буга льстиво улыбнулся сначала лысому татарину, потом обернулся к седобородому толстяку, важно сложившему руки на животе.

— Якши, якши, — согласно кивнул лысый Кесе. — Но ты хочешь много, слишком много. Пусть снимет халат, мы посмотрим, не кривой ли у нее бок? И не хочешь ли ты подсунуть нам хромую?

— Я? — возмущенно поднял руки Буга. — Сними халат!

Анастасия, понимавшая татарский, рванулась, но ей вывернули руки, а старуха привычно сдернула с пленницы одежду, обнажив девичье тело.

— Смотрите! — кипятился Буга. — Какая высокая грудь, какая нежная кожа, белая, как молоко! Глаза словно море, ресницы похожи на стрелы камыша. Бедра зовут к неге любви…

— А ты, оказывается, поэт, — ехидно засмеялся седобородый Хассим. — Дивное красноречие! Пусть ее оденут, не то простудится и заболеет. Я и так вижу: хороший товар.

Улыбаясь, он достал из-за пояса шелковый мешочек и начал слегка подбрасывать его на ладони, звеня золотом. Казалось, глаза Буги стали совсем косые, он пытался смотреть сразу и на золото в руках бен-Нафи, и на лысого Кесе: кто из них даст больше за русскую? Нет слов, девка очень хороша, он с удовольствием оставил бы ее себе, но… вдруг мурза узнает об утаенной добыче? Донести теперь некому, завистник погиб при набеге на второй городок. Конечно, пришлось немного помочь ему отправиться в рай, зато на душе стало спокойнее и ни с кем не нужно делиться. Но мурза, мурза! Нет, продать, скорее продать русскую! Получить деньги и молчать, забыть обо всем.

— Много, слишком много, — ворчал Кесе. — Сбавь цену, и я возьму ее! — Сняв расшитую ярким зеленым шелком шапочку, он задумчиво почесал загорелую лысину и предложил: — Скинь четвертую часть. Больше тебе никто не даст.

— Ошибаешься, — вкрадчиво заметил Хассим. — Больше даст мудрый Сеид. Он тонкий ценитель северных женщин и торгует рабами по всему побережью.

— Но его здесь нет, — парировал Кесе-сермед. — А Буге нужны деньги, и у него ревнивые жены.

— Это мое дело, — насупился сотник.

— Конечно, конечно, — тут же подхватил бен-Нафи, продолжая звенеть золотом. — Ты невежлив, Кесе! Умные волосы покинули твою голову, оставив только кость, обтянутую кожей.

— Я ухожу, — обиженно заявил лысый и встал с ковра. — Незачем было звать меня, если сговорились за моей спиной. Торгуйтесь! Но смотрите, чтобы русская девка и вам не раскроила черепа топором.

Не прощаясь, он пересек двор и хлопнул калиткой. Проводив его взглядом, толстяк бросил на колени Буге мешочек с золотом:

— На, здесь цена девки!

Сотник быстро раскрыл мешочек и высыпал монеты на ладонь. Пересчитав их, он возмущенно воскликнул:

— Но тут столько, сколько предложил Кесе!

— А что ты хотел? — лукаво усмехнулся Хассим. — Кесе упрям и не вернется. Сеида нет. Остался только я. Зато золото у тебя в руках. Ведь мы оба понимаем, что это не твоя добыча.

— Я сам схватил ее за косу. — Буга бросил на работорговца быстрый взгляд, но тут же отвел глаза и буркнул: — Хорошо, забирай.

— Будь спокоен. — Толстяк пухлой рукой коснулся плеча сотника. — Она будет там, где ее никто не увидит.

Анастасию вывели за ворота и посадили в повозку торговца живым товаром. Хассим хлестнул лошадь и неожиданно спросил на русском языке:

— Сколько тебе лет? Как зовут?

Девушка молчала, глотая жгучие слезы обиды, стыда и унижения. Ее продали, как скот, и неизвестно, что ждет впереди.

— Сейчас мы поедем к хорошему человеку, — как ни в чем не бывало, спокойно продолжал толстяк. — Он носит на шлеме перья серого кречета. Ты знаешь, что это значит? Такие перья носят только потомки рода Чингиза! Иляс-мурза мудр и справедлив, у него русская жена, и тебе будет хорошо в его доме. — Обернувшись, он посмотрел на Анастасию грустными черными глазами и, не дождавшись ответа, сказал: — Жизнь сложная, долгая… У меня тоже есть дети, и они хотят есть. Мы будем ехать два дня. Постарайся не делать глупостей, здесь некуда бежать, а ваш Бог не прощает греха самоубийства…

* * *

Через три дня запыленная повозка бен-Нафи вкатилась в ворота большого дома, окруженного роскошным садом. Вдали на горизонте виднелись горы. С другой стороны поднимались к небу высокие тонкие минареты над куполами мечетей: дом-дворец стоял на окраине большого, шумного города. Утомленная дорогой Анастасия увидела длинное двухэтажное здание из камня с деревянными решетками на окнах и плоской крышей. Во двор высыпала пестро одетая челядь. Толстяку помогли слезть с повозки, а две старухи в темных одеяниях подхватили девушку под руки и потащили в пристройку — мрачное, низкое строение с узкими, забранными железными решетками, окошечками. Внутри царил полумрак, на каменном полу лежал слой соломы. У стены стояло несколько грубых скамеек.

Усадив на одну из них Анастасию, старухи встали по бокам, застыв в мрачном молчании. Привалившись спиной к стене, девушка прикрыла глаза и подумала, что сейчас, наверное, толстый и обманчиво ласковый работорговец продаст ее неизвестному мурзе Илясу. Кто этот мурза — любитель славянских женщин, ищущий сладких утех в объятиях северянок? Или он в свою очередь перепродаст ее еще кому-нибудь? Или подарит хану, чтобы добиться его благорасположения? Стар Иляс или молод, хорош собой или урод, захочет ее оставить в своем гареме или продать — не имеет значения. Больше Анастасия не намеревалась быть вещью или бессловесным скотом. Рожденная свободной, она хотела свободной умереть.

Неожиданно открылась дверь, по стенам метнулся отсвет пламени факелов, и в пристройку вошло несколько человек. Первым шел высокий жилистый татарин с надменным лицом цвета старой меди. Под низко надвинутой на лоб красной шапкой, опушённой мехом степной лисы, холодно поблескивали светло-карие глаза. Он остановился посередине комнаты, положил ладонь на рукоять заткнутого за пояс богато украшенного кинжала и начал разглядывать сидевшую на лавке девушку. Сопровождавшие его слуги повыше подняли факелы. Низко кланяясь, торопливо подбежал толстый Хассим и зло зашипел на Анастасию:

— Встань! Встань немедля, невежа!

Настя медленно поднялась и, словно ощутив в себе новые силы, смело глянула прямо в холодные глаза татарина.

«Наверное, это и есть мурза Иляс? — подумала она. — Мурза, который мудр и справедлив?»

Стоя на расстоянии вытянутой руки от Иляса, девушка увидела, что он далеко не молод. В бороде и усах густо пробилась седина, лицо покрыто сеткой мелких морщин, под глазами набрякли старческие мешки.

— Эта? — словно ощупав Анастасию взглядом, глухо спросил он.

— Да, высокородный мурза, — не переставая кланяться, зачастил Хассим. — Ты останешься доволен!

— Сколько тебе лет? — Иляс с трудом выговаривал русские слова.

— Шестнадцатая весна пошла, — выдохнула Настя.

— Молоденькая, совсем молоденькая, — тут же подхватил работорговец.

— Вижу, — оборвал его мурза, цепко ухватил девушку за подбородок и повернул ее лицо ближе к свету

— Не трожь! — Анастасия резким жестом отбила его руку.

Глаза Иляса потемнели от гнева, он выдернул из-за пояса кинжал. Старухи испуганно отпрянули от пленницы, осмелившейся перечить властелину; слуги застыли с поднятыми факелами в руках. Но тут вмешался бен-Нафи. С неожиданной для его комплекции быстротой он встал между мурзой и побледневшей девушкой.

— Сначала отдай мои деньги! — пронзительно заверещал Хассим. — А потом можешь ее убить!

— Дайте ему деньги, — не оборачиваясь, приказал Иляс. Один из слуг кинул к ногам работорговца кожаный кошель. Как только бен-Нафи нагнулся, мурза поставил ему на шею ногу и заставил уткнуться носом в пол. — Теперь, когда она моя, я хочу знать, сколько стоишь ты сам!

Толстяк лежал на животе, прижимая к себе кошель с золотом и боясь шевельнуться. Чалма съехала набок, и было видно, как по жирному загривку струйками стекает пот.

— Страшно? — презрительно засмеялся Иляс и вложил кинжал в ножны.

— Страшно, — безошибочно почуяв перемену в настроении грозного мурзы, как эхо, повторил работорговец.

— А вот женщина не побоялась, поэтому я возьму ее в свой дом. — Иляс убрал ногу с шеи Хассима — Ты боялся потерять деньги, а сейчас узнал, как легко можно потерять жизнь.

— Да, высокородный, — стоя на коленях, поклонился мурзе бен-Нафи. — Я благодарен тебе, очень благодарен!

— За что? — с издевкой спросил хозяин. — За науку, за сохраненную жизнь или за деньги?

— За все, за все, — вполне искренне ответил работорговец.

— Ладно, ты развлек меня и порадовал красивой русской девушкой. И я за все щедро расплатился. Иди!

Не глядя на Анастасию, Хассим попятился к двери и выскочил вон. Через мгновение раздался его громкий голос:

— О, щедрый! О, великодушный!

— Гоните его со двора, а то до утра будет орать, — недовольно поморщился мурза и вышел.

Настя, наконец, облегченно перевела дух. Но все-таки жаль, что татарин не ударил ее кинжалом. Наступил бы конец мучениям. Что ж, если Иляс решил сделать ее своей наложницей, она убьет его в первую же ночь, как только он войдет к ней. Или он убьет ее, но живой не получит!

Ожившие в отсутствие властелина старухи подхватили девушку под локти, и повели во внутренние помещения дома-дворца. Сначала Анастасию хорошенько вымыли в бане, потом долго и старательно массировали, тщательно разминая каждый сустав. Расчесали волосы и принесли богатую одежду, сшитую на татарский манер. Безучастно повинуясь занимавшимся с ней старухам, девушка позволила одеть себя.

— Гурия, — оглядев ее, не смогла сдержать восхищения одна из прислужниц.

Расправив все складки на одежде Анастасии, старухи снова подхватили ее под локти, и повели наверх.

Поднявшись по узкой лестнице с мраморными ступенями, они остановились перед двустворчатыми деревянными дверями, покрытыми тонкой резьбой. Распахнули их и втолкнули Настю. Девушка увидела большую комнату с расписным потолком: яркие цветы, диковинные травы, щедрая позолота, а по краю причудливой вязью бежали непонятные арабские буквы.

— Подойди сюда, — повелительно раздалось на чистом русском языке.

Обернувшись, Анастасия увидела сидевшую на широком диване красивую женщину в татарском наряде: вышитый золотом ярко-красный кафтан, зеленые шелковые шаровары, украшенные жемчугом мягкие туфли из желтой кожи. Маленькая ножка женщины нетерпеливо постукивала по темно-бордовому ковру, устилавшему пол.

— Иди, не бойся! — Незнакомка улыбнулась и похлопала ладонью по дивану рядом с собой. — Садись.

Девушка медленно подошла и робко присела. Кто эта женщина, чего она хочет?

— Как тебя зовут? — ласково спросила незнакомка.

— Настя.

— Анастасия? А меня можешь называть матушкой Варварой. — Она снова широко улыбнулась, собрав у глаз лучики морщинок.

— Моя матушка умерла, — тихо ответила пленница.

— Вот как? — Улыбка исчезла с лица Варвары. — С кем же ты жила?

— С отцом и братьями. Не знаю, живы ли они теперь.

— Ничего, все будет хорошо, — погладила ее по плечу Варвара. — Не бойся, тебя не станут обижать. Мой муж добрый и справедливый.

— Муж? — удивилась Анастасия. — Кто твой муж?

— Мурза Иляс, — гордо выпрямилась хозяйка.

— И которая же ты по счету у него жена? — усмехнулась пленница. — Ты можешь спокойно говорить со мной, зная, что твой муж сегодня купил меня, чтобы сделать наложницей?

— У мурзы только одна жена и нет наложниц, — засмеялась Варвара. — А тебя привезли по моей просьбе.

Она придвинулась поближе и обняла девушку за плечи, слегка прижав к себе. На Анастасию пахнуло незнакомыми сладкими благовониями.

— Ты молодая, красивая. Поверь, я искренне желаю тебе счастья. У меня было три сына, а остался только один. Иляс согласился со мной, что у нашего Рифата тоже должна быть русская жена. Мой мальчик отважен и хорош собой. Он единственный наследник мурзы.

Настя слушала со смешанным чувством страха, и недоверия: единственная жена богатого татарского мурзы желает, чтобы у ее сына тоже была русская жена? Значит, старый Иляс купил рабыню для наследника?

— А где же братья твоего Рифата? — осмелилась спросить девушка.

Варвара помрачнела и отвернулась. Плечи ее чуть вздрогнули, и, когда она ответила, в голосе слышались сдерживаемые слезы:

— Не вернулись с Дикого поля… Сначала один, потом второй. Я плакала, не хотела их отпускать, но мужчина должен быть воином. Таков закон! Я хочу иметь внуков! Род Иляса не может прерваться.

— Они ходили на Русь? — ужаснулась Настя. — Русская мать отпускала своих сыновей грабить и убивать на ее родине? И ты хочешь, чтобы я легла в постель твоего сына и родила новых убийц?

— Опомнись! Что ты говоришь! — Варвара оттолкнула девушку, но та не замолчала.

— Я не хочу рожать татарчат! Воины нужны Руси, а ты, русская, родила врагов своего народа. Получается, что русские воюют с русскими в степи, рубят и арканят друг друга? Так орду не победить, нет! Ты стара и глупа, а я не дамся твоему сыну. Так и знай!

— Молчи! — Хозяйка вскочила и с размаху влепила пленнице крепкую пощечину. — Рабыня! Ты осмелилась порочить память моих детей?! Ты осмеливаешься противиться мне?

— Они убийцы, убийцы! — не помня себя, закричала Настя. — Я задушу твоего ублюдка, если он подойдет ко мне!

— Тварь! — взвизгнула Варвара, схватила пленницу за косу, пытаясь повалить, но та уперлась руками ей в грудь. Сцепившись, они упали и покатились по ковру, стараясь запустить ногти в глаза друг другу, вырывая волосы и яростно крича от боли и злобы.

Распахнулись двери, и в комнату вбежали караулившие на лестнице старухи. Оторвали Анастасию от хозяйки и прижали к полу, не давая пошевелиться. Тяжело сев, Варвара глухо сказала:

— Уведите ее. Заприте до приезда молодого господина.

— Все равно по-твоему не будет! — пытаясь вырваться, крикнула Настя.

— Ну да? — усмехнулась успевшая привести себя в порядок хозяйка. — Я резвее тебя была, а судьбе покорилась. Идите…

Ближе к вечеру Варвара позвала одну из старух, чтобы узнать, чем занимается новая рабыня.

— Вышивает, — ответила прислужница.

— Пусть работает, — согласилась хозяйка. — Что она вышивает?

— Платок. Красными нитками по белому полотну цветы и птицы. Ее надо бить плетьми! Аллах запрещает изображать живое.

— Вы ей сказали об этом?

— Да, но она ответила, что не собирается жить по законам Аллаха.

— Не робки отрепки, но лоскутов боятся, — горько улыбнулась Варвара. — Оставьте ее в покое, пусть пока делает что хочет. Скоро приедет Рифат, а там посмотрим…

Глава 2

Ранним утром по широкой аллее запущенного сада, раскинувшегося в одном из пригородов Рима, медленно прогуливались трое мужчин. Один из них остановился и прислушался:

— Кажется, звонят к заутрене? Ваш приятель опаздывает, синьор Альчиде.

— Да, — согласился Альчиде, нервно пощипывая щегольскую бородку. — Пора бы уж ему появиться.

— Он испугался, — презрительно скривил губы третий, сдувая невидимые пылинки с голубого камзола, богато украшенного вышивкой.

— Вы так думаете, Ридольфо? — заинтересованно обернулся к нему первый мужчина.

В ответ тот, кого назвали Ридольфо, иронично улыбнулся:

— Как видите, его нет, синьор Лацио!

— Если не ошибаюсь, это он. — Альчиде показал в дальний конец аллеи.

Придерживая длинную шпагу, к ним торопливо шел молодой господине темном платье. Единственным светлым пятном в его одеянии были белые страусовые перья на широкополой шляпе.

— Весь в черном, — фыркнул Ридольфо. — Наверно, заранее решил надеть траур?

Остановившись в трех шагах от собравшихся, вновь прибывший снял шляпу и сделал общий изящный поклон.

— Вы заставили вас ждать, синьор Белометти, — мягко укорил его Альчиде.

— Приношу свои извинения, господа. Особенно вам, синьор! Но поверьте, у меня множество дел в вечном городе, а времени не хватает. — Зеленоватые глаза Белометти лукаво блеснули. С озабоченным видом он посмотрел по сторонам: — Где мы приступим к разрешению недоразумения, синьоры?

— Что вы считаете недоразумением? — Ридольфо надменно вздернул подбородок.

— Не нужно так спешить, синьоры, — примирительно улыбнулся Альчиде. — Пойдемте, неподалеку есть прелестная полянка, окруженная густыми кустами. Она достаточной длины и ровная.

— Хорошо, будьте нашим Вергилием, — поклонился Белометти.

— Да, не стоит терять времени, тем более некоторым синьорам его так не хватает, — желчно заметил Ридольфо. — Ведите нас!

Альчиде смело углубился в заросший сад. Взяв под руку Белометти, он оживленно болтал с ним о каких-то пустяках. Следом, отстав на несколько шагов, шли Ридольфо и Лацио.

— У меня к вам большая просьба, — тихо сказал своему спутнику Ридольфо. — Поскольку у нас дуэль двое на двое, оставьте венецианца мне. Мы с ним составим прелестную пару.

Лацио молча кивнул в ответ.

Полянка оказалась именно такой, как обещал Альчиде. Швырнув на траву шляпы, мужчины сняли перевязи и обнажили шпаги, а ножны бросили рядом со шляпами.

— Синьоры, кто из вас окажет мне честь? — Белометти скинул камзол, оставшись в темной кружевной рубашке.

— Я. — Ридольфо взмахнул клинком и срубил тонкую веточку уже успевшей отцвести сирени. — Лацио будет драться с Альчиде. Уцелевшие противники вновь скрестят шпаги. Вы готовы, синьор Белометти?

— Запомните, синьор: мое полное имя — Джакомо дель Белометти. Когда черти в аду спросят, кто вас отправил к ним, вы назовете им мое имя.

— Благодарю, — церемонно поклонился Ридольфо. — Я закажу по вам заупокойную мессу. В свою очередь передайте дьяволам, что вас послал в ад Ридольфо да Камерино.

Безмятежно улыбаясь, Белометти ловко парировал первый выпад Ридольфо. Рядом раздавался звон шпаг Альчиде и Лацио.

Камерино наступал с холодной яростью опытного фехтовальщика, участвовавшего во многих опасных поединках. Желая примерно наказать приезжего венецианца, осмелившегося вчера отпустить при дамах несколько весьма обидных и колких шуточек в его адрес, он решил непременно заколоть нахала. Но сначала ему хотелось увидеть в глазах противника ужас неминуемой смерти, насладиться его беспомощностью и только потом нанести последний удар. Ридольфо имел заслуженную славу опытного дуэлянта, и его шпага, не зная устали, нацеливалась то в горло, то в грудь, то в живот продолжавшего улыбаться Белометти. И эта улыбка еще больше злила Ридольфо.

— Спокойнее, синьор, спокойнее, — парируя удары, приговаривал Белометти. — Неужели вы хотите испортить мою рубашку?

Ридольфо, стиснув зубы, проглотил готовое вырваться проклятие и сделал шаг назад. Черт побери, венецианец недурно владел клинком, и первый натиск не принес успеха. Что ж, попробуем по-другому.

Бросив быстрый взгляд на вторую пару дуэлянтов, Ридольфо увидел, что они лениво пугают друг друга ложными выпадами, не предпринимая активных действий. Ну просто нерадивые ученики в фехтовальном зале. Ладно, сейчас он покончит с Джакомо и займется его дружком Алъчиде. Ведь это именно он привел вчера с собой венецианца.

Теперь Ридольфо стал собраннее и осторожнее. Не делая глубоких выпадов, он старался нащупать слабое место в обороне Белометти, пытаясь достать концом шпаги то до его левого, то до правого бока или, улучив момент, нырнуть под вытянутую руку противника, чтобы пронзить его снизу вверх, — это был старый семейный прием да Камерино, не раз помогавший одержать победу.

Но венецианец вел себя крайне осмотрительно. Его клинок неизменно оказывался именно там, куда целился Ридольфо. Звенела, высекая синеватые искры, сталь, и все приходилось начинать сначала, заплетая тонкое кружево смертельно опасных выпадов.

Ага, вот он, долгожданный момент! Белометти опрометчиво задрал локоть! Ридольфо рванулся вперед и почти сел на шпагат. Молниеносным движением он выбросил клинок вверх, предвкушая, как отяжелеет сталь, войдя в тело проклятого венецианца.

Но его шпага встретила только пустоту. Не удержав равновесия, Ридольфо упал на бок и увидел рядом со своим лицом черные туфли Белометти.

— Давайте руку, синьор, я помогу вам встать, — любезно предложил он. — Или вы подниметесь сами?

— Вы целы? — изумленно уставился на него Ридольфо. Впервые испытанный прием не уложил противника. Уж не заколдован ли венецианец?

— Как видите. Продолжим? Честно говоря, вы доставляете мне удовольствие.

— Я убью тебя! — вскочив на ноги, прошипел Ридольфо.

— Зря вы это сказали. — Красивое лицо Белометти помрачнело. — Я не прощаю тех, кто хочет меня убить. Защищайтесь, синьор! Пока вы только нападали.

Ридольфо едва успел встать в позицию, как сразу же почувствовал, что ход поединка изменился: шпага венецианца казалась живой стальной змеей, она неуловимо быстро отбивала его клинок, отбрасывала в сторону.

— Как вам это нравится, синьор? — Острие шпаги Джакомо легко распороло голубой камзол на груди Ридольфо, но не задело тела. — А вот так?

Звон клинков, резкий выпад, холодный ужас при касании разгоряченного тела отточенной сталью, и камзол распорот на правом плече. Но опять ни капли крови.

— Мы могли все закончить достаточно мирно, — холодно процедил Белометти, — но вы желаете моей смерти, синьор. Поэтому я прошу прощения за все дурное, что причинил вам. Будьте добрым христианином.

— Прощения? — с трудом поспевая отбивать его клинок, обозлился Ридольфо.

— Вы прощаете меня? — продолжая наступать, спросил венецианец. Его зеленоватые глаза хищно сузились, их взгляд показался Ридольфо взглядом палача, оценивающего жертву. О, как бы он хотел сам так смотреть на Джакомо!

— Нет!

Неужели Белометти не знает усталости? Или у него железные икры и мертвая хватка — рукоять шпаги словно приросла к руке? Где он научился так дьявольски искусно владеть клинком?

— Нет? Жаль! И все же простите меня, Ридольфо. И… прощайте!

Альчиде и Лацио давно перестали фехтовать. Они, как зачарованные, следили, за поединком, напрочь забыв о недавней вражде. Да и была ли она между ними?

Клинок венецианца начал все чаще мелькать перед глазами Ридольфо, и тот уже никак не поспевал защищаться, все больше и больше поддаваясь паническому страху. Если раньше он шутя делал с противниками все, что ему заблагорассудится, то сейчас с ним играли так, как сытый кот играет с несчастной мышкой. А ведь совсем недавно грезилась легкая победа в очередной дуэли, и грудь распирало тщеславное желание проучить Белометти, заставив навсегда окаменеть его острый язык.

Белометти отступил, давая Ридольфо возможность немного отдышаться. И тот воспользовался этим, чтобы перехватить инициативу. Отбив клинок венецианца, он сделал выпад и почувствовал толчок в грудь — легкий, почти неощутимый. Но ноги вдруг подкосились, в глазах потемнело, шпага выпала из ослабевшей руки. Ридольфо словно споткнулся и мягко осел на землю.

— Помилуй мя… — Белометти гнусаво пропел первые слова поминальной молитвы и обернулся к изумленным Альчиде и Лацио. — Вы закончили, синьоры?

— Да, — быстро ответил Лацио.

— В таком случае, синьор, вы примете мои извинения или хотите скрестить со мной шпаги?

— Я принимаю ваши извинения, синьор Белометти, — не сумев скрыть вздох облегчения, церемонно поклонился Лацио.

— Надеюсь, мы станем добрыми друзьями. — Ласково улыбнувшись, Джакомо протянул ему руку.

Обменявшись рукопожатием с венецианцем, Лацио подошел к телу Ридольфо, опустился на колени и перевернул его на спину. На него глянули остановившиеся глаза на побелевшем лице. Из угла рта сочилась тонкая струйка крови, а на груди темнело маленькое бурое пятнышко.

— Прямо в сердце, — прошептал Лацио.

— Вы возьмете на себя горькую обязанность сообщить его семье? — застегивая камзол, спросил Джакомо.

— Да, но…

— Но? — недоуменно поднял брови венецианец.

— Семья да Камерино, — начал Лацио и замялся. — Не знаю, как это вам получше объяснить…

— Они славятся дурным нравом и мстительностью, — закончил за него Альчиде. — Ридольфо был известным забиякой и дуэлянтом. Поэтому я изрядно поволновался за вас.

— Пустое, — пренебрежительно отмахнулся Белометти. — Мы вполне могли мирно разойтись, если бы он не жаждал моей крови. Но поймите меня правильно, синьоры, я не могу сам сообщать близким Ридольфо, что заколол его в поединке.

— Не в этом дело, — поднимаясь с колен, сказал Лацио. — Думаю, вам лучше всего сегодня же покинуть Рим. Да Камерино способны на все, и семья их многочисленна.

— Вот как, — с сожалением причмокнул губами венецианец. — К несчастью, мой отъезд зависит не только от меня. Тем не менее, я признателен вам за предупреждение. Как говорили древние, кто предупрежден, тот не побежден. До свидания, синьоры! Дела вынуждают меня вернуться в Рим как можно скорее.

Перекрестившись, он поклонился телу, сделал прощальный жест и неслышно исчез в кустах.

Лацио проводил его взглядом и обернулся к недавнему противнику:

— Послушайте, Альчиде, вне сомнения, синьор Белометти человек ловкий, однако я действительно за него опасаюсь.

— Чего? Мстительности да Камерино? Да, по всей вероятности, вам не удастся скрыть, кто убил их родственника. Впрочем, лучше предоставим выпутываться из этой истории самому Белометти. Поверьте, он не только ловкий, но и весьма опасный человек.

— Я это успел заметить, — вздохнул Лацио. — Мне не хотелось бы иметь его в числе своих врагов.

— Что до меня, — Альчиде нахлобучил шляпу, — то я сегодня же уезжаю, чтобы переждать недельку-другую где-нибудь в сельской глуши. Прощайте, синьор Лацио! Как только я доберусь до таверны, где мы оставили слуг, тотчас пришлю их вам на помощь.

Он взял шпагу под мышку, быстро зашагал к аллее и вскоре выбрался на проезжую дорогу.

Оставшись один, Лацио прикрыл тело Ридольфо плащом и в ожидании слуг принялся расхаживать по поляне, размышляя о том, чем, в конце концов, закончится сегодняшняя дуэль для заезжего венецианца.

* * *

Во второй половине того же дня синьор Белометти появился на узкой улочке неподалеку от церкви Санта Тринита деи Монте. Утренний траурный наряд он сменил на белую кружевную рубашку и светло-желтый камзол, расшитый серебром. На голове его красовалась белая шляпа с пером, а у бедра висела длинная шпага. Стараясь держаться на теневой стороне улицы, он отыскал нужный ему дом и постучал в калитку глухих ворот висевшим на медной цепочке изящным молотком.

Гостя ждали: калитка немедленно распахнулась, и, шагнув через порог, Белометти очутился в прохладном дворике, окруженном крытой галереей. Среди кустов роскошных роз тихо журчали струи мраморного фонтана. Казалось, здесь не властна удушающая жара, царившая в вечном городе.

— Синьор дель Белометти? — почтительно осведомился рослый чернобородый привратник, похожий на отставного солдата.

— Да, — приветливо улыбнулся Белометти, — я пришел к отцу Паоло.

— Вас ждут. — Бородач закрыл калитку на массивный засов и повел гостя в дальний конец галереи.

Навстречу им вышел высокий худой человек в грубой монашеской рясе с большим капюшоном, откинутым на спину. Ряса была подпоясана толстой веревкой, на которой висели длинные четки из кипарисового дерева. Белометти снял шляпу и подошел под благословение. Привратник неслышно удалился.

— Рад видеть тебя. — Аскетичное лицо монаха озарилось мимолетной улыбкой. — Устал от жары? На берегах ваших каналов сейчас, наверно, прохладнее?

— Да, в Риме жарко, — осторожно согласился Белометти. Когда встречаешься с высокопоставленным иезуитом, всегда лучше не перечить, меньше говорить и больше слушать.

— Есть страны, где еще жарче, — перебирая узловатыми пальцами четки, заметил монах, — а есть такие, где на земле очень долго лежит снег, как на вершинах наших гор. Представляешь, больше половины года все покрыто льдом.

Иезуит вздохнул и покосился на гостя, которого явно заинтересовало упоминание о северных странах.

Воспитанный иезуитами, Белометти многое от них перенял, прекрасно изучил их повадки, не говоря уже о том, что они сами долго и старательно обучали его различным наукам и премудростям, стараясь как можно лучше подготовить юношу к избранному ими для него нелегкому поприщу тайного агента «псов господних». Много лет назад мальчик из обедневшей дворянской семьи привлек внимание ордена. Подросток отличался быстрым умом, способностью к языкам, ловкостью и отменным здоровьем. Старый дель Белометти был только рад, когда ему предложили бесплатно отдать сына для получения образования в иезуитский коллегиум, славившийся набожностью и ученостью. Он подумать не мог, что монахи любовно и заботливо воспитают из Джакомо мастера тайных интриг, научат владеть словом, ядом и клинком.

Юный Джакомо оказался прилежным учеником, и его заметил сам отец Паоло, руководивший огромной сетью шпионов-иезуитов. Суровый аскет приблизил к себе молодого венецианца и начал давать ему кое-какие поручения, с которыми тот блестяще справлялся. В результате денежные дела семьи дель Белометти значительно улучшились, а Джакомо стал одним из доверенных лиц венецианской разведки, славившейся хитроумием, цинизмом, изощренной жестокостью и неразборчивостью в средствах для достижения цели. Это была серьезная школа.

И вот приказ прибыть в Рим, к отцу Паоло. Сейчас здесь, в тихом тенистом дворике, Джакомо узнает, что ждет его впереди. И скажет об этом сам отец Паоло. Нужно только набраться терпения, не торопить события. Но как хочется поскорее узнать!

— Далеко отсюда, среди снегов и дремучих лесов, живут московиты, — после долгой паузы сказал иезуит. — Ты знаешь об их стране?

Джакомо молча кивнул. Монах спрятал в углах губ довольную улыбку: ни один мускул не дрогнул на лице его воспитанника, а ведь наверняка тот подумал, что ему предстоит ехать в далекие северные края.

— Мы обеспокоены, — ровным голосом, продолжал отец Паоло, — что не удалось принести на Русь свет истинной католической веры. Поляки уже были в Москве, но московиты выгнали их и убили царя Дмитрия, посаженного на престол польскими магнатами. Русские объявили его самозванцем. Недавно московиты вновь воевали с поляками, воевали неудачно, и теперь зализывают раны.

— Вы хотите насыпать им на раны соли? — усмехнулся Джакомо.

— Хочу, — не стал скрывать иезуит. — Московиты становятся очень опасны.

— Опасны? — сделав вид, что ослышался, переспросил Джакомо. — Насколько я знаю, их земли далеко от Рима.

— Да, далеко. Но посмотрим на них с другой, неожиданной стороны. Когда русские изгоняли поляков, князь Пожарский создал самую передовую в Европе армию, даже с полковой артиллерией! Пусть сейчас эта армия пришла в упадок, но московиты памятливы. Очевидцы свидетельствуют, что храбрость русских в бою подобна храбрости римских легионов, непоколебимое мужество и беззаветная готовность выполнить свой долг.

— Вы не преувеличиваете? — испытующе посмотрел на наставника Белометти.

— К сожалению, нет, — вздохнул отец Паоло. — Я дорого бы дал, чтобы это было преувеличением. Верные Папе люди есть при дворе каждого властелина. Есть они и рядом с царем московитов. Поэтому мы знаем многое. Славяне мечтают объединиться — вот что страшно! Однажды, объединившись, они вырубили тевтонских крестоносцев под Грюнвальдом!

— Я читал об этом, — заметил Джакомо — Битва была ужасная.

— Ужасная — не то слово. Два русских полка из Смоленска погибли, но не отступили ни на шаг. Представляешь? Вот что бывает, когда славяне объединяются.

Иезуит замолчал и сгорбился, словно под тяжестью невеселых мыслей, которые он постоянно вынужден носить в себе, не имея возможности ни отбросить их, ни передать кому-либо. Даже походка его стала старческой, шаркающей. Опираясь на руку Джакомо, отец Паоло прохаживался по галерее и думал, стоит ли посвящать питомца в непростые перипетии отношений католического мира со всеми славянами, и особенно с этой новой, набирающей силу Державой, называемой Московией? Пусть русские пока еще не встали твердо на ноги, но опасность ощутимо зреет год от года, и не дай Бог увидеть поднявшегося во весь рост могучего северного исполина!

Да, славяне мечтают об объединении. И скоро католическая Польша не сможет удержать значительную часть своих владений — они, несомненно, отойдут к русским. Шестнадцать лет назад митрополит Украины Иов Борецкий уже посылал в Москву луцкого епископа Исаакия Борискевича с советниками для переговоров об объединении. Тогда удалось помешать этому и сохранить под сенью католического креста многие земли. А что будет дальше?

— Болгары и сербы ждут помощи да Московии в борьбе с турками, — глухо сказал иезуит. — Украина жаждет перейти под руку московитов. Русский царь натравливает волков степей — казаков — на Крым и Польшу. Там все бурлит, как кипящая на сильном огне похлебка.

— Казаки? — недоуменно поднял брови Джакомо. — Это войско московитов?

— Ты почти угадал, — скрипуче рассмеялся Паоло. — Это вольные всадники южных равнин, постоянно воюющие с турками и татарами. Современные скифы. Они тоже славяне и служат Московии… Кстати, поляки тоже славяне. Нам надо, чтобы они забыли об этом! Они католики! И мы не можем позволить им объединиться с русскими для борьбы против турок. Это привело бы к ужасным последствиям.

Внимательно слушавший Белометти терялся в догадках. Что ему прикажут? Ехать в Польшу? Говорят, женщины там прекрасны до умопомрачения, а мужчины готовы по любому поводу вызвать на поединок. Что ж, с женщинами он быстро находил общий язык, а поединки — дело привычное, уже не один противник дела, которому он, Джакомо, преданно служил, вызванный на дуэль по указке отцов иезуитов, упокоился в земле. Не зря же его отправляли учиться к лучшим фехтовальщикам Европы! Или придется скакать в Московию? Жить среди диких скифов, одеваться в звериные шкуры? Прикажут — поедешь!

— Разве не благое дело борьба с турками? — решил пустить пробный шар Джакомо. — Ведь крестоносцы так и не отвоевали гроб Господень.

Отец Паоло остановился и покачал головой, словно услышал лепет неразумного ребенка.

— Никколо Макиавелли сказал: мораль и политика живут на разных этажах. — Он назидательно поднял палец. — А крестовых походов больше нет, мой мальчик. Я мечтаю о том, чтобы над Балканами вместо полумесяца сиял католический крест, а не православный! Рука Папы должна осенять благословением славянские народы, поэтому нужно помешать усилению московитов.

«Сейчас он перейдет к главному, — понял Белометти. — До этого он просто вводил меня в курс дела».

Иезуит нахмурил кустистые брови, цепко прихватил Джакомо за локоть и притянул его ближе.

— Казаки захватили сильную турецкую крепость Азов. Если царь московитов возьмет ее себе, русские получат выход к теплым морям! Но для нас не так важно, возьмет он ее или нет. Важно другое: славяне наступили на больную мозоль туркам и крымскому хану. Должна начаться война. Обязательно должна! Пусть турки ударят по Московии с юга, а поляки — с запада! Пусть никто никому не захочет уступать! Война! Московиты не выдержат двойного удара.

Почти оттолкнув Белометти, иезуит засмеялся, запрокинув голову с выбритой на затылке тонзурой. В глазах его мелькнул хищный огонек.

«Не сумасшедший ли он? — внезапно пришла в голову Джакомо крамольная мысль — Сидит тут, в тихом римском дворике, и, как на шахматной доске, передвигает королей, султанов, ханов, натравливая одни народы на другие и мечтая разжечь страшную войну. Но передвигает лишь в своем воспаленном воображении, давно оторвавшись от реальности жизни и считая реальным только свой бред».

— Тебе плыть в Константинополь. — Отец Паоло резко оборвал смех. — В Польше найдется, кому подтолкнуть короля к войне, а ты должен хорошо поработать у турок. Мне доносят, что трон султана Мурада шатается, многие османские паши хотят похода на Московию. Держи! — Порывшись в складках сутаны, он достал перстень.

Белометти принял его и начал разглядывать. На оправленном в золото бледно-синем камне был вырезан апостол Петр с ключами от райских врат в правой руке. Слева от фигуры святого — папская тиара, а справа — начальная буква имени правящего Папы.

— Почти перстень Рыбака [6], — усмехнулся иезуит. — В турецкой столице тебя ждет синьор Рибейра. Отдай ему перстень, и он подскажет, что и как тебе делать.

— Когда нужно отплыть? — Джакомо надел перстень на палец.

— Сегодня вечером. Корабль уже готов Тебе не стоит задерживаться в Риме.

«Он знает о дуэли, — понял Белометти. — Нет, Паоло не сумасшедший. Может быть, фанатик, но не сумасшедший».

— Всего лишь долг чести, — смиренно опустив глаза, начал оправдываться он. — У меня не было намерений убивать да Камерино.

— Какая досада, — с притворным сожалением язвительно заметил монах. — Несчастный случай? Бедняга сам напоролся на твою шпагу и умер?

— Почти так… Он как одержимый стремился заколоть меня. Естественно, я не мог ему этого позволить.

— Ты не мог его обезоружить? Почему каждая твоя дуэль непременно заканчивается смертью противника?

— Я не совсем вас понимаю, — недоуменно пожал плечами Джакомо. — Ридольфо прекрасно владел клинком, и, если бы не моя ловкость, вам бы пришлось служить заупокойную мессу по несчастному Белометти. Наверняка он был одним из лучших фехтовальщиков Рима.

— Это так, — недовольно поджав губы, согласился иезуит.

Какая злая ирония судьбы! В поединке сошлись две шпаги, тайно служившие ордену, и вот осталась одна. Непростительная оплошность шпионов, слишком поздно предупредивших о дуэли, а ведь ее можно было не допустить. Остается утешиться тем, что в живых остался лучший, а новые мастера клинка, готовые служить ордену, найдутся.

Конечно, не стоит посвящать Джакомо в эти подробности, самое правильное — поскорее отправить его подальше отсюда.

— Это так, — повторил отец Паоло. — Но не забывай: мы живем в цивилизованной стране, где есть власти и закон! Ладно, сделанного все равно не воротишь… Вечером в известном тебе месте на набережной будет ждать лодка. Скажешь ее хозяину, что завтра тебе нужно быть на Сицилии. Он доставит тебя на корабль «Четыре коня». Капитан предупрежден и выйдет в море, как только ты ступишь на палубу. В турецкой столице отыщешь Рибейру и отдашь ему перстень. Где живет Вейга Рибейра, скажет капитан.

«Четыре коня? — подумал Белометти. — Четыре медных позолоченных коня стоят на фронтоне церкви Святого Марка, покровителя Венеции. Счастливое предзнаменование! Этих коней вывезли некогда из Константинополя разграбившие его крестоносцы. А раньше столицу султанов называли вторым Римом. Будем надеяться, что эти кони принесут меня к победе».

— Удачи тебе, мой мальчик. — Иезуит обнял Джакомо, потом отстранил и заглянул в глаза. — Ты едешь из Рима в Рим.

— Вы угадали мои мысли, святой отец.

— Будь осторожен, настойчив и не стесняйся в средствах. Я приготовил тебе кое-что.

Паоло трижды громко хлопнул в ладоши. Открылась неприметная дверь в стенной нише, и появился неопределенного возраста человек в скромном зеленом камзоле. В левой руке он держал внушительных размеров шпагу с простой медной рукоятью, а правой прижимал к себе окованный железом дорожный ларец из темного дуба.

— Это Гравино, — представил его монах. — Он может быть кем угодно: солдатом, бродячим фокусником, телохранителем, моряком, лекарем, звездочетом, хитрым шпионом, купцом. Гравино владеет множеством профессий и говорит на языках всех народов Средиземноморья. Ты возьмешь его с собой. Даю тебе право использовать его по своему усмотрению.

«Приставил ко мне соглядатая, — рассматривая шпиона, решил Белометти. — Надо избавиться от него под благовидным предлогом. Но не сейчас. Отказаться от общества этого синьора означает навлечь на себя подозрения».

Ничем не примечательное лицо Гравино выражало равнодушную готовность выполнить любое приказание. Повинуясь знаку иезуита, он снял со своей шеи висевший на цепочке ключик, отпер замок ларца и откинул крышку. Взору Джакомо предстало несколько мешочков из тонкой кожи, туго затянутых у горловины шелковыми шнурками. Взяв один из мешочков, отец Паоло развязал шнурок:

— Здесь жемчуг, в других золото, драгоценные камни. — Он бросил мешочек в ларец и захлопнул крышку. — Делай подарки нужным людям, покупай их благорасположение, заставь плясать под твою музыку. Ты знаешь, чего должен добиться. Иди, Гравино, подожди у ворот.

Гравино молча поклонился, запер ларец, взял его под мышку и удалился.

— Не слишком-то он разговорчив, — усмехнулся Джакомо.

— Зато надежен, — заверил монах. — По правде говоря, тебе лучше поскорее покинуть Рим. Даже моего влияния может оказаться недостаточно, чтобы оградить тебя от мщения семьи да Камерино.

Белометти молча расстегнул камзол, развязал ленты кружевного жабо и обнажил грудь. Отец Паоло увидел переливающиеся синеватым блеском кольца обтянувшей тело тонкой кольчуги.

— Я редко снимаю ее, — приводя одежду в порядок, сказал молодой человек. — И потом, нас теперь двое.

— Хорошо, иди! — Иезуит ласково погладил его по плечу и слегка подтолкнул. — О том, как идут дела, сообщай через Рибейру.

Джакомо поцеловал руку монаха и, не оглядываясь, пошел по галерее. Рим уже стал для него частичкой прошлого. Еще несколько часов он будет назойливо напоминать о себе, a потом под ногами закачается палуба корабля, и вскоре перед ним откроется новый мир.

Прощай, вечный город! Прощай, отец Паоло, прощайте, гордые синьоры и прекрасные синьорины! Впереди манящий и загадочный Босфор…

* * *

До гостиницы, где остановился Белометти, добрались без происшествий. По дороге Гравино постоянно держался на шаг позади Джакомо, словно прикрывая его со спины. Поднявшись в свою комнату, венецианец отстегнул шпагу и предложил новому знакомому располагаться. Гравино обошел комнату, выглянул в открытое окно, выходившее на оживленную улицу, потом уселся на стул и поставил у ног ларец.

Разглядывая своего неожиданного спутника, Белометти попытался определить его возраст и национальность, но вскоре отказался от этого занятия. Гравино мог быть уроженцем любой страны: темные, но не черные волосы, карие глаза, правильные черты загорелого лица, не имевшего особых примет. Кто он: грек, испанец, француз, итальянец? Или его родина где-то на Балканах?

Сколько ему лет? Явно не юноша, но и не старик, судя по гладкой коже лица и крепким рукам, привычным к оружию и любой работе. Однако его руки не похожи ни на руки крестьянина, ни на руки солдата или моряка. Да, отец Паоло сделал на прощание загадочный подарок. Вдруг Гравино, ко всему прочему, еще и глухонемой?

— Предлагаю отобедать и собираться в путь. Согласны? — Джакомо бросил быстрый взгляд на Гравино.

Тот в ответ согласно кивнул, взял со стола колокольчик и позвонил.

— Принеси жареную пулярку, рыбу, тушеное мясо, паштет, пирог, овощи, красного и белого вина, — велел он появившейся служанке. — И побольше фруктов.

Ел Гравино много и жадно, обильно запивая трапезу вином. Около его тарелки уже громоздилась куча костей, а он все подкладывал и подкладывал себе большие куски нежного паштета, толстые ломти мяса, отрезал пирога, без устали работая крепкими челюстями.

— Я вижу, вы долго постились? — с улыбкой заметил сидевший напротив Джакомо.

— Я? М-м-м… — Гравино отложил обглоданное крылышко пулярки и налил себе еще вина. — Впереди дорога, поэтому стоит поесть впрок. Кстати, здесь прилично готовят.

— Где вы родились? — прямо спросил Белометти.

— Почему это вас интересует? — Гравино оторвался от пирога. — Я же не спрашиваю, откуда вы родом?

— В этом нет секрета, — засмеялся Джакомо. — Я родился в прекрасной Венеции.

— А меня произвели на свет далеко отсюда, среди высоких гор. Вряд ли вам знакомо название этого местечка, — ответил Гравино. — К тому же я давно не был в родных краях.

— У вас там остались близкие?

— Да, жив отец, есть сестра… Кстати, уже смеркается. Кто доставит ваш багаж на набережную?

«Уходит от разговора, — понял Джакомо. — Тертый малый! Нет, голубчик, долго терпеть твое общество я не намерен. У меня достаточно собственных тайн, и я не намерен заниматься разгадыванием чужих».

— Мой слуга, Руфино, — ответил он на вопрос Гравино. — Хозяин гостиницы даст нам тележку, а его племянник заберет ее, когда мы отплывем. А где ваши вещи?

— На корабле, — пояснил шпион.

На набережную отправились уже в темноте. Впереди, освещая путь факелом, шел племянник хозяина гостиницы и вел под уздцы запряженного в тележку ослика. Рядом, придерживая поклажу, семенил Руфино, пожилой слуга Белометти. Замыкали маленькую процессию Джакомо и мрачный Гравино, недовольный тем, что на улицах слишком темно. Несколько раз встревоженно оглянувшись, он шепнул:

— Кажется, за нами кто-то идет.

Джакомо быстро обернулся, но улица была пуста. На мостовой лежали полосы слабого света, падавшего из окон, да покачивались на слабом ветру редкие фонари.

— Вам показалось.

— Нет, — упрямо возразил Гравино. — Я видел одетого в черное человека, который спрятался за углом, как только я оглянулся.

— Какой-нибудь повеса отправился на свидание к красотке — Белометти попытался обратить все в шутку.

— Не думаю, — буркнул шпион.

Звонко цокая копытцами по камням мостовой, ослик миновал слабо освещенный перекресток и потянул тележку в узкую улочку, ведущую к набережной. Свет факела в руке племянника хозяина гостиницы казался линялым куском красной ткани, совершенно не способным разорвать окружающий мрак. И вдруг из этого мрака появилось несколько фигур, закутанных в широкие темные плащи.

— Берегись! — Гравино обнажил шпагу.

Одна из фигур взмахнула рукой, и Джакомо получил такой сильный удар в грудь, что не устоял на ногах и отлетел к стене дома, больно стукнувшись об нее спиной. А рядом уже зазвенела сталь — трое неизвестных наседали на Гравино, едва успевавшего одной рукой отражать яростные атаки, другой он прижимал к себе заветный ларец отца Паоло.

Пытаясь подняться, Белометти увидел, что к нему бросились еще двое закутанных в плащи мужчин. Один был вооружен шпагой, а другой размахивал длинным кинжалом, явно намереваясь всадить его в грудь Джакомо.

— На помощь, убивают! Стража! — В ужасе дребезжащим старческим тенорком вопил Руфино, но вокруг все словно вымерло. Племянник хозяина гостиницы шустро юркнул под тележку и не подавал признаков жизни.

Белометти выхватил из кармана маленький двуствольный пистолет и, почти не целясь, выстрелил. Мужчина со шпагой схватился руками за живот и рухнул на мостовую.

— Свиньи! Подлецы! — выкрикивал Гравино, орудуя шпагой. Из раны на его голове тонкой струйкой стекала по щеке кровь.

Вооруженный кинжалом убийца метнулся в сторону, опасаясь нового выстрела, но пистолет в руках Джакомо дал осечку: сухо щелкнув по кремню, курок не высек искры. Однако тех мгновений, пока нападавший медлил, хватило Белометти, чтобы вскочить и выхватить шпагу. Отбросив бесполезный пистолет, он ринулся на противника и заставил его отступить. Тянуть не имело смысла, поскольку Гравино уже теснили и ларец могли захватить грабители. Джакомо сделал быстрый выпад и пронзил руку убийцы, сжимавшую кинжал. И тут же, молниеносно вскинув клинок, проткнул ему горло.

— Держитесь! — крикнул он Гравино. — Я уже здесь.

Нападавшие на Гравино разделились: один по-прежнему пытался завладеть ларцом, а двое других бросились на Белометти. Подняв шпагу убитого, Джакомо взял ее в левую руку, и смело вступил в бой, фехтуя обеими руками.

— Ну, живей, ребята, живей! — поддразнивал он нападавших. — Вас двое, а я всего один!

Мужчины в черных плащах оказались далеко не новичками, и Белометти подумал, каково же пришлось Гравино, когда тот в одиночку сдерживал натиск трех головорезов. Они беспрестанно кружили возле Джакомо, заставляли его вертеться волчком, отбивая неожиданные атаки то справа, то слева, всячески стремились зайти ему за спину, и приходилось проявлять чудеса изворотливости, чтобы не дать им нанести предательский удар.

Руфино уже осип от крика, но по-прежнему никто не спешил на помощь, ни в одном окне не зажегся свет, нигде не хлопнула дверь.

Джакомо чувствовал, как нарастает боль в груди — там, куда пришелся первый удар. Чем его ударили? Кажется, убийцы были еще недостаточно близко, чтобы достать до него шпагой, а выстрела он не слышал. В любом случае спасла надетая под камзол кольчуга. Но эта пляска смерти тоже не может продолжаться бесконечно! «Черные плащи» стараются измотать его, сделать легкой добычей для своих клинков. Они пришли за жизнью Джакомо и не уйдут, пока не возьму ее или не отдадут свои. Или им нужен ларец? Но откуда они могли узнать, что в нем?

Отбив очередную атаку, Белометти прижался спиной к стене: хватит вертеться, надо заканчивать! Ему не хотелось получить ранение в случайной уличной схватке, ведь впереди такие важные дела. Он уже устал за долгий, полный событий день, начавшийся напряженным поединком. Вращая перед собой клинки, Джакомо сделал выпад и шагнул в сторону. Уловка удалась, обманутые противники качнулись вслед за ним. Этого он только и ждал. Молниеносно скрестив шпаги, он сделал новый выпад и успел достать одного из нападавших, рубанув по руке.

— О, мадонна! — вскрикнул тот, согнувшись от боли.

— Теперь так! И вот так! — Джакомо одним ударом клинка отбил направленную ему в грудь шпагу, другим насквозь пронзил ночного убийцу и, догнав пытавшегося скрыться в темноте второго противника, раскроил ему череп.

Как там Гравино? Еще держится? Обернувшись, Белометти увидел, что шпион стоит над телом поверженного врага, вытирая окровавленный клинок. Схватка закончилась.

— Скорее к лодке, — заторопился Гравино. — Здешние стражники имеют отвратительную привычку появляться в самый неподходящий момент, а я не хочу ночевать в кордегардии.

— А ларец? — охрипшим голосом спросил Джакомо.

— Вот он, — ласково похлопал по ларцу шпион.

— Слава святой деве! — На дрожащих ногах подошел Руфино и отшатнулся, заметив пятна крови на камзоле хозяина. — Вы целы? Откуда кровь?

— Это чужая, — отмахнулся Белометти — Что у вас с головой, Гравино?

— Пустяк, слегка царапнули клинком. А где племянничек хозяина гостиницы? — озадаченно спросил он и заглянул под повозку. — Ослик здесь, а парень исчез.

— Сбежал, — предположил Белометти — Давайте и мы уносить ноги, пока не явилась стража или не прибежали дружки разбойников.

— Это брави, наемные убийцы, — Гравино взял ослика под уздцы. — Я, признаться, не на шутку перепугался, когда на меня насели трое этих молодцов, а вы валялись у стены.

— Интересно, чем это они меня саданули? — потирая ушибленную грудь, грустно усмехнулся Белометти, шагая рядом с тележкой.

— Скорее всего, метнули нож. Вон, кажется, и наш лодочник. — Гравино показал на прохаживавшегося около реки сутулого мужчину.

— Эй! — окликнул его Белометти. — Вы хозяин лодки?

— Я, синьор. Что вам угодно?

— Мне завтра нужно быть на Сицилии.

— Грузитесь. Сейчас зажгу фонарь. — Лодочник чиркнул кресалом, и на конце фитиля в масляном фонаре заплясал маленький огонек. — Я уж заждался, а тут еще стреляли неподалеку. Случилось чего?

— Все в порядке, приятель, — похлопал его по плечу Гравино — Лучше помоги уложить вещи.

Забравшись в лодку, Белометти устроился на носу и укрылся поданным ему Руфино плащом. Когда маленькое суденышко вышло на середину реки и подняло парус, он уже сладко спал.

* * *

Приняв пассажиров на борт, корабль тут же вышел в море. Капитан — живой, разговорчивый неаполитанец — предоставил Белометти отдельную каюту на корме, и он завалился на койку, надеясь, что отдых восстановит его силы, и боль в груди утихнет. Но утром он едва смог подняться. Гравино посмотрел на багрово-синий кровоподтек, расплывшийся ниже левого плеча венецианца, и покачал головой.

— Вас спасла кольчуга. Считайте, что заново родились.

Джакомо осторожно потрогал кончиками пальцев больное место и скривил губы в усмешке, — похоже, он заново родился дважды в один день сначала утром, когда сумел остановить бешеный натиск Ридольфо да Камерино, а потом вечером, когда уцелел в схватке с брави.

— Ничего, поставим компрессы и примочки. Главное, ключица не сломана, — успокоил его шпион — Денька два придется полежать.

Расстроенный Руфино хлопотал вокруг хозяина, менял компрессы и ставил примочки, поправлял подушки. Трудно сказать, что сыграло решающую роль: примочки и компрессы, заботы Руфино, железное здоровье самого Белометти или подогретое вино с пряностями, которым угощал капитан, но на следующий день он почувствовал себя значительно лучше и вышел на палубу.

Свежий ветер наполнял паруса. Над кормой хлопало полотнище папского флага — желто-белого, с перекрещенными ключами Святого Петра. Далеко в стороне, по правому борту, почти сливаясь с линией горизонта, темнела полоска берега.

— Сицилия, — объяснил капитан — Мы уже прошли пролив.

Сегодня веселый неаполитанец выглядел хмурым и озабоченным. Сославшись на дела, он оставил Белометти и поднялся на мостик. Вскоре раздались резкие команды, заорал боцман, и матросы с обезьяньей ловкостью начали карабкаться по вантам, ставя новые паруса. Корабль заметно прибавил ход.

— Сколько нам еще идти до турецких берегов? — спросил Белометти у появившегося на палубе Гравино.

— Это зависит от множества обстоятельств, — загадочно ответил тот. — Видите?

Он показал на едва различимое светлое пятнышко за кормой. Оно неуловимо для глаза меняло свои очертания и, казалось, вырастало из волн, становясь все больше и больше.

— Парус? — неуверенно предположил Джакомо.

— Вот именно, парус, — кивнул шпион — Но чей? Здесь полно пиратов, и наш капитан с раннего утра не знает покоя.

— Что он намерен предпринять?

— Ждать, — пожал плечами Гравино. — Что ему еще остается? Мы узнаем, чей это корабль, только когда он подойдет ближе.

Белометти невольно поежился, как будто его пронизал холодный ветерок, внезапно налетевший с моря. Пираты? Вполне может быть. Властители Алжира, Туниса, Египта и Марокко имели целые флотилии быстроходных, отлично вооруженных кораблей, команды которых, подобранные из отчаянных головорезов, поставляли рабов на средиземноморские невольничьи рынки. Печально знаменитый Бадестан — крупнейший невольничий рынок Алжира — уже не одну сотню лет бесперебойно работал несколько дней в неделю. Как правило, перед попавшим туда в качестве товара европейцем, открывался не слишком широкий, выбор: либо принять ислам, либо стать гребцом на мусульманской галере.

Конечно, оставалась надежда на выкуп или помощь миссионеров, но предводители пиратов охотно брали на свои корабли врачей, опытных моряков, корабельных артиллеристов, плотников и мастеров-конопатчиков. Однако Джакомо не умел лечить людей, управлять парусами, стрелять из пушки и держать в руках топор. В этом отношении Гравино был в значительно лучшем положении. Правда, и он вряд ли жаждал встречи с кровожадными берберами или тунисцами. Впрочем, встреча в открытом море с турецким кораблем ничуть не лучше.

Между тем парус за кормой все больше и больше вырастал, словно поднимался из морской пучины. Наверняка неизвестный корабль был значительно быстроходнее, чем «Четыре коня».

— Скоро все решится, — нервно зевнул Гравино — Через несколько часов они нас настигнут.

— Почему мы не подойдем к берегу? — заволновался Джакомо. — Ведь до него не так далеко!

— Не успеем. Кроме того, здесь скалистое побережье и мало удобных бухт. И где гарантия, что пираты не останутся караулить нас, спрятавшись за каким-нибудь мысом.

«Жаль, что наши кони не впряжены в колесницу Посейдона, — грустно подумал Белометти — Гравино прав, сейчас остается только ждать. Но сколько ждать и чего?»

Пираты изобретательны: приблизившись к жертве, они бросали за корму своего быстроходного корабля плавучий якорь из бревен. Подобно гигантскому плугу, он бороздил поверхность моря, замедляя бег корабля морских разбойников по волнам. Не управляя парусами, не настораживая жертву, пираты держались от нее в отдалении — выжидали удобного момента для нападения. Тогда раздавался залп из пушек, в борт вцеплялись абордажные крючья…

От невеселых размышлений Джакомо отвлек Руфино, передавший приглашение капитана на обед. За столом в большой каюте уже сидели сам капитан, его первый помощник, капеллан и Гравино.

— Будем уповать на милость пресвятой девы Марии, — благословив трапезу, вздохнул капеллан.

— У нас мало пушек, — ни к кому не обращаясь, заметил помощник капитана.

Гравино, по своему обыкновению, молча ел, жадно поглощая угощение и обильно запивая его вином.

— У нас есть шанс оторваться? — решился спросить Джакомо.

— Всегда есть хоть один шанс, — с видом обреченного ответил капитан. — По крайней мере, я сделаю все возможное.

Он вышел из каюты и поднялся на мостик, но через несколько минут вернулся. Не говоря ни слова, налил вина в большой кубок и одним духом опорожнил его.

— Спасены! — Лицо неаполитанца сияло радостью. — Это испанцы!

Все бросились по трапу наверх. По левому борту их обгонял красный многопушечный военный корабль под пурпурно-золотым испанским флагом с изображением распятого Христа. Капеллан воздел руки и начал читать благодарственную молитву.

— «Сан-Себастьян», — вслух прочел название корабля Гравино.

— Вам доводилось бывать в Испании? — невзначай поинтересовался Белометти.

— Где я только не бывал, — усмехнулся Гравино.

— И в Константинополе?

— Скоро вы увидите его своими глазами.

И действительно, через несколько дней на горизонте появились минареты Айя-Софии…

* * *

Вейга Рибейра оказался маленьким, толстым, очень подвижным и веселым человеком. Он радушно встретил Белометти в своем доме, стоявшем неподалеку от порта, и, рассыпаясь в любезностях, проводил в дальние комнаты, где было прохладнее. Там он церемонно усадил гостя в кресло, приказал подать прохладительные напитки и восточные сладости.

— Восток! Ах, Восток! — Пухлые пальцы хозяина дома прищелкнули, как кастаньеты. — Вы раньше не бывали в Константинополе? Нет? Интересный город, много любопытного. Представляете, дома строят не выше двух этажей, поскольку у янычар нет длинных лестниц, а именно они тушат все пожары в столице султана. Заодно грабят имущество погорельцев.

Он подвинул ближе к гостю блюдо с фруктами и рассмеялся. Но его пытливые глаза, прятавшиеся под набрякшими веками, смотрели настороженно.

— Здесь всегда жарко? — отщипнув ягодку винограда, поинтересовался Джакомо.

— Жарко? — переспросил Вейга. — Я бы сказал, тепло. Вообще-то в Константинополе нет погоды, здесь есть только два ветра: северный и южный. Они все и определяют. Кстати, вы говорите по-турецки? Ах, говорите. Прекрасно. Тут не слишком жалуют иноземцев, но, в общем, относятся довольно терпимо.

Белометти потягивал из бокала шербет и согласно кивал. Пусть болтает: не стоит проявлять неуважение к хозяину, обрывать его на полуслове. Тем более Рибейра еще не знает, кто и зачем к нему пожаловал. Лучше сразу расположить к себе толстяка, поскольку предстоит работать с ним рука об руку, спрашивать совета и пользоваться его связями. Наверняка он нашел тут надежных людей, как говорится, «оброс» ими за долгие годы. А хозяин увлеченно разглагольствовал о доставке товаров морем, рассказывал о жадности турецких чиновников и переменчивости счастья в коммерции.

— Вы будете заметны в толпе на улицах, и за вами увяжутся любопытные мальчишки, — авторитетно заявил Рибейра, разглядывая дорогой камзол гостя. — Почему бы вам не сменить европейский наряд на местную одежду, а шпагу на саблю? Вы владеете саблей? Мусульмане это очень высоко ценят.

Джакомо представил себя в рубахе без воротника, шароварах, вышитом жилете и яркой куртке. В довершение обмотать голову чалмой и обуть желтые или красные сапоги без каблуков, засунуть за пояс пару ятаганов, привесить кривую саблю и назваться каким-нибудь агой или беем. Невольно улыбнувшись, он отрицательно покачал головой:

— Боюсь, меня разоблачат, и возникнут неприятности.

— А-а, — пренебрежительно махнул рукой хозяин — Тут, по правде сказать, никому ни до кого нет дела. Восток вообще чурается праздного любопытства.

— Что же касается сабли, — продолжил Белометти, — то я достаточно хорошо умею держать ее в руке.

— Отлично! — восторженно воскликнул Рибейра. — Мы непременно нарядим вас турком! Но чем вы намереваетесь здесь заняться?

Вейга уперся в гостя немигающим взглядом, как будто старался проникнуть в самые сокровенные его мысли. Руки, лежавшие на подлокотниках кресла, напряглись, пальцы сжались в кулаки.

«Он не так прост и добродушен, как хочет казаться, — отметил Джакомо. — Иначе отец Паоло не держал бы его здесь».

— Вас интересует торговля? — В голосе Рибейры сквозило недоверие.

Белометти достал перстень иезуита и показая хозяину дома.

— Позвольте? — требовательно протянул руку Вейга, и Джакомо положил перстень в его ладонь. Рибейра поднес перстень к близоруким глазам, внимательно осмотрел его со всех сторон и молча спрятал. Он явно ждал объяснений.

— Отец Паоло просил вас оказать мне всяческое содействие, — сказал гость.

— Для меня большая честь принять в своем доме его посланца, — поклонился хозяин. — Рад служить нашему общему делу. Чем я могу быть вам полезен?

— О, у нас с вами непростая задача, — покачал головой Джакомо, намеренно давая понять, что волей-неволей действовать предстоит сообща. В любом случае, с одной стороны, не мешает показать Вейге, что ты ему доверяешь, а с другой — возложить на него часть ответственности за успех предприятия.

— Турция должна начать войну с Московией! — понизил голос венецианец.

Рибейра поджал пухлые губы, откинулся на спинку кресла и взглянул на гостя так, словно увидел его впервые.

— Вы это серьезно? В Риме полагают, что мы справимся с такой миссией?

— Это необходимо, — веско сказал Белометти. — Московиты становятся слишком опасны.

Вейга задумчиво потер щеку: посланец отца Паоло привез приказ, который не подлежал обсуждению. Обсуждать можно только способы его выполнения, чтобы отыскать самый короткий путь, ведущий к цели. Но Бог мой, какая цель!

— К сожалению, я не султан, — с язвительной иронией заметил португалец.

— Да, — согласился Джакомо. — Тогда все решалось бы предельно просто.

— Нам поставлены какие-то сроки? — уточнил Рибейра.

— Нет, но следует торопиться.

— Легко сказать! — сердито фыркнул хозяин. — А каково делать? Знают ли в Риме, какая здесь обстановка? Турки называют свою империю Блистательная Порта, но внутри этой блистающей страны все прогнило. Если султан двинет войска на московитов, у него в тылу окажутся Сербия, Черногория, Македония, Греция, Босния, Валахия, Болгария, мальтийский орден, мечтающие о независимости от турков беи и шейхи Туниса, Египта, Алжира и Марокко. Не думают ли в Риме, что султан Мурад — дурак?!

Лицо Рибейры от возбуждения покрылось красными пятнами. Сердито сопя, он налил себе шербет, мелкими глотками выпил и продолжал:

— В Порте есть определенные силы; живущие войной и всегда готовые к захвату новых земель и рабов. Но есть и другие, и их немало: они предпочитают наверняка удержать то, что уже есть. Эти всегда за мир. Придется 6алансировать между ними, как плясунам на канате. А турки не любят шутить, любезный синьор! В случае неудачи заговора наши головы украсят пики каких-нибудь янычар. Да и возможно ли нам, двум европейцам, устроить заговор в столице султана? — Он достал маленький кружевной платочек и вытер покрывшийся испариной лоб. Помолчал немного и тихо добавил: — Но я сделаю все, что в моих силах.

— Я и не ожидал иного, — кивнул Джакомо. — Отец Паоло высоко ценит ваш опыт и знания. Давайте не будем торопиться и хорошенько все обдумаем. Вдруг, султан и без нас решится на войну? Можем мы об этом узнать?

— Конечно, но только когда объявят его фирман, то есть указ, — усмехнулся Рибейра. — В гарем, как вы понимаете, даже нечего думать проникнуть — это неминуемая смерть. А слуги у султана глухонемые.

— Что, действительно?

— Да.

Белометти задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику кресла: похоже, отец Паоло взвалил на его плечи непосильную ношу. Ничего не скажешь, пустяковое порученьице! В Риме все выглядело иначе, чем в Константинополе, и султан действительно не дурак. И не пешка на шахматной доске иезуита.

— Почему вы упомянули о заговоре? — Он поднял глаза на хозяина.

— Потому что султан Мурад не пойдет войной на московитов. Он предпочитает откусывать те куски, которые ближе к его рту, и присоединяет к империи земли, которые с ней граничат, — объяснил Рибейра. — Для «нашей» войны нужен новый султан. А для смены власти всегда устраивают заговор.

Надоедливо жужжала желтая оса, делая круг за кругом над вазой с фруктами, в приоткрытое окно залетал легкий ветерок; слабо поскрипывало кресло под тучным телом португальца. Он искренне сожалел, что появление молодого, красивого синьора Белометти привнесло в его спокойную и размеренную жизнь новые заботы и трудности. Он никогда не любил рисковать и потихоньку торговал всем понемногу: сбывал кожу, перекупал юных рабов, поставлял на верфи блоки и канаты для оснастки кораблей султана. И раз в неделю отправлял в Рим донесения. Самые свежие сплетни негоциант получал от купцов на базаре, лошадиных барышников и работорговцев. А теперь приезжий хочет заставить его лезть прямо в пасть льва! Поэтому Вейга старался побыстрее придумать, как бы ему изловчиться, что6ы предоставить сомнительную честь рисковать головой одному синьору Белометти.

— В Риме полагают, что трон Мурада шатается, — нарушил затянувшееся молчание Джакомо.

— Наверное, им оттуда виднее, — саркастически усмехнулся португалец.

— Ну, зачем вы так? — мягко укорил его венецианец. — Неужели мы не сумеем ничего придумать?

— Здесь все непредсказуемо, — развел руками Рибейра — Сегодня так, а проснувшись поутру, находишь совершенно иное. Да, многие недовольны войной Мурада с Багдадом. Особенно недовольны отстраненные им от власти сановники и старая султанша-мать, валиде Кезем. А она имеет достаточно сторонников и способна многого добиться. Обычно, взойдя на престол, султан предает смерти всех родственников мужского пола, чтобы обезопасить себя, но когда падишахом стал Мурад, его брат Ибрагим не был казнен.

— О, это интересно, — оживился Белометти. — А где он сейчас?

— Заточен, — вздохнул хозяин. — Конечно, турки предпримут какие-то меры, чтобы вернуть Азов. Но какие? Скорее всего, они натравят на московитов Крымского хана.

— Уже немало, — улыбнулся венецианец — Ни нам, ни туркам не нужно, чтобы русские вышли к теплым морям. Крым всегда будет у них костью в горле. Может быть, мы найдем человека, через которого сумеем повлиять на события, направив их в нужную сторону? Благодаря отцу Паоло я располагаю достаточными средствами.

Португалец поднял лохматые брови и довольно причмокнул: деньги никогда не бывают лишними! «Думай, думай, Рибейра, — мысленно приказал он себе, — Думай, как и голову под топор не подставить, и выгоду соблюсти. Безвыходных положений не бывает, ищи лазейку, через которую ты улизнешь из скользкого дельца да еще прихватишь хоть немного золота».

— Как вы намерены сноситься с Римом? — поинтересовался он.

— Через вас, уважаемый сеньор Вейга. Надеюсь, между нами не возникнет разногласий?

— Конечно, конечно! Кстати, вы можете остановиться у меня, если это не нарушает ваших планов.

— С удовольствием принимаю ваше любезное предложение, — согласился Белометти.

Рибейра отогнал осу и неожиданно рассмеялся, глупец, как он раньше не додумался? Вскочив, он возбужденно заметался по комнате, мысленно прикидывая все за и против счастливо найденного решения. Пожалуй, он укажет синьору Белометти путь в пасть льва, а сам останется в стороне, наблюдать, как он туда полезет и сумеет ли выбраться.

— В чем дело? — Джакомо недоуменно поглядел на него.

Рибейра быстро обернулся:

— Я нашел! Нам нужен Фасих-бей!

— Фасих-бей? Кто это?

— Бывший кизлярагасси, евнух, начальствующий над покоями султана.

— Это высокая должность?

— О, весьма! — Вейга уселся в кресло напротив гостя и закинул ногу на ногу. На душе у него пели райские птицы, и жизнь вновь казалась прекрасной. — У султана огромный штат слуг и приближенных: постельничий, хранитель белья, хранитель верхней одежды, главный брадобрей, держатель полотенца, держатель тазика для бритья, капуагасси — евнух, распоряжающийся внешним двором при гареме, евнухи гарема и многие, многие другие. Но кизлярагасси — одна из самых высоких должностей.

— Однако ваш Фасих-бей уже не у дел?

— Верно. Но он готов на все ради власти! И близок к партии старой султанши. У него широкие связи при дворе. Правда, старик очень хитер, вероломен и жесток. Нам будет нелегко завоевать его доверие.

— Он богат? — уточнил Джакомо.

— Фантастически! Но скуп, как последний ростовщик. Сами понимаете, женщины его не интересуют, но и он имеет слабости.

— Они вам известны?

— Естественно! Я не зря провел здесь столько лет, — самодовольно усмехнулся португалец. — Фасих-бей обожает хороших лошадей и всегда ездит на кобылах масти Магомета.

Венецианец озадаченно поглядел на хозяина дома: о такой масти ему слышать не доводилось, он даже не подозревал, что лошади могут быть как-то связаны с именем пророка мусульман.

— Да, да! Согласно легенде, пророк ездил на рыжей кобыле с белым чулком на левой задней ноге и звездочкой во лбу, — объяснил Рибейра. — Фасих-бей искренне верит, что с тем, кто сидит на кобыле такой масти, никогда не случится дурного.

— И вы хотите?..

— Придется немного потратиться. — Португалец придал лицу озабоченное выражение. — У меня есть связи среди барышников на конном рынке. Они подберут нужную лошадь. А после мы придумаем, как сделать, чтобы Фасих-бей попался на нашу удочку.

— Не стойте за ценой. — Белометти бросил на столик шелковый кошелек. — Евнух не должен сорваться с крючка!

Звон золота всегда ласкал слух Рибейры лучше всякой музыки. Но он сдержался и не схватил кошелек: зачем открыто проявлять алчность? Посланцу отца Паоло наверняка придется надолго задержаться в Константинополе, и за это время нужно выкачать из него как можно больше монет…

— Со мной еще один человек, — равнодушно сообщил Джакомо. — Он прожорлив и много пьет. Будьте добры, распорядитесь приготовить для него отдельную комнату.

— Хорошо.

Рибейра прикрыл глаза набрякшими веками: уж не прислал ли отец Паоло вместе с венецианцем своего соглядатая? Но отказывать в приюте посланцам генерала иезуитов теперь поздно.

— Надеюсь, он недолго будет обременять нас своим присутствием, — с ехидной улыбкой заметил Белометти.

И Рибейра понял: гость сделает все, чтобы полностью развязать себе руки. Ну что ж, тем лучше…

* * *

Когда Фасих-бея доставили на рынок, торговля была в самом разгаре. Потные носильщики опустили на землю паланкин, и старик раздвинул занавески, чтобы лучше видеть шумное скопище людей и лошадей. Расшитые шелками седла, узорчатые стремена и украшенные чеканными бляхами уздечки его не интересовали. Темные глаза Фасих-бея быстро заметили высокую рыжую кобылу с длинной гривой.

— Посмотри, — приказал он слуге и указал на нее пальцем. Тот бросился выполнять приказание. Пробравшись через толпу, он начал придирчиво разглядывать лошадь, которую держал за повод пожилой турок в засаленной одежде. Кобыла нервно косила фиолетовым глазом и приседала на задние ноги. Под тонкой лоснящейся шкурой перекатывались упругие мускулы. Задрав изящную сухую голову с красиво вырезанными ноздрями, лошадь заливисто заржала.

— Красавица! — сказал кто-то из зевак.

— Наверняка арабских кровей, — авторитетно заявил другой.

— Арабы — белые, — возразил третий, — а эта рыжая! Где твои глаза?

— Где твои? Глянь на ноздри. И голова маленькая.

Продавец меланхолично улыбался. Он явно ждал богатого покупателя и не обращал внимания на болтовню бездельников, целый день шатающихся по рынку.

Слуга обошел вокруг лошади. Левая задняя нога у нее словно затянута в тугой белый чулок, а на лбу ясно видна светлая звездочка: все именно так, как нравится Фасих-бею. И какая масть! Кобылу словно облили расплавленным червонным золотом.

— Продаешь? — спросил он у хозяина.

— Покупай, — тот смерил слугу оценивающим взглядом. — Не прогадаешь. Она быстрее ветра в поле. Самому султану не стыдно сесть на такую лошадь. Лучше все равно не найдешь!

— Да, я вижу, хорошая, — согласился слуга и, ощупав ноги кобылы, тщательно проверил колени: нет ли скрытого изъяна? Когда колени повреждены, лошадь способна ходить шагом и даже может немного пробежаться, пока на нее не сядут. И тогда толку от лошади с плохими коленями никакого. Не говоря уж о том, что она никогда не сможет перепрыгнуть через канаву или изгородь.

Заглянув в рот кобылы, слуга осмотрел зубы и спросил:

— Сколько ты хочешь за кигляр сариляры [7]?

— Ики-юз! Двести пиастров, — не моргнув глазом ответил хозяин.

— Машаллах! — изумился слуга. — За эти деньги можно купить три такие кобылы.

— Покупай, — равнодушно зевнул продавец. — Рынок велик.

Слуга кинулся к носилкам Фасих-бея, склонился в низком поклоне и доложил обо всем, что видел и слышал. Старик пожелал сам взглянуть на кобылу.

Когда в сопровождении прислужников он подошел к рыжей кобыле, ее осматривал какой-то чужестранец в богато расшитом серебром черном камзоле. Весело улыбаясь, он говорил с продавцом на хорошем турецком языке и ласково похлопывал лошадь по крутой шее.

Фасих-бей недовольно нахмурился. Он успел окинуть кобылу взглядом знатока и тонкого ценителя и убедился, что она действительно очень хороша. Обидно, если ее сторгует чужестранец, наверняка незнакомый с законами восточного базара. Остается надеяться, что его отпугнет слишком высокая цена. Продавец всегда запрашивает много больше, чем стоит товар, — здесь принято торговаться долго и самозабвенно, призывая в свидетели Аллаха и пророка Магомета, уходя и вновь возвращаясь, пока не удастся ударить по рукам.

— Сколько ты хочешь за кобылу? — высокомерно спросил Фасих-бей.

— Двести пиастров, уважаемый, — прижал руку к сердцу продавец.

— За этого одра? — Морщинистое лицо старика исказила презрительная гримаса — Ты, наверно, сумасшедший?

Вокруг начали собираться любопытные, ожидая занятного зрелища и заранее радуясь бесплатному развлечению.

— Я назвал цену, уважаемый, — не смутился продавец. — Кобыла резвая, молодая; она украсит любую конюшню и принесет счастье владельцу.

— Счастье? За двести пиастров? — Фасих-бей рассмеялся. — Извини, я ошибся. Ты не сумасшедший, а плут, считающий всех дураками! Хочешь, дам сорок пиастров?

— Нет, — упрямо мотнул головой хозяин — Двести!

— Шестьдесят, — вступил в торг чужеземец

— На кобыле такой масти ездил сам пророк, — гнул свое продавец. — Кто даст двести пиастров, тот ее и возьмет.

— Ладно, — вздохнул старик — Я согласен заплатить семьдесят.

— Восемьдесят, — улыбнулся чужеземец.

Зеваки одобрительно зашумели, призывая покупателей не скупиться.

Продавец сел на истоптанную землю и, глядя снизу вверх на старого евнуха, опять затянул свое:

—Двести пиастров, уважаемый, двести. Какие жеребята будут у этой кобылы! А как она ходит под седлом!

Фасих-бей понял, что продавец не хочет сбавлять цену, рассчитывая обобрать красивого чужестранца. Но покупать лошадь за двести пиастров просто безумие! Чужестранец не даст поторговаться, стоит только сделать вид, что ты уходишь, как он завладеет кобылой. Ах, как жаль, если она попадет в чужие руки!

— Сто! — выдохнул Фасих-бей. — По рукам?

— Я бедный человек, — загундосил продавец. — Зачем ты хочешь обмануть меня? Эта кобыла стоит двести пиастров.

— Сто двадцать, — предложил чужестранец.

— Сто тридцать, — не уступил евнух — Это цена двух таких кобыл!

— Нет, — отрицательно мотнул головой хозяин. — Двести!

— Я ухожу, — разозлился Фасих-бей. Пусть ему не досталась чудесная лошадь, но продавцу это даром не пройдет: люди евнуха выследят упрямца и сегодня же ночью бросят в подвал его загородного дома. А завтра он придумает, как примерно проучить наглеца. Двести пиастров! Подумать только! Чернь совсем распустилась. За каждый запрошенный пиастр продавец получит удар кнутом, и его будут бить до тех пор, пока всю шкуру не спустят!

Фасих-бей кольнул недобрым взглядом разряженного чужестранца, повернулся и медленно, сохраняя достоинство, направился к носилкам.

— Возьми. — Молодой человек в черном камзоле бросил продавцу кошелек с золотом и взял кобылу под уздцы.

Получив деньги, упрямец тут же нырнул в толпу и исчез, как будто его и не было.

Подойдя к носилкам, Фасих-бей оглянулся. В нескольких шагах от него стоял чужестранец, держа за повод кобылу, уже покрытую ярко-красной попоной.

— Не правда ли, чудесная лошадь? — улыбнулся молодой человек.

— Поздравляю с покупкой, — процедил евнух, мечтая перерезать горло счастливому обладателю рыжей красавицы.

— Я прошу извинить меня, что помешал вам торговаться, — учтиво поклонился чужестранец — Но я только сейчас узнал, что невольно огорчил высокородного Фасих-бея. В знак моего глубокого уважения примите эту кобылу в подарок.

Такого Фасих-бей никак не ожидал. На мгновение он даже потерял дар речи от удивления, но быстро оправился и ответил мудростью из Корана:

— Берущий щедрее дающего, ибо он возвращает! Я благодарю тебя за чудесный подарок и постараюсь не остаться в долгу. Назови свое имя, благородный чужестранец.

— Джакомо дель Белометти.

— Я запомню, — важно кивнул Фасих-бей и уселся в носилки.

Он получил щедрый подарок, и надо быть глупцом, чтобы отказаться от него. К тому же, как обидеть человека, который хочет услужить тебе? Но зачем этот Белометти ищет благорасположения бывшего кизлярагасси? Никто просто так не станет бросаться деньгами. Что ему сказало имя Фасих-бея и действительно ли он узнал это имя только после покупки рыжей кобылы? Если бы он не подарил ее, все было бы предельно просто и понятно, а так…

— Дестур! Хасса! — покрикивали носильщики. — Дорогу! Сторонись!

Покачиваясь в такт движению носилок, евнух бледно улыбнулся: что ж, если гяур ищет благорасположения Фасих-бея, нужно ли обманывать его ожидания? Любая загадка должна иметь отгадку. Откинув занавеску, он движением руки поманил слугу и приказал:

— Узнай, кто этот человек, подаривший мне кобылу, и где он живет. Утром расскажешь всё, что выведал. Иди!

И тут он вдруг понял, что чужестранец заставил таки его не только задуматься, но и сделать ответный ход. Ладно, не будем сейчас ломать голову и строить предположения. Сначала дождемся утра и послушаем, что расскажут об этом гяуре. По крайней мере, нельзя оставаться в долгу, надо чем-то отдарить его, соблюдая правила приличия.

А рыжую кобылу он сегодня же прикажет оседлать и попробует проехаться на ней по двору. Дивная лошадь, просто сказочная!

Глава 3

В обитель монахов-войнов Тимофей Головин возвратился точно в назначенный срок Еще издали он увидел крест над церковью — значит, скоро будет дома Вот уже показались и стены, сложенные из толстенных дубовых бревен Открылись тяжелые ворота. Тимоха соскочил с коня и, ведя его в поводу, вошел внутрь. Сам расседлал вороного, выводил его, вычистил и задал корм. Потом поднялся в келью отца Зосимы.

Игумен стоял у окна и читал арабскую книгу. На звук отворившейся двери он обернулся, увидел Тимофея и облегченно вздохнул:

— Вернулся! А я уж беспокоиться начал, день к исходу, а тебя все нет и нет. Что невесел? Ну, садись, рассказывай. Да ты голодный, поди? И в бане еще не был?

— Потом, отче, — глухо ответил Головин.

Он сел на лавку и начал рассказывать о схватке с разведкой орды, гибели атамана сторожевой станицы Ивана Рваного, о том, как шли потом казаки по следу людоловов и что открылось им в балке, над которой стаями кружило воронье.

Отец Зосима слушал, не перебивая, только скорбно сжал побелевшие губы и уперся в стену невидящими глазами, в которых застыла невыразимая боль.

— С той поры, отче, жжет вот тут, — Тимофей коснулся ладонью широкой груди, — и нет мне покоя!

— Душа болит и томится. — Игумен широко перекрестился. — Вечная память мученикам! Мужайся, народ русский! Крепостью тебе пусть Христос пребудет! Ничего, Бог наперед правит: наступит день, когда придет русское воинство на землю проклятой орды, как некогда пришел Грозный царь под Казань… А ты боль свою не лелей, не давай ей себя взять. Помолись — и за дело. Но то, что видел, запомни накрепко!

— Запомню, отче.

— Теперь слушай! Сегодня отдыхай, а завтра поутру отправишься в дорогу. Конь твой здоров?

— Слава Богу — Тимофей осенил себя крестным знамением. — Из сечи вынес вороной.

— Вот и ладно. Пойдут с тобой в степь еще девять верховых — утром узнаешь, кто твои спутники. Не мешкая, скачите в Азов. Там вас ждет Федор Паршин. Ему от меня передашь грамотку. В город входи один, под вечер, а остальные пусть за стенами обождут.

Старец поднялся, подошел к стоявшему у стены сундуку и поднял его крышку. Достал что-то и, обернувшись, показал Головину небольшую золотую вещицу: похожий на крестик странный четырехлепестковый цветок. Там, где сходились лепестки, тускло сияла маленькая жемчужина.

— Кто покажет такой знак, тот твой брат по оружию, кем бы он ни был в миру. Но сразу не доверяйся: знак может оказаться в чужих руках! Еще есть тайные слова, которые никто из давших клятву не назовет врагу и под пыткой. Готов ли ты узнать их? Готов ли принять знак тайного братства?

Тимофей встал, почти достав головой до низкого потолка кельи.

— Я готов, отче, — спокойно сказал он — Клятву я дал.

— Запоминай! Кто покажет тебе знак, того спроси «Какому Богу ты молишься?» Он должен ответить «Истинному». Тогда ты скажи: «От лжи до истины пять пальцев» — и сделай вот так: — Зосима коснулся указательным пальцем мочки уха, потом глаза и приложил ладонь к лицу мизинцем к краю левого века, а большим пальцем к уху. — Запомнил?

— Да, — кивнул Тимофей.

— На это ответят «Из лжи родится все, даже правда». Только после этого можешь довериться. Сам знак никому не показывай. Кому надо, и так тебя сыщут. На шее не носи, спрячь получше, и упаси тебя Бог его потерять! — Он вложил в протянутую ладонь Головина маленький золотой цветок с жемчужиной — знак тайного братства — и трижды перекрестил воспитанника. — Перед дорогой зайди к старику, — провожая его до дверей, попросил Зосима. — Грамотку возьмешь, и помолимся вместе, ведь в огромный и жестокий мир выпускаю тебя, Тимоша!

— Я приду, отче.

— Ну, с Богом!

Тимофей уже взялся за кольцо двери, но остановился и спросил:

— Паршину знак показывать или нет? И у него такой есть?

— Федор тебя и без знака примет, — улыбнулся Зосима. — А есть у него такой или нет, не твоего ума дело, отрок!

И слова эти прозвучали точно так же, как много лет назад, когда наставники журили маленького Тимошу за детские шалости или какую провинность. Низко поклонившись игумену, Головин вышел и плотно притворил за собой дверь.

* * *

Теплая южная ночь тихо опустилась на Азов, незаметно окутала мраком массивные стены и крепкие башни, улицы и площади города. Караульные казаки зажгли факелы. Отблески пламени заиграли на жерлах длинноствольных пушек, отбитых у турок, красными пятнами упали на тяжелые ядра, горкой сложенные у лафетов. Камни крепости, прокаленные солнцем за долгий знойный день, медленно и неохотно отдавали тепло, и казалось, что город дышит, остывая, как вынутый из печи свежий каравай.

А вокруг залегла бескрайняя, черная, как дело измены, степь. И нет в ней ни огонька. Медленно катил свои воды Дон, похожий на гигантскую, чуть поблескивающую ленту смолы, протянувшуюся через степи к беспокойному морю. Низко висящие лохматые тучи украли свет луны и звезд, усилили ночной мрак. Парило. Воздух так сгустился, словно крепость все туже и туже заворачивали в рыхлый ком душной черной овечьей шерсти, уже много дней стояла иссушающая жара, и даже ночь не приносила облегчения. Но, может быть, наконец-то прольется с небес живительная влага?

Федор Паршин завесил окно куском плотной ткани и вернулся к столу. Поправил обгоревшие фитили свечей, взял в руки перо и начал выводить на тонкой и длинной ленте желтоватого пергамента непонятные цифирки и закорючки. Надо торопиться: дел так много, что ночь покажется короткой, а утром подоспеют новые заботы. И нет им конца у есаула Всевеликого Войска Донского.

Прискакавший из Москвы гонец привез дурные вести. Бухвостов в тайной грамотке пишет, что скоро может начаться новая, страшная война, одновременно и на юге, и на западе. Латиняне плетут заговоры против Державы, да и в Турции возможны серьезные перемены. Хочет Никита Авдеевич точно знать, что замышляют в Константинополе и Польше, каковы намерения Крымского хана Гирея и не собирается ли орда подняться в кровавый набег на Русь.

Федор закончил писать, отбросил перо и с хрустом потянулся, распрямляя уставшую спину. Откинулся назад, уставился на ровное пламя свечей. Он и сам дорого бы дал, чтобы узнать то, о чем спрашивает Бухвостов. И еще неизвестно, какой ценой придется платить за сведения из Польши и Турции. Хорошо, если золотом, а если жизнями?

Конечно, Никита Авдеевич в Москве тоже не на печи лежит — иначе, откуда бы он столько знал? — но и его люди не все могут. Наверняка он уже подергал за тайные нити, которые протянуты из его больших рук в далекие страны, и получил ответы на многие вопросы. Но Бухвостов хитер и недоверчив, он никогда и ничего не принимает на веру, а по несколько раз перепроверяет, до тех пор, пока не убедится, что добрался до истины. Впрочем, в их деле иначе нельзя. Вот и теперь, судя по тому, что дьяк пишет в грамотке, он хочет перепроверить полученные сведения и заплести тонкое кружево ответной интриги, противопоставить хитрости врага свою хитрость, найти союзников для сохранения мира. И помочь ему в этом должен есаул Федор Паршин.

Есаул встал, прошелся по комнате. Неслышно ступая по расстеленным на полу коврам, он мысленно вновь и вновь преодолевал пути в Константинополь и Варшаву, пытаясь отыскать скрытые изъяны своего замысла. Хорошо бы сейчас, не торопясь, разобрать все, как говорится, по косточкам, но время неумолимо поджимает, а ночь коротка. Условный стук заставил его обернуться. Федор подошел к двери и шепотом спросил:

— Кто?

— Это я, отвори, — глухо донеслось с той стороны.

Узнав голос Фрола Окулова, Паршин отодвинул тяжелый засов и впустил среднего роста, поджарого казака с длинными черными усами на узком загорелом лице. Запер за гостем дверь, провел его к столу и знаком предложил сесть на лавку. Острым кинжалом Федор разрезал испещренную письменами полосу пергамента на две половины и протянул одну Фролу:

— Ты ляшский язык не забыл?

— Как можно? — Фрол бережно принял тайное послание.

— Спрячь получше. Путь тебе выпал долгий, казаче: поскачешь в Речь Посполитую. В доме по правую руку от церкви Николы ждут тебя два запорожца. Старшего зовут Игнат Чайка, а большего тебе о них знать не надо.

— Понял, — кивнул Фрол.

— Они проводят тебя до Киева и передадут с рук на руки надежным людям. Ляшская одежда и прочие пожитки для тебя в тороках у запорожцев. С ними выедешь из Азова, и гоните коней на запад. Зря не рискуй, береги грамотку. Отдашь ее в руки только самому Любомиру. В лицо ты его знаешь, а где встретитесь? — Паршин наклонился и зашептал Окулову в ухо, настороженно кося глазом на дверь в смежную комнату, завешанную тонким ковром. — Все. — Отстранив Фрола, есаул выпрямился. — Отправляйся. Да гляди, пронюхают паны, вам на кольях сидеть!

— А вот им, вражьим детям! — Казак выставил кукиш.

— Ладно, — устало усмехнулся Федор. — Гонор спрячь до поры и на рожон не лезь. Смерть одного только рака красит.

Он обнял на прощание Фрола, выпустил его из дома и постоял на крыльце, пока тот не скрылся в темноте. Вернувшись в комнату, Федор оставил дверь незапертой, взял свечу, приподнял закрывавшую окно ткань и несколько раз мигнул огнем. Потом завесил окно, поставил свечу на стол и принялся ждать. Вскоре дверь тихонько приоткрылась, и вошел кряжистый, до глаз заросший бородой, пожилой казак.

— Дождь будет, — низким голосом прогудел он.

— Давно пора, — откликнулся есаул. — Все готово?

— А то! — Новый гость уселся на лавку и положил на колени кривую турецкую саблю. — Твоего слова ждем.

— Дам тебе десяток надежных людей и грамотку для Бажена. — Паршин подал ему вторую половину полоски пергамента. — Пойдете в Крым. Там эти люди должны свое совершить, а ты отправишься дальше, к туркам.

Федор подошел к двери в смежную комнату и громко стукнул в нее. Колыхнулась занавесь, и появился рослый молодой человек в темном кафтане, с пистолетами за поясом и саблей на боку.

— Вот, — подвел его к гостю есаул, — это Тимофей Головин — старший десятка. А это, — Паршин показал на гостя, — Куприян Волосатый. Но для всех он просто Сгиб [8]. Пойдете с ним в Крым и исполните, что он велит. Если вдруг случится неладное, ты, Тимофей, должен любой ценой доставить Куприяна в Царьград. Все брось, жизни не щади, но он должен быть там. Знаете об этом только вы двое, а другим и намека не давать!

— Ладно стращать, — по-свойски прервал его Волосатый — Небось не впервой, справимся.

Он с интересом разглядывая Тимофея: хорош молодец, крепок в плечах и лицом красив, да только уж больно русское оно у него. Сойдет ли за басурмана?

— По-татарски разумеешь? — пробасил Волосатый.

— Говорю на татарском и на турецком, — ответил Тимофей, — могу читать и писать, знаю Коран и обычай мусульманский.

— Угу, — гмыкнул в бороду Куприян. — Стало быть, птица ты не простая. Что же, спасибо, есаул, за подарочек. Остальные где?

— За городом, в степи ждут, — объяснил Паршин. — Нечего здесь глаза мозолить.

— И то, — согласился Волосатый. — И они по-татарски могут?

— Могут, — улыбнулся Головин.

Ему сразу понравился этот похожий на каменную глыбу человек, говоривший густым, чуть осипшим на ветрах голосом. От него пахло степью, соленым морем, пылью дальних, опасных дорог и терпким конским потом. Большие руки казака уверенно и спокойно лежали на ножнах сабли, наверняка смахнувшей не одну вражью голову. Хитро прищуренные небольшие глаза Волосатого смотрели испытующе, но доброжелательно.

— В море бывал?

— Не приходилось, — честно ответил Тимофей.

— Кто в море не бывал, тот горя не видал. — Куприян поднялся. — Пошли, хватит лясы точить. Дорогой все обговорим.

— Коней возьмешь у Сысоя Мозыря, — напомнил Паршин. Волосатый кивнул и тяжелой рукой подтолкнул Головина к выходу, торопя поскорее покинуть дом, словно ему было душно в убранных дорогими коврами комнатах, где раньше жил богатый работорговец Сеид. На крыльце ветер бросил им в лица мелкую водяную пыль. И тут же первые крупные капли долгожданного дождя упали на исстрадавшуюся от зноя землю и прокаленные камни крепости.

— Хорошая примета, — тихо обронил Федор.

— Угу, — сердито буркнул Куприян и потащил Тимофея в темень узких азовских улочек.

* * *

Многие не спали в ту ночь в Азове. В небольшом домишке, прилепившемся неподалеку от городской стены, возился у печи одетый во все темное сухощавый мужчина. Тихо ругаясь сквозь зубы, он переставлял горшки, стараясь не загреметь, чтобы не всполошить спящую хозяйку и других постояльцев. Наконец ему удалось освободить устье печи, и он глубоко запустил в него руку, словно хотел что-то нашарить внутри. Через мгновение он вытащил руку и довольно усмехнулся, когда увидел на ладони толстый слой жирной сажи.

Осторожно ступая, мужчина вышел на улицу, прижался к стене домика и прислушался. Тихо. Только постукивал по крышам неугомонный дождик, да отдаленно перекликались на стенах сторожевые казаки. Нигде не брякал плохо прикрытый ставень, не скрипела дверь, не звякала цепь у колодца, не фыркал конь запоздалого всадника. И темень, хоть глаз выколи. Низкие тучи нависли над городом. Ни луны, ни звезд, и даже в окнах домов ни огонька.

Мужчина старательно вымазал лицо сажей и крадучись двинулся к крепостной стене. При каждом подозрительном шорохе он замирал, чуть дыша, — то ему вдруг чудились рядом тихие шаги, то казалось, что впереди маячит неясная тень. Тогда он судорожно сжимал рукоять засунутого за пояс большого, кинжала и, только убедившись, что вокруг по-прежнему тихо и пустынно, продолжал свой путь.

Вот и крепостная стена. Как слепой, он ощупал ее руками, отыскивая лестницу. Наткнулся на первую ступеньку и опять боязливо замер — наверху раздались шаги караульных, мерно расхаживавших по стене. Сердце забилось неровно и тревожно, на лбу выступил холодный пот и струйками потек по щекам, смывая сажу, а душа сжалась в комок: что, если заметят, окликнут, кинутся ловить?

Даже если сумеешь улизнуть, караульные доложат о происшествии есаулу Паршину, а тот хитер как змеи! На Москве жил, языки чужие знает, читает толстенные книги, и многие считают его колдуном. Так это или нет, но вдруг он и вправду учился волхвованию и может проникнуть в тайные мысли человека? Или умеет обернуться маленькой серой мышью, дымчатой кошкой или черной воронои-вещуньей и везде пролезть, подслушать, подглядеть, готовя неминуемую смерть своему врагу?

Нет, не умеет! Иначе давно бы уже выследил и лишил жизни! Ну его, Паршина! Зачем про него думать, накликая на себя беду? Она и так рядом ходит каждый день, поджидая удобного часа, чтобы подставить тебе ножку и злорадно захихикать, когда ты ткнешься носом в грязь. Стоит немалого труда не дать ей взять над тобою верх, а это лишает спокойного сна и прибавляет седых волос на голове.

Кажется, часовые отдалились. Но как же тяжело сделать первый шаг по лестнице, словно ступаешь на эшафот.

Тем не менее, мужчина начал подниматься по ступеням. Он двигался почти на четвереньках, чтобы не пропустить площадку лестницы, на которую выходила дверь каземата. Шум дождя заглушал все звуки, но в ушах у него гулко отдавались удары сердца, и ему казалось, что это бухает погребальным звоном большой колокол.

Наконец он добрался до площадки, шустро вскочил и отомкнул обитую железом дверь в тесный каменный мешок, устроенный в толще крепостной стены для хранения припасов. Днем мужчина заранее старательно смазал петли, чтобы они не выдали его скрипом, поэтому дверь открылась бесшумно. Он захлопнул ее за собой и очутился в чернильном мраке. И только впереди смутно серело оконце, забранное решеткой. Здесь он почувствовал себя спокойнее.

Отдышался, подошел к окну, вынул заранее расшатанную решетку и аккуратно положил на пол. Потом расстегнул на груди черный кафтан, достал моток крепкой веревки с узлами и железным крюком на конце. Зацепил крюк за каменный подоконник, выбросил веревку наружу, и сам протиснулся в оконце. Ухватившись за веревку обеими руками, повис, задрал голову и прислушался: где сейчас караульные? Наверху никто не поднял тревогу, и он спустился в ров. Тихо выбрался на другой стороне и ящерицей пополз в степь. Только когда факелы караульных казаков превратились в далекие мерцающие красные точки, он поднялся на ноги и, что есть духу, кинулся бежать, часто подскальзываясь на мокрой траве.

Наконец мужчина остановился, потом сел и несколько минут настороженно поворачивал голову в разные стороны, до рези в глазах всматриваясь в темноту Успокоившись, он приложил ладони ко рту и завыл, подражая степному волку, зовущему подругу разделить с ним добычу.

— О-у-у-у-а… — понеслось к низкому, дождливому небу.

Подождал несколько минут и повторил свой призыв. Вскоре он услышал вдалеке ответный вой и лег на землю, став почти неразличимым.

Глухой стук копыт заставил его приподняться. На фоне неба, казавшегося более светлым по сравнению с мокрой степью, сквозь сетку дождя с трудом угадывался силуэт всадника, рыскавшего поблизости. Мужчина снова приложил ладони ко рту:

— О-у-у-у-а…

Всадник услышал и направил к нему коня. Мягко шлепали по грязи обернутые кусками овчины копыта. Вместе с порывом сырого ветра и каплями дождя долетел тихий голос:

— Урус? Ты где, урус?

— Сюда!

Мужчина поднялся во весь рост и ловко схватил под уздцы лошадь молодого татарина, прикрывшегося от дождя войлочной накидкой.

— На, возьми. Нужно очень быстро переправить это в Крым. Он подал всаднику свернутую промокшую тряпку. Тот зажал ее в жилистом кулаке и растянул губы в улыбке:

— Якши! Хорошо! Переправим.

— Важное дело, — не отпуская уздечку, продолжал настаивать мужчина. — Спешное! Азис-мурза хорошо наградит тебя.

— Якши! — кивнул татарин. — У нас есть быстрая лодка. Не беспокойся.

— Пусть выйдет в море сегодня же, — не успокаивался мужчина.

— Якши! Чем дольше ты будешь держать узду моего коня, тем дольше лодка будет стоять у берега, — засмеялся степняк. — Когда тебя ждать?

— Не знаю. — Мужчина отпустил уздечку. — В городе тоже не все просто. Я дам знак, ждите.

Всадник хлестнул коня плетью и исчез, не попрощавшись. А мужчина в черном, покрывшемся грязью кафтане отправился в обратный путь.

Он ползком подобрался к крепости и долго наблюдал за часовыми на стенах, пока не выбрал удобный момент, чтобы спуститься в ров. Отыскал веревку, быстро поднялся к оконцу каземата и нырнул в него. Втащил внутрь свою импровизированную лестницу, смотал и спрятал на груди под одеждой. Поставил на место решетку и выскользнул за дверь.

Как на крыльях он слетел вниз по лестнице и затаился. Вокруг было тихо, все так же мерно расхаживали по стене ничего не подозревавшие караульные. А небо на востоке уже начало заметно сереть, предвещая скорый рассвет.

Крадучись, мужчина в черном кафтане вошел в улочку, нашел полную дождевой воды колоду и смыл с лица остатки сажи. Мокрыми ладонями счистил грязь с кафтана, пучком травы вытер сапоги.

Пробираясь домой, он подумал о Паршине и желчно усмехнулся: пусть дураки считают его всеведущим колдуном, способным проникать в чужие мысли и оборачиваться то зверем, то птицей. Как ни хитер ты, Федя, а сегодня ночью опять промахнулся…

* * *

Расставшись с предателем, татарин пустил коня во весь опор, безжалостно подгоняя его жестокими ударами плети. Вскоре он доскакал до неглубокой балки, где его поджидали еще трое верховых с заводными лошадьми. Маленький отряд вихрем понесся по ночной степи к берегу моря, где в укромной бухте пряталась лодка.

Заветную тряпку, переданную предателем, получил пожилой татарин и немедленно приказал своим помощникам отчаливать.

Гребцы сели на весла, вывели остроносую лодку из прибрежных зарослей на чистую воду и подняли парус.

— Не бросайте весла! Гребите! — понукал их пожилой татарин. — Надо быстрее. Ставьте второй парус!

Паруса поймали свежий ветер, лодка летела стрелой по волнам, далеко позади оставив Азов…

Когда, наконец, измученные долгим морским переходом, они достигли родного берега, пожилой татарин, не дав себе ни минуты отдыха, буквально пополз по каменистой тропе наверх, к селению. Через несколько минут оттуда вылетел верховой, держа путь на Бахчисарай…

Азис-мурза развернул доставленную ему грязную тряпку и вынул из нее небольшую продолговатую деревянную дощечку, на которой были выжжены непонятные значки, однако их смысл не представлял для него тайны. Подслеповато щурясь и шевеля губами, Азис прочел послание из Азова и так сжал деревянную табличку в кулаке, что побелели костяшки пальцев.

— Ахмета ко мне! Быстро!

Ожидая сотника Ахмета, мурза раздраженно ходил по комнате, расшвыривая ногами подушки. Время от времени он, сердито хмуря брови, шипел сквозь зубы:

— У-у, шайтан! Всю кровь выпущу по капле!

Услышав шаги Ахмета, он резко обернулся. Сотник склонился в поклоне и подумал, что у мурзы разлилась желчь. Иначе, отчего у него такое желтое лицо? Неужели от злости?

— Я получил весть из Азова, — начал Азис-мурза нет предвещавшим ничего хорошего тоном. — Эта змея, это исчадие шайтана Паршин отправил в Крым своих людей.

— Мы их встретим, высокородный, — заверил Ахмет. — Никто не уйдет живым.

— Где? — Мурза уставился на него побелевшими от ярости глазами. — Где ты их встретишь, ишак? Урус-шайтаны пошли морем, и никто не знает, в каком месте они высадятся. Наш человек смог только сообщить об их отплытии: Слава Аллаху, если вести опередили врага на день или два.

— Надо выследить каждого чужого человека, — осторожно предложил Ахмет. — И подумать, кто может оказать здесь урус-шайтанам помощь. Известно ли, зачем они плывут?

— Нет, — мрачно бросил мурза.

— Если есть предатель среди урус-шайтанов, то почему такой не может найтись здесь? — почти прошептал сотник, но Азис услышал.

— Ты прав, — горько усмехнулся он. — Поэтому нужно взять русских живыми. И потом вырвать скверну с корнем, уничтожить весь род отступника! Разошли людей по побережью, смотри за купцами — греками, армянами и даже за турками. Паршин не пошлет сюда сосунков!

Ахмет поклонился и попятился к дверям. Глядя сверху вниз на его затылок, мурза процедил:

— Я хочу знать, что нужно здесь Паршину и кто ему помогает. Иди!..

* * *

Волосатый быстро шагал по узким уличкам Азова, не обращая внимания на все усиливавшийся дождь. Приказав Тимофею подождать около ворот одного из домов, он зашел через калитку во двор и вскоре появился вновь, ведя двух коней под седлом, и пять заводных, нагруженных мешками. Даже в темноте Головин узнал своего вороного жеребца и подивился памятливости Паршина: надо же, не забыл, вернул коня.

Тимофей вскочил в седло и поехал следом за Волосатым, который решительно направился к городским воротам. Куприян пошептался со стражей, и створки тяжелых крепостных ворот приоткрылись. За воротами молчаливо лежала черная ночная степь. Когда уже выезжали из города, к ним неожиданно пристроился вывернувшийся из боковой улочки незнакомый казак в турецкой накидке с капюшоном, низко надвинутом на глаза.

— Коновод, — объяснил Волосатый в ответ на недоуменный взгляд Головина

Налетел порывистый ветер, начал сечь струями дождя, бросая в лицо крупные теплые капли. Лошади бежали резво, и скоро показалась балка, где разбили табор товарищи Тимофея. Они разложили небольшой костерок и терпеливо мокли, ожидая возвращения старшего. Тимофей представил им Волосатого под именем Сгиба, и тот приказал собираться, гасить огонь и двигать к реке.

Город обошли стороной, и потянулась степь. Волосатый свернул к берегу Дона, где на легких волнах покачивался большой струг, едва различимый в темноте.

— Слезай! — зычно крикнул Волосатый. — Лошадей отдайте коноводу. Дальше пойдем морем.

— А как же кони? — спросил кто-то.

— Вернешься — возьмешь, — отрезал Волосатый.

«А коли не вернешься, так и конь тебе ни к чему, — мысленно добавил Головин. — Другой погарцует. Но каждый надеется вернуться».

Он поцеловал теплые ноздри вороного, отдал повод коноводу и, не оглядываясь, перебрался на струг. Там уже было полно народу. На носу и корме стояли небольшие фальконеты. По бортам струг окружали тугие снопы камыша, на носу и корме имелись рулевые весла, чтобы можно было плыть в любую сторону, а между скамьями гребцов лежали мачта и свернутый парус. Куприян быстро рассадил казаков на весла и дал знак отчаливать. Коновод уже увел лошадей, и берег был пустынным. Только где-то далеко позади слабыми искрами вспыхивали факелы стражи на стенах Азова. Но вскоре и они пропади из вида, словно унесло их ветром или загасило проливным дождем.

— Погодка как просили, — подбадривал Куприяи. — Ни одна живая душа не узнает, куда мы отправились. Ну, навались, други, навались!

С журчанием скатывалась вода с весел. Струг, подгоняемый течением и попутным ветерком, легко скользил по черной воде к устью реки, и вот его уже качнуло первой морской волной. Поставили мачту и подняли парус. Он поймал ветер, захлопал, выгнулся дугой и понес суденышко навстречу неизвестности…

Утро пришлю слепяще яркое, солнечное. От вчерашней непогоды не осталось и следа — в небе синь, вокруг лазурное море с белыми барашками волн. Впереди — бескрайняя даль, а справа далекой полосой синел чужой берег. Кроме пришедших с Тимофеем, на струге плыло еще пятнадцать казаков. Всего вышло в поход двадцать шесть человек.

Куприян открыл торбы, перекусили и, сменяя друг друга, гребли, пока не начинало ломить натруженные спины. А море все не кончалось и не кончалось, как будто нет больше нигде земли — одна соленая вода.

— Плывем, как Ной на ковчеге, — заметил один из казаков.

— Эй, Ной, — весело окликнул его Волосатый — Иди обновы примерять.

Он развязал мешки, которые вчера привез из Азова, и вывалил на дно струга кучу татарской одежды: халаты, куртки, шаровары, сапоги.

— Так. — Критически оглядев товарищей Головина, он вытащил из сумки большие ножницы и острый кривой нож. — Кто первый голову брить? Не боись, крови не пущу.

— Зачем? — с опаской спросил Афоня Брязга, воспитывавшийся вместе с Тимохой в монастыре. — Мы, чай, не басурмане.

— Вот я из вас и сделаю басурман, — заржал Волосатый и, оборвав смех, объяснил — В Крым плывем, други. Потому надо магометанское обличив принять. Слухаите, что говорю, старый Сгиб дурному не научит.

Первым обрили Головина. Куприян оказался мастером на все руки, он даже бородку и усы подстриг на татарский манер. Тимофей переоделся в татарское платье, и Волосатый восхищенно хлопнул себя по ляжкам:

— Янычар! Как есть янычар!

Часа за два обрили и переодели всех, кто должен был сойти на берег. Теперь на струге оказалась пестрая компания: рядом с полуголыми, весело скалившимися казаками усердно налегали на весла типичные ордынцы.

— На все дела вам дано пять дней, — наставлял Волосатый. — Вас высадят, и струг уйдет, а вернется ночью пятого дня. Кто отстанет, ждать не будем! Поэтому каждый должен знать свое место и друг дружку выручать.

— А чего делать-то будем в Крыму? — перебил его неугомонный Брязга.

— Узнаешь, когда черед дойдет, — насупился атаман — Не утаят.

— Это точно, — подхватил один из гребцов — Когда приведут тебя темной ночкой в ханский гарем, ты уж не теряйся. Знай нужное место и дружков выручай!

К берегам Крыма подошли вечером и долго болтались в открытом море, ожидая, пока совсем стемнеет. Наконец на бархатно-черном небе повисли крупные, яркие звезды. Временами из-за тучки выглядывал край луны, и тогда казаки начинали беспокоиться, но спасительный ветерок опять натягивал покрывало туч на лик ночного светила, словно желая помочь отважным мореходам.

Вдруг среди непроглядной черноты берега замерцал слабый огонек. Три раза ярко вспыхнул и погас. Потом затеплился снова.

— Встречают, — пробасил Волосатый и приказал править к берегу.

Он перебрался на нос струга, приготовил пушку к бою, велел зарядить ружья и держать их под рукой. Все примолкли, раздавался только легкий скрип уключин, заглушаемый неумолчным рокотом моря. Вот уже совсем близко белая полоса пены, призрачной границей разделявшая воду и сушу. Казаки навалились на весла, удерживая струг на месте, чтобы волны раньше времени не выбросили его на земную твердь: ну, как там притаилась засада?

— Кура! Кура! — долетел с берега протяжный крик. И не разобрать за шумом волн, кто кричал. И снова — Кура!

Куприян приложил ладони ко рту и во всю глотку гаркнул.

— Ивко!

Ветер подхватил и отбросил его голос, но на берегу, вероятно, все-таки услышали. Там, среди нагромождения камней, появилась темная фигура человека с фонарем.

— Свои, — облегченно перекрестился атаман — Пошли!

Два-три взмаха весел — и струг ткнулся носом в прибрежную гальку. Куприян схватил ружье, первым соскочил на землю и кинулся к неизвестному с фонарем. Тот на мгновение осветил свое лицо и задул огонь.

— Живей, братки, живей! — торопил Куприян. Он уже успел перекинуться парой слов с встречавшим и вернулся к стругу.

Какие пожитки у казака, отправившегося в лихой набег? Справное оружие, одежонка да немного съестных припасов. В считанные минуты высадились на берег, и суденышко, отчалив, быстро ушло в море.

— Не отставать, — сипло басил атаман. — Тимоха, ты замыкай!

Растянулись жидкой цепочкой и пошли по петлявшей среди камней тропинке, поднимаясь в гору. Головин оглянулся черной: точкой качался и подпрыгивал на волнах струг. Казаки усердно налегали на весла, все увеличивая и увеличивая расстояние, отделявшее их от берегов Крыма. И словно оборвалась нить, связывавшая с родной землей.

Тропинка вывела к неглубокой лощине, где паслись стреноженные кони под татарскими седлами. Выбирать не приходилось — время поджимало, поэтому каждый взял первую попавшуюся лошадь. Вскоре маленький отряд уже скакал по узкой каменистой дороге, казавшейся белой в свете выглянувшей из-за туч луны.

Сначала дорога тянулась вдоль побережья, потом начала забирать в сторону. Не останавливаясь, проскочили через какое-то селение, окруженное сонными садами, вылетели на проселок, с обеих сторон зажатый виноградниками, миновали невысокий перевал и спустились в долину. Сытые кони несли резво, дробным стуком копыт отсчитывая версту за верстой.

Неожиданно из ночного мрака выросла глинобитная стена с глухими воротами, человек, встретивший казаков на берегу моря, соскочил с седла и открыл калитку. Все быстро спешились и по одному вошли во двор, окруженный темными строениями. Калитка захлопнулась, лязгнул задвинутый засов, а на улице раздался цокот копыт: кто-то уводил коней.

— Тихо, братки, тихо, — успокоил атаман встревожено оглянувшихся казаков.

Он первым вошел в ворота сарая, предупредительно распахнутые незнакомцем. Остальные — за ним. Ворота закрылись. В темноте кто-то чиркнул кресалом и зажег фонарь. В его тусклом свете Тимофей, наконец, разглядел незнакомца. Это был тощий человек с большим носом и широкими черными бровями. Половину его смуглого лица закрывала короткая курчавая борода.

Татарин? Нет, не похож. Да и одет не так: узкие темные штаны, заправленные в мягкие сапоги, расшитая белым орнаментом зеленая куртка, перехваченная в талии широким темно-красным кушаком, и небольшая барашковая шапка.

Он поднял фонарь, поманил казаков за собой и двинулся между наваленных в сарае тюков. У дальней стены поставил фонарь на пол, поднял крышку люка и знаками показал, что нужно спуститься по лестнице в подпол. Куприян взял с полки свечу, зажег ее и первым полез в темный провал лаза.

Подвал оказался сухим, с низким потолком и массивными стенами, сложенными из дикого камня. Вдоль них стояли грубо сколоченные лавки, а посередине был устроен стол из двух пустых бочек и обрезка широкой доски. Пол покрывал слой свежей соломы. На вбитом в стену кованом крюке висел большой фонарь. Волосатый зажег его от огарка и предложил:

— Располагайтесь, братки. Конечно, не боярские хоромы, но несколько дней можно пересидеть.

Он позвал с собой Тимофея и поднялся наверх, оставив казаков обживать подземное убежище.

Чернобородый проводил их через темный двор в дом, где в маленькой комнате без окон ждал сам хозяин — седой, горбоносый, с большими, чуть навыкате карими глазами. Он сидел за столом, покрытым простой белой скатертью. Комнату ярко освещали масляные светильники. На голой стене висела потемневшая от времени икона. Увидев гостей, хозяин встал из-за стола и обнял казака:

— Как добрался? Все хорошо?

— Здравствуй, Спиридон, — облапил его своими ручищами Волосатый. — Здравствуй, друг дорогой.

Лицо хозяина покраснело, он с трудом вырвался из могучих объятий, едва переводя дыхание.

— Медведь. — Спиридон шутливо ткнул кулаком в широченную грудь Куприяна. — Кости переломаешь! Кто с тобой?

Его глаза настороженно ощупали татарский наряд Тимофея.

— Мой человек, не опасайся. Дело у него тут.

Куприян опустился на лавку. Хозяин сел за стол. Помедлив, уселся и Тимофей. Чернобородый принес блюдо с жареной рыбой и кувшин вина, поставил на стол.

— Садись, Ивко. — Куприян хлопнул ладонью по лавке рядом с собой. — Поговорим.

— Угощайтесь, — предложил Спиридон.

— Потом. — Куприян подвинулся, давая место чернобородому Ивко, и продолжил: — Надо плыть в Константинополь, Спиридон. И поскорее!

— Корабль готов, — улыбнулся хозяин. — Только тебя ждал. Завтра закончим грузить товар и можем отчаливать.

«Греческий купец, — понял Головин. — А вот кто такой Ивко? И куда подевали коней, на которых мы сюда прискакали? Что мне тут нужно делать? Кто мне скажет об этом, если завтра Волосатый уплывет к туркам? Спросить или набраться терпения и подождать?»

— Погода прекрасная, — продолжал купец. — Если будет попутный ветер, добежим быстро. Но тебе лучше подняться на корабль ночью. В последние дни у нас неспокойно, везде рыскают люди Азис-мурзы. Может, что пронюхали?

— Откуда бы им? — насторожился Куприян.

— Не беспокойся, здесь тебя никто не найдет, — подал голос Ивко. — Вход в подвал завалим мешками, никакой Азис-мурза не догадается.

Куприян с сомнением покачал головой: начальник стражи Азис-мурза жесток, своенравен, но далеко не глуп. Хан Гирей не всегда им доволен, но принужден считаться с мнением Константинополя, которому такой человек, как Азис-мурза, угоден и полезен. Поощряя доносительство, мурза везде насадил своих шпионов, пытался даже засылать лазутчиков в Азов. Если он действительно хоть что-то пронюхал, неминуемо жди беды.

— Что же нам теперь — сидеть, как крысам, в подвале и носа не высовывать? — нахмурился Куприян. — А дело кто будет делать? Не отсиживаться приплыли.

— Какое у тебя дело? — Спиридон отхлебнулвина из кувшина. — Уплыть в Царьград? Уплывешь! И всех твоих богатырей увезу, места хватит.

— Э-э, нет, дорогой, молодцам здесь есть работа, — возразил Куприян, — надо украсть знатного татарина и увезти в Азов.

Спиридон отодвинул кувшин и уставился на атамана, приоткрыв рот от изумления. Ивко с хрустом почесал густую бороду и неуверенно растянул губы в улыбке: наверно, атаман шутит?

Тимофей внутренне вздрогнул: в отличие от Спиридона и Ивко, он понимал, что Куприян не склонен шутить. Вот что, оказывается, предстоит Головину и его девяти товарищам! Раньше им ни словом не обмолвились об этом, желая сохранить в тайне замысел отчаянно дерзкого предприятия. Одно дело взять в плен знатного степняка в жестоком бою в поле, но совсем иное — скрытно проникнуть в Крым, украсть татарского вельможу и доставить в Азов. Для этого нужно обладать хитростью лисицы и отвагой льва. Да, не зря отец Зосима отправил в такую даль десяток своих питомцев.

— И… кого же ты хочешь украсть? — Спиридон, наконец, обрел дар речи. — Надеюсь, это не шутка?

— Какие шутки? — буркнул Куприян. — А кого украсть, скажешь мне ты!

— Я? — округлил глаза купец. — Ты в своем уме?

— В своем, — заверил Куприян. — И даже хмельного в рот не брал.

— Ты говоришь странные веши, — покачал головой Ивко. — Странные и непонятные. Если не доверяешь нам, не хочешь назвать имя…

— Нужен ханский вельможа, который много знает, — перебил его казак. — Вы живете здесь давно, поэтому я жду от вас совета, кого лучше выкрасть, чтобы узнать у него о намерениях Гирея и турок.

— Вот оно что, — помрачнел Спиридон. — Твои люди ищут смерти!

— Нет, — нарушил молчание Тимофей. — Если нам поручено украсть знатного татарина, мы украдем! И вывезем его в Азов.

Грек с интересом взглянул на молодого человека, но тут же отвел глаза.

— Это трудно, — вздохнул он, — очень трудно. Любой мурза не просто вельможа, это маленький хан в своих владениях! У них дома-дворцы, похожие на крепости, вооруженная охрана, множество слуг. И потом, как я могу точно знать, кто из приближенных хана посвящен в его замыслы и замыслы турок? Если вы так отважны, то лучше всего похитить самого Гирея.

— Спиридон прав, — согласно закивал Ивко. — За вами будет сильная погоня. Слишком велик риск! Могут перебить при попытке похищения, могут не пустить к морю, а могут и утопить в нем, не пожалев ни вас, ни мурзу.

— А если уходить через степь? — предположил Головин,

— Долго, — отмахнулся Куприян, — да и гнать придется через весь Крым. Это уж точно смерть! А на море отчалил — и неизвестно куда уплыл…

Повисло гнетущее молчание. Спиридон уставился в стену и беззвучно шевелил губами: наверное, поименно вспоминал каждого из приближенных хана Гирея, прикидывал, кого из них лучше выкрасть. Куприян схватил со стола кувшин и жадно припал заросшим ртом к его горлышку. Ивко опустил голову и разглядывал пальцы сцепленных рук. Тимофей напряженно ждал, что скажут хозяева: неужели они ничем не смогут помочь?

Ивко поднял голову, загадочно улыбнулся и неожиданно воскликнул:

— Алтын-карга!

— Золотой Ворон? — перевел на русский язык Годовик. — Кто это?

— Иляс-мурза. Татары прозвали его Золотой Ворон, — объяснил грек. — Богатый, знатный. В родстве с Гиреем, поскольку тоже, как и хан, принадлежит к роду Чингиза, что дает ему право носить нa шлеме перья серого кречета. Пожалуй, это хорошая мысль!

— Иляс известный воин, — дополнил Ивко. — У него большой дом неподалеку отсюда. Много слуг и русская жена.

— Тебе приходилось бывать в его дворце? — заинтересовался Куприян.

— Ты хочешь украсть Иляса? — прямо спросил Спиридон. — Это невозможно!

— Почему? — вмешался Тимофей. — Судя по всему, этот мурза нам подойдет. Конечно, плохо, что его дом недалеко от вашего, но зато можно ночью поглядеть, как там и что.

— У него во дворце сильная охрана, — замахал руками грек. — И за вами кинется в погоню половина Крыма! Но он должен многое знать, очень многое. Не лучше ли попробовать поймать его вне дома? Например, когда мурза отправится на охоту?

— А когда это будет? — вскинул голову Куприян. — Кто знает? А у нас всего пять дней. Даже четыре. Струг не сможет ждать!

— Погоди, — поднял ладони купец. — Скажи, ты хочешь плыть в Константинополь или останешься, чтобы украсть мурзу? Что для тебя важнее?

— Подготовим похищение и отплываем, — после недолгого раздумья решил Куприян. — Мы с тобой отправимся на корабле, а Ивко поможет здесь выкрасть Алтын-каргу. Без Ивко все равно не найти дороги к бухте, куда должен прийти струг. Кто из вас бывал в доме мурзы?

Ивко молча встал и вышел из комнаты. Вернулся он с куском угля в руке. Снял со стола кувшин и блюдо с рыбой, разгладил скатерть и начал чертить на ней непонятные линии.

— Смотрите, — объяснил он Тимофею и Куприяну, — вот тут дом, где мы находимся. Это дорога, это роща, это сады, а это ограда дворца Алтын-карги…

Через час Головин вернулся в подвал. В руках у него была бережно свернутая скатерть с начертанным углем планом усадьбы и дворца Иляс-мурзы…

* * *

Казалось, Анастасию, наконец, не только оставили в покое, но и дозволили делать все, что ей заблагорассудится. Она вышивала платок диковинными цветами и птицами, а когда работа подошла к концу, задумалась: что дальше? Разноцветные шелка на белом фоне так и переливаются, птички получились как живые; цветы алеют, словно маки. Можно еще что-нибудь вышить. А потом, что потом?

Ей не отказывали ни в еде, ни в питье, проворные старухи в черной одежде приносили блюда и кувшины, убирали грязную посуду. Тень голода не витала над русской рабыней, грозя ей костлявой рукой, наоборот, здесь не знали, какими бы еще вкусными кушаньями и сладостями ее порадовать. Невольницу выпускали гулять в большой роскошный сад, раскинувшийся вокруг дворца Алтын-карги, разрешали побегать и порезвиться, посидеть на мягкой траве, подставив лицо ласковому солнышку. Если ей вдруг хотелось прилечь, на низком деревянном помосте в тени деревьев для нее были расстелены пушистые ковры, громоздилось множество подушек. Ложись, отдыхай, нежься! А если задремлешь, бдительная старуха, наблюдавшая за прогулкой, сядет в изголовье и отгоняет докучливых мух, чтобы не тревожили сон северной красавицы.

А наряды? Полны сундуки: шелка, бархат, златотканая парча, тончайшая кисея. И все можешь примерить, надеть — хоть целый день напролет вертись перед драгоценным зеркалом, купленным за огромные деньги у венецианских купцов. Примеряй шапочки, украшенные пушистыми, легкими перьями, или погляди, как сидят на ножке туфли из тонкого сафьяна, а хочешь — обмотай голову тюрбаном. Да можно ли перечесть все, что лежит в сундуках?

Не надо полоть огород, таскать воду из колодца, растапливать печь, месить тесто, ворошить сено, доить корову, сбивать масло, мыть полы, подмазывать глиной курень, возиться с горшками. По вечерам не ломит натруженную спину, не гудят от усталости руки и ноги, но… Раньше, бывало, только коснулась щекой подушки, так сразу проваливалась в сон. Здесь и постель мягкая, и спину от трудов не ломит, а сна нет. Пуховая подушка казалась камнем, подсунутым под голову. И маетно, и душно, металась ночи напролет, а сон не шел. Словно кто украл его и не хочет вернуть. Лежала, думала и поняла, что хотят ее или подкупить, или сломать. Свобода — только призрак, а на самом деле она в золотой клетке: крепки прутья, неусыпна стража!

Это Анастасия уже проверила. День и ночь стояли за дверями проклятые старухи. Пойдешь в сад — и они обе за тобой следом, словно воронье, так и мелькают между деревьями. Попробуй только подойти к ограде, они тут как тут. Значит, боятся, чтобы не сбежала? Но куда бежать? Даже если удастся украсть коня, далеко не ускачешь. Чужая страна, чужие люди, а родной дом за тридевять земель. Да и цел ли он после татарского набега? Живы ли отец и братья?

И все же один раз ей повезло. Как-то, гуляя по саду, она заметила в густой траве что-то блестящее. Однако сразу к тому месту не подошла, а принялась вываживать старух, чтобы отвлечь их внимание. Резвилась, прыгала, бегала по дорожкам из конца в конец сада. Старухи немедленно разделились: одна караулила вблизи ворот, а вторая от дальней стороны ограды наблюдала за расшалившейся рабыней. Уловка удалась: старухи в черном оказались достаточно далеко и не могли ее видеть.

И вот, наконец, Анастасия возле загадочного блестящего предмета. Сердце ее замерло: в траве лежал кинжал с рукоятьюиз рога. Хищно поблескивала под лучами яркого солнца синеватая сталь изогнутого клинка, так и маня схватить его и поскорее спрятать. Но Анастасия сумела сдержаться, не нагнулась за находкой. Наверно, кинжал обронил кто-то из слуг Алтын-карги или охранник, которому ночью причудился подозрительный шорох в саду. Он отправился поглядеть, не забрались ли в имение воры, и выронил кинжал из ножен, а когда хватился, уже не вспомнил, где случилась потеря. Впрочем, какое имеет значение, кто потерял? Важно, что нашла она! Побегав еще немного, Настя, будто от усталости, повалилась на траву, схватила кинжал и успела спрятать его на груди до появления старух.

«Поздно, голубушки, — злорадно подумала она, увидев медленно приближавшихся с двух сторон стражей в черном, — Проворонили!»

Назад она возвращалась в отличном расположении духа. Как только осталась одна в комнате, тут же вытащила кинжал и попробовала пальцем лезвие клинка: оно было очень остро наточено. Ну, теперь так просто она не дастся! Но тут же пришла другая мысль: где надежно спрятать находку? Носить кинжал без ножен неудобно, а оставить в комнате нельзя: старухи могут обнаружить тайник — они знают тут все щели и углы. Опять же, как скрыть кинжал, когда поведут в баню или заставят переодеться? На нее насильно надевали то, что считала нужным хозяйка.

С Варварой она больше не встречалась. Конечно, видела ее из окна своей комнаты, когда та спускалась во двор или гуляла в саду, но лицом к лицу они не сталкивались.

Так ничего толком и не придумав, Анастасия бережно замотала клинок лоскутом ткани и спрятала под платьем. И тут же неожиданно отворилась дверь, и вошли ее стражи. Молча схватили рабыню за руки и потащили за собой по лестницам дворца.

Анастасия попыталась вырваться, но старухи держали крепко. Тогда она присела, но получила крепкий пинок коленом в позвоночник, отдавшийся болью во всем теле. Старухи знали, как усмирять непокорных невольниц. Попробуй, достань кинжал, когда руки заламывают за спину. Решив не тратить зря силы, она сделала вид, что смирилась. Старухи притащили ее к знакомым дверям, вошли вместе с нею и остановились против дивана, на котором сидела Варвара.

Несколько минут женщины молча разглядывали друг друга, словно соревновались, кто быстрее заставит соперницу опустить глаза. Потом Варвара тихо сказала:

— Я вижу, ты еще больше похорошела. Тебе на пользу свежий воздух и долгий сон. Неужели тебе не нравится у меня?

— Дома лучше, — не сдержалась Настя.

— Дома? — Хозяйка рассмеялась. — Теперь твой дом здесь. Пока здесь. И от тебя зависит, сколь долго ты здесь пробудешь.

— Если бы это зависело от меня…

— Договаривай — Варвара подалась вперед — Ты не ценишь доброго отношения, не рада нарядам, прогулкам? Хочешь отведать плетей?

Анастасия молчала, уставившись в пол: какой толк от спрятанного на груди кинжала, если ее крепко держат за руки? О, если бы старухи знали, что может случиться, если рабыня вырвется!

— Ты неразумна. — Варвара откинулась на спинку дивана — Мудрец сказал: не обнаруживай свою ненависть к тем, кого ты не в силах удалить от себя. Тем более не стоит ее обнаруживать рабу по отношению к хозяину.

Настя отвернулась и стала смотреть за окно, где легкий ветерок играл листвой деревьев в саду.

— Непокорная, — усмехнулась хозяйка. — Ничего, я заставлю тебя стать послушной моей воле! Сейчас тебя спасает красота, но потом ты поймешь, что спасение в том, чтобы стать воском в моих руках. И тогда я слеплю из тебя все, что пожелаю. Смирись!

— Нет! — Рабыня смело поглядела прямо в глаза Варвары. — Лучше умереть!

— А вот это тебе не удастся. Я все равно добьюсь своего: не пряником, так кнутом!

— Тогда бей! Чего же ты ждешь?

— Завтрашнего дня, — спокойно ответила жена Алтын-карги — Мне жаль обезобразить твое тело.

— Ага, ты ждешь, что я буду мучиться в ожидании наказания? Ошибаешься! Меня не запугать угрозами.

— Какие угрозы? — подняла тонкие брови Варвара — Завтра возвращается Рифат. Просто я не хочу, чтобы он видел твое исполосованное кнутом тело. Вот и все.

— Завтра? — отшатнулась Анастасия.

— Да, завтра, — подтвердила хозяйка. — Завтра ты станешь его наложницей, а там посмотрим. Учти, многое будет зависеть от того, останется ли он доволен тобой. Еще есть время подумать, что лучше выбрать. Иди!

Старухи потащили Настю к дверям. Она не сопротивлялась, подавленная услышанным.

— Завтра! — Как выстрел в спину ударило ее последнее слово Варвары, которое прозвучало прежде, чем захлопнулись двери.

В своей комнате Анастасия упала на диван и разрыдалась. Что делать? Остается только одно: лишить себя жизни, принять на душу тяжкий грех. Но, может быть, всеведущий и милостивый Господь простит ей? Ведь он все знает и видит.

Она села спиной к двери, чтобы укрыться от старух, достала кинжал и прикоснулась пальцами к нагретому теплом ее тела клинку. Вонзить в грудь острую сталь, и пусть душа летит на покаяние? Варвара, конечно, разозлится, но тут же начнет искать для сына новую рабыню. И все повторится. Как же разорвать страшный круг?

Решение пришло само собой: надо убить Рифата! Конечно, потом ей не жить, но и так жизнь кончена, рожденная вольной, она не станет сожалеть о неволе. Всего одним ударом кинжала она сразу поразит наследника рода Алтын-карги, отомстит Варваре, предавшей свой народ, достанет самого Иляса-мурзу, лишив его надежды передать свои богатства сыну, а потом внукам. Не будет больше у мурзы сына!

Только бы у нее хватило сил. Убить Рифата нужно при первой же встрече с ним, другого случая уже может не представиться. Он войдет к ней, как полновластный хозяин, готовый сломить сопротивление наложницы, не желающей расстаться с девичьей честью, и никак не ожидая внезапной смерти от ее кинжала. Пусть потом делают с ней все, что хотят. Варваре и Илясу достанется только мертвое тело рабыни, поскольку, убив Рифата, она убьет и себя, чтобы не могли над ней, живой, глумиться. А мертвые сраму не имут!

Остаток дня Анастасия провела в раздумьях и молитвах. Мысли о грядущем дне повергали ее в дрожь, заставляли измученное сердце биться неровно и тревожно. Вдруг старухи обыщут комнату или поведут в баню? Или Варвара решит, что ее сын должен овладеть рабыней в другой половине дома, и не Рифат придет сюда, а ее поведут к нему?

Вяло поужинав, Настя прилегла. Незаметно подкрался сон и подарил отдых ее пылавшей от дум голове.

Утром она сразу почувствовала, что в доме царит необычное оживление. Суетились слуги, хлопали двери, с женской половины далеко разносился повелительный голос хозяйки, распекавшей челядь. Со двора донеслись цокот копыт и приветственные возгласы. Анастасия кинулась к окну.

На красивом вороном коне в ворота имения въехал Иляс-мурза. Рядом с ним гарцевал на гнедом жеребце молодой татарин в богатой одежде. Кажется, что это приехали два Иляса, только один из них старый, а другой еще совсем молод и полон сил. У молодого мурзы такая же манера держать голову, тот же рост и телосложение, даже жесты удивительно похожи. Анастасия поняла: приехал Рифат.

* * *

Ночью, дождавшись, когда все вокруг погрузится в сон, казаки неслышными тенями вылезали из подвала и прокрадывались к имению Алтын-карги. На первый раз ограничились тем, что издали осмотрели дворец и обошли вокруг ограды. Почуяв чужих, сторожевые псы подняли неистовый лай. Забеспокоилась стража, мелькнули огни факелов, и Тимофей решил в следующий раз проникнуть за ограду со стороны сада. На вторую ночь они пробрались в сад, и дошли до дворовых построек, на проклятые псы вновь подняли тревогу. Не желая рисковать, Головин дал сигнал отойти.

Заметить их не могли: каждый казак из его десятка прекрасно умел оставаться невидимым не только в темноте, но и при ярком свете дня, все они прошли суровую школу у монахов-воителей, научивших прятаться в степи, в лесу и даже во вражеской крепости, охраняемой усиленными караулами. Но собака — не человек, ее обмануть труднее. Пусть она плохо видит, зато обладает тонким нюхом и прекрасно слышит. Старики утверждали, что псы чуют даже призраков, неприкаянно бродящих в ночи. Так это или нет, но если хочешь выкрасть мурзу, от сторожевых собак нужно как-то избавиться.

Когда вернулись, выяснилось, что случилась досадная промашка: Брязга потерял кинжал. Тимофей помрачнел. Ладно, коли выронил по дороге к имению мурзы, а вдруг в саду? Беда, если слуги Иляса найдут кинжал! Тут же начнут выяснять, чей он. И окажется, что ни у кого в доме такого никогда не было. Значит, в саду побывал кто-то чужой. И непременно усилят стражу, могут даже устроить засады. А если об этом узнают соглядатаи Азис-мурзы? Одна надежда: кинжал был татарской работы. И у казаков, и у ордынцев оружие было всякое: турецкое, татарское, русское, сделанное в немецких землях, в Польше и даже выкованное искусными мастерами страны вечерней звезды, как арабы поэтично называли Испанию. Хороший клинок или пистолет легко менял владельцев в круговерти вечной войны и набегов, часто переходил из рук в руки.

Ладно, сделанного все равно не воротишь. Теперь надо как-то изловчиться, чтобы увидеть самого Алтын-каргу и решить, где и как его брать.

Но собаки, проклятые сторожевые собаки! Мысль о них не давала Тимофею покоя. Перестрелять их из лука? Но в темноте можно неточно всадить стрелу, а подранок поднимет такой вой, что весь дом окажется на ногах. А мурзу желательно выкрасть тихо. Может, отравить лохматых сторожей? Конечно, заранее это сделать нельзя, поэтому нужен быстродействующий яд. Причем такой, чтобы собаки его не учуяли, жадно схватили приманку…

Когда Ивко спустился в подвал, Головин отозвал его в сторону.

— Слушай, я на татарина похож?

— Больше на янычара. — Ивко окинул его взглядом. — А что?

— Ты много видел янычар? — недоверчиво прищурился Тимоха.

— Много. — Глаза Ивко зло заблестели. — Я родился на земле многострадальной Сербии… Ладно, что ты задумал?

— Хочу пойти к Алтын-карге. На него посмотрю, узнаю, как и что в доме, где держат собак. Уж больно они чуткие. Отравить бы надо. Да ночью несподручно искать нужную траву для зелья.

— Не ходи, — замотал головой серб — Я покажу вам Иляса, а собак постараемся усыпить. Я знаю, как это сделать. Послушайся моего совета, не ходи! Карга свято чтит законы гостеприимства, однако насторожится, увидев неизвестно откуда появившегося янычара. А нам нужно, чтобы он спал спокойно.

— Хорошо, пусть так. Но когда и как ты покажешь нам Иляса? Время идет, Спиридон и Сгиб сегодня ночью отплывают. А завтра нас будет ждать струг.

Ивко похлопал казака по широкому плечу и хитро подмигнул:

— Сегодня увидишь мурзу. А завтра его украдем. Отдыхай!

Он собрал пустые миски и поднялся наверх, а Тимофей завалился на лавку. Кругом сладко похрапывали уставшие за ночь товарищи, а его сон не брал. Головин закрыл глаза и мысленно представил себе окруженный садом двухэтажный дворец с деревянными фигурными решетками на окнах. Может, попробовать выманить мурзу из дома? Навалиться на него во дворе, скрутить руки, заткнуть рот, бросить поперек седла и гнать коней?

Нет, не подходит! Что делать мурзе на дворе поздно ночью? Если случится шум, он пошлет слугу узнать, в чем дело, но сам не спустится. А если заявиться к нему заполночь под видом отряда янычар? Нет, он не выйдет к ним, а пригласит к себе. И окружит дом охраной, не доверяя незнакомым вооруженным людям: у янычар дурная слава даже среди единоверцев.

Штурмовать дворец нельзя: у него крепкие стены из камня и толстые двери, а рядом большой город. На шум выстрелов примчится стража. И пожар не устроить по той же причине. Вот незадача!

Может, взять дворец среди бела дня, когда никто не ожидает такой дерзости? Но где прятать мурзу до наступления ночи? В подвале у Спиридона? За это время ханские стражники успеют выставить заставы на всех дорогах и караулы на побережье. Нет, все это не подходит. Надо придумать что-то иное, чтобы обеспечить внезапность нападения и возможность быстро отступить. Дело должно свершиться в считанные минуты: свалиться как снег на голову, схватить мурзу и увезти, а потом пусть татары разевают рты и бестолково мечутся.

Когда пришел Ивко, в голове у Тимофея уже сложился план похищения; он даже прикинул, что и как должен делать каждый его казак.

— Ты хотел увидеть мурзу? — улыбнулся Ивко — Тогда пошли.

Головин взял с собой Брязгу и еще одного казака.

— Вас трое? — Серб придержал крышку люка, помогая им вылезти. — Все хотят поглядеть на каргу?

— Им его вязать, — как о давно решенном деле, сказал Тимофей.

В сарае стояла доверху нагруженная сеном арба. Запряженная в нее старая кривая кобыла меланхолично косила единственным глазом на людей и лениво переступала разбитыми копытами.

— Заройтесь в сено, — велел Ивко. — И ни звука. Выехали со двора и свернули к дому мурзы. Арба покатила по узкой каменистой дороге через рощу. Кобыла едва тащилась и часто обмахивалась хвостом, отгоняя надоедливых оводов.

— Раздвиньте сено, чтобы видеть дорогу, — не оборачиваясь, сказал серб. — Скоро нас обгонят несколько всадников. Мурза обычно едет впереди.

Примерно через час они услышали позади дробный стук копыт. Головин жадно впился глазами в приближавшихся всадников. Первым на отличном вороном коне скакал жилистый меднолицый татарин в низко надвинутой на глаза красной шапке, отороченной мехом степной лисы. На его лице застыло выражение высокомерного равнодушия. Немного отстав от него, ехали еще трое людей, вооруженных саблями. Замыкали кавалькаду две вьючные лошади.

«Какой момент! — невольно подумал Тимофей. — Нас трое, у каждого за поясом по паре пистолетов. Разрядить их в упор — и нет больше охраны, А мурзе аркан на шею… Но струг придет только завтра ночью!»

Рядом засопел Брязга: видимо, подумал о том же. Головин ощупью нашел его руку и сжал, призывая замереть, не выдать себя ни единым вздохом.

Даже не взглянув на медленно тащившуюся арбу, Иляс-мурза проехал мимо. Ивко поклонился ему, потом поклонился охране и долго кланялся вслед всадникам, пока они не скрылись за поворотом.

— Видели? — обернулся серб.

— Да, — глухо ответил из-под сена Тимофей. — Давай обратно мимо его дворца. Хочу еще раз взглянуть.

Арба развернулась. Кривая кобыла почуяла, что идет домой, и побежала резвее. Казак пробрался под сеном ближе к Ивко и спросил:

— Как с собаками?

— Они больше не помешают. Жалеешь, что не напал на Иляса?

— Жалею, — не стал скрывать Тимофей.

— Не жалей. Он сегодня не будет ночевать дома, а завтра ты его увезешь.

— Не загадывай. Коней заранее приготовь. И надо им копыта войлоком обмотать

— Все сделаем, — засмеялся серб.

— Приготовь мне длинные крепкие веревки и наскреби в печи сажи.

— Сажи? — недоуменно пожал плечами Ивко. — Ладно, будет и сажа…

Поздно вечером проводили Куприяна и Спиридона. По обычаю, присели на дорожку, потом обнялись. Волосатый залез в огромный пустой сундук, купец сам навесил на него массивный замок и спрятал ключ на груди. Потом поманил Тимофея и молча указал ему на хитро замаскированные под крышкой отверстия, чтобы сидевший внутри не задохнулся.

— В море выпушу, — усмехнулся в седую бороду Спиридон.

Два дюжих приказчика подняли сундук и вынесли во двор. Поставили на повозку. Уселись сами. Грек взобрался на козлы и тронул коня…

* * *

Днем точили сабли, заряжали ружья и пистолеты, проверяли одежду и обувь. После обеда легли на несколько часов отдохнуть.

Ближе к закату пришел Ивко. С улыбкой подал Тимофею плошку с сажей. Тот поблагодарил и достал небольшой горшочек с топленым салом. Перемешав его с сажей, вымазал себе лицо и руки. То же сделали и другие казаки.

— Хитры, — покрутил головой серб. — Теперь вас в темноте не заметишь.

— Веревки принес?

— Вот они, — Ивко отдал Головину свернутые кольцом веревки. — Отрава для собак готова. Вы подождете в роще, а я схожу к дому и кину им угощение. — Он показал небольшую кожаную сумку, набитую кусками мяса.

Когда вылезли из подвала, уже стемнело. Крадучись, пересекли двор и через калитку в задней стене ограды вышли на дорогу. Бегом припустились по ней к роще, где серб спрятал коней. Отыскивая их, забрались в чащобу. Хорошо еще, Ивко знал, как свои пять пальцев каждую тропочку и точно вывел к овражку, в котором тревожно фыркали стреноженные лошади. Головин проверил копыта. Серб не подвел — они были обмотаны кусками тонкого войлока.

— Ждите здесь, — Ивко вскочил в седло и бесшумно ускакал.

Время ожидания тянулось страшно медленно. Разобрали коней, еще раз проверили оружие, сделали на веревках скользящие петли, как на арканах. А серб все не возвращался. Тимофей заволновался: уж не случилось ли чего? Вдруг Ивко заметили, и он уводит погоню в сторону, или не подействовала на проклятых собак приготовленная им отрава? Что тогда делать? Возвращаться в Азов с пустыми руками? Но как найти дорогу к бухте без Ивко?

Наконец раздался глухой топот копыт, и показалась смутная тень всадника.

— Собаки спят, — подъехав ближе, сообщил серб.

— Ты с нами не лезь. Без тебя до струга не добраться, — предупредил его Головин и обернулся к своим: — Не шуметь! Татар убирать ножом или саблей. По сигналу уходим разом. Ивко останется с коноводом. Пошли!

Черными призраками двинулись через ночной лес. Выбрались на дорогу, понеслись по ней к имению мурзы. Остановились неподалеку от стены, за которой раскинулся сад, спешились, отдали лошадей коноводу и молча разошлись в разные стороны. Трое направились к воротам, один казак вместе с Ивко остался при конях, а шестеро перелезли через стену и спрыгнули в сад…

Прижавшись спиной к еще хранившей тепло угасшего дня стене, Тимофей настороженно прислушался: тихо. Сквозь ветви деревьев видно, как желто светятся окна в доме мурзы. Пахнет сырой землей и чуть уловимым ароматом прелой листвы. Ущербная луна посеребрила траву, залила широкий двор призрачным сиянием, положила угольно-черные тени там, куда не достигал ее слабый свет. Собаки молчали. Видимо, им пришлось по вкусу угощение серба.

Рядом притаились остальные казаки, почти неразличимые в темноте. Если не знать, что на расстоянии вытянутой руки от тебя люди, то пройдешь мимо, ничего не заметив и даже не услышав их дыхания.

Осторожно ступая, чтобы не хрустнула под ногой ветка, Головин двинулся вперед. Сабли у всех были привязаны за спиной — их рукояти торчали из-за левого плеча. Так удобнее выхватить клинок и не болтаются ножны, мешая пробираться в темноте. За пояс засунуты пистолеты, за голенищем — кинжал, а на шее — моток крепкой веревки. Вот и последние деревья сада. Впереди, в десятке саженей, угол пристройки, вплотную примыкающей к дворцу. Нигде не видно ни души, словно всё вымерло: да и то — время к полуночи.

Тимофей опустился на землю и пополз, стараясь спрятаться от света луны в тени сарая. Оглядываться не было нужды. Он знал, что остальные последуют его примеру. Добравшись до постройки, он выглянул из-за угла: как там, у ворот? Не сумев ничего разглядеть, издал губами чмокающий звук и посвистел, подражая голосу внезапно проснувшейся птицы. В ответ щелкнуло короткое соловьиное коленце, и все стихло. Значит, его люди на месте.

Взобравшись на плечи Брязги, Головин ухватился за край крыши пристройки. Подтянулся и влез на кровлю, опасаясь, как бы она не проломилась под его тяжестью. Но обошлось. Прямо перед ним темнела глухая стена дома. На четвереньках добежав до нее, он снова поглядел во двор. По-прежнему там было тихо и пустынно. Охранники или легли спать, или сидели в доме. Через минуту к Тимофею присоединились Афоня и еще один казак. Трое остались внизу.

Теперь предстояло залезть на крышу дворца. Безотказный Брязга опять подставил плечи, и третий, самый легкий из них, мгновенно вскарабкался наверх. Протянув руку, принял веревки и исчез. Головин начал медленно считать про себя: раз, два, три… Когда счет перевалит за второй десяток, казак с крыши должен сбросить веревки — именно столько времени нужно, чтобы добраться до печной трубы, накинуть на нее петли и вернуться. Не зря туда отправили самого легкого, кто знает, насколько крепка крыша дворца и не услышат ли в комнатах шаги над головой? Ну, что он там копается? Время неумолимо бежит, а струг не может ждать до бесконечности. И до него еще надо добраться.

Интересно, чем сейчас занят мурза? Или он уже спокойно почивает, не чуя нависшей над его головой страшной беды? Видит сладкие сны и не знает, что казаки уже во дворе его дома? Ничего, скоро Паршин получит подарочек. Но, может быть, они похитят Иляса вовсе не для Паршина, а для Москвы? Не зря же потребовали выкрасть того, кто знает о замыслах хана и намерениях турок. Обычно, даже то, как поведет себя пленник, может сказать очень многое. Если татарин сразу заведет речь о выкупе, значит, орда не собирается подниматься в набег и начинать войну, а если будет молчать…

Над головой раздался слабый шорох, и мимо лица змеей скользнула веревка. Поймав ее, Тимофей посмотрел наверх, на фоне неба чернела голова казака. Вот он взмахнул рукой и сбросил вторую веревку, а потом третью. Все, теперь можно действовать дальше.

По фасаду дворца, на уровне окон второго этажа, тянулся узкий, шириной в полторы ладони, карниз, опоясывавший здание. Держась за веревки, казаки взобрались на него и осторожно двинулись вперед, заглядывая через окно в комнаты. Ночи стояли душные, внутренние ставни были открыты, а рамы с наступлением тепла вынули до новых холодов, поэтому смельчаков отделяли от внутренних помещений дворца только резные деревянные решетки да неплотно задернутые легкие занавески.

Первая комната оказалась пуста. Разбросанные по коврам подушки, узкогорлый кувшин на низеньком столике, широкий диван, какие-то вещи, кучей сваленные в углу. И никого. Стараясь не смотреть вниз, Тимофей двинулся к следующему окну. На высоте почти четырех саженей, едва находя место, чтобы потверже поставить ногу на узкий карниз, он, как муха, полз по фасаду дворца Алтын-карги. Следом пробирался Брязга.

Во второй комнате вповалку спали на ковре, несколько пожилых женщин. Луна освещала голые стены, проплешины истертого до дыр ковра и усталые лица. Наверное, здесь отдыхала прислуга.

Третье окно выходило на внутреннюю лестницу, соединявшую этажи здания. Спиной к окну на ступеньках сидел бритоголовый татарин и обгладывал кость, часто слизывая с пальцев жир. Саблю он повесил на перила и полностью отдался процессу насыщения, ничего не видя и не слыша вокруг.

«Нукер мурзы, — осторожно переступая по карнизу, подумал Головин. — Что будет, если мы не найдем комнаты Иляса? Вдруг во дворце есть помещения без окон? Тогда придется прорываться во внутренние покои и брать его там».

Он миновал широкий простенок и заглянул в следующее окно. Там, сидя на подушках, мирно беседовали несколько мужчин. Они говорили настолько тихо, что их голоса едва долетали до Тимофея.

— У него в прошлом году был хороший урожай… — услышал казак обрывок фразы и, пригнувшись, поскорее убрался от окна. Эти мужчины его не интересовали: среди них не было мурзы Иляса. А впереди ждал еще длинный ряд темных и освещенных окон. И подгоняло нетерпение поскорее найти хозяина дома. Ведь ночь не бесконечна!

Казалось, удача капризно отвернулась, решив зло посмеяться над дерзкими смельчаками. Они уже прошли почти все здание — до угла осталось всего несколько окон, — но Алтын-карги не было ни в одной из комнат. Неужели мурза каким-то чудом успел ускользнуть от похитителей, неведомыми путями узнав о грозящей ему опасности? Если его не окажется ни в одном из покоев по эту сторону дворца, придется перелезть через крышу, спуститься на карниз с другой стороны и вновь осматривать комнату за комнатой. А драгоценное время неумолимо уходит. Наверно, гребцы сейчас вовсю налегают на весла, торопясь вовремя приплыть к заветной бухте…

Еще три окна, в которые он заглянул, только усилили тревогу и нетерпение Тимофея: за ними лежал погруженный в сумрак большой зал — на его стенах висели щиты, сабли и перекрещенные копья, украшенные конскими хвостами. Даже в темноте видно, что все оружие дорогое, хорошей работы, богато украшенное насечкой и самоцветными камнями. Брязга только горестно вздохнул — хоть и близок локоток, да не укусишь! А как славно завладеть хоть одной из висевших на стенах сабель.

После зала опять оказалось окно, выходящее на внутреннюю лестницу. За ним, нахохлившись, как вороны под студеным ветром, сидели под дверями комнаты две одетые во все черное старухи. Напротив, на крюке, вбитом в стену, висел слабо мерцавший масляный фонарь. Старухи молчали и не шевелились: то ли задремали, то ли погрузились в раздумье. Около ног одной из них, свернувшись теплым комочком, слала рыжая кошка.

Перехватив поудобнее веревку, Головин сделал еще несколько шагов и очутился у последнего окна. Лишь только заглянул в него, как сердце радостно екнуло: наконец-то!

Посредине комнаты, спиной к нему, стоял Иляс-мурза в отороченной мехом степной лисы красной шапке. Наверное, ее сшил искусный мастер: у заднего шва положенная по околышу лиса держала в зубах свой хвост, спускавшийся на спину мурзы пушистой рыже-серой косичкой. Вместо глаз у лисицы вставлены зеленоватые камушки, отражавшие свет горевшей в комнате свечи. И казалось, что зверь зло смотрит на внезапно появившегося за окном казака. Вчера, провожая взглядом скакавшего по дороге Алтын-каргу, Тимофей подивился хитрому умению скорняка, выделывавшего шкурку степной хищницы.

Напротив мурзы, судорожно сжав в левой руке платок, стояла девушка в роскошном татарском одеянии. Правую руку она спрятала за спину На ее бледном лице лихорадочными пятнами горел румянец, а большие глаза были подобны звездам, излучающим убийственно-холодный свет. Такой красавицы Головину не приходилось видеть. Неясное, тоскливое предчувствие на мгновение сжало ему сердце, когда он заглянул в эти глаза. Кто она? Жена или наложница мурзы?

— Уйди добром! — неожиданно по-русски сказала девушка, и звук ее голоса заставил Тимофея слегка вздрогнуть. Сколько боли и муки слышалось в ее словах!

В ответ мурза только тихо рассмеялся и сделал шаг к ней, но девушка проворно отступила:

— Не подходи!

Почувствовав легкий толчок в бок, Головин обернулся — рядом, поблескивая белками глаз на черном, вымазанном сажей лице, радостно скалился Брязга. Держась одной рукой за веревку, он показывал другой на спину мурзы, то сжимая, то разжимая увесистый кулак, словно хотел сказать: чего ждем, надо хватать его и уносить ноги!

Тимофей словно очнулся от колдовского сна, навеянного чарами неизвестной красавицы. Он натянул веревку и уперся подошвами сапог в стену. То же самое моментально проделал Афоня. Головин показал ему растопыренную пятерню, потом ткнул себя в грудь. Брязга понимающе кивнул.

Оттолкнувшись, Тимофей, как маятник, качнулся и, снова приблизившись к стене, оттолкнулся еще, уже сильнее. С другой стороны окна, в такт с ним, раскачивался Афоня Брязга.

Раз, два, три… Пора! Казаки с маху ударили по деревянной решетке ногами, вышибли ее и влетели в комнату. Перекувырнувшись, Головин тут же встал на ноги и от души врезал мурзе в ухо. Не успев даже обернуться на шум, татарин рухнул лицом вниз.

Сдавленно вскрикнула девушка, а Брязга уже сорвал с шеи запасную веревку и спутал мурзе ноги. Сноровисто действуя, он захлестнул ему шею, подтянул руки бесчувственного татарина к затылку и связал запястья. Тимофей сорвал со стены тонкий ковер с яркими узорами и накинул на пленника. И тут распахнулась дверь.

— Шайтан!..

Афоня метнул нож, и черная фигура, возникшая в проеме двери, захлебнувшись криком, кулем осела на пол. Кто-то с воплем покатился по лестнице, где-то внутри дома бухнула дверь, послышались возбужденные голоса.

Но Головин уже спеленал мурзу и легко вскинул сверток на плечо. Шустрый Брязга пританцовывал от нетерпения на подоконнике, держа в руках веревки.

— Уходим!

Тимофей шагнул к помертвевшей от испуга девушке, выхватил у нее из рук платок:

— На память!

Подскочил к. окну, принял из рук Афони веревку, оттолкнулся и скользнул по ней вниз, прижимая к себе драгоценную добычу, завернутую в ковер. Следом выпрыгнул Брязга, а сверху уже летел во двор сидевший на крыше казак.

— Меня возьмите, меня! — подбежав к окну, что было сил, закричала девушка, но ее голос заглушил переливчатый, разбойный посвист, от которого заложило уши.

И тут же поползли в стороны створки ворот, в них влетели оседланные кони, дробно стуча копытами по плитам двора. Дворец ожил. В окнах замелькали яркие огни, на разные голоса завыли перепуганные женщины, послышался топот многих ног.

А казаки уже поймали коней, на ходу вскочили в седла и рванули через ворота к дороге. Впереди, бросив поперек седла завернутого в ковер мурзу, скакал Тимофей, крепко зажав в кулаке девичий платок.

На двор кучей высыпали полуодетые вооруженные татары. Вслед похитителям бухнул запоздалый выстрел, раздались яростные проклятия. Но было поздно. Как черный смерч, пронеслись всадники и исчезли за оградой. Только раскачивались, тонко поскрипывая, створки распахнутых ворот да серебристым облачком повисла над освещенной луной дорогой поднятая копытами пыль.

В бархатном темном небе над острыми кронами кипарисов и пирамидальных тополей равнодушно сияли низкие крупные звезды. Легкий ветерок прошумел в густой листве сада и улетел прочь, наверно, решил догнать лихих наездников, чтобы вместе с ними долететь до синего моря и надуть парус их струга, помогая плыть к родным берегам…

Вдруг вновь раздался цокот копыт. В распахнутые ворота въехали несколько верховых. Первый всадник привстал на стременах и громко спросил:

— Что тут происходит? Почему шум? Вы что, оглохли, правоверные? Отвечайте! Я начальник ханской стражи Азис-мурза!..

Глава 4

Сотник Ахмет приехал поздно вечером, когда Азис-мурза уже собирался отойти ко сну после вечерней молитвы. Слуга робко постучал в дверь покоев господина и доложил о прибытии сотника. Мурза недовольно поморщился: вечно этот Ахмет выберет самое неподходящее время. Наверняка опять заявился с какой-нибудь ерундой, лишь бы только показать свое рвение и услужливость: вот, мол, я какой, не знаю ни сна, ни отдыха.

Азис накинул халат и вышел в комнату для гостей, шаркая по коврам домашними туфлями без задников, надетыми на босу ногу. Ахмет был уже там. Он низко поклонился мурзе и начал извиняться, что обеспокоил высокородного в неурочное время, но Азис прервал его:

— Говори короче. В чем дело?

Глаза сотника победно блеснули:

— Я нашел их, высокородный!

Мурза зевнул и недоверчиво посмотрел на подчиненного: опять только зря отнимет время дурацкими россказнями и пустыми домыслами. К сожалению, это уже не в первый раз.

— Да, да, — подойдя ближе, заверил Ахмет. — Но я счел своим долгом поставить в известность об этом тебя, высокородный, чтобы ты мог сам схватить врагов.

«Неужели он действительно нашел, где спрятались разведчики Паршина? — подумал Азис. — Если так, то понятно, почему он здесь. Испугался! Нет, не чужих клинков и свиста пуль, а гнева хана Гирея. Хочет, чтобы я взял на себя ответственность, особенно в случае неудачи. А подает все так, будто всей душой ратует о моем благе и желает подарить мне всю славу победителя. Лукавый раб!»

— Ты уверен? — спросил мурза. — Уверен, что нашел? Смотри, я не люблю, когда меня попусту тревожат.

— Нет, все точно, — понизил голос сотник. — Верный человек рассказал мне, что несколько ночей назад по дороге, недалеко от имения Иляс-мурзы, промчался конный отряд. Всадники остановились у дома греческого купца Спиридона, спешились, а лошадей кто-то погнал дальше.

Азис опустился на подушки и начал массировать пятку левой ноги: ноет — наверно, к непогоде. А насчет всадников, о которых толкует Ахмет…

— Ну и что? — поторопил он сотника, — Мало ли кто ездит по ночам? Почему ты думаешь плохое об уважаемом купце? Я сам часто предпочитаю отправляться в дорогу, когда спадет жара.

— Высокородный не понял меня. Остановившись у дома купца, всадники спешились, а дальше лошади поскакали без седоков, — терпеливо повторил Ахмет. — Мой человек сам видел это. Мало того, приказчик купца по имени Ивко за день да этой ночи пригнал с пастбища лошадей, оседлал их и куда-то угнал следующей ночью. Потом появились неизвестные всадники, а коней опять угнали на пастбище.

— Вот как? — Сонливость как рукой сняло, и мурза сразу оживился. Он безошибочно почуял, что в рассказе подчиненного таилась некая загадка. — Куда подевались люди?

— Никто не знает, — вздохнул сотник. — Думаю, их спрятали в доме купца. Но это еще не все!

— Да? Говори!

— Верный мне человек начал наблюдать за купцом и его приказчиками. И увидел, что ночью Ивко выводил из сарая каких-то людей, а под утро они возвращались. Вскоре сам Спиридон куда-то отправился по торговым делам, но Ивко остался. Сегодня он опять пригнал лошадей и спрятал их в лесу.

— Сын оспы! — Мурза вскочил. Похоже, Ахмет действительно не зря приехал в столь поздний час.

— Вчера приказчик гонял по дороге арбу, нагруженную сеном, — продолжал Ахмет. — Арба почему-то выехала из сарая, где хранятся товары, и несколько раз пропылила мимо имения Алтын-карги, а вернувшись, Ивко опять загнал ее в сарай. Скорее всего, они там!

— Где? — не понял Азис.

— В сарае! Мой человек много лет страдает бессонницей, поэтому, заметив необычное, он не спускал глаз с дома купца ни днем, ни ночью.

Мурза заметался по комнате, расшвыривая ногами валявшиеся на ковре подушки. Спиридон? Хитрый льстивый грек! Седой, благообразный, всегда исправно платящий налоги и не жалеющий денег для нищих. Кто бы мог о нем такое подумать? Старая лиса!

Но Спиридон очень богат и пользуется заслуженным почетом среди торговцев. У него есть корабли, хорошие товары, большой дом, крепкие связи среди знати и мусульманских негоциантов, которым он в свое время оказал немало услуг. Грек никогда не был замечен ни в чем предосудительном, хотя живет в Крыму уже много лет. Можно ли ворваться в дом такого человека, основываясь только на том, что рассказывает Ахмет? А если там нет урус-шайтанов? А если все только померещилось страдающему бессонницей соглядатаю сотника? Тогда грек обязательно пожалуется хану, и отвечать придется мурзе, а не Ахмету. Воистину, лукавый раб! Но вдруг лазутчики проклятого Паршина действительно прячутся в сарае купца? Как тогда?

— Грязные шакалы! — зло процедил Азис, не зная, на что решиться.

Да, преподнес подарочек драгоценный Ахмет, ничего не скажешь! Зря он по наивности считал его ишаком: тупым, упрямым, но работящим. Теперь тупоголовый сотник может донести на мурзу, если случится какая-нибудь неприятность. Как же: он вовремя доложил обо всем начальнику ханской стражи, а тот ничего не предпринял. Вот и все!

— Где сейчас Ивко? — Азис уперся в лицо Ахмета испытующим взглядом. Вдруг все услышанное им только складная басня?

— Я торопился к тебе, высокородный… — поклонился сотник.

— Не знаешь, — сделал вывод мурза. — Когда уехал Спиридон?

— Вчера. Приказчики погрузили на повозку огромный сундук…

— Э-э, — начальник стражи досадливо дернул плечом, — у каждого купца хватает сундуков с добром. Сколько с тобой всадников? Или ты прискакал один?

— Со мной три десятка сабель.

Азис почесал за ухом, раздумывая, стоит ли рискнуть. Конечно, трех десятков всадников мало, чтобы обшарить лес, но вполне хватит, чтобы внезапно обыскать дом купца. Пожалуй, можно попробовать!..

Час спустя он подъехал во главе отряда стражников к дому грека. Ахмет забарабанил в ворота рукоятью сабли:

— Открывайте! Именем нашего повелителя!

Но Азис не желал ждать, пока сонные обитатели дома протрут глаза. Повинуясь его знаку, несколько стражников перелезли через ограду и распахнули створки ворот. Конные влетели во двор. Быстро спешившись, часть из них кинулась в дом, другие побежали к сараю и начали разбрасывать сложенные тюки с товарами, откидывать мешки, переворачивать бочки. Пламя факелов заметалось по стенам.

Приказчиков и слуг грека, даже не дав им одеться, согнали в угол двора и оставили под охраной вооруженных копьями стражников. Мурза сам обошел весь дом и, ничего не найдя, направился к сараю, зло покусывая кончик длинного уса. Проклятье! Если и там пусто, нужно думать, как оправдываться, когда купец подаст жалобу. Ну, Ахмет!

А сотник уже был тут как тут. Наклонившись к уху мурзы, он шепнул:

— Ивко нигде нет.

Не ответив, Азис вошел в сарай. У дальней стены сгрудилось несколько стражников, что-то рассматривая при свете факелов.

— Что там? — вытянул шею мурза.

Стражники расступились и показали ему плотно закрытый люк, ведущий в подпол. Открыть его они не решались.

Ахмет выхватил у одного из стражников копье, поддел им кольцо люка и откинул крышку. Все отпрянули, ожидая, что из темного провала грохнут выстрелы или выскочат люди с обнаженными саблями в руках, но ничего не произошло.

— Вниз! — приказал сотник.

Стражники неохотно полезли в подвал. При малейшем шорохе они были готовы спустить курки пистолетов, однако подвал был пуст. Азис сам осмотрел его: лавки у стен, истоптанная солома на полу, старые бочки, давно потухший фонарь, какая-то плошка с вонючей грязью на дне и никаких следов пребывания людей. Разве что тяжелый спертый воздух?

Наклонив факел, Ахмет начал разглядывать пол и вскоре подал мурзе небольшой камушек. Брезгливо взяв его двумя пальцами, начальник стражи поднес находку ближе к глазам. Ба, да это же кусочек кремня от пистолетного замка!

— Они были здесь! — торжествующе улыбнулся сотник.

— Купцы тоже часто носят оружие, — осадил его Азис. — Ты убеждал меня, что урус-шайтаны прячутся здесь. Где они?

Гремя ножнами сабли, по ступеням лестницы в подвал скатился один из оставшихся наверху стражников.

— Высокородный! Неподалеку стреляли!

— Там имение Иляс-мурзы, — вскинул голову Ахмет. — Стреляли за рощей, позади дома?

— Да, — неуверенно подтвердил стражник. — Расстояние большое, слышно плохо.

— Это они. — Сотник поклонился мурзе. — Прикажи отправиться туда и проверить, что случилось.

Азис молча отстранил его и направился к выходу из подвала. Ахмет забежал сбоку и заглянул в искаженное злобой лицо мурзы.

— Арба не зря ездила по дороге около имения! Нам нужно торопиться.

Начальник стражи не ответил. Выбравшись из подвала, он приказал отправить в тюрьму всех, кто находился в доме купца, и вскочил на коня. Сотник почтительно держал ему стремя.

— Мы поедем к Алтын-карге, — наклонившись к Ахмеду, зловеще прошипел мурза. — Но если ты ошибся и в этот раз, я сошью себе сапоги из твоей кожи.

Он первым помчался в ночь, не разбирая дороги. Следом бросились остальные стражники во главе с перепуганным сотником: Ахмет знал, что мурза не любил бросать слов на ветер.

Ворота усадьбы Иляса оказались распахнуты настежь. Въехав в них, начальник стражи увидел столпившихся во дворе людей, настороженно примолкших при появлении всадников. Приподнявшись на стременах, мурза зычно крикнул:

— Что тут происходит? Почему шум? Вы что, оглохли, правоверные? Отвечайте! Я начальник ханской стражи Азис-мурза!

* * *

Когда выскочили из ворот имения мурзы, Тимофей пересчитал всадников: вместе с ним одиннадцать. Значит, ушли все и дело обошлось без потерь. Теперь скорее к морю! Поднимая пыль, отряд полетел к побережью. Коней не щадили — сейчас все зависело от их резвости.

Вскоре позади остались широко раскинувшиеся по сторонам дороги сады и показался перевал. Лежавший поперек седла, замотанный в ковер пленник беспокойно зашевелился и глухо замычал. Наверное, пришел в себя и пытался понять, что случилось. Почему после страшного грохота и звона в голове он вдруг очутился в душной темноте и не может шевельнуть ни рукой, ни ногой?

Тимофей поправил сползавший с седла тюк с похищенным и хлестнул лошадь плетью, понукая ее бодрее идти на подъеме к перевалу. Ничего, потерпит мурза, надо же когда-нибудь и ему на своей шкуре попробовать, каково приходится полоняникам. Хотя ордынцы обычно ведут полон с веревками на шее, а не везут на конях. И этого татарина не будут ждать в конце пути площадь невольничьего рынка и жадные перекупщики-работорговцы.

Как жаль, что украли мурзу, а не девушку. Тогда и скакун ни к чему: просто схватил бы ее на руки, прижал к груди и нес до самого моря, не чувствуя усталости. Редкая красавица! Дивный стан, тонкие черты лица, огромные глаза, маленькая ножка в расшитом шелками мягком татарском сапожке — все это так и стояло перед глазами казака.

Вот он, ее платок. Тимофей приложил его к щеке и ощутил едва уловимый незнакомый теплый аромат. Сердце снова защемило неясным томительным предчувствием. Как бывало в далеком, уже казавшемся подернутым смутной пеленой времени, детстве, когда мать, жарко натопив печь, купала его в большом деревянном корыте, ласково проводя руками по телу и шепча наговоры, отгонявшие хвори-лихоманки. Тимоша тогда замирал и закрывал глаза, полностью отдаваясь во власть маминых рук, нежно гладивших его голову, худую спинку с выступающими лопатками, угловатые, костлявые плечики. Потом мама заворачивала ненаглядного сыночка в чистую мягкую холстину и брала на руки. Пахло от маминой груди и волос таким же томительным теплом, и маленькое сердце сжималось в неясном тревожном предчувствии, но быстро успокаивалось, ощущая рядом биение сердца матери, готового закрыть его собой от всех невзгод в мире.

А не закрыло: не дали маме вырастить сыночка, не дали увидеть, каким он стал. Может, как раз этот мурза и привел тогда к их городку татарскую конницу, чтобы вырвать малыша из ласковых рук, обречь его на неволю и горькое сиротство. Значит, не зря тогда томила душу тревога?

На перевале Головин перекинул пленника на седло к Брязге, давая отдых своему коню. Пропустил мимо себя торопившихся спуститься в долину казаков, на мгновение задержался, поглядел назад. И похолодел: вдалеке быстро катилось по дороге густое облако пыли, в лунном свете казавшееся похожим на мягкий серый шарик или сгустившийся клочок тумана. Приближаясь, оно вырастало в размерах, и вскоре стало видно, как взблескивают в нем холодные искры — это шла аллюром плотная конная масса, поблескивая остриями пик и металлическими частями доспехов. Боясь ошибиться, Тимофей соскочил с коня и припал ухом к каменистой земле. И сразу словно ударил от нее глухой гул топота копыт, как будто дрожало и стонало в глубине неведомое, огромное чудовище.

Едва успев вставить ногу в стремя, казак ожег коня плетью и на скаку умостился в седле. Гнать, что есть мочи гнать! Сейчас не время задумываться, почему так быстро сумели взять их след, надо гнать и гнать лошадей! Поравнявшись с Ивко и Брязгой, он, захлебываясь встречным ветром, прокричал:

— Погоня!

Победителем в этой бешеной скачке выйдет тот, у кого лучше кони. Путать врага уже некогда и просто негде, дорога идет прямиком к берегу моря, и только у скал, где серб прятал лошадей, есть укромное местечко, пригодное для засады. Уже не свернуть, не запетлять, только гнать и гнать!..

Опустили поводья и дали волю скакунам, которые закусили удила, стремясь перегнать друг друга. Брязга одной рукой придерживал подпрыгивавший на седле тюк, а другой достал кинжал и знаками показал, что в случае чего он зарежет мурзу. Ивко, казавшийся смертельно бледным рядом с вымазанными сажей казаками, вымученно улыбался и даже что-то крикнул, но ветер унес слова, заглушённые топотом копыт.

Ну, где же скалы? Надо выиграть состязание в скорости. Главный приз — собственная голова! И еще драгоценный пленник, которого ждут в Азове, а может быть, даже в Москве. Стоило ли положить столько трудов, чтобы его выкрасть, а потом зарезать, убегая от погони? Нет, его необходимо, во что бы то ни стало, увезти. Пусть татары беснуются на берегу, видя уходящий в море струг!

Оглянувшись, Головин прикусил от досады губу: погоня неумолимо приближалась. Крымчаки уже прошли перевал и скатывались в долину, по-прежнему держась плотной массой и подгоняя коней гортанными криками. Сколько их? Трудно точно сосчитать в неверном свете луны, но никак не меньше трех-четырех десятков. Многовато! Знать, важную птицу похитили казаки, что столько ордынцев бросилось вдогон, надеясь отбить пленника. Если успеют настичь, неминуема рубка. И вряд ли русским удастся выйти из схватки победителями. Погоня наверняка развернется, охватывая кольцом и отрезая от моря, а потом навалится со всех сторон: привычки степняков хорошо известны, они редко меняют тактику боя, предпочитая использовать давно отработанные приемы, всегда приносившие им успех. Одна надежда — попробовать еще поднатужиться, оторваться, насколько возможно, и не мешкая спешиться у камней. Ивко погонит лошадей дальше, а казаки, унося завернутого в ковер мурзу, спустятся по крутой тропинке к морю, где должен ждать струг.

В темноте татары могут не разобраться, что кони умчались без седоков, и припустят за ними. Серб знает в округе каждую тропку, он найдет способ улизнуть: на скаку прыгнет в овраг или спрячется в лесу до наступления утра. Налегке лошади побегут быстрее, и погоне придется потратить достаточно времени, пока удастся их настичь. Даже когда коней поймают, нельзя определить, кому они принадлежат, — у них нет тавра. Седла и уздечки татарские, поэтому греши мыслями на кого вздумается. А пасущиеся в предгорьях табуны никто не пересчитывал.

Подскакав к Ивко, Тимофей прокричал ему в ухо:

— У моря гони дальше! Потом сам уйдешь!

Серб понимающе кивнул и махнул рукой направо, показывая, куда он направит коней.

— Факел! — крикнул Ивко. — Сверху вниз! Три раза! Это был условный сигнал для струга, чтобы, не опасаясь

засады, с моря подошли к берегу и забрали смельчаков. Головин принял у серба длинную палку с намотанной на нее просмоленной паклей и хлопнул Ивко по плечу: прощай, друг! Удачи тебе! Обняться при расставании уже нет времени, и приведется ли когда увидеться, знает только Бог.

Вот и камни, за которыми ложбина, а дальше начинается тропинка к маленькой бухте. Остановиться бы, поглядеть, не пляшет ли на волнах черная точка маленького суденышка, поджидая в море условного сигнала, да некогда.

Тимофей спрыгнул с седла и кинулся к Брязге. Помог ему снять мурзу с коня. Пленник пытался брыкаться и глухо мычал. Выгибаясь всем телом, он хотел ослабить путы, но Афоня вязал крепко

— Давай его вниз, — распорядился Головин.

Успевшие спешиться два казака подхватили тюк с похищенным и шустро побежали через лощину к тропе. Еще мгновение — и они скрылись из виду, начав спускаться к воде.

— Ги-и-и! — протяжно крикнул Брязга и хлестнул лошадей.

Мелькнуло в темноте бледное лицо серба, и тут же все смешалось: кони рванули, бренча пустыми стременами, вздрогнула от топота копыт земля, и наступила тишина.

— Бери факел. — Тимофей сунул Афоне палку с паклей — Три раза махнешь вниз. Если что, будешь за старшего.

— А ты?

— Оставь со мной двоих. Надо прикрыть, вдруг татарва сунется. Да не тяни ты, пора сигналить! Ружья нам дайте.

— Прости! — Брязга облапил Головина и, не оглядываясь, кинулся к тропинке. За ним поспешили другие

Оставшиеся молча залегли среди камней, тревожно вглядываясь в приближающуюся темную массу всадников. Удастся направить погоню по ложному следу или нет?

Неожиданно преследовавшие казаков верховые разделились: было ясно видно, как потекла в сторону часть татар, пустившись за ускакавшим с лошадьми Ивко, а другие, не сдерживая бега коней, летели прямо на маленькую засаду.

— Залпом — Тимофей взвел курок ружья. — Как скажу «Пали!». И сразу вторым.

— А если не остановятся? — шепотом спросили из темноты.

— Тогда из пистолетов. Велю отходить — не тяните.

Головин положил ствол на плоский шершавый камень и стал ждать, когда силуэты приближающихся всадников будут ясно видны, чтобы бить наверняка. Страха он не ощущал, только вдруг вспомнился атаман сторожевой станицы Иван Рваный, одной рукой пытавшийся разжечь сигнальный костер на вершине кургана.

Кажется, как давно это все было. Словно даже не в его, Тимофея, а в чьей-то чужой жизни, в которую он волшебным образом проник и успел вернуться. Вернется ли сейчас? Предстоящая схватка будет жестокой и скоротечной: смешно рассчитывать, что горстка казаков надолго задержит несколько десятков хорошо вооруженных ордынцев, распаленных погоней и жаждой мести. Но нельзя отступать, пока не подойдет струг и не примет на борт ожидающих на берегу.

Увидев буквально в десятке шагов оскаленную лошадиную морду, Головин крикнул:

— Пали! — и спустил курок ружья. Грохнул залп. И тут же ударил второй.

При вспышках выстрелов Тимофей увидел, как кувырнулись кони и через их головы полетели наземь передовые всадники. Дикий рев поднялся среди погони: задние не успели остановиться и, топча упавших, торопливо отворачивали в сторону, опасаясь нового залпа. Вопили раненые, ржали лошади, ударили в ответ беспорядочные выстрелы.

Татары остановились, но не ушли. Убравшись на безопасное расстояние, они спешились и, низко пригибаясь, двинулись в атаку, полукольцом охватывая камни, за которыми засели казаки. Пробежав несколько шагов, часть атакующих легла на землю и открыла огонь из ружей, чтобы не дать засаде и носа высунуть из-за камней. Судя по всему, похитителей мурзы преследовали не его слуги, а опытные воины.

— Тимоха-а-а! — долетел с берега крик Брязги.

Неужели пришел струг? Тимофей приподнялся и неожиданно получил страшный удар в лоб. В глазах потемнело, голова загудела, будто по ней ахнули кузнечным молотом, в затылке отдалось ломящей болью.

«Убили?» — мелькнула паническая мысль. Да нет, он же чувствует боль, ощущает, как глаза заливает горячей липкой кровью. Значит, жив!

Он скинул шапку и быстро ощупал голову, стараясь не поддаваться подступившей тошноте и не обращать внимания на кровь. Слава Богу, кость цела. Видимо, пуля ударила рикошетом от камня и пропахала по черепу, сорвав приличный лоскут кожи. Не смертельно, но больно и шибко кровоточит. Отрывать полову ткани от подола рубахи некогда. Тимофей вынул из-за пазухи вышитый платок и перевязал им голову.

— Тимоха-а-а! — снова закричали внизу.

— Уходите, — приказал Головин подползшему казаку. — Ты чего, один?

— Ага. — Тот шмыгнул носом. — Митяя убило. А я вот сопатку расквасил прикладом. И тебя задело?

— Уходи. Пистолеты Митькины оставь, если заряжены. И отчаливайте.

— Ага, оставлю. — Казак явно не был расположен торопиться. — А ты как?

— Бери Митьку на плечи и уходи, — прикрикнул на него Тимофей. — Брязга старший. Увозите мурзу! Геть отсюда!

Сунув ему под руку пистолеты, казак подхватил тело убитого и пополз с ним через лощинку к тропе. Вскоре послышался шорох осыпающихся камней, и все стихло.

Головин взял пистолеты, поймал на мушку подобравшегося ближе всех татарина и выстрелил. Кажется, попал. Пальнул с левой руки и, бросив разряженное оружие, выхватил из-за пояса свои длинноствольные пистолеты хорошей турецкой работы.

С берега больше не кричали. Татары вновь начали сжимать кольцо. Наверное, если бы они знали, что их задерживает всего один казак, то действовали смелее и давно прорвались к морю. Но в темноте ордынцы осторожничали.

Зажав один пистолет под мышкой, Тимофей свободной рукой рванул шов у ворота рубахи и достал знак тайного братства: теперь вряд ли он его кому покажет и назовет заветные слова. Не выпустят его живым отсюда, как пить дать не выпустят. Втоптать маленький золотой цветок в землю? Не втопчешь, тут кругом камень. Забросить? А вдруг потом найдут? И неизвестно, где и как выплывет эта вещица, в чьих руках окажется. Ничего не придумав, он сунул знак под язык и решил проглотить вместе с последним вздохом — пусть уйдет вместе с хозяином, а не гуляет без него по белу свету. Где упокоятся его кости, там до скончания века и будет лежать знак тайного братства.

Подбежавших к камням врагов он встретил выстрелами в упор и выхватил из ножен саблю. Ну, басурманы, сколько вас возьму напоследок? Одному угодил в лицо рукоятью пистолета, а второго достал клинком. И пошла кровавая потеха! Удержать татар от прорыва к тропе он уже не мог, поэтому вертелся волчком, стараясь хотя бы помешать им спуститься к морю. Надо дать браткам лишнюю минуту, чтобы успели они уйти подальше от берега.

Яростно крича, он, как безумный, бросался на сабли и заставлял врагов отступать. Наносил страшные, быстрые, неотразимые удары. Приседал, отпрыгивал, поспевал отогнать норовивших зайти со спины. Через несколько мгновений вокруг него образовалось свободное пространство, татары боялись приближаться к ужасному черному человеку с окровавленной тряпкой на голове.

— Шайтан! — крикнул кто-то из них.

Тимофея попробовали достать копьем, но он молниеносно отрубил его наконечник, оставив в руках незадачливого стражника кусок древка. И тут же прыгнул вперед, грозя саблей. Враги попятились.

— Не стрелять! — повелительно крикнули из темноты.

В напряженной тишине было слышно, как позвякивает уздечка коня и сердито щелкает плеть.

— Не стрелять! — повторил всадник, и стражники нехотя опустили ружья. — Живым взять! Огня!

Тимофей заметался в кругу копий, щитов, выставленных навстречу ему клинков и жадно ловивших каждое движение казака узких глаз. На него пока больше не нападали, но и не давали вырваться из круга, тревожа сзади и заставляя постоянно кидаться из стороны в сторону.

Зажгли несколько факелов. Вернулись успевшие спуститься к морю стражники и сообщили, что не нашли там никаких следов. Услышав это, Головин презрительно засмеялся и полоснул концом сабли не в меру ретивого татарина, вздумавшего ударить его краем щита. Тот с воплем зажал разрубленное плечо и, шатаясь, ушел в темноту.

— Не дайте ему умереть! — гремел из темноты все тот же повелительный голос. — Взять живым!

Неведомым чувством Тимофей уловил новую опасность и успел упасть на колени — над плечом чиркнула стрела. На границе света и мрака взобрались на валуны татарские лучники и начали метать в него стрелу за стрелой с тупыми наконечниками, целясь в голову, грудь и правое плечо, чтобы заставить выронить оружие. Несколько стрел он отбил саблей, от других ловко увернулся, но сзади тоже появились лучники, а стражники, подбадриваемые бранью начальника, принялись тыкать в казака древками копий, размахивая ими, как палками. Головин понял, что это начало конца: он долго не сможет одновременно успевать уворачиваться от стрел, отбивать удары и держать на расстоянии нападающих. Даже у хорошо натренированного, опытного бойца есть предел возможного. Слишком много врагов против него одного, и он ранен. Оставалось попробовать прорваться или умереть! Главное уже сделано — струг ушел в море, увозя похищенного мурзу.

Вращая перед собой клинок, Тимофей ринулся на выставленные навстречу ему острия копий, но тут тупая стрела ударила его сзади в голову, а спереди достала другая, угодив в правое плечо. Почти ослепший от боли, он все же успел сделать еще шаг, прежде чем упал, сбитый с ног подкравшимся стражником.

Сразу же навалились другие: били каблуками по пальцам, сжимавшим рукоять сабли, выламывали за спину руки, пинали ногами, стараясь злобно отомстить за пережитый ужас. Еще бы, только что каждый из них с содроганием ждал молниеносного разящего удара его клинка, а теперь, когда противник повержен, им казалось, что, добивая его, они уничтожают свой страх.

* * *Освободившись от седоков, выносливые кони помчались еще быстрее. Ивко, как опытный табунщик, гнал их к проселочной дороге, уходившей от берега моря к предгорьям. Скорее это была даже не дорога, а широкая каменистая тропа, начинавшаяся за студеным, сбегавшим с гор ручьем и проходившая через густой лес.

Он не знал, что татары разделились, и за ним бросилась в погоню только часть преследователей, поэтому решил не торопиться, а подольше водить их за нос. Но и затягивать смертельно опасную игру не имело смысла: настигнут — не помилуют! Выстрел в упор или удар острой сабли покажутся счастливым избавлением от тех мук, которые ожидают в случае плена: ордынцы изобретательны на жестокие, нечеловеческие пытки и не остановятся ни перед чем, чтобы до конца проникнуть в тайну серба и его хозяина. Открытого боя Ивко тоже не выдержать: у него только два пистолета и широкий длинный кинжал. Впрочем, он больше надеялся не на оружие, а на собственную хитрость и удачливость. Главное — дотянуть до леса! И он тянул изо всех сил, гортанными криками подгоняя распаленных скачкой лошадей.

Погоня не отставала. Ордынцы упрямо стремились настичь похитителей мурзы. Утешало одно: здесь татары не могли кинуться наперерез — мешали камни. Зная местность, они не станут рисковать, боясь в темноте покалечить ноги коней. Однако враги мчались, что есть мочи и пусть медленно, но приближались. Если так пойдет и дальше, то скоро они уже начнут дышать в спину Ивко.

Серб пожалел, что у него нет «чеснока». Как бы сейчас пригодилось это древнее, простое, но безотказное средство, способное надолго задержать любую конницу. Умелые кузнецы издревле выковывали толстые острые шипы примерно в половину пальца длиной и соединяли их по четыре таким образом, что, как ни брось маленького железного ежа на дорогу, всегда один шип торчал острием вверх, а три других служили упором. Впиваясь в копыта, раздирая шкуру и ломая кости на ногах лошадей, «чеснок» всегда был надежным помощником уходящих от погони. Естественно, возить его приходилось в мешке из сыромятной кожи, а на руку, которой бросали на дорогу «чеснок», надевать толстую рукавицу. Да и вес у «чеснока» немалый — ведь нужно несколько десятков стальных «ежей». Но только попробуй заказать их кузнецу-татарину! Он тут же донесет стражникам, что неверный, по милости хана живущий на благословенной земле орды, просит изготовить страшное оружие против конницы. Нет, такой риск не оправдан. И что теперь жалеть о том, чего не имеешь?

Ивко никогда не жалел о том, чего нет, или о том, что уже сделано. Минувшего не воротишь! В юности он участвовал в восстании против турецкого владычества и после его поражения покинул родные края, спасаясь от палачей. Ветер странствий долго носил его по свету, пока серб не познакомился с купцом Спиридоном и, после долгих проверок, не был посвящен в тайну дела освобождения славян. Не колеблясь, Ивко начал активно помогать греку и поехал вместе с ним в Крым. Он прекрасно понимал, что ежедневно рискует головой и рано или поздно попадет в застенки Азис-мурзы, но старался быть хитрым и изворотливым, чтобы этого не случилось.

Какой прок сидеть, сложа руки? Турки и татары только и жаждут, чтобы ты покорился, чтобы тобой овладело тупое безразличие, и душа стремилась к одному — лишь бы сохранить свой тесный мирок в неприкосновенности. Тогда иго будет вечным: угаснет у покоренных народов боевой дух и никто не захочет жертвовать собой ради освобождения. А уж отдавать жизнь ради свободы других и подавно…

Оглянувшись, серб увидел, что погоня уже приблизилась на расстояние полета стрелы. Почему же не натягивают луки? Боятся в темноте поразить похищенного мурзу? Или надеются взять отчаянных смельчаков живыми, загнав их в ловушку среди скал?

Дорога стала забирать в гору, скоро кони долетят до ручья, а за ним начнется заветный лес. Отсюда до дома Спиридона путь не близкий, и, может быть, придется бежать, чтобы успеть до рассвета. Но это Ивко не пугало: не отличавшийся богатырским сложением, серб на самом деле был очень вынослив, ловок и обладал завидным умением не поддаваться унынию.

Шумно разбрызгивая ледяную воду быстрого пенистого ручья, лошади выскочили на противоположный берег, к долгожданному спасительному лесу. Ивко выхватил из-за пояса пистолет и, не целясь, выстрелил в сторону приближавшейся погони. Он не надеялся, что пуля достанет хоть кого-то из врагов или свалит чужого коня. Просто ему хотелось немного отпугнуть татар и одновременно разжечь в них злость, заставить сломя голову кинуться следом. Улюлюкая и по-волчьи подвывая, серб погнал свой небольшой табун по тропе, убегавшей все дальше в чащу. Татары не обратили на его выстрел никакого внимания: они перешли через ручей и, от излишней торопливости мешая друг другу, втянулись на тропу, с обеих сторон зажатую вплотную подступавшими деревьями.

Ивко решил больше не медлить: ударами плети заставил лошадей рвануть вперед, а сам на полном скаку спрыгнул с седла и метнулся в темноту леса. Опасаясь выдать себя треском сучьев под ногами, лег на землю и быстро пополз, обдирая руки о колючую траву и мелкие камни. Он решил убраться подальше от тропы, чтобы переждать, пока погоня пролетит мимо. Наткнувшись на высокое толстое дерево, серб вскочил, обхватил ствол и начал карабкаться наверх, цепляясь ногтями за трещины коры и упираясь носками сапог в наросты. Вскоре попалась первая крепкая ветка, и он ухватился за нее руками. Дело пошло значительно легче. Через несколько минут Ивко уже сидел верхом на толстом суку, спрятавшись среди густой листвы.

Едва затих топот копыт отпущенных им на произвол судьбы лошадей, как тут же по тропе пронеслась погоня. Волной прокатились лязг оружия, сердитые выкрики, щелканье плетей и бряцание сбруи. Выглянувшая луна осветила пеструю толпу татар, мчавшихся через лес. Еще несколько минут, и все стихло.

Немного выждав, — вдруг появится отставший всадник или погоня завернет обратно, — Ивко слез с дерева и начал пробираться через чащобу, намереваясь выйти к проселочной дороге с другой стороны леса. Оттуда уже рукой подать до усадьбы Спиридона: нужно успеть вернуться, пока не рассветет, тенью проскользнуть в калитку задних ворот, шмыгнуть мышью через двор и подняться к себе. Вычистить одежду, вымыть грязные сапоги и хоть ненадолго лечь вздремнуть. А утром как ни в чем не бывало заняться обычными делами. И пусть потом кто-нибудь попробует сказать, что его в эту тревожную ночь не было дома.

Как, украли мурзу Иляса? Какое страшное несчастье! Алтын-карга так мудр и справедлив, все соседи молились за его здоровье и благоденствие. Какие нечестивцы осмелились посягнуть на уважаемого и заслуженного человека?..

Серб хитро усмехнулся и хотел продолжить путь, но, услышав шум, остановился: татары возвращались! Похоже, они быстро настигли табун и теперь гонят его к ручью, крикливо переговариваясь и не скрывая досады: им были нужны ускользнувшие из западни люди, а не лошади!

Хорошо бы узнать, о чем говорят татары, но расстояние и топот копыт мешают разобрать слова. Впрочем, и так, ясно: нужно торопиться. Казаки наверняка уже уплыли, пропавших лошадей не вернуть, погоня потеряла драгоценное время, но зато будет теперь рыскать по округе, отыскивая, куда подевались всадники. Сейчас ордынцы начнут окружать лес, чтобы не дать никому выбраться из него, и если замешкаешься, как раз угадаешь встретить татарские заставы на опушке. Пора исчезать, пока не захлопнулась мышеловка.

Ивко припустился бежать, не обращая внимания на треск сучьев под ногами и хлеставшие по лицу ветви. Только бы не сбиться с направления и не угодить в темноте в глубокую яму. Спотыкаясь о камни и вылезшие из земли корни, серб ломился через кусты, падал, вскакивал на ноги и снова бежал.

На опушке он остановился и прислушался, пытаясь уловить посторонний шум, выдающий близкое присутствие людей. Но, на его счастье, вокруг было тихо. Тогда Ивко осторожно раздвинул ветви и до рези в глазах всмотрелся в сумрак: не притаился ли кто неподалеку? Убедившись, что он здесь один, серб выскочил на проселок и побежал к садам. Там он, наконец, будет в безопасности…

Когда Ивко добрался до усадьбы Спиридона, небо на востоке, уже отливало перламутром, возвещая о скором наступлении рассвета. Звезды заметно померкли и теперь казались уже не такими близкими, как в середине ночи. Луна давно спряталась, и временами приходилось пробираться чуть ли не на ощупь. Но дорога была хорошо знакомой, а дом совсем рядом, поэтому серб уверенно шагал, надеясь незамеченным проскользнуть в калитку задних ворот. Теперь Ивко повеселел: не хотелось заранее радоваться, но все же — тьфу-тьфу, чтоб не сглазить удачу — он опять сумел уйти целым и невредимым. Теперь, до возвращения хозяина, нужно вести себя тихо: принимать и отправлять товар, ездить на пристань, заниматься домашними делами и постараться как можно реже высовывать нос за ворота. А с первым же кораблем, уходящим в Турцию, передать Спиридону известие о случившемся за время его отсутствия.

Ещё стоит поразмыслить, почему татары так быстро бросились в погоню? О готовящемся похищении знали всего несколько человек: Спиридон и Куприян вне подозрений. Прятавшиеся в подвале казаки не разговаривали ни с кем, кроме самого Ивко. Мало того, они почти все время оставались в подполе, а если и выходили, то вместе с сербом. И с ним же возвращались. За исключением поездки на арбе, русские покидали подвал лишь ночью. Даже съестные припасы были приготовлены заранее.

Конечно, все можно объяснить случайным стечением обстоятельств. Если ордынцы заранее знали о готовящемся похищении, они постарались бы его не допустить. Кто им мешал напасть на дом Спиридона и взять казаков в подвале или устроить засаду в имении Алтын-карги? И все же мысль о том, что люди Азис-мурзы не зря в последнее время шастали по округе, не давала покоя…

Вот и дом купца. Ивко прокрался вдоль стены, подошел к задним воротам и прислушался. До сих пор ему везло: никто не встретился на дороге — сейчас тем более не хотелось по-пасться кому-нибудь на глаза. Если он сам бродит по ночам, то почему не могут бродить другие? Но вокруг царила сонная тишина. Нигде ни огонька, пригород мирно почивал, погруженный в сладкий предутренний сон. Скоро блеснут первые лучи солнца, гнусавыми голосами завопят муэдзины, призывая правоверных на молитву, начнется новый день, полный трудов и забот.

Успокоившись, серб вытащил ключ от калитки и открыл ее. Шагнул через порог, успел краем глаза уловить сбоку какую-то неясную тень, хотел выхватить кинжал, но страшный удар обрушился ему на голову и в один миг погасил сознание, бросив в душную немую темноту…

— Пришел, собака! — Над бесчувственным Ивко склонился стражник, сжимая в руках обтянутую войлоком толстую палку.

— Жив? — С другой стороны подошел второй стражник, опустился на колени и приложил ухо к груди серба. — Кажется, дышит.

— Не копайся, — поторопил его первый, вытаскивая из-за пояса Ивко пистолеты и кинжал. — Вовремя я его, не успел выстрелить. Берись!

Он засунул за свой кушак оружие серба и подхватил его за ноги. Второй стражник взял Ивко за руки и помог взвалить на арбу.

— Я не зря вызвался караулить у задних ворот, — связывая пленника, похвалил себя первый стражник. — Теперь мы получим награду, а тем, кто караулил со стороны улицы, ничего не достанется…

* * *

Тимофей с трудом поднял тяжелые, словно налитые свинцом веки. Перед глазами расплывались неясные пятна, как будто мир застилали горькие слезы. Но вот одно из темных пятен зашевелилось, выросло, и в лицо неожиданно ударила струя холодной воды. Отфыркиваясь и мотая головой, казак слизнул с разбитых губ соленые капли: наверно, он в море, поэтому все плывет и качается? Что-то мешается во рту: жесткое, с острыми краями, царапающими язык? Выплюнуть? И почему нет сил пошевелиться, что с ним, отчего не удается встать?

Он вновь осторожно приоткрыл глаза, моргнул, и неясные пятна понемногу начали приобретать очертания стоявших вокруг татар. Руки ощутили узлы стягивающей их веревки, а колеблющийся в голове туман стал рассеиваться, нехотя возвращая память.

— Принести еще? — спросил низкорослый ордынец с кожаным ведром в руках. — Море большое, не жалко — Он хрипло рассмеялся, показав острые белые зубы, и выплеснул остатки воды на грудь Тимофея.

— Не надо, — остановил его богато одетый молодой татарин с длинными черными усами на бледном красивом лице. — Он очнулся. Огня!

Головин уперся связанными ногами в землю и попробовал приподняться. Тут же чьи-то руки подхватили его за плечи и помогли сесть, привалив спиной к большому камню. Тихо потрескивали зажженные по приказу черноусого факелы, далеко внизу, под обрывом, шумело невидимое в ночной темноте море, неустанно вылизывая берег соленым языком волн.

Тупо болела голова. Впивались в тело узлы веревок, противно ныло правое плечо, как будто в нем завелся червяк и прогрызал ходы в живой плоти, стремясь добраться до костей. Но Тимофей уже вспомнил все, что с ним случилось, и ужаснулся тому, что ждет впереди; лучше было бы сразу проглотить знак тайного братства, а потом перерезать себе горло саблей, чем попасть в плен.

Но пока он жив, может, еще не все потеряно? Или он напрасно тешит себя надеждами, и его начнут пытать прямо здесь, на берегу? Если ордынцы уже знают, что мурза похищен, то им интересно знать, куда его увезли, зачем украли, и кто украл. Наверняка, чтобы размотать клубок до конца, они захотят услышать имена тех, кто помог подготовить похищение. Ну нет, от него ничего не смогут добиться — когда умрет последняя надежда, умрет и Тимофей, унося тайну с собой. Есть множество способов оставить в руках врага только бездыханное тело, даже когда у тебя связаны руки и ноги. Разве смогут ему помешать откусить собственный язык и захлебнуться кровью? Или разбить голову о камни? Господь простит ему этот грех.

Подошел плотный широколицый татарин с факелом. Осветил им пленника и прищелкнул языком:

— Ранен в голову.

— Ничего, — усмехнулся черноусый. — Если сумел сам перевязать себя, рана не смертельна. Кто ты?

Он слегка ткнул казака носком мягкого сапога и склонил голову набок, ожидая ответа. Головин молчал.

— Не понимает, — сделал вывод широколицый. И заорал прямо в лицо пленнику: — Ты знаешь татарский? Отвечай, собака!

— Отойди, Ахмет, — приказал черноусый. — Криком тут ничего не добьешься. И даже плеть не поможет.

— Тогда помогут огонь и железо!

Ахмет быстро поднес факел к лицу Тимофея, но черноусый неожиданно и с такой силой оттолкнул его, что чуть не сбил с ног.

— Отойди! Он нужен мне зрячим! Или ты хочешь убить его, чтобы он ничего не успел сказать?

Побледневший Ахмет испуганно сжался и отступил в темноту, бормоча извинения за то, что вызвал гнев мурзы излишней старательностью.

— Я поторопился, высокородный, — заискивающе улыбаясь, кланялся он.

— Лучше бы ты торопился вчера вечером, — зло процедил черноусый и обернулся к пленнику: — Меня зовут Азис-мурза. Наверняка ты слышал мое имя.

Да, Головин слышал это имя от Паршина, предупреждавшего о хитрости начальника ханской стражи, и от Спиридона, давшего мурзе нелестную характеристику жестокого и коварного человека. Вот, значит, в чьи руки угораздила его попасть. Оказывается, Азис молод, а Тимофею он представлялся сморщенным, желчным седым стариком, но не полным сил красивым мужчиной с длинными черными усами и тщательно подбритой бородой.

Начальник ханской стражи собирался в погоню явно не впопыхах, на нем тонкая кольчуга и легкий шлем. На кольчугу наброшен дорогой халат, перетянутый в талии пестрой шалью. На боку кривая сабля в ножнах из красного сафьяна. Глаза у мурзы умные, внимательные, смотрят цепко, но холодно. Такого не задурить пустыми речами. Лучше молчать.

— Я уважаю храбрость, — продолжал Азис: — Ты отважный воин, но еще никто не сумел обмануть судьбу. Что предначертано, то и сбудется. Сегодня ты проиграл и скоро предстанешь перед своим Богом, чтобы держать ответ за все, что сделал на земле. Пока в твоей воле выбрать долгий или короткий путь на небеса. Потом это буду решать только я.

Головин молчал, глядя в темное небо. И почему отец Зосима не колдун? Научил бы его оборачиваться птицей или зверем. Шепнуть бы теперь заветные слова, стряхнуть путы и улететь чайкой вослед стругу, свободно паря над волнами. Да только, пожалуй, скоро одна душа свободно полетит куда захочет, а тело навсегда останется здесь.

Не дождавшись ответа, Азис присел на корточки рядом с пленником и зашептал ему почти в самое ухо:

— Ты же прекрасно понимаешь, что я говорю. Это видно по твоим глазам: не зря ты нарядился татарином. Что толку в чужой одежде, если не знаешь язык? Никто не услышит наш разговор. Если ты связан клятвой молчания, можешь только кивать в ответ на мои вопросы, и на твоей душе не будет греха клятвопреступления. Потом наступит легкая смерть. Тебя послал сюда Паршин? Ты приплыл из Азова?

Пораженный Тимофей внутренне вздрогнул: слова мурзы обожгли хуже каленого железа. Откуда татарин так много знает? Неужели их предали, и поэтому настигла погоня? Но кто предатель, и под какой личиной он скрываются? Вдруг он плывет сейчас на струге или сидит за одним столом с Федором Паршиным, который, не зная, с кем имеет дело, доверит ему свои мысли? Или их предал серб? А того хуже, если изменник плывет в Царьград!

Господи, дай силы! Как горько будет уйти из жизни, не передав своим того, что узнал!

— Молчишь. — Азис разочарованно вздохнул, поднялся и хлопнул в ладоши. — Ахмет! Пусть калят железо!

Кривоногий Ахмет словно с нетерпением ждал этого приказа. Немедленно выложили из камней грубое подобие походного очага и притащили несколько охапок хвороста. Развели огонь.

— Мы вобьем в землю колья и растянем его, как шкуру, — подойдя к мурзе, деловито сообщил сотник.

Азис равнодушно кивнул и опустился на седло, поданное услужливым стражником. Не обращая больше внимания на пленника, мурза смотрел, как пляшут языки пламени, в которое сунули наконечник копья убитого в схватке с казаками татарина.

Расчистив небольшой участок земли от камней, стражники вбили в него четыре колышка и подтащили к ним связанного Тимофея. Уложили его лицом вверх, накинули на ноги веревочные петли, разрезали путы и одновременно натянули веревки. С треском лопнули шаровары, и Головин едва сдержал стон от боли, пронизавшей его бедра.

— Снимите сапоги, — суетился вокруг Ахмет. — Не догадались сами, ослы!

Сдвинув веревочные петли выше, с Тимофея стянули сапоги и закрепили петли на щиколотках босых ног. Весело оскалив зубы, сотник стукнул ножнами сабли по голой пятке казака.

— Ну, урус-шайтан! Напялил на себя татарское платье, а обрезание сделать забыл? Ничего, сейчас мы это исправим.

— Копаетесь, — не оборачиваясь, процедил мурза. Неожиданно раздался топот копыт и бряцание оружия —

к месту недавней стычки приближался большой конный отряд.

— Кто там еще? — Азис недовольно вскинул голову.

— Я узнаю, высокородный, — поклонился Ахмет и убежал.

«Это начальник стражи распорядился не убивать меня», — услышав в голосе мурзы знакомые повелительные нотки, понял Головин. Появление неизвестного отряда не вызвало у него никаких чувств: здесь некому помочь пленнику, разве только случится чудо. Скорее всего, это приехали татары, погнавшиеся за Ивко. Хорошо, если они его не поймали. Впрочем, ответа ждать недолго, сейчас все станет ясно. Второго пленника тоже непременно притащат к мурзе.

Стражники посадили Тимофея и начали прилаживать петли веревок на его запястьях. Затянув узлы, снова опрокинули казака на спину, но тут кто-то громко закричал:

— Где он? Где?

Стражники рывком натянули веревки и подняли пленника. Увидев стоявшего перед ним человека, Тимофей решил, что сходит с ума: это же Алтын-карга! Весь покрытый пылью, с потемневшим лицом, в низко надвинутой на глаза красной шапке, отороченной мехом степной лисицы. В правой руке он сжимал тяжелую плеть, а левую положил на рукоять сабли. Уж не призрак ли похищенного мурзы явился к Тимофею перед смертью? Святые угодники! Ведь он сам несколько часов назад врезал мурзе в ухо и закатал его в ковер, а потом скакал к морю, бросив Иляса поперек седла. Каргу унесли на струг, который должен сейчас плыть к Азову. Неужели его перехватил турецкий корабль и мурза поспел сюда, чтобы рассчитаться? Да нет, не может быть! Господи, что же творится?

— Где он?

Коротко свистнув, плеть мурзы обожгла ребра казака. Удар был настолько силен, что лопнула куртка, а на рубахе выступила кровь.

— Ты мне скажешь, где он?

Новый удар, опять ожог опоясывающей боли, но в третий раз ударить Илясу не дал начальник стражи — он перехватил руку Алтын-карги и крепко сжал ему запястье. Иляс-мурза гневно обернулся. Зеленым пламенем полыхнули на шапке глаза лисицы, прижавшей острыми зубами свой хвост.

— Здесь распоряжаюсь я, — не выпуская запястья Иляса, тихо сказал начальник ханской стражи.

Алтын-карга вырвал руку, отступил на шаг и быстро выхватил саблю. Булатный клинок блеснул багровым отсветом костра, словно по нему уже стекала горячая дымящаяся кровь.

— Этот человек принадлежит мне!

— Ошибаешься, — не обращая внимания на клинок в его руке, усмехнулся Азис-мурза. — Это мои люди взяли его в бою, поэтому он принадлежит мне.

— Забирайте его! — не оборачиваясь, приказал Иляс, и несколько его слуг бросились к связанному Тимофею. Но стражники выставили навстречу им копья и закрылись щитами. Слуги нерешительно остановились, не зная, что делать.

— Ты осмелишься противиться власти хана? — Начальник стражи в притворном испуге всплеснул руками. — Я здесь распоряжаюсь его именем и приказываю тебе подчиниться! Неужели ты поднимешь оружие на верного слугу нашего повелителя?

— Этот шайтан разбойничал в моем доме. — Алтын-карга приставил острие сабли к горлу Азис-мурзы и угрожающе понизил голос: — Я. заберу его даже через твой труп. А утром сам пойду к хану! Прикажи своим псам убраться с дороги.

— Я понимаю твое горе. — Ни один мускул не дрогнул на лице начальника стражи. Спокойно отведя рукой острие сабли, он миролюбиво предложил: — Хочешь, спроси его первым, но не бей и не пытай, а потом начну спрашивать я. Все вокруг — наш общий дом, и он в нем тоже разбойничал. Согласен? И ведь надо еще доказать, что именно он был в твоем дворце!

— Докажу! — упрямо мотнул головой Алтын-карга. Обернувшись к пленнику, он показал саблей на платок, которым Тимофей перетянул рану: — Это вышивала моя рабыня. Русская рабыня, купленная для моего сына. В моем имении все знают об этом.

— Хорошо, — нехотя согласился Азис-мурза. — Отойдите все!

— Где мой сын? — Иляс уперся немигающим взглядом в лицо Головина. — Зачем вы украли его? Хотите взять выкуп?

Тимофей похолодел. Неужто все прахом? Столько трудов, и все зря: вместо Алтын-карги они утащили его сына.

— Где Рифат? — нетерпеливо повторил мурза. — Куда вы его увезли?

Головин молча отвел глаза. Горько узнать, что тебя предали, и не иметь возможности сообщить своим об измене, но еще горше, когда на пороге небытия выясняется, что ты погибаешь напрасно. Сейчас в Азов плывет на струге не знаменитый Иляс-мурза, а его сын Рифат, которого украли по недоразумению, перепутав с отцом. Хороший подарок приготовил он Паршину. Что может знать мальчишка?

— Он не скажет, — усмехнулся начальник стражи. — Боюсь, даже огонь не развяжет ему язык.

— Кто он? — бросив в ножны клинок, обернулся к нему Алтын-карга: — Разбойник? Или беглый янычар?

— Урус-шайтан, — мрачно сообщил Азис-мурза. — Казак!

Иляс отшатнулся и снова схватился за рукоять сабли, но начальник стражи быстро загородил собой пленника.

— Именем хана! Стража!

Подбежавшие стражники выстроились за его спиной, прикрыли щитами пленника и выставили копья.

— Я не уйду, пока не узнаю, где Рифат, или какой выкуп назначат за него. — Алтын-карга уселся на седле, с которого встал Азис-мурза. — Я должен вернуть сына!

— Пусть будет так, — пожал плечами Азис. — Я попробую узнать у него, где твой наследник. Вы догнали остальных?

— Нет, — нахмурился Иляс. — Нас обманули, и мы ринулись за лошадьми, которых погонял один человек. Но и тот сумел ускользнуть.

Тимофей вымученно улыбнулся: сербу удалось вырваться. Но не уловка ли это хитрого Азиса?

— Хозяин! Пустите меня!

Все повернули головы на крик: два рослых стражника держали за руки пожилого татарина в темной одежде, который рвался к Азис-мурзе. Тот дал знак подвести старика поближе и объяснил Илясу:

— Это мой слуга. Говори, в чем дело?

— Важные вести, хозяин, — поклонился старик, и что-то шепнул на ухо начальнику стражи.

Выслушав его, Азис-мурза помрачнел. Подойдя к Алтын-карге, он приложил руку к сердцу и церемонно поклонился:

— Прости, уважаемый Иляс, но я должен увезти пленника в город. Я немедленно сообщу тебе, как только что-нибудь станет известно о Рифате.

— Но ты обещал! — вскочил Иляс.

— Именем хана! — поднял правую ладонь начальник стражи…

* * *

Войдя в комнату для гостей, Азис-мурза увидел развалившегося на низком широком диване жирного человека в богатой одежде. Держа у рта гроздь винограда, тот ощипывал ее толстыми губами и причмокивал от удовольствия. Его борода слиплась от сладкого сока, а маленькие глазки сияли блаженством.

Джафар! Именно его Азис-мурза сейчас менее всего желал бы видеть, но именно Джафар лопал виноград, развалившись на диване в комнате для гостей.

— Хороший виноград, — вместо приветствия сказал толстяк. — Вкусный.

Мурза отстегнул саблю и бросил на ковер. Потом лег рядом, сунул под голову подушку и устало вытянул ноги.

— Охота была удачной? — покосился на него Джафар.

— Чего ты хочешь? — вместо ответа спросил начальник ханской стражи.

— Надеюсь, твой слуга успел вовремя? — Толстяк отбросил общипанную веточку и взял с блюда новую. — Нет, очень хороший виноград. Это еще прошлогоднего урожая?

— Да, — глядя в потолок, буркнул Азис.

Джафар раздражал мурзу буквально всем: необъятным животом — таким огромным, словно его хозяин вот-вот произведет на свет тройню, толстыми, похожими на масленые лепешки губами, чавканьем во время еды, пухлыми, как у младенца, руками, неумеренной жадностью до удовольствий, манерой вечно говорить загадками и неожиданно наносить визиты. Не человек, а скопище дурных привычек и пороков. Но приходится его терпеть, поскольку устами жирного турка говорили влиятельные особы из Константинополя.

— Да? — хихикнул Джафар. — А что «да»? Успел слуга, или была удачной охота?

— И то и другое. — Мурза закинул руки за голову и посмотрел снизу вверх на гостя. — Впрочем, тебе и так все известно.

Толстяк отложил кисть винограда и обсосал липкие пальцы. Азис деликатно отвернулся. Стоит только посмотреть на трапезу Джафара, как потом неделю кусок в горло не полезет.

— Из-за тебя у меня возникли сложности с Иляс-мурзой, — сообщил хозяин. — Урус-шайтаны украли его сына. Завтра Алтын-карга собирается к хану. Вернее, уже сегодня.

— А-а, — пренебрежительно отмахнулся гость.

— Ты приехал и уехал, — разозлился Азис. — А я тут живу! Иляс носит на шлеме перья серого кречета. Он из рода Чингиза и родня хану.

— У вас каждый второй мурза из рода Чингиза, — зевнул Джафар. — И все считают себя родней Гиреям. Но считает ли их своей родней сам Гирей?

— Алтын-карга пожалуется на меня. Пропал наследник его рода.

— Не пожалуется, — засмеялся Джафар — Хан его не примет. Плюнь на этого мальчишку! Ты же умный человек и должен понимать, что им наверняка нужен был сам Иляс, а не его наследник. В лучшем случае этого молодца обменяют или отдадут за выкуп, а в худшем просто зарежут. Пусть это волнует его отца! У нас другие заботы.

Мурза едва сдержался, чтобы не наговорить гостю резких слов. Как у него все просто! Потолковал бы сам с Илясом, когда тот приставил тебе острие сабли к горлу. Наверное, сразу запел бы по-иному! И не толстому Джафару оправдываться перед ханом Гиреем, а ему, Азису. И ему же придется искать змеиное гнездо, где привечали урус-шайтанов. Хотя оно уже найдено и даже пойман приказчик греческого купца. С ним тоже предстоит долгая беседа.

— Хитростью можно и льва поймать, а одной только силой и мышь не изловить, — погладив себя по животу, изрек Джафар. — Ты спрятал пленника?

— Тебя интересует урус? Да, он в надежном месте.

— Чок гюзель! Очень хорошо! Пусть его кормят и охраняют, чтобы не сбежал. А с другим можешь поступать, как заблагорассудится. Он меня не интересует.

— Спасибо, — фыркнул мурза. — И долго мне кормить уруса?

— Наступит день, и тебе скажут, что делать дальше, — назидательно поднял палец гость. — Запомни, урус должен быть цел и здоров! Даже не мечтай отдать его своим костоломам. Тогда ты значительно больше потеряешь, чем найдешь.

Кряхтя и отдуваясь, турок сполз с дивана и, переваливаясь, как утка, прошелся по комнате, ковыряя в зубах остро заточенным перышком фазана. Глядя в его жирную спину, туго обтянутую парчой халата, Азис тихо спросил:

— А хан? Гирей может потребовать его голову.

— Не потребует. Это я тебе обещаю, — гордо похлопал себя по пухлой груди Джафар. — Пока мы друзья, ты всегда будешь пользоваться его благорасположением. Пожалуй, я останусь у тебя, немного отдохну. Кстати, ты не знаешь, Сеид вернулся? Мне нужно купить красивую девку.

— Ты ведешь дела с перекупщиком рабов? — презрительно скривил губы мурза. — Впрочем, как знаешь. Сеид в городе. Кстати, говорят, Алтын-карга купил для сына русскую рабыню удивительной красоты. Поскольку сына украли, может быть, и рабыня ему теперь ни к чему?

Турок засмеялся и подмигнул, выражая одобрение двусмысленной шутке хозяина и благодарность за совет. Подойдя к окну, он поглядел на отливавшее перламутром небо и вздохнул:

— Уже утро… Хорошо, что я вовремя успел. Прикажи приготовить мне постель и пришли девчонку согреть простыни. А на завтрак пусть зажарят молодого барашка и подадут твой чудесный виноград…

* * *

Услышав за дверью шаги, Настя поняла, что сейчас войдет тот, кого Варвара прочит ей в мужья и повелители. Она достала кинжал и заметалась, не зная, где лучше его спрятать. Кто его знает, хозяйского сына, — вдруг прямо с порога накинется на нее, как голодный на хлеб, потащит на кровать или просто завалит на ковер? Крики и сопротивление могут только распалить его страсть или вызовут приступ гнева, и тогда ее свяжут, силой заставят подчиниться. Она решила всадить кинжал Рифату в грудь, когда он приблизится к ней. Наверняка татарчонок захочет ее обнять, Настя сделает шаг ему навстречу и мгновенно ударит клинком в горло или в сердце!

Анастасия зажала в левой руке вышитый платок, а правую руку с кинжалом спрятала за спину.

Шаги замерли у дверей, створки распахнулись, и через порог шагнул высокий юноша. Двери немедленно закрылись, но Настя знала, что проклятые старухи не ушли, а остались на лестнице. Она взглянула на Рифата и поразилась его удивительному сходству с отцом — тот же медный цвет лица, такие же карие глаза и даже такая же красная шапка, отороченная мехом степной лисицы. Словно в комнату вошел чудесным образом помолодевший Иляс-мурза. Как в волшебной сказке, исчезли морщины, разгладились жесткие складки около рта, пропала седина в бороде и усах.

Юноша был красив и хорошо сложен, но Анастасии он показался отвратительным чудовищем, готовым, как вампир, прокусить ей шею и высосать всю кровь до последней капли. Тяжело дыша и чувствуя, как на лбу бисеринками выступил холодный пот, девушка отступила в глубь комнаты, пряча за спиной нож.

Но Рифат не спешил подойти к ней. Он остановился у порога, чуть заметно вздрогнул и широко открыл глаза, пораженный красотой рабыни. Да, мать и отец говорили, как она хороша, но действительность превзошла все его ожидания. Какие дивные светлые волосы, наверно, очень мягкие и пушистые. Изогнутые, как лук, манящие пухлые губы, словно созданные для сладострастных поцелуев. А глаза? Будто глубокие озера, зовущие нырнуть в их зеленоватую голубизну и остаться там навсегда, забыв обо всем на свете.

Как грациозно изогнулся ее стан, какая маленькая ножка в расшитом сапожке упиралась в цветистый Ковер на полу. Высокая грудь вздымалась от волнения и туго натягивала тонкую ткань пестрой рубашки, заставив распахнуться вышитую курточку. У кого сладко не замрет сердце при виде такой чаровницы, тот не мужчина!

— Гурия, — едва слышно прошептал Рифат.

Девушка отступила еще на шаг, и юный мурза отметил, как легко она двигается: плавно, словно плывет по воздуху. Или это просто у него легко закружилась голова от прилившей к ней жаркой крови? Мать говорила, что новая рабыня своенравна и непокорна, как необъезженная кобылица. Ну что ж, ему не раз доводилось объезжать взятых из табуна коней и подчинять своей воле юных прекрасных рабынь. Справится и с этой. Просто она еще не знает, сколько радости он готов ей доставить, отдав всего себя без остатка. И лучше, если она сама пойдет навстречу.

Не стоит ее пугать, жадно набрасываясь прямо от порога. Пусть еще немного продлится восхитительная игра. Все равно она будет принадлежать ему и делить с ним ложе, когда он этого захочет.

— Чего ты боишься? — ласково спросил Рифат и сделал шаг к ней. — Тебе будет хорошо со мной.

— Уйди! — глухо ответила девушка, и ее ненавидящий взгляд заставил молодого мурзу остановиться.

Ах вот как, рабыня хочет показать свой нрав? Неплохо! Тем слаще будет тот миг, когда он сожмет в объятиях ее упругое трепещущее тело, сорвет одежду, скрывающую лоно любви.

— Уйди добром! — угрожающе повторила Анастасия.

Юный мурза тихо рассмеялся. Пожалуй, хватит! Огненный вихрь желания уже замутил его разум: в объятиях такой красавицы и долгая ночь покажется короткой. Он сделал еще шаг к девушке.

— Не подходи!

Рифат чуть пригнулся, готовясь одним прыжком преодолеть расстояние, отделявшее его от прекрасной рабыни, но в этот момент раздался жуткий треск С грохотом рухнула резная узорчатая решетка окна, и в комнату влетели похожие на чертей люди с черными лицами.

Анастасия помертвела от ужаса. Она не могла открыть рот, чтобы закричать, не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой, как будто ее туго спеленали невидимыми, неощутимыми, но очень крепкими веревками. Только из ее уст вырвался сдавленный стон.

Перекувырнувшись в воздухе, как дикая кошка, один из чертей тут же встал на ноги и обрушил могучий удар на Рифата. Юный мурза рухнул лицом вниз, словно подкошенный.

Черные люди были высоки ростом, поджары, с очень широкими плечами и узкими бедрами. У каждого из них что-то торчало из-за левого плеча и спускалось вниз по спине. Неужели черти так привязывают свой хвост, чтобы не мешал? Прижавшись к стене, Настя расширенными глазами смотрела на происходящее, не в силах даже сотворить молитву Богородице, попросить спасти от страшной напасти.

А черные люди молча сновали по комнате, не обращая на Настю никакого внимания. Рифату связали руки и ноги, сорвали со стены ковер и начали закатывать в него юного мурзу. И тут внезапно распахнулась дверь: привлеченные шумом старухи решили посмотреть, что случилось.

— Шайтан! — завопила одна из них.

Черный человек взмахнул рукой, и старуха исчезла, будто ее и не было. Хлопнула дверь, кто-то покатился вниз по лестнице, вопя от страха.

— Уходим! — крикнул тот, кто убрал взмахом руки противную старуху.

А второй, легко вскинув сверток с мурзой на плечо, подскочил к Насте и выхватил у нее из рук платок:

— На память!

Еще мгновение — и они выпрыгнули в темноту за окном. И тут Анастасия словцо очнулась от колдовского сна. Разве могут черти говорить на русском языке? Это какие-то смельчаки проникли в дом Иляса и украли его сына. Какая ей разница, кто они — разбойники с большой дороги или беглые полоняники, скрывающиеся в лесах и горах, — если вдруг появилась возможность убежать вместе с ними. Она готова жить в глухих дебрях или в пещере, неделями не видеть куска хлеба, страдать от холода и жажды, лишь бы вновь обрести свободу.

— Меня возьмите, меня! — подбежав к окну, что было сил, закричала девушка, но ее голос заглушил переливчатый разбойный посвист, от которого заложило уши.

Во дворе призрачными тенями метались всадники. Бухнул выстрел, послышались яростные крики, но наездники уже ускакали. В отчаянии Анастасия стукнула кулачком по раме окна: они не услышали ее, не вернулись, не взяли с собой! Но, может быть, еще не все потеряно?

Весь дворец гудит, как растревоженное осиное гнездо: хлопают двери, воют женщины, ругаются мужчины. Среди шума и неразберихи, может, удастся выбраться на улицу и завладеть конем, поскакать вослед за отважными всадниками. Она догонит их, непременно догонит! Кинувшись к дверям, она ударила в створки плечом, распахнула их и наткнулась на лежавшую в луже крови старуху. Раскинув крестом руки, та смотрела остекленевшими глазами в низкий потолок. В груди у нее торчал кинжал — точно такой же, как тот, что девушка нашла в саду.

Анастасия охнула и зажала рот ладонью. Оказывается, вот кто его обронил! Теперь несдобровать, если татары найдут у нее кинжал. Но как расстаться с ним — единственной надеждой на спасение? Она спрятала кинжал под курткой и начала спускаться по лестнице, настороженно прислушиваясь к тому, что делалось в доме. Где-то надрывно кричала женщина, бряцало оружие, громко раздавались команды Алтын-карги. Снизу, освещая путь факелами, торопливо поднимались несколько человек. Девушка метнулась к темной нише и замерла. Заметят ее или нет?

Мимо пробежали несколько вооруженных полуодетых татар, обдав ее запахом пота и прогорклого бараньего жира. На мгновение задержавшись у тела старухи, они вломились в комнату, и слышно было, как там все переворачивали вверх дном, крича на разные голоса.

— Рифат! Рифат! Где молодой мурза? Откликнитесь, хозяин! Анастасия бросилась вниз по ступенькам и неожиданно наткнулась на старого мурзу.

— Ты? — Железные пальцы впились ей в плечо, заставив присесть от боли. — Где Рифат? Отвечай, ведьма! — Мурза встряхнул ее, как куклу, бросил на ступеньки и наступил сапогом на грудь. — Где мой сын?

— Я не знаю, — простонала Анастасия.

Нагнувшись, мурза ухватил ее за косу, намотал волосы на руку и рывком поднял девушку. Глухо стукнув, выпал из-под куртки кинжал. Настя сжалась, но все звуки заглушили топотом своих сапог слуги, спешившие на голос хозяина.

— Заприте ее, — приказал мурза и отшвырнул рабыню. — Коня!

Нукеры подхватили Анастасию под руки и поволокли в подвал, впихнули в тесную сырую клетушку без окон, громыхнула тяжелая дверь, лязгнул задвинутый засов…

О том, что наступил новый день, рабыня догадалась, когда за ней пришли оставшаяся в живых старуха и один из нукеров мурзы. Приказав подняться, повели девушку наверх. За окнами щедро сияло солнце, из сада доносилось веселое щебетание птиц, но внутри дома царили печаль и уныние. Слуги перешептывались по углам, но замолкали при приближении маленькой процессии. Не слышно было ни смеха, ни звона посуды, ни крикливого голоса хозяйки.

Анастасия, измученная событиями минувшей ночи, едва переставляла ноги. В подвале было очень холодно, и она замерзла. Хотелось есть, слегка кружилась голова, тело сотрясал мелкий озноб. На душе тяжелым камнем лежала обида на саму себя, что не смогла бежать и потеряла кинжал. Если бы удалось сохранить его, утром нашли бы только ее безжизненное тело. Взаперти Настя не спала, боясь сновавших под ногами крыс. Не давали спать не только мерзкие твари, но и тяжелые раздумья. Шаря руками по стенам клетушки, она хотела отыскать какой-нибудь крюк, чтобы зацепить за него сплетенную из лоскутов разорванной рубахи веревку и повеситься. Но зацепить веревку оказалось не за что.

И вот теперь она идет в сопровождении старухи и мрачного нукера. Куда они ее ведут? К Варваре? Нет, свернули в другое крыло здания. Через несколько минут Анастасия оказалась в длинном зале, ярко освещенном солнцем. На стенах висели старинные сабли в дорогих ножнах, круглые медные щиты с тонкой чеканкой и длинные копья, украшенные конскими хвостами. На полу лежали толстые ковры, заглушавшие звук шагов. Под висевшими на стене скрещенными саблями сидел на диване сам Алтын-карга в неизменной красной шапке. Лицо его было хмурым, воспаленные Глаза смотрели недобро.

Девушка не сразу заметила в зале еще одного человека — маленького остроносого старичка с лицом, побитым оспой, одетого в засаленный зеленый халат. На его голове была намотана огромная белая чалма. Старичок скромно сидел в углу и перебирал тонкими пальцами зерна простых деревянных четок.

«Он не нашел сына, — поглядев на мурзу, поняла Настя. — Значит, смельчаков с черными лицами не поймали»

— Моя жена хотела, чтобы тебя убили, — тяжело роняя слова, глухо сказал Иляс.

Старик в белой чалме молитвенно сложил ладони и провел ими по своей редкой бороде:

— О, Аллах!

— Рабство хуже смерти, — криво усмехнулся мурза. — Ты будешь жить, но не получишь свободы. Никогда!

Старик горестно вздохнул и опять провел ладонями по бороденке, но промолчал, видимо, не желая досаждать хозяину своими замечаниями.

— Мне тяжело видеть тебя в своем доме и даже знать, что ты ходишь по одной земле со мной, — продолжал Алтын-карга. — Самой большой моей глупостью было послушаться совета жены и купить для Рифата русскую рабыню. Но я исправлю свою ошибку! Сеид, тебе нравится товар?

Он обернулся к старику. Тот подслеповато сощурился, разглядывая Анастасию. Потом поманил ее пальцем:

— Подойди!

Девушка не тронулась с места. Тогда старик сам подошел к ней и оглядел со всех сторон.

— Она своенравна и непокорна, — сказал мурза. — Но я хочу получить обратно те деньги, которые заплатил за нее бен-Нафи. Пусть все вернется на свои места.

— Тогда ее надо отправить к урусам, — желчно заметил старик — Понимаю, ты надеешься обмануть судьбу и, сделав круг, снова вернуться туда, откуда вышел. Но поможет ли это тебе вновь обрести наследника?

— Замолчи! — неожиданно разъярившись, прикрикнул Иляс.

— Молчу, молчу, — примирительно поднял ладошки Сеид. — Я беру ее и верну то, что ты заплатил. Не надо сердиться, Аллах милостив и милосерден, все в его воле. — Присев на краешек дивана, он выудил из-под полы халата грязный кошелек и отсчитал монеты, бормоча себе под нос: — Вот, золото всегда блуждает по свету. Богатых делает нищими, бедняков — богатыми, лишает девушек невинности, разжигает войну и устанавливает мир, заставляет сыновей с нетерпением ждать смерти отцов… Пусть теперь оно отправится к достойному человеку, чтобы не смущать покой правоверных, подверженных грехам. Бери золото, мурза, а я забираю девушку.

Алтын-карга, не глядя, смахнул монеты в замшевый мешочек и бросил его на диван.

— Пойдем, тебе больше нечего делать в этом доме. — Сухие пальцы Сеида цепко ухватили Анастасию за локоть и потянули к выходу.

Не противясь, девушка пошла за работорговцем. Опять навалилась тупая апатия, и хотелось только одного — чтобы ее оставили в покое, дали возможность где-нибудь прилечь и забыться, — ни есть, ни пить, устало закрыть глаза и тихо умереть, покинув этот жестокий, ставший тесным для ее души мир.

Во дворе их ждал с повозкой пожилой, но еще крепкий татарин с круглыми плечами борца.

— Замерзла, бедняжка. — Сеид передал рабыню слуге и с сожалением причмокнул губами. — Заверни ее в шубу и дай поесть. Совсем люди не умеют беречь товар.

Анастасию завернули в большой овчинный тулуп и уложили в повозку. Пожилой татарин сунул ей в руки кусок холодной баранины и ломоть лепешки.

— Ешь, приедем — дам горячего.

— Трогай, Мустафа! — забравшись на передок, велел Сеид.

Повозка покатила к воротам. Подняв глаза, девушка увидела в одном из окон прижавшееся к решетке бледное лицо Варвары. Отвернувшись, Настя оторвала зубами кусок лепешки и начала медленно жевать, не чувствуя вкуса. Пока жизнь продолжалась…

* * *

Лежа на охапке прелой соломы в углу каменного мешка без окон, Ивко пытался понять, как случилось, что стражники устроили засаду в доме Спиридона. Помнится, возвращаясь, он хотел поразмыслить: почему татары так быстро бросились в погоню после похищения мурзы? Вот ему и выдался досуг — размышляй, сколько влезет, пока за тобой не придут палачи.

Свою тюрьму он уже досконально обследовал: простукал стены, исползал весь пол, тщательно ощупал дверь. Окон нет, дверь из толстенных досок, камни стен вплотную пригнаны друг к другу, пол выложен из крупных булыжников. Любую надежду на побег нужно сразу же оставить и не тешить себя несбыточными мечтами, — видно, здесь придет конец его жизни. Конечно, жаль, но и так сколько раз он обманывал судьбу, уходя невредимым оттуда, где другие складывали головы. И какие головы! А теперь пришел его черед сложить свою. Дай Бог силы сделать это достойно.

Услышав лязг засова, серб насторожился: может быть, принесли похлебку? Азис-мурза не слишком щедр на кормежку — всего один раз в день миска жидкого варева и кусок черствой лепешки. За три дня Ивко уже успел проголодаться.

Дверь распахнулась, и появился мускулистый татарин в кожаной безрукавке, надетой на голое тело. Его бритая голова блестела в свете факела, который держал стоявший за ним стражник.

— Этот? — Бритоголовый хлопнул себя ладонями по толстым ляжкам, обтянутым грубыми суконными шароварами.

— Да, забирай. — Стражник зевнул.

— Мозгляк, кожа да кости. — Бритоголовый презрительно сплюнул, еще раз оглядел узника и засмеялся: — Работы на час, долго не протянет!

— Меньше мучиться. — Ивко поднялся и вышел из каземата. Вот и все. Палач не заставил себя долго ждать. Прощай, последний неласковый приют.

Стражник подтолкнул серба в спину, понукая быстрее переставлять ноги. После сырости каменного мешка во дворе показалось очень жарко, даже душно. Ярко сияло в чистом голубом небе солнце, порывами налетал ветерок, донося шум улиц, протянувшихся за стенами ограды. Оглядевшись, серб понял, что одной из стен служит тыльная часть известного всем окрестным жителям дома Азис-мурзы.

Бритоголовый привел узника в дальний конец двора к низкому, сложенному из дикого камня строению и ударом ноги распахнул тяжелую кованую решетку, заменявшую дверь.

— Спускайся. — Он показал на круто уходящие вниз щербатые каменные ступени.

Внизу, в багровом полумраке, возился у горящего горна еще один татарин — такой же мускулистый и бритоголовый, в длинном кожаном фартуке. Ловко развернув узника, палачи сноровисто связали ему руки. Над головой серб увидел толстую балку, к которой были подвешены ремни, цепи, покрытые ржавым налетом крючья и деревянные колоды с дырками разной величины. В горне калились клеши с длинными ручками и железные прутья с загнутыми концами. В углу стояла низкая широкая скамья с привязанными к ней сыромятными ремнями.

— Выбираешь, с чего начать? — засмеялся первый палач — Не переживай, все будет твое!

— Дух здесь тяжелый, — доверительно пожаловался второй палач — Поэтому и решетка вместо двери.

Он зачерпнул из бочки воды, плеснул себе на шею и растер огромной ладонью, крякая от удовольствия. Но тут же настороженно прислушался и шепнул

— Идет!

Придерживаясь рукой за стенки, в пыточную спустился Азис-мурза. Палачи притащили деревянное кресло, и начальник ханской стражи уселся, положив на колени саблю.

— Как твое имя! — задал он первый вопрос

— Ивко, — не стал скрывать серб.

— Ты приказчик греческого купца Спиридона и живешь в его доме?

— Да, я один из его приказчиков.

— Где сейчас твой хозяин?

— Уехал по делам, — пожал плечами Ивко — Торговля.

— Куда уехал? — Мурза спрашивал ровным голосом, не спуская глаз с лица узника — В Стамбул, к туркам?

— Может быть, завернет и туда, — согласился серб — А может быть, и нет. Все зависит от того, как пойдут дела.

— Подтяните его, — все тем же ровным голосом приказал Азис.

Подскочили палачи, зацепили веревку на запястьях Ивко за крюк и подвесили узника. Под тяжестью собственного тела руки у серба вывернулись из суставов, и он закричал от боли.

— Опустите, — махнул рукой мурза, и палачи опустили Ивко на пол.

Отцепив крюк, они развязали ему руки и быстро вправили суставы. Боль немного утихла, но руки тут же опять связали — уже спереди.

— Попробовал? — усмехнулся Азис. — Будешь крутить хвостом, как худая кобыла, тебя подвесят за большой палец ноги и будут бить кнутом, пока не вернется память. Спиридон уплыл в Стамбул?

— Я сказал, — серб поморщился от боли, — все зависит от того, как пойдут дела. Он собирался в Кафу, потом к грекам, а поплывет ли в Турцию, я не знаю.

Мурза побарабанил пальцами по ножнам сабли, словно раздумывал о чем-то, потом вздохнул:

— Ты не хочешь быть откровенным, Ивко. Здесь до тебя побывало множество упрямцев, но всем им развязали языки. Развяжут и тебе.

— Мне нечего скрывать.

— Лжешь, — с притворным сожалением покачал головой Азис. — Скажи, сколько дней прятались у вас в подвале урус-шайтаны? Кто встречал их лодку на берегу моря? Кто дал им лошадей? Как ты или твой хозяин поддерживаете связь с Паршиным в Азове? Через кого?

Опустив голову, серб молчал. Он решил, что больше не скажет ни слова.

— Мне надо узнать это, и я узнаю, — откинулся на спинку кресла мурза. — Мы только начали разговор. У меня множество вопросов, на которые ты ответишь, христианская собака! Давайте!

Он махнул рукой палачам. Они подхватили Ивко, опять зацепили крюк за веревку. Рывок — и серб повис, подтянутый к балке. Первый бритоголовый ухватил его за нижнюю челюсть, заставил открыть рот и воткнул в него деревянную воронку. Второй палач подал ему большой ковш, обхватил ноги узника и зажал их.

Рот Ивко наполнила вонючая, жутко соленая, отдающая гнилью, горькая жидкость. Как огнем обжигая горло, она потекла по пищеводу, наполняя желудок, сразу же отозвавшийся приступом режущей боли. Он хотел дернуться, выплюнуть эту гадость, но палачи знали свое дело.

— Попей, попей, — засмеялся Азис — Это рапа! Вода из Гнилого залива. Она разожжет костер у тебя внутри, разъест солью твой живот, превратит кишки в решето. А я не дам тебе чистой воды, пока не заговоришь. И не такие сдавались перед могуществом рапы!

Палачи угодливо засмеялись. Серб чувствовал, как раздувается его живот, казалось, готовый лопнуть от переполнившего его «напитка шайтана» — так татары называли рапу. Влив в узника весь ковш, бритоголовый в кожаном жилете вытащил воронку у него изо рта и заискивающе поклонился мурзе:

— Высокородный! Не прикажешь ли сделать ему кааб-суфтан?

Ивко смог только скрипнуть зубами. Кааб-суфтан — это подрезание пяток Потом в раны насыпают соль с рубленым конским волосом, чтобы еще больше усилить муки.

— Знаешь, что это? — Азис взял из рук палача небольшой кривой нож-дехре, которым подрезали пятки, и показал его сербу. — Здесь умеют много такого, о чем ты даже не догадываешься. Еще до заката я услышу твои мольбы о смерти, которая будет тебе казаться райским блаженством по сравнению с пыткой.

Палач в фартуке подошел к сербу и слегка похлопал его по надувшемуся животу. И тут же по подбородку узника потекла вонючая жижа.

— Полон, как бурдюк, — засмеялся второй бритоголовый.

Он взял длинный кнут, размахнулся и с оттяжкой хлестнул Ивко по ребрам. От удара рубаха серба лопнула, обнажив вспухшую на теле темно-багровую полосу.

— Это задаток, — бледно улыбнулся мурза — Думай, упрямец, думай! Неужели стоит окончить жизнь в страшных мучениях? Добавь!

Палач снова взмахнул кнутом, и еще один рубец вспух на ребрах серба. Узник корчился от боли, выплевывая вместо крика сгустки горько-соленой жижи.

— Тебя еще не бьют, а только пугают, — продолжал Азис. — Хороший удар ломает ребра и рассекает кожу до костей. Хочешь попробовать?

Неожиданно на лестнице послышались неуверенные шаги и легкое покашливание. В подвал спустился слуга мурзы. Подслеповато щурясь после яркого света, старик подошел к хозяину и, поклонившись, начал что-то шептать ему на ухо. Брови Азиса удивленно поползли вверх, а лицо приобрело кислое выражение:

— Где он?

— Наверху, — ответил слуга.

— Пусть пока повисит, — поднявшись, распорядился начальник стражи — Я скоро вернусь.

Он вышел вместе со слугой. Палачи равнодушно сдвинули серба ближе к широкому колпаку дымохода над горном с тлеющими углями, а сами уселись на пол и поставили перед собой блюдо с рыбой и овощами. Радуясь перерыву, они стали быстро и жадно есть, не обращая внимания на узника.

Услышав неясные голоса, Ивко подумал, что потихоньку сходит с ума от пыток. Кто тут может разговаривать? Бритоголовые чавкают, как животные, сам он не может издать ни звука, а больше в подвале никого нет. Не слетели же ангелы с неба, чтобы облегчить его страдания? Но голоса не умолкали. Где-то разговаривали двое мужчин, и узник, пытаясь понять, откуда доносятся голоса, повернул голову к дымоходу. Ну да, конечно, он пока еще в здравом уме: ясно можно различить голос мурзы, говорившего с кем-то на повышенных тонах. Ему отвечали на татарском, но с явным турецким акцентом. Наверное, Азис и его собеседник остановились рядом с трубой, выходившей на плоскую крышу пыточной, и дымоход превратился й слуховое отверстие.

— Ты всегда спешишь, —недовольно кричал Азис. — А я хочу знать, кто продает нас урус-шайтанам!

Заинтересовавшись, серб внимательно прислушивался, стараясь забыть терзавшую его тело боль.

— Молодость нетерпелива, — отвечал невидимый собеседник, говоривший с турецким акцентом. — Много ли стоит твое знание по сравнению с тем, что можно узнать? Ты продашь его, когда прикажут! Одного лазутчика в Азове мало, у бея теперь есть возможность получать сведения даже из Москвы.

— Москва далеко, Азов близко, — парировал мурза. Ивко весь обратился в слух, боясь пропустить хоть слово.

Он уже не думал о том, что услышанное умрет, вместе с ним еще до захода солнца.

— В Азове тоже урусы, — не уступал турок. — Надо вытянуть всю цепь!

— Якши, — нехотя согласился Азис. — Пусть будет так, как хочет бей.

— Пойдем в дом, — предложил турок. — Или так и будем стоять на солнцепеке?..

Голоса стали доноситься глуше и вскоре совсем затихли. Видимо, мурза повел гостя в дом. Бритоголовые доели рыбу, и один из них поднялся наверх. Вернувшись, он предложил собрату по ремеслу:

— Погреемся на солнышке? Мурза не скоро вернется, к нему приехал толстый турок.

— А этот? — Палач в кожаном фартуке кивнул на серба.

— Куда он денется? Мы сядем у входа.

Как только они ушли, Ивко попытался подтянуть колени к животу. Извиваясь, как червяк, он, наконец, сумел наклониться и извергнуть часть жгучей рапы. Боль пронизывала плечи, горло перехватывали спазмы, но он усиленно выталкивал из желудка вонючую жижу и сплевывал ее на земляной пол. Внутренности горели, как в огне, но все же немного полегчало, не так ужасно распирало живот.

Осмотревшись, узник обратил внимание на оставленное мурзой кресло. Раскачавшись на крюке, попробовал достать до него ногами; первая попытка не удалась, но он продолжал раскачиваться до тех пор, пока не зажал деревянную спинку между ног. Вытянувшись струной, напрягаясь до темноты в глазах и чувствуя, как трещат сухожилия, Ивко начал осторожно придвигать тяжелое кресло ближе к себе. Отчаяние обреченного придавало ему силы, а страх, что в любой момент могут вернуться палачи и мурза, заставлял действовать быстро и расчетливо. Больше шансов на побег не представится, судьба не бывает бесконечно благосклонной. Надо воспользоваться ее нежданным подарком, больше, правда, похожим на капризную жестокую шутку: дать последнюю надежду и тут же отобрать ее, бросив в бездну адских мук.

Настороженно прислушиваясь, не раздаются ли на лестнице шаги, серб поставил кресло под собой и уперся в его спинку ногами. Теперь предстояло самое трудное: превозмогая боль и слабость, умудриться снять себя с крюка, зацепленного за стягивающую запястья веревку. Балансируя, как танцор на канате, он двигал руками, стараясь вытянуть их как можно выше. Странная и страшная пляска смерти заставляла обливаться холодным потом и скрипеть зубами от напряжения: ну, еще немножко, осталось совсем чуть-чуть! Пусть позвоночник готов рассыпаться, пусть течет кровь из лопнувшего на ребрах рубца, пусть звенит в ушах…

Земляной пол заглушил стук упавшего тела и смягчил удар. В первый момент Ивко даже не поверил, что ему удалось почти невозможное. Но он лежал на полу, придавленный упавшим креслом, и задыхался от приступа рвоты: напиток шайтана тек из ноздрей и фонтаном бил изо рта с каждым новым сокращением желудка.

Отдышавшись, он сдвинул кресло и встал на ноги. Попробовал зубами развязать узел веревки на руках, но разбитые, разъеденные солью губы при первом же прикосновении колючих волокон пронизала такая боль, что пришлось отказаться от этого. Тогда он подскочил к горну, вытянул из огня раскаленный прут и прижал к нему путы. В нос ударил запах горелого мяса и пеньки, скулы свело готовым вырваться криком, но веревка лопнула.

Оружие! Есть ли здесь хоть какое-нибудь оружие? Как без него прорваться на волю, если у выхода сидят бритоголовые палачи? Маленький кривой нож-дехре, которым ему собирались подрезать пятки? Нет, не годится: против этих бугаев нужна сабля или хороший кинжал. Схватить раскаленный прут или клещи? Выскочить и прижечь им шкуры, чтобы завизжали от боли, хоть раз испытав на себе то, что они делают с узниками? Нет, тоже не годится. Ага, кнут! Длинный, тяжелый, с толстым и коротким кнутовищем, он может послужить в умелых руках не хуже сабли или кинжала.

Ивко схватил кнут и начал тихо подниматься по лестнице, моля Бога помочь ему добраться до выхода раньше, чем палачи надумают спускаться в подвал. Здесь, на ступеньках, он быстро станет их легкой добычей — они просто задавят его своим весом и скинут обратно в пыточную. А что будет потом — заранее известно. Вот и решетка, заменявшая врата ада, из которого он жаждал вырваться. Прежде чем переступить порог, он присел и осторожно выглянул. Бритоголовые сидели на корточках, прислонившись спинами к нагретой солнцем стене. Блаженно зажмурившись, они устроились рядышком, слева от входа в подвал.

Так, а куда бежать? Позади стена дома Азис-мурзы, справа за изгородью — фруктовый сад, прямо перед пыточной — тюремная башня. Остается только один путь — налево, где за высокой стеной ведущая к базарной площади улица. Правда, там всегда многолюдно, но выбирать не приходятся.

Выскочив во двор, Ивко рванул мимо пригревшихся бритоголовых к стене. Один из палачей услышал шум, открыл глаза и удивленно крякнул:

— Э-эк?

Толкнув локтем приятеля, он моментально поднялся на ноги и, кинувшись вслед за беглецом, быстро оказался у него за спиной. Обернувшись, серб взмахнул кнутом. Тонко свистнув, кнут, как змея, обвился вокруг бритой головы. Палач дико взвыл и рухнул на колени, прижав огромные ладони к глазам.

Разглядывать, что с ним сталось, Ивко не имел ни времени, ни желания, поскольку второй бритоголовый уже бежал к месту скоротечной схватки. Серб метнулся к стене, подпрыгнул, ухватился за ее край, но сорвался. Еще прыжок. Опять неудача. Наконец он сумел взобраться на гребень стены. Переваливаясь через нее на улицу, Ивко увидел подбежавшего бритоголового с разодранным в крике ртом:

— Стой! Держи его!

Спрыгнув со стены, серб не удержался и упал на четвереньки, но тут же вскочил. Проезжавший мимо на повозке пожилой татарин с удивлением смотрел на грязного, окровавленного человека с кнутом в руке. Редкие прохожие торопливо ускорили шаги, а над стеной уже показалась бритая голова, и снова раздался крик:

— Держи его! Стой!

Прыгнув на повозку, Ивко хлестнул кнутом лошадь и схватил возницу за горло:

— Гони!..

Глава 5

По цветущим лугам и непаханым полям, через светлые березовые рощи и зеленые дубравы, по лесным просекам и по гатям на краю топких болот скакала веселая королевская охота. Звонко трубили рога, созывая на потеху, заливались лаем собаки, ржали лошади. Рябило в глазах от блеска придворных нарядов и украшений на сбруях.

Впереди мчался сам король в окружении ближних придворных и верной стражи. Уже скоро, совсем скоро загонят вепря, и он нанесет первый удар свирепому зверю, остановленному злыми псами на широкой поляне.

Поднимая тучи брызг, радугой сверкавших на солнце, породистые кони пересекли лесной ручей, неся на спинах важных усатых шляхтичей в разноцветных жупанах. Ах, какие у шляхтичей кони! Вороные, каурые, гнедые, под расшитыми шелками вальтрапами. А какие жупаны, украшенные золотым и серебряным шитьем, витыми шнурами, отороченные дорогим мехом — не ради тепла, но для того, чтобы показать вельможному панству свое богатство.

Трубили рога, лаяли собаки, дробно стучали копытами лошади, легко перенося седоков с одного берега ручья на другой. Скакали рядом с гордыми шляхтичами прекрасные паненки с разрумянившимися щечками и сверкающими глазами. Сладко замирали сердца отважных полковников-региментарей и панов каштелянов, когда они ловили многообещающий взгляд прекрасной Зоси или Ядвиги. Грозно топорщились усы и безжалостно вонзались шпоры в бока лошадей — как не показать свою удаль, разве даром славится ею гордая шляхта?

Изо всех городов и местечек съехались шляхтичи на королевскую охоту. Многие заложили и перезаложили свои маетки, лишь бы только не ударить в грязь лицом перед остальными приглашенными на веселый праздник. После того, как загонят зверя, будет пир, кубки наполнятся вином и, подняв первый тост за здоровье короля, станут пить из маленьких туфелек за прекрасных дам, удачную охоту и шляхетскую вольность.

Так ли важно завалить сегодня зверя, это ли главное на королевской охоте? Многим куда важнее похвастаться породистым конем, старинной саблей с золотой рукоятью, новым жупаном или тонкими кружевами. Не менее важно перекинуться словечком с нужным человеком, заручиться его поддержкой в затянувшейся тяжбе с соседом, завязать новые знакомства или тайком пожать нежную ручку, заранее получив милостивое согласие прекрасной паненки стать ее верным рыцарем на балу, которым завершится праздник.

Шли на разные голоса охотничьи рога, созывая на потеху, заливались лаем собаки. Скакала, растянувшись чуть не на версту, веселая королевская охота…

В самом хвосте блестящей кавалькады, отстав от нее на приличное расстояние, тянулись шагам два всадника. Первый — средних лет мужчина в темно-вишневом жупане — внимательно слушал своего спутника. Второй — молодой румяный шляхтич с пышными пшеничными усами — доверительно жаловался:

— Я совершенно потерял сон. Ворочаюсь до утра с боку на бок, и перина кажется мне набитой не легким пухом, а жесткими камнями. Может, меня сглазили, а, Казик?

— Ну, этому горю помочь легко, — улыбнулся мужчина в вишневом жупане. — Но сдается, дорогой Войтик, что причина твоей бессонницы несколько иная. Хотя очи прелестных паненок тоже обладают немалой колдовской силой.

— Ты думаешь? — озадаченно протянул пан Войтик, тиская в потной ладони сложенные перчатки. Он никак не мог окончательно решить, стоит ли допустить пана Казимира в святая святых своих сердечных тайн? Конечно, в проницательности ему не откажешь, но можно ли рассказать ему все, как на исповеди?

Про пана Казимира Чарновского болтали всякое. Он был известен как модный лекарь, к помощи которого прибегали многие придворные, желавшие избавиться от хворей, и как ловкий дамский угодник, сумевший завоевать сердце неприступной красавицы Барбары Сплавской. Об их связи ходили разные сплетни и слухи, однако при появлении прекрасной Барбары или самого Казимира досужие болтуны прикусывали язык, опасаясь острой сабли пана Чарновского, слывшего непревзойденным мастером клинка. Но не бывает же дыма без огня?

От одних знакомых Войтик не раз слышал, что пан Чарновский владеет тайнами магии и не чурается знаться с потусторонними силами. А другие знакомые утверждали, что он астролог и алхимик, умеет предсказывать будущее, готовить приворотные зелья и страшные яды. И шепотом называли имена нескольких известных лиц, якобы пользовавшихся его услугами.

Несмотря на все эти слухи и сплетни, пан Чарновский не имел врагов. Добрая половина окрестных шляхтичей считала его своим закадычным другом. А дамы просто не чаяли в нем души. Может быть, потому что он свято хранил их альковные тайны?

— Взгляни. — Чарновский прервал его размышления. Он показал за заросший травой шлях, убегавший в сумрак леса. — Ручаюсь, на этой дороге мы найдем прелестный старинный маеток, где можно устроить обед для короля и его свиты.

— Похоже, здесь давно никто не ездил. — Войтик привстал на стременах, пытаясь увидеть, что скрывалось за поворотом.

— Смелее, — подбодрил его Казимир и свернул в лес — Если мы и дальше будем тащиться за охотниками, ты никогда не заслужишь благосклонности его величества.

— Боюсь, на этой дороге мне его точно не заслужить, — усмехнулся пан Войтик.

Следовавшие за ними в отдалении слуги с возами, тяжело нагруженными шатрами, посудой и провиантом, тоже свернули на заброшенный шлях.

— Что тебе благосклонность короля, если ты родственник гетмана Радзивилла? — пошутил лекарь.

— Дальний родственник, — уточнил Войтик. — Вот если бы я сам был гетманом!

— Важнее быть самим собой, — засмеялся Чарновский, но тут же оборвал смех и серьезно поглядел на приятеля. — Ты сомневаешься, стоит ли довериться человеку, о котором ходит слава чернокнижника?

Пораженный пан Войтик открыл от изумления рот, но быстро вновь придал лицу выражение легкой печали.

— Как ты догадался?

Дорога повернула, и возы скрылись из виду. Кони шли шагом, мягко ступая копытами по высокой траве. Лес молчал, не слышно было даже птиц. Неожиданно лекарь цепко схватил Войтика за локоть и властно приказал:

— Смотри сюда! — В его руке блестел маленький шарик, загадочно мерцая в лучах солнца, пробивавшегося сквозь кроны деревьев. Держа шарик между большим и указательным пальцами левой руки, Казимир слегка поворачивал его, словно показывал Войтику со всех сторон.

Пан Войтик вдруг почувствовал, что колдовской шарик притягивает его взгляд, как магнит. Казалось, в его прозрачной глубине вспыхивали яркие искры, исчезая в молочно-белом тумане. Наваждение! Наверно, Казимир и вправду колдун.

— В твоем сердце пани Янина. — Слова Чарновского доносились как бы издалека, хотя они ехали стремя в стремя.

— Да, — хотел сказать пан Войтик, но губы не шевельнулись, язык онемел. Странное состояние, похожее на сон; однако он понимал, что сон не страшный, и на душе было спокойно.

— Видишь ее?

Где-то глубоко-глубоко, в самой середине прозрачного шарика, появилась неясная радужная точка, начала расти, и превратилась в смеющееся лицо Янины. Она весело запрокидывала голову и кокетливо грозила пальчиком. И пан Войтик подивился, как могла девушка уместиться в маленьком шарике лекаря. Но чудеса на этом, не закончились.

— Она крадет твой сон, — журчал приятный голос Казимира, но его самого пан Войтик не видел, только белесые космы тумана вокруг и блестящий шарик перед глазами. — Янину ты видишь даже на дне чаши с вином, ее образ неотступно преследует тебя, лишает покоя. А вот твой соперник!

Лицо Янины исчезло, и появилось другое — прямой нос, глубоко посаженные желтоватые глаза, впалые щеки, завитые черные усы.

— М-м-м, — замычал Войтик. Ревность острыми когтями впилась в его сердце.

— Это пан Марцин Гонсерек.

Теперь голос лекаря звучал так, будто он забрался внутрь головы пана Войтика и беседовал с ним, уютно устроившись где-то под черепом. Или это тоже сон? Сейчас прокричит петух, чары рассеются, ты проснешься в своей кровати, сладко потягиваясь и недоумевая, какая же занятная ерунда привиделась ночью.

И чары рассеялись. Блестящий шарик исчез так же внезапно, как и появился. Перед лицом Войтика мелькнула растопыренная ладонь Казимира, и он увидел себя сидящим на коне, который медленно шел по заросшему травой лесному шляху. Вплотную к дороге подступали деревья с поросшими лишайниками стволами. Высоко над их кронами пронзительно синело небо. В кустах протрещала сорока, извещая лесных обитателей о приближении человека.

— Что это? — ошалело помотал головой Войтик. — Ты колдун?

— Тс-с-с, — шутливо приложил палец к губам Казимир, — не то услышат ксендзы. И в лесу есть уши. Знаешь, как говорят: поле глазасто, а лес ушаст. Зачем ты носишь золотой перстень? Тебе больше подойдет медный.

— Медный?

— Разве ты не знаком с символикой перстней и металлов? — удивленно поднял брови лекарь. — Золотой перстень носят мудрецы, оловянный — жаждущие богатства, железный надевают те, кто хочет преодолеть все трудности, а влюбленным полагается носить медный — залог успеха в любви.

— Медный, — как эхо повторил Войтик. — Но скажи, что это ты сделал со мной?

— Тебе приятно было увидеть Янину?

— Да, но все-таки? Я никому не расскажу об этом, клянусь!

— Конечно не расскажешь, — загадочно усмехнулся Казимир. — Просто я показал тебе настоящее.

— А будущее? — срывающимся голосом попросил Войтик. — Можешь? Я поклялся не выдавать твоей тайны.

Некоторое время Чарновский ехал молча, задумчиво склонив голову на грудь. Потом испытующе взглянул на приятеля:

— Не испугаешься? Ты хочешь, чтобы Янина стала твоей?

— Да, да, — схватил его за руку Войтик. — Если можешь, сделай так, и я ничего для тебя не пожалею.

— Все обещают одно и то же, — мягко высвободился Казимир.

— Я не обману!

— Хорошо. Знаешь, где черный лес? Пойди туда темной ночью, как войдешь, не крестись, в лесу не молись, сорви лист с дерева и положи на грудь, к сердцу. Упади грудью на землю и жарко шепчи: «Кохана моя, Янина, как сушу лист я под сердцем, так сушу душу по твою любовь. Войди в плоть мою, в тело, в кровь, как входишь в душу и сердце мое… » Только наговоры вряд ли тебе помогут.

— Почему?

— Гонсерек присушил ее раньше, — развел руками лекарь. — И теперь она обращает внимание на него, а не на тебя.

— Проклятье! — Войтик в сердцах стукнул кулаком по луке седла и досадливо прикусил губу. Его пышные усы обвисли, плечи ссутулились, рука нервно дергала повод, заставляя коня вскидывать голову. — Неужели нет никакого средства? — глухо спросил он.

Украдкой наблюдавший за ним Чарновский усмехнулся.

— Средство есть, но оно опасно для жизни… Кстати, вот и маеток. Прелестное местечко.

Дорога выбежала на поле, за которым виднелся старый шляхетский дом с высокой трубой. Словно в ожидании гостей, из нее поднимался легкий дымок. Все вокруг дышало тишиной и покоем. Сюда не долетали даже громкие звуки охотничьих рогов.

— Да, королю понравится, — безучастно осмотревшись, кисло промямлил Войтик. И обернулся к лекарю: — А что за средство, скажи?

— Посмотри мне в глаза!

Войтик повиновался. Встретившись взглядом с Казимиром, он вдруг почувствовал, что им овладели такие же ощущения, как на лесной дороге, когда он, скованный неведомой силой, не мог отвести глаз от блестящего шарика.

— Ты должен вызвать Марцина на поединок и пролить его кровь!

Слова Марковского молотом бухали в ушах, словно рядом звонил исполинский колокол.

— Янина будет твоей! Забудь обо мне и займись обедом короля!

Вздрогнув, Войтик отвел глаза и засмеялся, весело подкручивая пышные усы.

— Неплохо! На поле поставим шатры для свиты, а король отдохнет в доме. Ты был прав, Казик.

— Просто я хорошо знаю эту дорогу, — скромно ответил лекарь.

* * *

Вернувшись поздно вечером с королевского праздника, Казимир застал у себя дома пана Войтика. Опустив голову, тот мрачно расхаживал по комнате, заложив за спину руки. Увидев лекаря, он живо обернулся:

— Казик! Наконец-то. У меня к тебе важное дело.

— Дело? — Чарновский устало опустился в кресло и зевнул. — Прости, иногда даже праздники утомляют. А ты разве не был там?

— Я? Конечно был, но ушел раньше.

— Зря! В перерыве между танцами расщедрились на токайское. Так что у тебя за дело? Выкладывай, а то время уже позднее.

— Говорят, у тебя очень коварный клинок. Правда, я не видел его в действии, но много слышал.

— И что? — снова зевнул Казимир.

— Сделай милость, покажи мне какой-нибудь неотразимый прием.

— Давай завтра, — расстегивая пуговицы жупана, попросил хозяин, — ужасно хочется спать.

— Завтра будет поздно, — с оттенком мрачной торжественности заявил гость. — Я вызвал на поединок Марцина Гонсерека! Утром мы встречаемся на левом берегу, у Старого моста. Будем драться на саблях.

Казимир удивленно присвистнул:

— Ничего себе? Когда это ты успел?

— А-а, — отмахнулся Войтик. — На балу. Не знаю, что меня дернуло с ним поссориться. Заиграли обертас [9], я хотел пригласить пани Янину, а Гонсерек… Ну, я и не сдержался.

— М-да, — хмыкнул хозяин. — Говоришь, утром на левом берегу? Пан Марцин хорошо владеет саблей, ты знаешь об этом?

— Знаю, — обреченно вздохнул Войтик. — Но я все равно убью его! Надеюсь, ты мне поможешь, покажешь прием…

— Конечно помогу, — заверил Казимир. — Сейчас тебе лучше всего отправиться спать, чтобы завтра быть свеженьким.

— А прием? — обиженно засопел гость.

— Коварство клинка — сложная штука. — Лекарь взял его под руку и повел к дверям. — У всех свои секреты, которые не перенять с наскока. Итальянцы славятся осторожностью и осмотрительностью, испанцы — ловкими, блестящими финтами, немцы — железной хваткой на рукояти и искусством контрударов. А тебе лучше всего применять вольты и прыжки. Постарайся сойтись с Марцином грудь в грудь. Ты мощнее и можешь сбить его с ног. Теперь иди спать. Все будет хорошо!

Посмотрев Войтику в глаза, он легонько подтолкнул его к выходу. Войтик бестолково потоптался, обнял на прощание хозяина и ушел.

Лекарь вернулся в комнату и удовлетворенно опустился в кресло. Кажется, день не пропал даром: утром пан Войтик и пан Гонсерек скрестят сабли у Старого моста. Каждый постарается убить другого, но этого как раз и не нужно! Войтик хороший малый, правда, недалекий и легко поддающийся внушению, но пусть останется в живых и ухаживает за своей Яниной. Что же касается пана Гонсерека…

Казимир встал, открыл большой шкаф, достал из него две пары длинноствольных пистолетов. Положив их на стол, снял со стены саблю и проверил остроту клинка. Потом занялся пистолетами: вычистил стволы, насыпал в них пороху, забил пыжи, круглые пули и снова пыжи из кусочков тонкой просаленной кожи. Сменил кремни в замках, чтобы не дали осечки. Закончив, вынул из шкафа высокие сапоги и темную одежду, аккуратно разложил ее около кровати. Вскоре часы на башне пробили полночь.

Лекарь разделся, лег в кровать и задул свечу. Улыбнувшись своим мыслям, он спокойно заснул…

Рассвет пан Казимир встретил под Старым мостом, — завернувшись в широкий темный плащ, он не спускал глаз с дороги, ведущей из города. За поясом у него торчали пистолеты, а на боку висела сабля. Над темной водой колыхался легкий туман. Потихоньку просыпались птицы, перекликались на разные голоса и славили новый день, возвестивший о своем наступлении первыми лучами солнца. Где-то неподалеку заржала лошадь, и лекарь насторожился.

По дороге катила повозка, в которой угадывались силуэты нескольких человек. Недоезжая до реки, повозка свернула и скрылась в зарослях. Вскоре оттуда вышел высокий мужчина и направился к мосту. Миновав его, он спустился к воде и присел на нос старой, полузатопленной лодки, положив на колени саблю. Вся его поза выражала спокойствие и терпеливое ожидание.

Пан Чарновский осторожно выбрался из-под моста я, стараясь не попасть на глаза сидевшему на лодке человеку, забрался в кусты у дороги — как раз напротив того места, где остановилась повозка. На траве еще лежала густая роса, и лекарь беззлобно выругал себя за то, что не смазал сапоги гусиным жиром. Не хватало еще подхватить в этой сырости насморк, помогая расхлебывать им же заваренную кашу. Но что поделаешь, придется терпеть.

Вскоре на дороге появился одинокий всадник. Как только он поравнялся с зарослями, в которых скрылась повозка, из них выскочили три человека с обнаженными саблями в руках. Всадник встрепенулся, но его лошадь уже успели схватить под уздцы.

— Слезай, приехал, — сиплым голосом сказал один из неизвестных.

Всадник поднял коня на дыбы, но двое нападавших повисли на поводьях, а третий замахнулся саблей. Не растерявшись, верховой, сильно пнув ногой в грудь, отбросил его в канаву и выхватил из ножен клинок. Но тут лошадь рванула, и он, потеряв стремя, рухнул наземь.

— Кажется, пора, — прошептал пан Казимир и вытащил из-за пояса пистолеты.

Предоставив коню полную свободу, нападавшие кинулись к упавшему, явно намереваясь зарубить его, пока он не успел встать на ноги. Лекарь тщательно прицелился и спустил курок. Бухнул выстрел, и первый из неизвестных схватился рукой за окровавленную грудь. Его лицо выразило крайнее изумление, быстро сменившееся гримасой жуткой боли. Даже не вскрикнув, он упал и затих.

Не теряя времени, пан Казимир поднял второй пистолет. Выстрел — и другой разбойник свалился рядом с первым.

На выстрелы от моста торопливо побежал сидевший на лодке мужчина, в котором лекарь узнал пана Гонсерека. В его руке сверкала обнаженная сабля.

Войтик — а это именно он приехал на лошади — уже вскочил на ноги и шустро кинулся к вылезавшему из канавы неизвестному. Не давая ему опомниться, он с такой яростью напал на него, что заставил отступить, и быстро нанес ему удар в грудь.

Не ожидавший такого развития событий, пан Гонсерек сначала замедлил шаги, потом остановился и, внезапно повернувшись, пустился наутек.

— Стой! — во все горло заорал Войтик и бросился за ним. — Стой, холера ясна!

Пан Марцин понял, что убежать не удастся. Он встал и приготовился достойно встретить противника.

— Ну вот, теперь начинается самое интересное, — усмехнулся лекарь. Войтик приближался шагом, стараясь выровнять дыхание и оглядываясь: он опасался появления новых врагов, возможно скрывающихся в кустах.

— Куда же пан так быстро побежал? — издевательски поинтересовался он у Гонсерека.

— Об этом вам расскажут на небесах, — ухмыльнулся тот. — Ждать осталось недолго, скоро все узнаете.

Войтик прыгнул вперед, и зазвенела сталь клинков. Не достигнув успеха в первом натиске, соперники, словно сговорившись, отскочили один от другого и на мгновение замерли. Потом выставили перед собой сабли, пригнулись и начали кружить, выжидая удобного момента, чтобы нанести удар противнику в спину или в бок.

— Лайдак [10], — зло шипел Марцин. — Я отрежу тебе уши!

— Побереги свои, — не оставался в долгу Войтик.

Он горел желанием отомстить коварному Гонсереку. Это же надо, опуститься до такой подлости: подкараулить противника в засаде, чтобы расправиться с ним до поединка! И еще призвал для этого на помощь каких-то оборванцев без роду и племени. Хотя разве благородный человек согласился бы на такое?

— Вам пора следом за подручными! — Войтик сделал выпад, но пан Марцин умело отбил его и вновь отскочил, сохраняя дистанцию.

— Я не имею к этим разбойникам никакого отношения, — заявил он, отступая на мост.

Гонсерек понимал: Войтик моложе, у него лучше дыхание и поэтому нужно постараться вымотать его, а еще лучше — заставить биться в невыгодном положении. Он решил увлечь за собой противника в конец моста, а там заманить к воде. Если не удастся покончить с Войтиком на откосе, то на топком берегу тот уже не сможет так прыгать и скакать. А потеряв подвижность, быстро станет жертвой Марцина, более технично владеющего клинком.

— Ты трус! — наступая, ревел ослепленный яростью Войтик.

Гонсерек только усмехался, парируя удары. Кажется, замысел вполне удается: до конца моста осталось всего несколько шагов, а это пустяк. Главное, он сумел выдержать первый, бешеный напор пана Войтика! Теперь надо заманить его на откос, и там задор молодости неизбежно уступит победу хладнокровному опыту.

«Что ты делаешь? — мысленно обратился к приятелю наблюдавший за ходом поединка лекарь. — Неужели не видишь, куда он тебя тянет? Болван, зачем поддаешься?»

Он схватился за рукоять пистолета, торчавшего за поясом, но передумал. Нельзя стрелять! Он и так помог Войтику, а сейчас вмешаться в поединок практически нет возможности. Слишком велико расстояние для прицельного выстрела: пуля могла поразить любого из дуэлянтов, постоянно менявшихся местами.

Увидев совсем рядом откос, полого уходивший к реке, пан Марцин повеселел. Делая один ложный выпад за другим, он закружил возле Войтика, старательно добиваясь, чтобы тот оказался спиной к откосу и начал отступать к воде. Наконец ему это удалось.

— Пан любит танцевать обертас? — зорко следя за каждым движением противника, процедил он. — Не хочет ли пан сейчас поплясать?

Но Войтик проявил упрямство, никак не желая делать то, что должен был делать, следуя правилам и общепринятым законам боя на саблях. Он как бы внезапно вспомнил наставления Казимира и неожиданно для пана Марцина прыгнул вперед, вместо того чтобы отступать. Прыгнул — и нанес мощный удар!

Гонсерек едва успел подставить клинок, прикрыть им голову и грудь, иначе острая сталь в руке Войтика раскроила бы его от плеча до пояса. Такой прыти он никак не ожидал и, даже немного растерявшись, упустил инициативу. А Войтик смело атаковал, наскакивал, как драчливый петух, и шаг за шагом теснил пана Гонсерека к середине моста. Сходясь с ним грудь в грудь, он отбрасывал его все дальше и дальше от откоса и грозил прижать к широким деревянным перилам, полностью лишив свободы маневра. Это уже сулило встречу с несговорчивой безносой дамой, закутавшей кости в белый саван.

Отчаянно отбиваясь, Марцин применил не раз выручавшие его финты и попытался заманить противника к противоположному откосу, но Войтик вовремя разгадал его замысел и не поддался.

— Так его, так! — шептал Казимир. Он раздвинул ветви кустов, чтобы лучше видеть происходящее на мосту.

Войтик будто услышал. Он вновь атаковал, нанося удар за ударом, постоянно сходился с Гонсереком вплотную, заставлял его тратить много сил, чтобы удержаться на ногах, сохранить равновесие. Со стороны казалось, что наскоки Войтика пока не принесли результата, что пан Марцин стоит как скала, отражает атаки и даже переходит в контрнаступление, но опытный глаз Чарновского уже уловил момент перелома в поединке и приближение конца. И конец не замедлил себя ждать.

— Как пляшется пану? — спросил Войтик и в очередной раз заставил Марцина отступить еще на несколько шагов.

Тот не ответил. Стиснув зубы, он думал, что проклятый лайдак заставляет его бороться, а не действовать клинком. Какая-то мужицкая драка, но не бой на саблях. Войтик тяжелее и сильнее физически, поэтому Гонсереку стоило немалого труда отжимать от себя его клинок. Но следовало признать, такая тактика не давала ему возможности воспользоваться свободой маневра и раскроить противнику череп.

Отскочив, Марцин неожиданно ударился спиной о перила моста и скорчился. Но нет худа без добра! Оттолкнувшись от перил, он бросился на Войтика, который опустил клинок, чтобы дать противнику возможность вновь занять боевую позицию. К черту благородные замашки, надо срубить лайдака, пока он не успел поднять свою саблю!

Но Войтик оказался быстрее. Крутнувшись волчком, он очутился слева от Гонсерека и всадил ему в бок саблю. Мгновенно выдернул ее и отступил на шаг, еще не веря случившемуся. Неужели поединок закончился, и он вышел из него победителем?

Пан Марцин вздрогнул, жутко побледнел и мягко осел на щелястый, покрытый грязью настил моста. Его ослабевшие пальцы разжались и выронили оружие.

Войтик расширенными глазами глядел на струйку крови, вытекшую из-под неподвижного Гонсерека. Сдавленно вскрикнув, он в испуге попятился: ему вдруг показалось, что безжизненно вытянутая рука шевельнулась, а пальцы скрючились, словно пан Марцин хотел схватить недавнего противника, оказавшегося более счастливым, и утянуть за собой в могильный холод небытия.

Еще один шаг назад, и Войтик, размахивая окровавленной саблей, побежал туда, где стояла его лошадь. Поймал повод, вскочил в седло и плашмя ударил по крупу клинком, оставив на шерсти темную полосу кровавого следа. Через минуту он уже скрылся за поворотом.

— Совсем ошалел, — Чарновский проводил его взглядом и направился к мосту. Разбойники его не интересовали, он хотел знать, что стало с Гонсереком.

Увидев лежавшего в луже крови пана Марцина, лекарь опустился возле него на колени. «Неужели убит? Ну, Войтик, какой же ты болван! Мог бы немного придержать руку».

Казимир припал ухом к груди Гонсерека, уловил слабое биение сердца и облегченно улыбнулся:

— Живой!.. Однако не стоит терять время, вон из него уже сколько натекло.

Он расстегнул свой черный кунтуш [11], достал спрятанный на груди кусок чистого полотна, разорвал его на полосы и принялся умело перевязывать раненого, бормоча себе под нос, что рану можно осмотреть потом. Раз пан сразу не отдал Богу душу, получив такой удар саблей, то, надо надеяться, не успеет ее отдать в ближайший час или два.

Закончив перевязку, лекарь сходил за повозкой и уложил в нее потерявшего сознание пана Марцина. Усевшись на передок, он хлестнул лошадь кнутом и покатил в город…

* * *

Вечером Казимир отправился к знакомому знахарю: надеялся купить у него необходимые ему травы, запас которых, как назло, недавно кончился. Стоявший на углу оборванец поплелся за ним следом. Он, как привязанный, тащился за паном Чарновским до предместья, где жил знахарь. Вскоре этот провожатый изрядно надоел лекарю. Остановившись, он подождал, пока оборванец приблизится, и спросил:

— Чего тебе нужно? Почему ты идешь за мной? Нищий стянул с головы драную шапку и поклонился:

— Я вижу вельможного пана лекаря? Пана Казимира?

— Да. Ты чем-нибудь болен и у тебя нет денег на лечение? Приходи завтра ко мне домой Я посмотрю, что с тобой.

Оборванец осклабился, показав гнилые зубы.

— Хвала пану Езусу, я здоров.

— Тогда чего тебе надо? — нахмурился Казимир и положил руку на рукоять сабли.

— Вельможный пан не пожалеет для бедного человека монетку? — заискивающе заглянул ему в лицо оборванец. — А я скажу нечто пану.

— Говори. — Лекарь бросил ему мелкую монетку. Ловко схватив ее на лету, нищий сообщил:

— Пана ждут в корчме «Три петуха». Пан знает, где корчма? А то я могу проводить.

— Пан знает, — желая поскорее отвязаться от назойливого попрошайки, буркнул Казимир. — Кто ждет?

— Знакомый вельможного пана, но он не назвался. Он будет ждать до первой ночной стражи.

— Хорошо, вот тебе еще одна монета, и проваливай.

Получив подачку, оборванец исчез, а Чарновский медленно побрел к дому знахаря, раздумывая, кто его может ждать в корчме «Три петуха». Она стояла за городом, на дороге в Краков. Днем это место достаточно бойкое, но уже темнело, и стоило ли понапрасну рисковать, отправляясь туда на ночь глядя? Впрочем, разбойники нападали и днем, от встречи с ними никто не застрахован.

Купив у знахаря травы, Казимир сложил их в большую сумку, вышел на улицу и остановился в нерешительности, идти в корчму или нет? Войтик его там ожидать не может: он уже заходил днем и во всех подробностях описал свои приключения. Естественно, прихвастнул, рассказывая, как расправился с разбойниками и лихо уложил пана Гонсерека. Конечно, простодушного и недалекого Войтика мучил вопрос: кто стрелял на дороге? Казимир уверил его, что помогло счастливое провидение — неизвестный путник оказал помощь попавшему в беду шляхтичу. Кажется, пай Войтик охотно принял объяснение за чистую монету и вполне поверил Чарновскому, что пан Марцин не устраивал засады.

Итак, если не Войтик, то кто? Прекрасные паненки не станут назначать свидание в грязной придорожной корчме, а те, кому он нужен по делу, могли прийти домой. С другой стороны, солнце еще не село и до темноты вполне можно успеть обернуться — часы на башне еще не скоро пробьют время первой ночной стражи. Кроме того, при нем сабля. И Казимир решил посмотреть, кто послал оборванца…

В корчме было сумрачно. Под низким деревянным потолком висело старое тележное колесо с прилепленными к нему чадно горевшими сальными свечами. К появлению нового посетителя хозяин отнесся без особой радости; он нацедил в глиняную кружку мутной браги, принял деньги и молча кивнул на свободный стол в углу. Казимир сел, поставил перед собой кружку и осмотрелся. Рядом сосали дешевое пойло несколько селян в заплатанной одежде, в другом углу быстро уплетал со сковороды мясо дородный мужчина, по виду приказчик. Серая кошка лениво бродила между столов и чутко прислушивалась к слабому шуршанию соломы, покрывавшей земляной пол.

— Не прикажет ли пан подать еще что-нибудь? — без особой надежды спросил корчмарь.

— Нет.

— У нас есть постоялый двор. Пан не думает переночевать? Найдется и хорошая девка, чтобы пану не было холодно.

— Ничего не нужно, спасибо, — отказался Казимир. Хозяин потерял всякий интерес к посетителю и отошел.

Устроившись поближе к очагу с тлеющими углями, он привалился спиной к бочке, и устало прикрыл глаза.

— Пан разрешит мне сесть рядом? — раздался чей-то голос.

Чарновский поднял глаза. Около стола топтался бедно одетый селянин с темным лицом, наполовину скрытым низко надвинутой войлочной шапкой, похожей на колпак. В руке у него была кружка.

Казимир молча подвинулся, давая ему место на скамье. Селянин сел, отхлебнул браги и тихо сказал:

— Какому Богу пан молится?

Уловив в голосе знакомые нотки, лекарь бросил на соседа быстрый косой взгляд.

— Истинному… Фрол? — чуть слышно, одними губами спросил он.

— Здравствуй, Любомир, — шепнул селянин. — У тебя в доме чужой человек, я не решился зайти.

— Правильно сделал, — глядя в сторону, тихо ответил Чарновский. — Все привез?

— Да.

Пан Казимир Чарновский, известный есаулу Паршину под именем Любомира, взял свою сумку и поднялся из-за стола. Здесь не место для разговора с тайным гонцом.

— У сосны, — шепнул он.

Выйдя из корчмы, лекарь быстро миновал перекресток дорог с покосившимся деревянным распятием и свернул на неприметную тропку, которая вывела его к огромной, уродливо изогнутой, сосне. Рядом темнел заросший бузиной овраг. Из него тянуло сырым холодком и запахом прелых листьев. Вдали тускло мерцали огоньки города.

Через несколько минут на тропке появился Фрол, одетый селянином. За плечами у него висела тощая котомка.

— Все твои пожитки? — пощупал ее Казимир.

— Остальное спрятал в надежном месте, — успокоил его Окулов. — Мне приказано быть при тебе.

— Вот как? — Чарновский критически оглядел его и быстро решил: — Теперь тебя будут звать Матей. У меня в доме лежит раненый шляхтич, и надо помогать ухаживать за ним. Вымоешься, переоденешься и станешь моим новым слугой.

— Хорошо, — кивнул Фрол, — Долго он у тебя будет лежать?

— Надеюсь, — загадочно усмехнулся лекарь.

* * *

Пану Гонсереку казалось, что он провалился в ад, и злобные черти, радуясь, что очередной грешник попал в их руки, всаживали ему в бок раскаленные вилы, мерзко смеялись и хрюкали свиными пятачками, торчавшими на измазанных смолой мордах. Он пытался вырваться, отпихнуть противных тварей, но они вновь с диким хохотом ловили его. Опять появлялись вилы и вонзались в бок. Марцина поднимали на них и бросали в жарко дышащую огнем печь. И кто-то, невидимый за всплесками багрового пламени, голосом пана Войтика издевательски спрашивал:

— Ну как пану пляшется?

Начинала звучать жуткая музыка, и бедный пан Гонсерек, против своей воли, стучал голыми пятками по светившимся малиновым жаром кирпичам. А черти с грохотом сыпали в печь дрова, раздували огонь и калили вилы. Как ни старался Марцин увернуться от них, ничего не получалось. Боль прожигала внутренности, заставляла выворачивать нутро темной, кровавой блевотиной. Дьяволята жадно лакали ее, визжа и отпихивая друг друга.

Потом он вдруг заметил в глубине печи маленькую дверцу. Распахнул ее и очутился на берегу медленного черного потока. Нагнувшись над водой, Гонсерек не увидел своего отражения и попятился в испуге. Зачем он здесь, что его привело сюда? Карабкаясь по камням, он взобрался на высокий берег и упал лицом в горько пахнувшую полынью высокую траву. Вокруг царила ночь, и только далеко-далеко, там, где сходились земля и небо, сияла узкая полоска занимавшейся зари…

Открыв глаза, пан Марцин увидел, что лежит в постели. Рядом дремал на стуле незнакомый человек с узким загорелым лицом и длинными черными усами. Голова его склонилась набок, рот приоткрылся, жилистые руки сложены на животе. Кто это?

Напротив кровати огромный шкаф из темного дерева, около него широкий стол с какими-то склянками и медными ступками. Где он, почему лежит в чужой постели, одетый в чужую рубашку? Что произошло? Пан Марцин попробовал поднять руку, но жуткая боль пронзила бок, заставив застонать. Дремавший на стуле незнакомец тут же встрепенулся:

— Пан очнулся? Хвала Езусу Кристосу!

Он вскочил и шустро кинулся в смежную комнату, а вернулся уже вместе с высоким шатеном в строгой черной одежде. Его лицо показалось Гонсереку странно знакомым. Шатен осторожно положил ему на голову свою большую, прохладную руку.

— Кажется, жар спадает. Говорить можете? — Он наклонился, и Гонсерек совсем рядом увидел его зеленоватые глаза с узкими, как у кота, зрачками.

— Где я? — Пан Марцин с трудом ворочал непослушным языком.

— У меня. — Шатен убрал руку и улыбнулся. — Кризис, кажется, миновал. Теперь дело пойдет на поправку.

Боль в боку немного утихла, и Гонсерек вздохнул свободнее. Голова казалась странно пустой и звонкой, но попытка оторвать ее от подушки закончилась неудачей. В затылке тут же появилась чугунная тяжесть, а в висках возникла ломота.

— Лежите, лежите, — удержал его шатен. — Вам нельзя вставать. Нужен покой.

— Кто вы? — прошелестел Марцин.

— Не узнаете? Ну ничего, все наладится. Я Казимир Чарновский. Мы давно знакомы. И вы в моем доме.

— А-а-а?.. — Раненый слабо шевельнул пальцем и показал на черноусого, недавно дремавшего на стуле у кровати.

— Это Матей, мой слуга, — успокоил его лекарь. — Он ухаживал за вами, как за младенцем, пока вы были без сознания.

— Угу, — пробормотал пан Марцин, чувствуя, как слабеет с каждой минутой все больше и больше.

Холера ясна! Что же с ним приключилось, и каким образом он вдруг оказался в доме Чарновского? И почему начисто отшибло память? Похоже, эскулап вытащил его с того света. Наверное, не зря ходили слухи, что он колдун и чернокнижник. Впрочем, какая разница, белая или черная магия вернула его в мир людей. Важно, что он жив!

В губы пана Гонсерека ткнулась чашка с темной, приятно пахнущей густой жидкостью. Бережно поддерживая его голову, Матей помог Марцину выпить все до дна и заботливо укрыл одеялом. Раненый закрыл глаза и ровно задышал. На его щеках выступил легкий румянец.

— Спит. — Фрол-Матей на цыпочках отошел от кровати. Сделав ему знак следовать за собой, Казимир вышел в смежную комнату.

— Он теперь проспит до завтрашнего утра, — объяснил лекарь. — Я добавил ему в бульон снотворное. Тебе тоже не мешает отдохнуть. Но сначала скажи, что узнал нового?

— Жаловался на чертей, — усмехнулся Фрол. — Я уже, было, подумал, что твои снадобья не подействуют.

— Такого еще не случалось, они действуют на всех. Поэтому я свято храню секрет их состава. Он называл какие-нибудь имена?

Окулов молча расстегнул кафтан, вынул спрятанный на груди лист плотной бумаги и подал Чарновскому. Тот развернул его и быстро пробежал глазами по неровным строчкам.

— Интересно. — Сложив лист, лекарь задумчиво постучал им по ладони. — Он отвечал на вопросы? — Не всегда, — зевнул Фрол — Сильно метался в горячке. Но когда я спросил об иезуитах, он назвал имя. Паоло.

— Паоло? — переспросил Казимир — Я не знаю здесь ни одного ксендза или монаха с таким именем. Больше он ничего о нем не сказал?

— Нет.

— Паоло… Италия? Очень может быть.

— Ты о чем? — не понял Окулов.

Его клонило в дрему: несколько ночей он провел без сна у постели пана Гонсерека, вслушивался в его бред и записывал каждое имя, слетевшее с уст раненого. Когда Чарновский поил больного собственноручно приготовленными лекарствами, Фрол, следуя указаниям лекаря, задавал вопросы погруженному в сон Марцину. Иногда тот на них отвечал, но чаще говорил о своих бредовых видениях.

— Гонсерек — шпион иезуитов, — объяснил Казимир. — Он усиленно подбивал шляхту к новому походу на Москву, и особое внимание уделял тем, кто громче всех орал на Сейме. Но он все делал исподтишка, оставаясь в тени. Хитрая бестия.

— Ну, сколько этот бес ни вертелся, ты его поймал, — засмеялся Окулов.

— И не скоро выпущу, — добавил Чарновский. — Конечно, опасно держать ядовитого гада в собственном доме, но обстоятельства вынуждают. Иди, отдохни, сегодня он будет молчать.

— Ты его вылечишь? — спросил Фрол.

— Обязательно! Но он встанет на ноги только с моего разрешения…

* * *

Когда пан Марцин проснулся в очередной раз, он увидел сидящего рядом с постелью лекаря. Заметив, что больной открыл глаза, тот показал ему маленький, загадочно мерцавший шарик. Казалось, в его глубине легко курится голубоватый туман, в котором вспыхивают радужные искры.

— Что это? — слабым голосом спросил Гонсерек. — Магический кристалл?

— Нет, просто я проверяю ваше зрение при помощи шарика из горного хрусталя.

Неуловимое движение руки лекаря — и шарик исчез. Казимир скрыл досаду за приветливой улыбкой: известное со времен египетских фараонов гипнотическое воздействие оказалось бессильно против пана Марцина. Жаль! Сейчас надо отвлечь раненого, чтобы он забыл про загадочный шарик.

— Все камни имеют свои свойства. Я положил в изголовье вашей кровати александрит. Он очищает кровь.

— Спасибо, — бледно улыбнулся Гонсерек. — Вы разбираетесь в драгоценных камнях, словно ювелир.

— О, если хочешь успешно врачевать болезни, нужно знать многое, — заверил Чарновский. — Думаете, зря люди с древних времен любят бирюзу? Нет, это очень счастливый камень: он прекращает ссоры, устанавливает мир в семье, отводит гнев сильных, помогает приобрести достаток. Или золотистый топаз. Тот, кто его носит, освобождается от бурных и опасных страстей. Владелец перстня с этим камнем никогда не сойдет с ума и не подвергнется сглазу. Изумруд заставляет сбываться сны, а красные гранаты порождают сильные, страстные желания. Но они же могут принести жуткие несчастья, если их украсть.

— Любопытно. Но лучше скажите, любезный пан Казимир, как я оказался в вашем доме?

Марцин впился взглядом в лицо лекаря. Ну, что он ответит? За последние несколько дней Гонсерек почувствовал себя значительно лучше: боли в боку уменьшились, постепенно вернулась память. Наверное, Чарновский и вправду чародей, если вытащил его из могилы. Но как он оказался в его доме, что знает лекарь о происшествии на Старом мосту? Ведь кто-то стрелял в людей пана Марцина, напавших на Войтика? Вдруг это был Казимир?

Лекарь не отвел глаза, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Боюсь, я не сумею удовлетворить ваше любопытство. Больше двух недель назад меня ночью позвали к больному. Возвращаясь под утро, я нашел вас на Старом мосту, лежащим в луже крови, с ужасной раной в боку.

— Две недели? — простонал Гонсерек. — Пан Езус!

— Радуйтесь, что остались живы, — улыбнулся Чарновский. — Я сначала решил, что вижу труп. Но, опустившись на колени, уловил слабое дыхание и услышал биение сердца. Потом нашел телегу и привез вас к себе.

— Телегу? — живо заинтересовался пан Марцин. — Где вы ее нашли?

— В деревне, — недоуменно поднял брови лекарь. — Где же еще?

— А… Ну конечно. И больше там никого не было?

— Где, на мосту? Никого. Правда, на дороге я увидел убитых. Наверное, на вас напали разбойники?

— Не помню. — Гонсерек изобразил на лице мучительные раздумья. — Может быть. Ничего не помню. А отчего вы не повезли меня в мой дом?

— Нельзя было терять времени, — терпеливо объяснил Казимир. — Вы могли умереть от потери крови.

Марцин закусил кончик длинного уса. Похоже, лекарь не лжет. Неужели ему ничего не известно? Хотя о дуэли ему мог рассказать сам лайдак, — они в приятельских отношениях. Но не это главное! Видел ли он схватку Войтика с тремя неизвестными?

— У меня был поединок, — медленно сказал Гонсерек. — С паном Войтиком.

Скрыть это все равно не удастся, поэтому он решил действовать по старой итальянской пословице: всегда говори правду, но не каждому и не всю.

— Вот как? — удивился Чарновский.

— Да, — тяжело вздохнул раненый. — Я оступился, и пан Войтик ударил меня в бок саблей. Мы дрались с ним на мосту.

— Почему же он не оказал вам помощь?

— Наверное, счел убитым. Ведь вы тоже поначалу так решили. А никаких разбойников я не видел.

— Странно, — протянул Казимир.

— Что странно? — забеспокоился Марцин. — О чем вы?

— Да так. В последние дни я несколько раз видел пана Войтика, но он ни словом не обмолвился о поединке.

— Неудивительно, — поджал бледные губы Гонсерек. — Его поступок недостоин шляхтича! Ему стыдно признать, что он ударил меня в тот момент, когда я не мог защищаться.

«Ловко все вывернул наизнанку, — подумал Чарновский. — Если бы я не был свидетелем дуэли, то непременно ему поверил».

Он встал и начал готовиться к перевязке. Пан Марцин некоторое время лежал молча, потом неожиданно заявил:

— Я хочу, чтобы меня перевезли домой.

— Скажите лучше, что хотите умереть, — бросил лекарь.

— Не пугайте, — усмехнулся. Гонсерек. — Я достаточно окреп.

— Вы так полагаете? — обернулся Казимир. — Мой слуга не зря сидит у вашей постели каждую ночь. И я не сплю между вторыми и третьими петухами, когда смерть собирает самую обильную жатву. Не боитесь, что начнется лихорадка? Тогда вам больше не подняться.

— Сколько же мне еще лежать?

— Не меньше месяца.

— Пан Езус! Вы с ума сошли! Все мои дела пойдут прахом.

— Жизнь важнее, — веско сказал лекарь. — Вот палочка, возьмите ее в зубы. Будете ее кусать при болях, и сразу станет легче.

В комнату вошел Матей с кувшином теплой воды и полосами чистого полотна. Когда начали отмачивать повязку на ране, пан Гонсерек потерял сознание. К вечеру у него появился озноб, но утром он опять почувствовал себя лучше, хотя очень ослаб.

Несколько дней он не заводил разговора о переезде домой и старательно выполнял рекомендации лекаря. Но Казимир видел, что какая-то мысль неотступно преследовала пана Марцина, не давая ему покоя. Временами он ловил на себе испытующий взгляд больного, словно тот оценивал своего врача, решая, можно ли ему довериться. Чарновский набрался терпения и не торопил события.

— Пан Казимир, — в одно прекрасное утро спросил Гонсерек, — мне кажется, вы скрываете от всех, где я нахожусь.

— Помилуйте, разве можно что-нибудь скрыть в нашем городе?

— Тогда почему меня никто не навещает? Неужели всем безразлично, жив я или нет?

— Вы не правы, пан Марцин, — мягко укорил его лекарь. — Просто я никого не допускаю к вам, а приходили многие, даже пан Войтик.

— Его я хотел бы видеть в могиле. Но отчего вы не пускаете ко мне остальных?

— Нужен покой, — начал увещевать Чарновский. — Как только я отправлю вас домой, принимайте кого хотите. Если нужно передать записочку прелестной пани, Матей отнесет. Ему вполне можно доверять. А я тем более не раскрою рта, даже на исповеди.

— О, берегитесь попасть в руки попов! — шутливо погрозил ему пальцем Гонсерек. — Во многих странах просвещенной Европы таких, как вы, еще жгут на кострах!

— Надеюсь, мне это не грозит, — вполне серьезно ответил Казимир.

На следующий день пан Марцин попросил дать ему перо и бумагу. Он написал коротенькое послание, запечатал его своим перстнем и потребовал передать в собственные руки настоятеля костела Петра и Павла.

Фрол подержал письмо над паром и ловко вскрыл. Но в нем не оказалось ничего интересного: раненый сообщал, что начинает поправляться, и просил молиться за его здоровье. Тайнописью он пользоваться не мог, поскольку не имел для этого никаких средств. Оставалось одно: письмо имело некий скрытый смысл, непонятный непосвященным. Оно было вновь запечатано и передано ксендзу. Выполнив поручение, слуга немедленно принес ответное послание. Его тоже вскрыли и нашли в нем пожелания скорейшего выздоровления.

Пан Гонсерек обрадовался записке ксендза и с этого дня начал гонять Матея-Фрола по разным адресам. Марцин писал знакомым дамам и шляхтичам, ксендзам и придворным, портным и оружейникам, шорникам и лошадиным барышникам. Целовал ручки очаровательных паненок, спрашивал о видах на урожай и новостях, просил молиться за его здоровье и интересовался делами при дворе, заказывал сукно на новый жупан и приказывал поскорее починить замки у пистолетов, покупал новое седло и продавал старую кобылу.

Читая его письма, Казимир хмурил брови — все это муть, не заслуживающая внимания. Надо видеть, как внимательно осматривал каждое полученное письмо пан Марцин, проверяя, вскрывали его или нет. Конечно, Фрол очень осторожен и, надо надеяться, раненый ничего не заметил. Но пока Гонсерек пишет, отвлекая внимание, чтобы, когда придет время отправить действительно важное письмо, оно без задержек дошло до адресата. В конце концов, тем, кто может интересоваться содержанием его посланий, надоест читать пустые придворные сплетни и банальные любезности.

И время пришло. Важное письмо было написано. Гонсерек скромно засунул это письмо, адресованное некоему Лаговскому, проживавшему в предместье на другой стороне реки, в середину целой пачки корреспонденции. Чарновский вскрыл письмо и равнодушно пробежал глазами первые строки: пан Марцин передавал приветы многочисленной родне приятеля. Потом шли пространные рассуждения о достоинствах и недостатках лошадей их общего знакомого, и вдруг промелькнуло знакомое имя — отец Паоло! Пан Марцин искренне сожалел, что не может лично встретиться с его посланцем, и просил сделать это Лаговского, обещая все объяснить при личной встрече, когда тот посетит его в доме лекаря Чарновского. Далее он умолял приятеля не затягивать с визитом.

Казимир позвал Окулова и дал ему прочесть письмо. Фрол предположил:

— Он ждет гонца.

— Скорее всего, — согласился лекарь. — Отнеси письмо Лаговскому. Пусть придет навестить пана Марцина.

— А мы послушаем, о чем они будут шептаться?

— Само собой. Но можно ничего не услышать. А нам надо знать, где он должен встретить посланца отца Паоло. Если мы оставим шпионов-иезуитов без связи, вот тогда они задергаются…

* * *

Ивко прыгнул на повозку, хлестнул кнутом лошадь и схватил пожилого татарина за горло:

— Гони!..

Бритоголовый уже перелезал через стену. Надо поторапливаться, если не хочешь опять очутиться в пыточной.

Возница вцепился в беглеца и опрокинулся на спину. Лошадь рванула, и они оба повалились на дно повозки. Ивко быстро высвободился, встал на четвереньки и поймал болтавшиеся вожжи:

— Пошла!

Он раскрутил над головой кнут и ожег круп лошади ударом. Оглянувшись, увидел бежавшего за повозкой палача: упрямо наклонив голову, тот ритмично работал согнутыми в локтях мускулистыми руками, явно намереваясь догнать повозку и ухватиться за нее сзади.

— Пошла, пошла! Ги-и-их!

Застучали копыта, коротко свистнул в ушах ветер. Бритоголовый начал заметно отставать, но не сдавался. Татарин, лежавший на дне повозки, завозился и поднял голову. Неожиданно он завопил:

— Сворачивай! Налево сворачивай! Прямо не проедем!

Серб уже и сам увидел наваленные посреди улицы бревна, кучи песка и сложенные штабелем кирпичи. Наверное, кто-то из богатеев решил строиться: простому человеку не по карману возводить себе кирпичный дом. Натянув вожжи, Ивко заставил кобылу повернуть. Повозка влетела в узкий переулок, с двух сторон зажатый глухими стенами глинобитных домов. Пока сворачивали, бритоголовый успел немного сократить расстояние и опять бежал в опасной близости от повозки. Судя по комплекции, он обладал огромной физической силой, и — кто знает? — возможно, мог запросто остановить повозку, запряженную лошадью, крепко ухватившись за колесо. Конечно, лучше всего выпрячь кобылу и вскочить на нее. Но пока будешь возиться с упряжью, палач окажется тут как тут. Второй раз не повезет, а из железных объятий здоровенного, как бык, бритоголового уже не вырваться. Он сделает все, чтобы схватить беглеца, иначе ему придется держать ответ перед Азис-мурзой.

— Есть нож? — Серб обернулся к притихшему татарину.

— Нет, нет! — испуганно замотал тот головой.

Наверно, решил, что страшный окровавленный человек хочет его зарезать. Кому он нужен! Ивко хотел перерезать постромки, но раз ножа нет…

— Пошла, пошла! — погонял он лошадь.

Неожиданно переулок кончился, и повозка, подпрыгивая на кочках, проскочила через большой пустырь, заросший жесткими кустиками выгоревшей под солнцем травы. Слева тянулась широкая канава, а справа раскинулся большой сад.

— В саду есть дорога. Она выводит из города, — прокричал сзади татарин.

Можно ли ему верить? Но иного выхода все равно нет — Ивко погнал повозку вдоль сада, боясь пропустить поворот.

— Если обманул — убью! — пригрозил он татарину.

— Правда, есть дорога!

Словно нехотя, деревья расступились, и серб свернул на узкую дорожку, похожую на зеленый тоннель: наверху кроны сходились, образуя ажурный свод ветвей.

— Пошла! Пошла!

Как там бритоголовый? Совсем отстал, или его просто не видно за деревьями? Нет, отстал! Глухо стуча колесами по мягкой земле, повозка катилась вдоль сада. Прыгая с ветки на ветку, перекликались на разные голоса птицы, откуда-то издалека доносилась заунывная песня. Ноздри щекотал запах пыли и тонкий аромат яблок.

Татарин схватился за борта повозки и сел. Серб покосился на него и молча показал кулак, приказывая вести себя тихо. Сейчас Ивко, наконец, разглядел неожиданного попутчика. Седая бородка обрамляла его испещренное морщинами лицо с живыми черными глазами. Обритая голова прикрыта облезлой заячьей шапкой. На тощие плечи накинут выгоревший полосатый халат, под которым виднелась застиранная розовая рубаха.

— Там, — татарин показал на просвет между деревьями, — там поворот к реке. За ней лес, а дальше — горы.

Ивко послушно повернул. Город остался позади, вокруг ни души, но это обманчивая тишина. Сейчас в погоню кинутся стражники на горячих конях, а среди них есть отменные следопыты. Верховым ничего не стоит догнать повозку, запряженную старой лошадью, уже успевшей перейти с галопа на тряскую рысцу.

— Я покажу, где брод, — продолжал татарин.

— Зачем ты помогаешь мне? — испытующе посмотрел на него серб.

— Долго объяснять, — отмахнулся старик.

— Смотри, не помилуют, — напомнил беглец. — Ты окажешься там, откуда я вырвался.

— Если ты свяжешь меня, как-нибудь выкручусь. — Он показал сербу моток крепкой толстой веревки.

Сад кончился. За цветущим лугом бежала по камням быстрая речушка. Когда повозка подкатила к ней, татарин показал, где лучше перебраться на другой берег, и подставил руки, чтобы серб связал его.

— Ты знаешь этот лес?

— Да, — спутывая ему руки, ответил Ивко.

— На третий день вечером я приду на полянку, где шалаш. Знаешь?

— Не приходи, я уже далеко успею уйти.

— Не уйдешь, — засмеялся татарин. — Тебе переждать надо, пока стражникам надоест искать. Я принесу поесть. Меня зовут Наиль.

Подергав узлы на веревке, Ивко, не простившись, ушел. Перебрался по камням через бурный поток и нырнул в чащу леса. Подгоняемый страхом вновь очутиться в руках палачей, он неутомимо шагал, петляя между деревьев, обходя овраги и бурелом. Наткнувшись на тихий лесной ручеек, умылся, промыл раны и долго полоскал рот, прежде чем вволю напился чистой прохладной воды. Внутри еще не исчезла жгучая боль от проклятого напитка шайтана, болели запястья, кровоточили ссадины на ребрах, измученное тело требовало отдыха, но он отправился дальше.

У него не было огнива, хлеба и оружия, но зато он добыл свободу! И теперь надо придумать, как ее сохранить и как сообщить друзьям о том, что он услышал через дымоход. Пожалуй, связаться со своими сложнее всего. В дом грека вернуться нельзя. Между Крымом и Русью лежит Дикое поле — одному, да еще пешему, его не перейти. Между Крымом и Константинополем, куда уплыл Спиридон, широко раскинулось море. Даже если переплывешь его, чудом пробравшись на корабль, то как отыскать своих в огромном городе?

Хорошо, предположим, он приплывет в Константинополь и разыщет там Спиридона. Но не принесет ли этим ему и его соратникам неминуемую смерть? Азис-мурза хитер, даром что молод, у него шпионы в каждом портовом городе, в каждой гавани, на каждой пристани. Он прикажет им не задерживать беглеца, а выследить, куда тот направился. И тогда Ивко сам захлопнет западню! Значит, надо добираться в Азов. Конечно, до него не один день скакать верхом или плыть на лодке, но если незамеченным проникнуть в Чуфут-Кале и украсть там какое-нибудь суденышко, появится надежда на успех.

Собрав лечебной травы, Ивко спустился в овражек, где был маленький студеный ключ. Еще раз промыл раны, сполоснул траву и стал ее старательно жевать, пока рот не наполнила горьковатая кашица. Он сплюнул ее на ладонь и залепил ею все ссадины, а сверху наложил повязки, разорвав остатки рубахи. Теперь пора подумать о ночлеге: солнце клонилось к закату, в лесу становилось сумрачно и прохладно. Наступал час зверя. Если не хочешь столкнуться со стадом кабанов или волчьим выводком, ищи убежище.

Ивко выбрался из овражка и застыл, настороженно прислушиваясь и принюхиваясь: не доносит ли откуда звук приближающейся погони или запахи дыма? На его счастье, лес жил своей обычной жизнью. Шумели под ветром кроны деревьев, перескакивали с ветки на ветку занятые своими делами птицы, шуршали в траве мыши, относя в норки зернышки.

Выбрав высокое дерево, серб начал взбираться на него. Снизу он заметил, что наверху ствол раздваивается, и решил устроиться в развилке на ночлег. Цеплявшиеся за ветви руки пронизывала мучительная боль, ноги отказывались сгибаться, но Ивко упрямо карабкался все выше и выше. Наконец он достиг развилки стволов и уселся. Тело сотрясала дрожь, повязки сползли, ссадины снова начали кровоточить, ободранные об кору ладони саднило. Кое-как поправив повязки, Ивко взял кнут и привязал им себя к стволу, чтобы не свалиться во сне. Бог даст дотянуть до утра, а там станет видно, что дальше делать. С этими мыслями он и уснул, разом провалившись в тяжелое забытье, приносившее отдохновение телу, но не душе…

Утром его разбудил луч солнца. Пробравшись сквозь густую листву, он упал на лицо и начал ласково пригревать лоб, щеки, нос, словно положил на них мягкую невесомую теплую ладошку. Открыв глаза, Ивко встрепенулся. И тут же застонал от боли. Тело во сне затекло и не хотело повиноваться. Вывернутые палачами суставы припухли, в животе урчало от голода, а во рту все еще ощущался горько-соленый привкус рапы. Сплюнув тягучую солоноватую слюну, серб протер глаза и осмотрелся. Вокруг все тот же безлюдный лес, удивительно тихий в этот ранний час. Под деревом мирно бродила со своим выводком серенькая куропатка, немедленно юркнувшая в траву при первом же шорохе. Прилетела сорока, уселась на ветку куста, склонила головку, кося черной бусинкой глаза, но не затрещала. Значит, не заметила спрятавшегося в густой листве человека.

Ивко поглядел наверх. Пожалуй, если постараться, можно взобраться по левому стволу еще на несколько саженей. Там есть крепкие ветки, способные выдержать его тяжесть. Не откладывая, он развязал кнут и полез. Обняв ствол, встал на толстую ветвь ногами и увидел далеко за лесом верхушки городских башен и минаретов. Правее начинались предгорья с зелеными лугами и мрачными скалами, поднимавшимися к небу черно-красными громадами. Слева тянулся непроходимый лес, а сзади, клином вдаваясь в чащу, неровной серой полосой лежали каменные осыпи старых каменоломен.

Спустившись на землю, Ивко немного отдохнул, лежа в траве и бездумно глядя в небо. Потом встал и медленно пошел по направлению к каменоломням. Чтобы отвлечься от навязчивого чувства голода, он принялся размышлять: что могло заставить старого Наиля помочь ему бежать? Татарин рисковал головой, но, тем не менее, указал самый короткий путь к лесу. Наверное, он раньше работал в том саду и потому знает в нем все дорожки.

Интересно, схватили стражники Наиля или поверили, что старик не мог оказать сопротивления беглецу? Придет Наиль завтра вечером на ту поляну, где шалаш, или его обещания окажутся пустыми словами? Тысяча вопросов, и ни на один из них нет четкого ответа. И не оставляли сомнения в искренности татарина: зачем ему помогать гяуру, бежавшему из ханской тюрьмы? Не было ли все специально подстроено коварным Азис-мурзой? В его хитроумной голове вполне мог родиться замысел дать узнику возможность бежать, помочь ему скрыться и потом вести его, как на веревке, пока тот сам не притащит к сообщникам.

Нет, слишком опасная игра для осторожного Азиса. Беглец мог бесследно исчезнуть, а мурза очень не любил выпускать из своих рук попавшую в них жертву. Он готов изощренно пытать ее, добиваясь признаний, но ни за что не отпустить! Из его застенков только один выход — в могилу.

Интересно, что сейчас поделывают стражники — окружили лес кольцом засад и ждут или уже отказались от бесплодных поисков? Зачем мурзе держать своих людей в бездеятельности: беглец все равно рано или поздно выйдет к жилью, а любой татарин обязан донести на него или схватить. Куда ты денешься на земле орды, со всех сторон окруженной морем и запечатанной Перекопом?

Собрав горсть незрелых ягод, Ивко набил ими рот, но тут же выплюнул. Скулы свело от кислой горечи. А голод давал себя знать все сильнее. Подобрав толстый сук, он начал раздвигать траву под кустами, надеясь отыскать птичье гнездо с яйцами, но вскоре решил попусту не тратить время и силы. Опираясь на сук, как на посох, он пошел дальше, чутко прислушиваясь к каждому шороху: неожиданная встреча с людьми не сулила ему ничего доброго.

Прежде чем выйти к каменной осыпи, серб долго стоял, прижавшись к стволу толстого дуба, и внимательно осматривал старую каменоломню. Высоко в небе неподвижно парил коршун, поймав крыльями поднимавшуюся от земли струю теплого воздуха. Раскаленные солнцем камни казались белесыми. Кое-где на них грелись пестрые ящерицы.

Решившись, Ивко выбрался из кустов и направился к тянувшейся по краю каменоломни лощине. Спустившись в нее, отыскал два больших валуна, между которыми рос куст шиповника. Обдирая пальцы, выгреб из щели между валунами мелкий щебень и сор, потом начал рыть землю сучком, пригоршнями вынимая ее из ямки. Вскоре палка наткнулась на что-то твердое. Отбросив ее, беглец руками разгреб землю и увидел обитую железом крышку небольшого сундука.

Радостно засмеявшись, Ивко поднял крышку и нетерпеливо откинул лежавший сверху кусок промасленной кожи. Бережно вынул тяжелый сверток в просмоленной холстине, зубами перегрыз стягивающую его веревку и извлек два пистолета, медную пороховницу и мешочек с нарубленным свинцом. Слава предусмотрительному Спиридону! Опасаясь, как бы не случилось непредвиденное, он заранее устроил в нескольких местах тайники с оружием и одеждой. Сейчас один из таких тайников может спасти жизнь его соратнику.

Следом за пистолетами серб вытащил из сундука кинжал и кошелек с деньгами. Их не так много, но хватит, чтобы купить коня и провизии. Вот только как купить и у кого, чтобы опять не оказаться в подвале Азис-мурзы? Потом достал новую рубаху. Хоть она и припахивает землей и сыростью, все лучше, чем ходить полуголым. Оставшуюся одежду и оружие Ивко решил не трогать — пусть лежит, вдруг еще выручит попавшего в беду товарища.

Да, а где огниво? Как он мог забыть о нем! Без огня в дремучем лесу и холодно и голодно. Ага, вот оно. Ну-ка, проверим, не отсырел ли порох? Серб насыпал несколько крупинок из пороховницы на камень и чиркнул кресалом по кремню. Порох вспыхнул с шипящим хлопком. Прекрасно! Прикрыв оставшиеся вещи промасленной кожей, беглец захлопнул сундук и завалил его землей, а сверху накидал щебень. Тайник должен сохраниться в неприкосновенности. Мало ли когда и кому вновь понадобится прийти к заветному месту.

Переодевшись, он вооружился и снова вернулся в лес. Устроив засаду за кучей валежника, подстрелил зайца, подхватил добычу и поспешил убраться подальше, пока никому не пришло в голову выяснить, кто стрелял в лесу. Ободрав тушку, он развел в овражке небольшой костер и, едва дождавшись, пока мясо подрумянилось на углях, жадно впился в него зубами, отрывая большие куски. Ничего, что без соли и хлеба: он был так голоден, что мог проглотить ящерицу или сороку вместе с перьями. Вскоре от зайчишки осталась только кучка обглоданных добела косточек…

* * *

Наиль не обманул. Он пришел на поляну, когда на лес уже начали опускаться сумерки. Держа в руках узелок, старик несколько раз прошелся, всматриваясь в кусты, потом сел у шалаша. Ивко наблюдал за ним, взобравшись на дерево. Похоже, татарин пришел один. Но зря рисковать не хотелось, и серб сидел на ветке до тех пор, пока Наиль не собрался уходить. Спрыгнув на землю, Ивко внезапно появился перед ним, и старик испуганно отшатнулся:

— Кто это?

— Пошли! — Беглец увлек татарина в заросли.

— Я тебя сначала не узнал. — Немного успокоившись, Наиль осторожно коснулся кончиками пальцев рукояти пистолета, торчавшего за поясом Ивко. — Ты разбойник?

— Нет, — засмеялся серб.

— А кто? — простодушно удивился старик. — Ты не татарин и не урус. Может, ты беглый раб? Не бойся, я не выдам.

— Нет. — Ивко сел на ствол упавшего дерева и усадил рядом Наиля. — Моя родина очень далеко, за морями.

Старик помолчал, размышляя над услышанным, потом робко спросил:

— А за что тебя посадили в тюрьму?

— У тебя есть соседи? — усмехнулся серб.

— А как же? — удивился Наиль. — Али-башмачник и садовник Гафа. Но я им не говорил, что пойду сюда.

— Я верю, верю, — успокоил его Ивко. — Ты враждуешь с соседями?

— Зачем? — Старик пожал плечами. — Что нам делить? У каждого своя лачуга и кусок земли. Мы живем дружно.

— Вот и я хочу, чтобы все жили дружно, — развязывая его узелок, объяснил серб. — У каждого свой дом и своя земля. Никому не нравится, когда приходят незваные гости с огнем и мечом, а хан Гирей постоянно нападает на соседей.

В узелке оказалось несколько ячменных лепешек, кусок овечьего сыра и четыре крупных яблока. Изголодавшийся беглец с удовольствием принялся за хлеб и сыр.

— Понимаю, — задумчиво протянул Наиль. — Гирей хочет, чтобы его красное знамя с вышитыми на нем золотыми нитками яблоком и изречениями из Корана, реяло над множеством побежденных стран. Мой несчастный сын уже заплатил за это своей головой.

— Он погиб? — перестал жевать серб. — Хан как-нибудь отблагодарил тебя за то, что ты отдал ему сына?

— Хан? — горько усмехнулся старик. — Да, он меня отблагодарил. Моя жена умерла от горя, а мубаширы [12] насчитали мне огромную недоимку в уплате податей. А чем платить, если у меня на руках остались невестка и маленькая внучка? Тогда сеймены [13] забрали мою красавицу невестку и продали в гарем какого-то богатого турка. Не знаю, что будет с крошкой Юлдуз, когда Аллах призовет меня к себе… Такова ханская благодарность.

Он замолчал и уставился невидящим взглядом на торчавший из земли пень, сплошь усеянный маленькими желтыми ядовитыми грибами. Солнце уже село, и темнота сгущалась с каждой минутой, словно наползая на опушку из чащи леса.

Серб положил руку на высохшее плечо старика:

— Вот за то, что я не хотел, чтобы гибли татары и урусы, греки и болгары, Азис-мурза посадил меня в застенок

— Бедному и простому человеку везде плохо, — нарочито закашлялся Наиль и украдкой вытер выступившие на глазах слезы.

Ивко понял: старый татарин стесняется своей слабости, и отвернулся, щадя его самолюбие. Разломив яблоко, он сунул половинку в руку старика. Тот взял, но не стал есть. Все так же глядя на пень, он глухо продолжил:

— Нет денег — ничего нет. Вся власть в руках хана, нурадин и калга [14] его родня, мурзы кормятся войной и смотрят в рот Гирею, муллы изолгались, толкуя Коран в угоду богатым… А зачем мне война с урусами, если она отняла у меня все: любимую жену, единственного сына, дорогую невестку? Что получил я взамен? Рабов, сундуки с золотом, табуны коней? Или, может быть, прекрасный дом, сад, отары овец? Нет, я нищий и даже более несчастен, чем раньше.

— Поэтому ты помог мне?

— Враг хана — мой друг, — зло засмеялся старик — Да ты кушай, кушай. Ночью в лесу холодно, надо быть сытым, чтобы не мерзнуть.

— Стражники тебе поверили? — спросил серб и бережно завернул в платок остатки еды.

Наиль молча расстегнул халат, задрал рубаху и повернулся к нему спиной: даже в сумерках были заметны темные полосы на смуглой дряблой коже — следы ударов плетью.

— Очень злились, что не смогли тебя поймать, — сказал татарин, приводя одежду в порядок. — Будь осторожен, они до сих пор рыскают!

— Ты можешь купить мне коня?

— Коня? — озадаченно переспросил Наиль. — Извини, но у меня нет таких денег. Даже старая кобыла, которая нас везла, и та не моя.

Серб достал кошелек и высыпая на ладонь горсть монет. Слегка подбросил их, зазвенев серебром.

— Деньги есть.

— А как я объясню, откуда у меня вдруг появились деньги на коня? Сказать Азис-мурзе, что я нашел клад? — Старик сдвинул шапку на лоб и поскреб ногтями в затылке. — Тогда меня будут пороть за то, что я не отдал найденное в ханскую казну. Ты ускачешь, а меня спросят, куда подевался купленный мною конь. Если я попаду в руки палачей, что будет с моей внучкой, крошкой Юлдуз?

— Ты думал о ней, когда я прыгнул в твою повозку?

— Некогда было, — отмахнулся татарин. — А теперь мне страшно. Лучше уходи куда-нибудь подальше, где тебя никто не знает.

— Далеко ли уйдешь без коня? — вздохнул серб. — Ведь ты не сможешь долго носить мне лепешки, тебя выследят. И тогда придет конец нам обоим. Конечно, ты и так очень помог мне и в полном праве сказать: все, хватит, теперь у каждого своя дорога. Но мне кажется, ты так не поступишь.

— Не знаю, — буркнул Наиль. Подняв прутик, он поворошил им в траве, словно отыскивая что-то.

В лесу стало совсем темно, и собеседники почти не различали лиц друг друга. Серб терпеливо ждал, что решит старик: от этого зависело очень многое. Одно, когда ты можешь рассчитывать хоть на какую-то помощь. И совсем другое, если полагаешься только на себя.

Не стоит обижаться, услышав твердое «нет». Татарин и так много раз рисковал головой, и нельзя понуждать или уговаривать, чтобы он подставил голову снова. Азис-мурзе достаточно лишь намека, что Наиль знает, где скрывается серб. Старика немедленно схватят, и начальник ханской стражи поставит его перед выбором: жизнь крошки Юлдуз или голова беглеца.

— А если я найду тебе лодку? — прервал затянувшееся молчание татарин. — Мой племянник — рыбак.

— До моря еще нужно добраться. И можно ли доверять твоему племяннику?

— Можно, — уверенно ответил Наиль. — За одну ночь под парусом уйдешь далеко. Потом сойдешь на берег, купишь коня и поскачешь куда хочешь.

Ивко задумался. Старик прав: при попутном ветре за ночь можно пройти большое расстояние, но согласится ли племянник Наиля плыть к Азову? Побоится! Да и как ему потом объяснить стражникам свое долгое отсутствие, если они начнут допытываться, где он пропадал столько времени? Покупать для беглеца коня старику опасно. Значит, единственная возможность — доплыть с племянником Наиля до Гнилых вод у Перекопа, потом добывать лошадь и подаваться к Азову через Дикое поле. Отправляться одному в такой дальний и нелегкий путь почти безумие, но в его положении выбирать не приходится. Он должен сообщить Паршину, что на Спиридона больше рассчитывать нельзя, и донести горькую весть об измене.

— Где меня подберет лодка? — спросил серб.

— У двуглавой горы. Там есть удобная маленькая бухта. Но добираться туда тебе придется самому.

— Хорошо. Как я узнаю, что все готово?

— Утром я поговорю с племянником. Перед заходом солнца приходи к шалашу. Если к жердям будет привязана тряпка, то в полночь тебя ждут в бухте.

— А если тряпки не будет?

— Тогда ты поймешь, что старый Наиль осел и не умеет разбираться в людях. Все, мне пора.

Поднявшись, татарин легко коснулся руки Ивко и скрылся в темноте. Чуть слышно прошуршала под его ногами трава на краю поляны, и серб остался один.

Весь следующий день он провел в чаще. Съел остатки принесенных Наилем лепешек, напился воды из родничка и долго лежал в высокой траве, дожидаясь вечера. Как только тени деревьев удлинились, а между кустов начал разливаться прохладный сумрак, Ивко отправился к поляне. Его снедало нетерпение: хотелось поскорее увидеть, есть ли на шалаше заветный условный знак.

Выйдя на опушку, он спрятался в кустах и впился взглядом в покосившийся шалаш, но заходящее солнце слепило, и раздосадованный серб перебрался на другое место. Раздвинул ветви и снова выглянул. Из его груди вырвался вздох облегчения — на жердях болталась выцветшая синяя тряпка. Старик не подвел!

Решив не ждать, пока полностью стемнеет, Ивко сразу же отправился к морю: предстояло пройти немалое расстояние, и зря терять время не следовало. Сегодня судьба была к нему благосклонна, и серб достиг побережья без происшествий. Спустившись к воде, он услышал, как кто-то негромко стучал камнем о камень. Наиль?

Подобрав пару обкатанных волнами голышей, Ивко тоже стукнул ими один о другой. Из расщелины в скале появился старик и позвал:

— Иди сюда!

Сделав несколько шагов, Ивко увидел наполовину вытащенную на берег лодку. Рядом с ней стоял исполинского роста человек. Вся его одежда состояла из коротких, едва доходивших до колен, широких штанов. Опершись на весло, он застыл как изваяние.

— Куда ты хочешь плыть? — спросил старик.

— К Перекопу.

— Якши! Три монеты, — гулким басом сказал исполин.

— У него большая семья, — вздохнул Наиль.

Ивко достал кошелек и отдал рыбаку пять монет. Тот молча взял их и засунул за щеку. Обернувшись к старику, серб ощупью нашел его ладонь и тоже вложил в нее пять монет.

— Зачем? — запротестовал тот, пытаясь вернуть деньги. — Не надо.

— Купишь подарок Юлдуз. — Ивко обнял его на прощание — Спасибо за все.

— Да хранит тебя Аллах! — Наиль на мгновение прижался щекой к плечу серба.

Ивко не успел и глазом моргнуть, как могучие руки подхватили его, подняли и бережно перенесли в лодку. Рыбак ухватился за ее нос и столкнул в пенистую воду. Усевшись на корме, он сильно отпихнулся от камней веслом и начал выгребать навстречу волнам. Вскоре берег растворился в кромешной тьме. Рыбак поставил мачту и распустил парус.

— Вода, хлеб. — Он показал на бочонок и сверток рядом с ним.

Видимо, исполин не отличался особой разговорчивостью. Серб улегся на свернутые сети и задремал.

Почти двое суток они плыли на север. Днем — под палящими лучами солнца, ночью — под широким черным пологом неба, усеянного яркими точками звезд. Когда ветер ослабевал, рыбак садился на весла и неутомимо гнал лодку вперед. За все время плавания он не сказал ни слова. Только утром третьего дня показал мускулистой рукой на прибрежные заросли камыша и прогудел:

— Тебе туда.

С треском ломая сухие стебли, нос лодки врезался в плавни. Перевалившись через борт, Ивко по пояс в воде пошел к берегу.

— Стой! — неожиданно окликнул его рыбак.

Серб обернулся. Татарин протянул ему остатки хлеба.

— Возьми.

— А как же ты? — удивился Ивко.

— В море рыба, — лаконично ответил исполин. Вспенивая мутную воду мощными гребками, он быстро вывел лодку из зарослей и направил в открытое море. И вот она уже превратилась в маленькую точку, трудноразличимую среди искрящихся в солнечном свете волн.

Выбравшись на берег, серб вылил из сапог воду и просушил одежду. Всухомятку пожевал хлеба, оделся и пошел, держа направление на северо-восток. Вокруг расстилалась безлюдная степь. Солнце поднималось все выше и начинало припекать. Мучительно хотелось напиться чистой холодной воды и завалиться в тенечке, пусть даже на голой земле, лишь бы только не мерить шагами прокаленную, пахнущую пылью равнину.

Где его высадил рыбак? Ясно, что недалеко от Перекопа, но где он, Перекоп, — уже за спиной или еще впереди? И поблизости никаких признаков жилья, а там, где нет жилья, не найдешь ни воды, ни коня. Но без коня никогда не добраться до Азова — пешком степь не перейти, замучит жажда и спалит солнце.

Заметив на горизонте тоненькую струйку дыма, Ивко сначала не поверил глазам: уж не наваждение ли? Бывает, что от бесконечного пекла начинает мутиться в голове и чудится всякое — то стаи птиц, то зеленые дубравы. Он зажмурился и отвернулся, а потом вновь посмотрел туда, где заметил струйку дыма. Она не исчезла! Значит, там люди, вода и, конечно, лошади! Серб побежал, но вскоре перешел на шаг и, наконец, остановился; куда он торопится? Летит, как неразумный мотылек на огонь, не подумав, что разжечь его в степи могут только ордынцы. Нет, нужно быть осторожным. Зорко осматриваясь, он начал забирать левее, чтобы выйти к костру с наветренной стороны: если у татар есть собаки, они не сразу учуют запах чужого человека и не успеют поднять лай. Хорошо, если это костер одинокого табунщика. Впрочем, не стоит загадывать.

Когда ветер донес до него запах дыма, Ивко лег на землю и пополз, прячась в траве. Вскоре он услышал голоса и сердитое ворчание собаки. Приподнявшись, увидел сидящих у костра трех татар. Чуть поодаль, навострив уши, беспокойно вертел головой лохматый пес, стараясь уловить, откуда исходит настороживший его запах чужака.

Над огнем булькало в казане какое-то варево. Один татарин — малорослый, с плоским, как у каменной бабы, лицом — помешивал деревянной ложкой в казане. Двое других сидели к сербу спинами, небрежно бросив свои луки на траву. В стороне паслись заседланные лошади. Лошади!

— Заткнись! — прикрикнул на пса плосколицый. Пес обиженно притих, положил морду на вытянутые лапы, но тут же вновь поднял голову.

— Иди сюда, — поймал его за загривок другой татарин. И начал почесывать за ухом, ласково приговаривая: — Ты хороший, хороший…

— Только жрать здоров, — недовольно пробурчал плосколицый и широко разинул рот от изумления, увидев поднявшегося из травы человека с пистолетами в руках.

Кобель вырвался из рук державшего его татарина и кинулся на незнакомца. Грохнул выстрел. Собака ткнулась мордой в землю, пятная траву кровью, хлеставшей из пробитой головы.

— Ни с места! — приказал серб и направил на обернувшихся татар второй пистолет. — Кто шевельнется, получит пулю!

Сидевшие у костра замерли. Никому из них не хотелось разделить участь сторожевого пса.

— Ты! — Ивко показал стволом на плосколицего. — Брось сюда оружие! Живей!

Тот медленно обошел костер, поднял лежавшие в траве луки и кинул их к ногам серба.

— Что еще у вас есть? Сабли, ножи?

С глухим стуком рядом с луками упали три длинных ножа в простых ножнах из толстой кожи.

— Кто вы? Сидеть! — прикрикнул Ивко на привставшего, было, татарина.

— Табун пасем, — хмуро ответил плосколицый.

— Где Перекоп?

— Там. — Татарин показал за спину серба. — День пути. Что ты хочешь?

Его вопрос остался без ответа. Ивко прикидывал, как завладеть лошадьми. Табунщики уже несколько оправились от неожиданности и прекрасно понимали, что у него всего один заряженный пистолет: пуля может просвистеть мимо, а за лошадей придется отвечать перед их хозяином.

Рыбак молодец, высадил на берег даже ближе к Азову, чем Ивко рассчитывал. Но все равно впереди еще несколько дней пути по степи, и без коней никак не обойтись.

— Ложись лицом вниз! Все! — заорал серб.

Татары нехотя повиновались. Сунув разряженный пистолет за пояс, Ивко поднял луки и повесил себе на плечо. Потом взял колчан со стрелами и зажал его под мышкой. Бочком обойдя табунщиков, схватил за повод ближайшую оседланную лошадь и вскочил на нее.

— И-и-и-ху! — приподняв голову, крикнул один из татар, и конь тут же взвился на дыбы.

Серб едва удержался в седле. Вцепившись в гриву, он сильно ударил скакуна рукоятью пистолета между ушей и заставил повиноваться себе. Сорвал с плеча лук, сунул пистолет за пояс и выдернул из колчана стрелу.

Вовремя! Татары уже вскочили на ноги, а плосколицый схватил валявшийся в траве топор, не замеченный сербом. Стукнула спущенная тетива и плосколицый табунщик осел, хватаясь за ногу, насквозь прошитую стрелой. Двое других ткнулись носами в горячую золу. Ивко для острастки выпустил еще одну стрелу. Она со звоном отскочила от казана и упала рядом с костром. Татары испуганно вздрогнули, но не шевельнулись.

Держа лук наготове, серб поймал остальных лошадей и, крепко зажав в кулаке поводья, наметом погнал их в степь…

* * *

Теперь у него было три коня — один под ним и два заводных. Несколько часов подряд Ивко не останавливаясь мчал по степи, на ходу перескакивая с одной лошади на другую. Снимать седла с заводных лошадей он не стал, чтобы не терять драгоценное время. Скорее всего, татары пасли табун Джембойлукской орды, которую еще называют Перекопской, — она подчинялась крымскому хану и кочевала в степях, раскинувшихся у берегов Гнилых вод. Нет сомнений, что поднятые по тревоге табунщиками вооруженные всадники постараются догнать дерзкого пришельца, схватить его или убить. Поэтому Ивко тщательно запутывал следы, уходя все дальше и дальше от места встречи с табунщиками.

К седлу одной из лошадей был приторочен небольшой бурдюк с кобыльим молоком. Вытащив деревянную пробку, серб жадно припал к нему губами, утоляя жажду. Сразу стало легче, солнце, казалось, уже не так палило, а встречный ветер приятно охлаждал разгоряченное тело.

Вечером, когда раскаленный шар солнца начал медленно опускаться за горизонт, Ивко сделал короткий привал. Стреножив коней, он пустил их пастись, а сам доел остатки хлеба и запил скудную трапезу молоком из бурдюка. Вычистив пистолет, вновь зарядил его и прилег немного отдохнуть: предстояло всю ночь провести в седле. Он хорошо успел изучить привычки ордынцев, и был уверен, что они, подобно волчьей стае, упрямо пойдут по его следу.

Вскоре Ивко опять скакал по степи, освещенной выглянувшим из-за тучки месяцем, ласково прозванным донцами «казачьим солнышком». Отдохнувшие кони бежали резво, дробно стуча копытами по еще не успевшей остыть земле. Вокруг ни огонька — куда ни кинешь взгляд, только черная равнина. Постепенно окрепло ощущение, что он сумел оторваться от погони. Подняв лицо к бескрайнему звездному небу, серб радостно засмеялся: он дойдет, он непременно дойдет до Азова, увидит есаула Паршина! Еще день-другой пути — и покажутся мрачные башни бывшей турецкой крепости. Там он, наконец, сможет скинуть тяжкий груз, камнем лежащий на сердце…

На следующий вечер он неожиданно наткнулся на татар. Несколько конных степняков выскочили из неглубокой балки и бросились ему наперерез. Тонко свистнули выпущенные ордынцами стрелы, и одна из заводных лошадей рухнула на бок: между ребер у нее торчало оперение двух глубоко засевших стрел.

Принимать бой не имело смысла, татар не меньше десятка. Раздумывать над тем, откуда взялись они здесь, тоже не оставалось времени: кто знает, может, это как раз та погоня, от которой он скрылся неподалеку от Перекопа? Хлестнув лошадей, Ивко понесся навстречу надвигавшейся темноте. Сколько раз она уже спасала его? Может, и сейчас укроет от смертельной опасности — солнце почти село, а ночь опускается на степь быстро.

Началась бешеная скачка. С замиранием сердца серб ждал: вот-вот шальная стрела свалит его коня, и тогда — конец! Ноздри щекотал терпкий запах лошадиного пота, сухой пыли и цветущей полыни. Сзади захлопали ружейные выстрелы: расстояние увеличилось, и татары уже не могли достать его стрелой.

Взмыленные, напуганные стрельбой кони как птицы летели по темнеющему шляху, пластаясь над землей, словно хоронясь от быстрой пули. Багровая полоса вечерней зари над горизонтом угасала, подергивалась сизым пеплом — скоро темнота скроет беглеца, как в море. Казалось, куда скроешься в открытой степи, но вскоре серб повернул дымящихся коней в первую попавшуюся балку, где уже легли черные, как деготь, ночные тени. А позади не затихал стук копыт, тяжелый храп загнанных лошадей и визг разъяренных татар. Ничего, еще немного — и его уже не взять!

И тут ударило в спину, будто впилась ядовитым жалом огромная рассвирепевшая оса. Теряя сознание от боли, серб упал на шею коня и судорожно вцепился в гриву, полностью доверив ему себя…

* * *

Паршина разбудили на рассвете. Всю ночь он занимался делами и только под утро прилег отдохнуть, но тут караульные казаки принесли на попоне неизвестного раненого человека, прискакавшего из степи к воротам крепости. Сон как рукой сняло.

Раненого положили на лавку. Один из караульных объяснил Федору:

— Бредит по-татарски. Все тебя спрашивает. В спину его, навылет.

Паршин подошел. Лицо раненого было ему незнакомо. Длинные спутанные черные волосы, орлиный нос, впалые, до синевы бледные щеки, заросшие курчавой бородой. Губы спеклись в сухой горячий ком. По рубахе широко расползлось бурое пятно.

— Паршин! — Незнакомец открыл мутные глаза и обвел ими лица сгрудившихся у лавки казаков.

— Я Паршин, — наклонился к нему Федор. — Кто ты, откуда?

— Какому Богу?.. — едва слышно просипел раненый.

— А ну, геть все отсюда! — не оборачиваясь, приказал есаул. — Быстро!

Подталкивая друг друга, караульные заторопились к выходу, бросая через плечо любопытные взгляды. Закрыв за последним из них дверь, Паршин вернулся к раненому.

— Истинному, — склонившись к уху раненого, ответил он. И, нетерпеливо обрывая петли на кафтане, распахнул его, показал спрятанный на груди маленький золотой цветок с жемчужинкой. — Говори!

— Я Ивко, от Спиридона. Татары теперь знают, кто он. Предупреди Царьград, — с трудом ворочая языком, прошептал серб.

— Все сделаю, — Федор убрал упавшие на лоб раненого грязные пряди волос. — Не волнуйся!

Неожиданно серб приподнялся, схватил есаула за плечо и притянул к себе:

— Я слышал, Азис говорил с турком. Есть враг в Азове, и есть враг в Москве. Берегитесь!

Федор закаменел лицом, до боли стиснул зубы. Бережно уложив раненого, он едва смог выдавить из себя:

— Имя?! Назови имя!

— Не знаю. Обещай, что найдете их!

— Обещаю. Я отправлю гонца в Москву. Мы найдем их вместе.

— Нет, — бледно улыбнулся Ивко. — Мой путь закончен, но я все-таки дошел до тебя.

— Поднимешься, — попытался подбодрить есаул, но серб остановил его едва заметным движением руки:

— Не надо. Я ухожу… А все же жаль.

Глаза его уставились куда-то мимо Федора, словно он увидел нечто, чего никому не дано видеть до последнего часа на многострадальной и грешной земле. Недоговорив, Ивко судорожно вздохнул, будто пытался набрать в пробитую пулей грудь побольше воздуха перед отчаянным прыжком в неизвестность, и затих, странно вытянувшись и безжизненно уронив испачканную кровью руку.

Есаул перекрестился, закрыл умершему глаза и опустился перед лавкой на колени.

— Прости, брат! — Он прижался лбом к холодеющей руке серба. — Пусть душа твоя будет спокойна. Я не обещаю. Я клянусь перед Богом, что найду предателей! И смерть их будет лютой…

Глава 6

Заветный сундук Спиридон приказал поставить в своей маленькой каюте под кормовым настилом. Громоздкий, окованный железными полосами деревянный сундук занял почти все ее свободное пространство, так что пришлось вплотную придвинуть его к просмоленному борту, за которым глухо плескались волны.

Грек дал знак отчаливать. Пестро одетые матросы баграми отпихнулись от причала, разворачивая тяжело нагруженную фелюгу носом в открытое море. Подняли парус. Выбеленное солнцем и соленой водой полотнище надулось, хлопнуло, поймало попутный ветер, и глубоко осевшее суденышко, скрипя и покачиваясь, заскользило по волнам, разрезая их острым носом. Некоторое время купец стоял на корме, наблюдая за быстро скрывающимся во тьме берегом, потом спустился в каюту. Закрыв дверь, отпер сундук и помог выбраться из него слегка сомлевшему от духоты Куприяну.

— Мы уже в море, — сообщил грек и зажег висевший на низком подволоке фонарь. — Ветер хороший, дня за два добежим до Царьграда.

— Хорошо бы причалить утром, до полудня, — Куприян с хрустом потянулся всем телом и пожаловался: — Скукожился весь в твоем ларчике.

— Ничего, зато надежно. — Купец засмеялся и налил из кувшина в деревянную кружку темного вина. Подал ее Куприяну. — Выпей!

— Кислятина! — Казак опорожнил посудину и ладонью вытер усы.

— Молодое вино, — пожал плечами Спиридон. — Да, кислое, но помогает переносить качку. Твои вещи там. — Он показал на узел под ногами.

Куприян поднял узел, развязал и начал вытаскивать поношенную турецкую одежду. Скептически хмыкая и недовольно щурясь, он разглядывая пеструю залатанную рубаху, дырявые шаровары и стоптанные туфли из грубой кожи.

— Что? — Наблюдавший за ним грек вопросительно поднял брови.

— Чистая больно, — буркнул Куприян.

— Ты любишь запах чужого пота? — усмехнулся купец. — Грязь мы найдем, не беспокойся А когда взойдет солнце, в каюте будет жарко, как в бане День пропаришься взаперти, и все приобретет должный вид.

— Ладно, — нехотя согласился Куприян и попросил. — Поправь мне бороду.

При свете фонаря купец подстриг ему волосы на турецкий манер и помог намотать на голову чалму. Казак переоделся в тряпье и стал похож на портового амбала.

— Бичак вар? Нож есть? — хрипло спросил он.

Пораженный Спиридон даже отшатнулся: перед ним сидел пожилой бродяга-турок. Под нависшими бровями хитро и алчно поблескивали маленькие глазки, загорелое лицо заросло неаккуратной черно-седой бородой. В вырезе рубахи видна мускулистая грудь с розоватым рубцом давней раны под правой ключицей. Такой при ярком свете дня униженно поклонится сильному, но в темном закоулке воткнет ему нож между ребер, чтобы забрать кошелек.

Сколько таких оборванцев, готовых за мелкую монету целый день бегать по сходням с мешками на плечах, приходилось видеть греку на константинопольских причалах. Вечерами эта публика собиралась у разложенных на берегу залива костров или отправлялась в дешевые харчевни — спустить добытые за день деньги и устроить пьяную поножовщину.

Довольный произведенным эффектом, Куприян засмеялся, но тут же оборвал смех и опасливо покосился на дверь каюты. Наклонившись к купцу, он зашептал:

— Не забудь, выпустишь меня, когда фелюгу начнут разгружать. Оружие и вещи запри в сундук и забери с собой. Сам никуда не ходи, торгуй в лавке и веди себя как обычно. Я тебя найду. — Он заговорщически подмигнул, открыл сундук и забрался в него. Поднял руку, опустил крышку и глухо пробубнил: — Теперь спать.

Купец увидел, что между неплотно прикрытой крышкой и стенкой сундука торчит направленный в сторону двери ствол пистолета — и в море Куприян не изменял себе, не доверяя никому.

К торговым причалам Константинополя фелюга подошла ранним утром. Голубовато-зеленая гладь залива казалась застывшим стеклом, слегка замутненным мелкой рябью от набегавшего ветерка. Ловко лавируя между многочисленными сандалами и тумбазами [15], опытный кормчий отыскал свободное место у пристани, и вскоре на берег сбросили сходни.

Солнце еще только поднималось, но причалы уже кишели людьми. Сипло кричали водоносы, ругались и спорили грузчики, весело перекликались рыбаки, перекладывая ночной улов в большие корзины. Под ногами у взрослых сновали шустрые мальчишки, дразня бродячих собак. Где-то ревел голодный ишак, запряженный в арбу. Звонко стучал деревянный молоток конопатчика, чинившего вытащенную на берег лодку.

Никто не заметил, как среди грузчиков на борту фелюги появился заросший черно-седой щетиной оборванец. Взвалив на спину мешок, он легко сбежал по сходням. Сбросил ношу на причал и потерялся в толпе. Вскоре он уже шагал по узким кривым улочкам к базарной площади, уверенно выбирая самый короткий путь к широко раскинувшемуся шумному и многолюдному рынку. Нырнув в толчею, бродяга поглазел на дорогие уздечки, украшенные шелковыми кистями и серебряными бляшками, равнодушно отвернулся от свежей рыбы, но зато задержался около продавца кебаба.

Миновав ряды кузнецов и ювелиров, он добрался туда, где сидели рыночные менялы. Перед каждым из них на низеньком столике лежали плоские ящички с множеством ячеек, в которые они складывали монеты. Подойдя к кривому старику в зеленой чалме, свидетельствовавшей о том, что тот совершил хадж в Мекку, оборванец вытащил из грязного чарыка [16] половинку серебряной монеты и показал меняле: — Что ты дашь за нее, ходжа?

Длинные тонкие пальцы старика ловко выхватили обрубок монеты из пальцев оборванца и поднесли поближе к зрячему глазу. Сухие губы менялы растянулись в язвительной усмешке:

— Ничего! — Кусочек серебра упал в пыль к ногам бродяги.

— Ты что? — обиделся тот. — Это же серебро!

— Я тебе сказал, оно ничего не стоит, — равнодушно повторил старик. — Можешь кинуть его нищему, что сидит с той стороны базара на лошадином черепе. Дурак принимает любое подаяние.

— А-ах, шайтан! — выругался оборванец — Дай хоть пиастр!

— Иди, не мешай мне, — недовольно проворчал меняла. Бродяга подобрал обрубок монеты и направился отыскивать нищего. И действительно, там, где кончался ряд медников, на пожелтевшем от времени и непогод лошадином черепе сидел заросший до глаз бородой побирушка в драном халате из тонкого войлока, подпоясанном обрывком веревки. Гнусаво бормоча под нос молитвы, он протягивал за подаянием до блеска отполированную половинку скорлупы кокосового ореха. Изредка кто-нибудь из прохожих бросал ему корку хлеба или мелкую монету.

— Возьми. — Оборванец опустил в чашку обрубок монеты. Взглянув на нее, побирушка забормотал:

— О, щедрый! О, великодушный! Пусть Аллах ниспошлет тебе удачу во всех делах и долгие годы благоденствия.

— И когда же ниспошлет? — простодушно поинтересовался бродяга.

— После дневного намаза, — не задумываясь, ответил нищий и снова затянул: — О, щедрый! О, великодушный!..

Не слушая его, оборванец отправился дальше. Как оказалось, обрубок серебряной монеты был не единственным его достоянием: порывшись в складках матерчатого пояса, он достал несколько медяков и купил лепешку с завернутым в нее куском вареной рыбы. Устроившись в тени нагруженной овощами арбы, с аппетитом съел скудный обед, поглядывая на побирушку. Тот перестал просить подаяние, сунул за пазуху кокосовую чашку и медленно побрел прочь от базара. Немного выждав, оборванец направился за ним.

Нищий не оглядывался. Опираясь на длинный сучковатый посох, он не спеша брел по улочкам, не обращая внимания на прохожих. Вскоре в просвете между домами показалось море. Теперь оно уже не было таким безмятежно спокойным, как утром: поднялся ветер, на гребнях волн появились белые барашки, неутомимо бежавшие друг за другом. Налетая порывами, ветер раскачивал верхушки высоких чинар, росших недалеко от побережья, и ажурная тень их крон металась на пыльной земле.

И тут нищий оглянулся. Заметив идущего за ним оборванца, он достал полученный от него обрубок монеты и положил на ступеньке крыльца ветхого, покосившегося домика. Трижды стукнув в его дверь посохом, побирушка поплелся дальше.

Поравнявшись с крыльцом, бродяга остановился и присел на ступеньки, словно намереваясь отдохнуть. Подняв обрубок монеты, он зажал его в кулаке и осмотрелся. Улица была пустынна. Только шелудивый бродячий пес, вертясь, выкусывал донимавших его блох, да в дальнем конце мелькнула фигура закутанной до глаз в покрывало женщины с узкогорлым кувшином на плече. Наступило время дневного намаза, все правоверные отправились в мечети или молились дома, повернувшись лицом в сторону Мекки.

Оборванец встал и решительно постучал в дверь домика, трижды ударив по доскам увесистым кулаком. Никто не отозвался. Но дверь оказалась незапертой. Толкнув ее, бродяга шагнул через порог и очутился в сумрачной пустой комнате с узким окном. В углу была свалена какая-то рухлядь, справа — деревянная лестница на второй этаж, а в противоположной стене — еще одна дверь. Осторожно ступая по скрипучим половицам, оборванец подошел к ней и трижды постучал. С той стороны щелкнул отодвинутый засов, как бы приглашая войти. И он вошел.

Едва успев переступить порог, он почувствовал, что в бок ему уперлось что-то твердое. Повернув голову, бродяга увидел, что мужчина с лицом, до глаз закрытым платком, приставил пистолет с взведенным курком к его левому боку. Как раз около сердца.

Справа появился другой мужчина, также скрывавший свое лицо, и спросил:

— Чего ты ищешь?

— Пристанища, — ответил бродяга и показал обрубок монеты. — Я хочу, чтобы моя голова ночью упокоилась там, где и утром будет цела.

— У тебя есть оружие?

— Нет.

— Завяжи ему глаза, — не опуская пистолет, велел первый мужчина. Второй быстро накинул на голову оборванца кусок плотной ткани и крепко стянул ее узлом на затылке.

Бродяга не сопротивлялся. Он недоумевал: куда они собираются вести его, если в комнате нет второго выхода? Неужели придется лезть в окно? Сильные руки схватили его за плечи, заставили несколько раз повернуться сначала в одну сторону, затем в другую. Потом куда-то потащили. Заскрипели створки — похоже, открылась незамеченная им дверь, — потом под ногами оказались ступеньки, и в лицо пахнуло свежестью: вышли на улицу.

Дальше началось невообразимое: загремела цепь, повеяло сырым холодком, пророкотало нечто тяжелое, и он почувствовал, что идет по неровному каменному полу. Шаги звучали глухо, как в подземелье. Бродяга попробовал считать повороты, но вскоре сбился и решил терпеливо ждать, чем закончится это путешествие. Что толку считать шаги или повороты, когда совершенно не представляешь, где находишься? Вдруг и вправду под землей? Тот, кого он хотел увидеть, очень осторожен и горазд на выдумки, иначе ему бы здесь не выжить.

Временами грудь сдавливало от тяжелого, насквозь пропитанного сыростью воздуха. Рядом натужно сопели провожатые и упрямо тащили его все дальше и дальше в неизвестность. Наконец они остановились. Сквозь закрывавшую глаза повязку оборванец увидел какое-то яркое пятно. Свет?

— Тюрбан! — приказал мужской голос, и с головы бродяги сорвали чалму. — Повязку! — И узел, стягивавший на затылке полосу материи, ослаб.

По глазам ударил свет двух факелов, воткнутых в щели каменной стены. Бродяга заморгал, но успел заметить, что во мраке скрывается неясная фигура.

Куприян, выдававший себя за бродягу-турка, осмотрелся и понял, что находится в подземной галерее заброшенной каменоломни. Возможно, брать отсюда камень для строительства домов и крепости перестали еще во времена Византии, но, судя по свежим пятнам копоти на низком своде, люди здесь бывали достаточно часто.

— Это он. Идите! — приказали из темноты, и провожатые Куприяна бесшумно исчезли.

В круг света ступил высокий худой человек в турецкой одежде. Выдернув из расщелины факел, он затоптал огонь. Потом взял другой факел и позвал Куприяна:

— Пошли.

Казак послушно отправился следом за ним. Освещая себе путь факелом, они прошли десяток саженей по вырубленной в толще камня галерее, пока не наткнулись на деревянную лестницу, упиравшуюся в нависший над головой свод Хозяин подземелья поднялся по ней и открыл люк Затхлый сумрак сразу же прорезал столб яркого, показавшегося ослепительным света.

Поднявшись по лестнице, Куприян с удивлением увидел, что он стоит на дне каменного колодца — наверху пронзительно синело чистое небо. Втащив лестницу, человек в турецкой одежде захлопнул массивную крышку люка и закрыл задвижку. Приставил лестницу к стенке колодца, вылез наружу, подождал, пока вылезет Куприян, и повел его к дому.

Колодец стоял среди старого сада, раскинувшегося позади небольшого двухэтажного дома с плоской крышей и широким балконом Войдя в дом, хозяин обернулся и тихо сказал:

— Ну вот, здесь мы одни.

— Здравствуй, Бажен! — обнял его казак.

— Здравствуй, Куприян, — ласково похлопал его по спине Бажен Сухоборец. — Прости, я не знал, что гонцом будешь ты. Но иначе здесь нельзя. Привез?

Куприян снял чарык, вырвал стельку и достал сложенную полоску пергамента, испещренную непонятными значками.

— От Федора.

— Ты приплыл со Спиридоном? — взяв тайное послание, спросил Сухоборец. — Как он?

— Должно быть, уже разгрузил фелюгу и засел в лавке. Я велел ему никуда не ходить, ждать меня. Это твой дом?

— Да, но он куплен на чужое имя. Для всех я живу в другом месте. Но ты останешься здесь.

Куприян обвел глазами комнату Обычная обстановка турецкого дома средней руки: ковры и коврики, диван с множеством вышитых подушек, низкие столики, на стенах — дощечки с изречениями из Корана, вдоль стен — низкие и широкие сундуки.

— А там? — Казак показал на пол.

— Старые каменоломни, — поняв, о чем он спрашивает, ответил Бажен. — Мне удалось отыскать вход туда через колодец в саду. Очень удобно, галереи тянутся под многими улицами. Раньше просто поднимали камень наверх и строили дома. Много входов на побережье, но в городе их осталось мало, засыпали или заложили. Через один из входов в городе тебя и провели ко мне.

— Ну да, — криво усмехнулся Куприян. — Если бы это был не я…

— То никаких следов, — закончил за него Сухоборец. — Был человек, и пропал. А не посвященный в тайну входа никогда его не отыщет. Ладно, ты пока отдохни, а я прочту послание.

* * *

Заложив руки за спину, Фасих-бей расхаживал по огромной, как зал, комнате своего загородного дома. Следом, колыхая на каждом шагу огромным чревом и почтительно кланяясь, семенил толстый Джафар. Ему было страшно неудобно подлаживаться под мелкие шажки низкорослого высохшего старика, но как можно обгонять хозяина? Слуга всегда должен знать свое место. Поэтому он старался, чтобы его губы постоянно были на уровне плеча Фасих-бея, иначе случайно вылетевшая капелька слюны — не приведи Аллах! — могла попасть тому на шею, щеку или ухо.

— Значит, Азис поймал одного из урус-шайтанов и приказчика греческого купца? — Воспаленным, в красных кровяных прожилках, глазом Фасих-бей покосился на толстяка.

— Да, эфенди, — немедленно подтвердил Джафар. — А сам Спиридон отплыл. Возможно, сюда.

— Урус-шайтаны тоже отплыли. С добычей, — желчно рассмеялся старик. — И еще неизвестно, что они собираются сделать с отпрыском Алтын-карги. Возможно, они нарочно украли сына, а не отца, чтобы заставить Иляс-мурзу быть сговорчивее!

— О, эфенди! — восхищенно закатил глаза толстяк. — Ни я, ни Азис об этом даже не подумали. Только мудрость великого…

— Перестань, — досадливо дернул плечом Фасих, и Джафар немедленно замолчал, как будто ему заткнули рот.

Продолжая прохаживаться, старик недовольно подумал, что толстяк вечно старается всех перехитрить, а перед ним выставляет себя круглым дураком, но зато бесконечно преданным хозяину. Нет, жирный Джафар далеко не так глуп, как хочет казаться. И глупцом будет тот, кто полностью доверится ему! Иногда он так раздражал Фасих-бея, что тот едва сдерживал желание приказать набросить удавку на его шею. Однако как потом обойтись без этого пройдохи? Он еще нужен, очень нужен.

— Узнай, где сейчас грек, — приказал бывший кизлярагасси. — И если он в Стамбуле, пригляди за ним. Я хочу знать, что ему тут нужно.

— Да, эфенди.

— Ты хорошо сделал, уговорив Азиса не трогать пленного уруса, — продолжил старик. — Я сам решу, как с ним поступить. Говорят, он отменный боец?

— Он дрался, как лев! Его смогли взять, только засыпав тупыми стрелами. Хвала Аллаху, у Азис-мурзы хватило ума не убить урус-шайтана и не отдать его в руки Иляса. И я успел прибыть вовремя, — не забыл похвалить себя Джафар.

Фасих-бей кивнул, но его мысли были уже далеко. Ему очень хотелось знать, что представляет собой пленный урус. Прекрасное владение клинком и отвага в бою — качества, необходимые настоящему мужчине и воину. Но годится ли он для той роли, которую хочет дать ему старый Фасих в задуманной им игре?

Ее замысел созрел в долгие бессонные ночи, когда Фасих-бей ворочался с боку на бок и строил фантастические планы возврата к власти. Как ни кинь, получалось, что придется собственными руками построить лестницу, ведущую к трону, и одной из ее ступенек должна стать задуманная игра, в которой он был готов щедро жертвовать чужими головами, чтобы увенчать свою тюрбаном султана. Конечно, путь к трону долог и не прост, но власть стоит того, чтобы его пройти. Он уже был однажды так близок к полной победе, уже оставался всего один шаг, уже все челеби [17], берлейбеи [18] и паши униженно склонялись, заискивая перед ним, но… Злая судьба низвергла с сияющих вершин и бросила в пропасть забвения — кому интересен человек без власти? Несметные богатства? Ну и что? А где власть, власть?!

Наивный, он не раз благодарил провидение, отнявшее у него иные из радостей жизни, зато подарившее неизмеримо большее — власть! Как оказалось, и это был только дым, улетевший под ветрами перемен.

Мучительно страдая, Фасих-бей решился бросить вызов судьбе, попытаться оседлать ее, как норовистую кобылу. Разве не люди вызывают разрушительные ветры перемен, разве не золото придает этим ветрам буйную силу, разве не хитрый ум направляет их, точно указывая, куда и когда надо дуть? У него есть все: воля, ум, хитрость и много золота, И он постарается вызвать ветер!

Фасих-бей завязал тесную дружбу с валиде Кезем — коварной гречанкой, вдовой султана Ахмеда I и матерью нынешнего султана, Мурада-каллаша, Мурада-пьяницы, не стеснявшегося нарушать законы шариата. Валиде не раз плела заговоры, приводившие к потрясениям трона, и почему бы теперь не использовать ее в собственных интересах! Пусть она мечтает посадить на престол своего другого сына — Ибрагима, вопреки закону не умерщвленного Мурадом. Но откуда ей знать, каковы истинные планы старого евнуха? Ведь не колдунья же она? Хотя кто может это с уверенностью утверждать, судя по ее делам?

Ладно, если ей так хочется, чтобы султаном стал Ибрагим, — ради Аллаха! Фасих готов помочь ей. Тем более такой поворот событий его устраивает как нельзя лучше: Мурад, хоть и пьет, отважен и умен, а Ибрагим недалек и слабоволен. Валиде лелеет надежду управлять огромной империей за спиной второго сына, отправив Мурада в темницу или избавившись от него при помощи яда. Если не удастся отравить, найдутся люди, готовые нанести удар ятаганом в спину или перерезать горло во сне.

Ибрагим не противник, он быстро разделит судьбу старшего брата, Османа, убитого восставшими янычарами, — на этот раз их проведет во дворец сам Фасих-бей. А с валиде он поступит так, как поступают с неверными женами в гареме: велит зашить в кожаный мешок вместе с разъяренной кошкой и ядовитой змеей и сбросить в пучину залива!

Мурада свалить труднее, поэтому стоит заключить временный союз с коварной Кезем и ее приспешниками — пусть они расчищают дорогу к трону тихому сухому старичку, якобы, давно удалившемуся от дел. Он им потом покажет, в чьих руках теперь власть!

Многие, очень многие недовольны тем, что Мурад воюет с единоверцами, осаждая Багдад. Учитывая это, Фасих-бей тайно поддержал недовольных, обещая им, что вскоре зеленое знамя пророка будет реять над славянскими странами и сабли турок начнут рубить головы гяуров. Как было бы сейчас кстати раскрыть заговор славян, схватить их разведчиков, наверняка действующих в столице, и — уже открыто — возглавить тех, кто потребует начать войну на Севере. Эта мутная волна захлестнет и утопит большинство соперников и противников Фасиха, но зато может высоко вознести его самого.

Вот почему ему так нужен урус-шайтан, захваченный в Крыму. Он сделает его пешкой в своей опасной игре, очередным кирпичиком в ступеньке, ведущей к трону. Но раскрывать свои замыслы нельзя никому. Недаром старая мудрость гласит: то, что скрываешь от врага, не доверяй и другу, ибо нет гарантий, что дружба будет длиться вечно.

Услышав за спиной почтительное покашливание, евнух недовольно обернулся. Из-за жирной туши склонившегося в поклоне Джафара осторожно выглядывал сухощавый смуглолицый Али — изворотливый албанец, которому Фасих-бей часто давал щекотливые поручения.

— Что? — буркнул он.

— О, коджа [19]! Прибыл ожидаемый тобой чужестранец, — сообщил Али. — Ты приказал немедленно доложить о нем, поэтому я решился нарушить твой покой.

— А-а, мой щедрый даритель, — ехидно усмехнулся Фасих. — Где он? Веди его сюда. А вы оба еще можете понадобиться.

Албанец и Джафар попятились к скрытой парчовой портьерой двери, и через несколько минут в комнату вошел Джакомо дель Белометти.

— Кто приходит с хорошим, тому еще лучше. — Евнух почти пропел изречение из Корана. Широко раскинув руки, как для дружеских объятий, он двинулся навстречу гостю, которого успел для себя окрестить именем легендарного жулика и проходимца — Гарам-заде.

Получив в подарок от итальянца рыжую кобылу, Фасих-бей навел о нем справки и пригласил его в гости. Белометти оказался приятным, остроумным собеседником, и евнух не пожалел о проведенном с ним времени, оно не пропало зря. Искушенный в интригах старик сразу понял, что принимает молодого собрата, и это еще больше раззадорило его любопытство. Он хотел понять, чего добивается от него итальянец и можно ли его хоть как-то использовать в собственных интересах. Вдруг это нежданный подарок судьбы, и Белометти станет следующей ступенькой лестницы, которую задумал построить Фасих-бей? Конечно, не сам итальянец, а его дела.

К тому же весьма приятно каждый раз получать от него подарки. Кому такое не понравится?

И Джакомо, обласканный евнухом, часто появлялся в его дворце, радуя старика то редкой жемчужиной, то красивым перстнем, а взамен получая самые свежие сплетни и любезные улыбки. Постепенно, от встречи к встрече, они научились отлично понимать друг друга и убедились, что смогут договориться если не обо всем, то весьма о многом.

Тайком Фасих-бей приготовил для дорогого гостя сюрприз и выжидал удобного момента, чтобы заманить его в расставленные сети. Чутье подсказывало: итальянец готов клюнуть на приманку. Нет сомнений, он дьявольски умен и сразу обнаружит замаскированную ловушку, но ради достижения своей цели он, не задумываясь, станет союзником евнуха!

— Рад видеть вас в добром здоровье, уважаемый Фасих-бей, — церемонно поклонился Джакомо.

— Какие новости в Кызыл-Элме [20]? Как поживает главный имам всех христиан высокочтимый Урбан? — лукаво осведомился евнух.

— В Риме все по-прежнему, и Папа Урбан здоров. Не скрою, он обеспокоен тем, как будут дальше развиваться отношения между христианским и мусульманским мирами.

— Вот как? — быстро взглянул на гостя старик. — Похоже, начался серьезный разговор. Что ж, отступать не в его правилах. — У каждого народа есть свое священное писание, — продолжал Фасих-бей. — У христиан — свое, у нас — свое. Урбану стоило бы заглянуть в Коран, чтобы узнать ответ на свой вопрос, ибо там сказано: есть страны дар-аль-ислам, то есть страны, где должны царить мир и покой, а есть страны дар-аль-хард — страны войны!

— Но христианский мир велик, — заметил внимательно слушавший Джакомо. — Он простирается от знойных пустынь до вечных льдов. И Папе далеко не безразлично, куда захочет обратить свой воинственный взор повелитель турок.

Джакомо посмотрел прямо в глаза хозяина, как бы призывая его к полной откровенности, но Фасих-бей отвел свой взгляд в сторону.

— Разве не одинакова боль, когда обрежешь любой палец? — ворчливо ответил он. — Главному имаму христиан следует беспокоиться о судьбе любой из стран вашего мира. Иначе, какой же он пастырь?

Гость сделал вид, что не заметил язвительного намека, и постарался скрыть досаду за чарующей улыбкой. Хитрый старикашка наверняка просто дразнит его, понуждая открыто высказать тайные мысли. Но не скажешь же ему — брось прикидываться бестолковым! Ты прекрасно понимаешь, чего от тебя хотят! Нет, долгие годы, проведенные бывшим кизлярагасси при дворе султана, приучили его постоянно плести словесную паутину, искусно скрывая истинный смысл сказанного. Он слишком часто видел, как болтуны попадали в руки палачей, днем и ночью дежуривших в мраморном портике, куда вела одна из дверей тронной залы.

Видно, придется проглотить обидный выпад, попробовать зайти с другой стороны.

— Среди христиан так же нет единства, как и среди мусульман, — осторожно начал Джакомо. — И многие народы не признают Папу Урбана своим верховным пастырем.

— Да, я слышал об этом, — ухмыльнулся евнух. — Ересь всегда найдет, где свить себе гнездо. Но какое дело султану до распрей между неверными?

— Думаю, что повелителя Порты могут заинтересовать земли северных славян, — немного понизил голос Белометти — Католический мир еще не забыл о временах крестовых походов и готов объединиться по слову Папы, чтобы противостоять исламу. А у православных славян нет папы, способного повелевать цезарями и народами

— Любопытная мысль, — покосился на него бей. — Но вся беда в том, что такой недостойный старик, как я, не может советовать повелителю, с кем ему воевать, а с кем жить в мире.

Фасих горестно вздохнул, отошел к окну. Джакомо последовал за ним и вкрадчиво сказал:

— Все меняется. Тот, кто сегодня пребывает в тени и забвении, завтра может достичь сияющих вершин. И тогда его голос будет иметь решающее значение.

— Что же тогда должен провозгласить этот достойный человек? — не оборачиваясь, спросил евнух.

— Призвать к походу на северо-восток, отвоеванию Азова и тайному союзу с Папой.

«Наконец-то, — с облегчением подумал Фасих-бей. — А мне уж показалось, что ты никогда не разродишься… »

Глядя на верхушки деревьев в саду, евнух заговорил о трудностях, переживаемых империей Медленно роняя слова, он то и дело покачивал головой: нужна железная рука, честный, неподкупный и богобоязненный человек, ставящий интересы Порты превыше всего. А сейчас такого человека нет! Поэтому открыто попирается шариат и льется кровь единоверцев.

— Славяне! — Евнух сжал кулак и стукнул по решетке окна. — Они вечно бунтуют и строят заговоры, расшатывают трон. А султан не хочет войны с Московией, считая, что это ослабит империю.

— Неужели нет никаких средств повлиять на него? — заговорщически прошептал гость.

— Дурной нрав выходит из тела только после смерти, — обернувшись, ответил старой пословицей хозяин.

«Надо ждать перемен, — увидев его перекошенное злобой лицо, понял Джакомо. — И очень скоро! Если старик дорвется до власти, вновь попав во дворец Топкапы [21], и получит, печать султана, став великим визирем, то либо я буду в небывалом фаворе, либо мое имя в тот же день назовут среди тех, кого следует немедленно казнить».

— Вы не правы, уважаемый, — поклонился Джакомо. — Необходимый империи человек есть—это вы!

— Падишах повелел мне удалиться от дел, а неповиновение его воле равносильно богохульству. Так сказано пророком.

— Но он сказал и о том, что бездействие — удел животных и мертвецов, — тонко улыбнулся итальянец. — А вы живы!

— Все в воле Аллаха! — Фасих молитвенно поднял руки, но тут же резко опустил их и, сгорбившись, пошаркал к дивану. Уселся и, перебирая сухими пальцами янтарные зерна четок, хитро прищурился на гостя: — Могу я попросить о небольшой услуге?

— Я весь в вашем распоряжении, — снова поклонился Джакомо.

— К разговору о тайном союзе с главным имамом христиан, которого вы именуете Папой, мы вернемся несколько позже, а сейчас меня интересует, нет ли у вас на примете достаточно ловкого человека, которого здесь никто не знает?

— Пожалуй, найдется, — усмехнулся Белометти и сразу вспомнил о Гравино. — Но позвольте спросить: зачем он вам?

— У меня в руках оказался кончик ниточки, держась за который можно добраться до заговорщиков, умышляющих зло против трона, — важно ответил евнух.

— И вы хотите?..

— Не будем торопиться, — засмеялся Фасих-бей и выставил перед собой ладони, как бы призывая гостя держаться на почтительном расстоянии от его тайн. — Ваш человек знает турецкий?

— Он говорит на языках всех народов Средиземноморья. Я готов предоставить его в ваше распоряжение когда угодно.

Итальянец представил, как вытянется постная рожа Гравино, когда тот узнает, что ему предстоит, и мысленно похвалил себя за сообразительность. Он сразу убьет двух зайцев: избавится от соглядатая отца Паоло и окажет услугу Фасих-бею. Что будет с Гравино, его совершенно не интересовало — раз иезуит разрешил использовать шпиона по собственному усмотрению, он так и поступит.

— Мало того, — добавил Джакомо. — Он отличный шпион.

— Прекрасно! — Евнух хлопнул в ладоши, и в зал вошли двое.

Белометти обернулся на звук их шагов и увидел толстяка с необъятным чревом, задравшим его халат, как у беременной женщины. Рядом с ним почти терялся сухощавый смуглый человек среднего роста в скромном темном костюме турецкого покроя.

— Это Джафар и Али. — Старик указал сначала на толстяка, потом на смуглолицего. — Вечером передайте им вашего человека. Они знают, что делать. Идите!

Повинуясь хозяину, Джафар и Али исчезли. Фасих-бей встал, обнял итальянца за плечи и заглянул ему в лицо:

— Помните, я сказал, что берущий щедрее, ибо он возвращает?

— Стоит ли вспоминать о пустяке?

— Нет, нет! Настала пора платить долги вежливости. Я приготовил для дорогого гостя дом, полный преданных слуг. Это мой подарок, и я не желаю слушать никаких возражений! Уютное местечко. Там не хватает только красивых наложниц, но об этом мы тоже позаботимся.

— Еще и наложницы? — засмеялся Белометти. — Не слишком ли я буду злоупотреблять вашей щедростью?

— Э-э, поэт сказал: бери чаще новую жену, чтобы для тебя всегда длилась весна. Новый дом, новая женщина! Старый календарь не годится для нового года! Надень куртку и шаровары, повяжи на голову чалму, повесь на пояс саблю. Кто тогда скажет, что ты не турок? Наслаждайся жизнью, пока молод. Старый Фасих умеет ценить дружбу и не любит оставаться в долгу… Пошли, нас ждет восхитительный обед.

Турок взял гостя под руку и повел в смежную комнату. Он был доволен: все произошло именно так, как он хотел. Мало того, в решительный час он теперь сможет бросить на колеблющуюся чашу весов возможность тайного сговора с Папой против московитов и тем самым склонить ее в свою сторону. Ведь потеря Азова у всех как ячмень на глазу! Но не стоит торопиться. Всему свое время, а Фасих-бей умел ждать.

* * *

Старый евнух сделал поистине царский подарок: Джакомо убедился в этом, приехав осмотреть дом. Участок был обнесен достаточно высокой, сложенной из камня стеной, за которой шумел тенистый сад. Внутрь можно было попасть через калитку, врезанную в высокие глухие ворота. Эти ворота и калитка, укрепленные коваными полосами, невольно навевали мысли о крепости или тюрьме. Как будто здешние обитатели приготовились выдержать осаду или охранять тайного узника. А вдруг именно так оно и есть?

Белометти постучал в калитку. Она открылась, и появился рослый турок с огромными черными усами, больше похожий на свирепого янычара, чем на привратника. За поясом у него торчали длинноствольный пистолет и внушительных размеров ятаган. Услышав имя Фасих-бея, привратник низко поклонился и распахнул калитку. Венецианец шагнул за порог и очутился в райском уголке.

Вокруг благоухали розы. Красные, розовые, желтые, белые, они наполняли воздух сладким ароматом, роняли нежные лепестки на мозаичные дорожки сада и в голубоватую воду мраморного бассейна. Тихо журчал фонтан, в глубине бассейна мелькали диковинные рыбы.

Кроны стройных чинар бросали на дорожки причудливое кружево тени. Густые кусты манили прохладой, скрывая в своей зелени скамьи из белого мрамора. Хотелось присесть там, забыть обо всем. Белометти с трудом оторвался от созерцания этого великолепия и направился к дому. Белое двухэтажное здание под черепичной крышей ему сразу понравилось: широкая веранда, опоясывающая нижний этаж, высокие закрытые ажурными решетками окна и даже прилепившееся у водостока ласточкино гнездо. Все это чем-то неуловимо напоминало виллы юга Италии.

Услышав призывный клич привратника, на крыльцо высыпала челядь — довольно молодые крепкие люди. Кланяясь, они представились новому хозяину: повар, садовник, помощник садовника, управитель и двое слуг. Последние были похожи на тех борцов, которые, потешая праздную публику, ломают друг другу шеи на базарной площади.

«Эти семеро должны сторожить меня здесь, — поднимаясь по ступеням крыльца, подумал венецианец. — Ну что ж, осмотрим клетку».

Войдя в дом, он миновал темноватую, но чистую прихожую и попал в большую гостиную, выходившую окнами в сад. Пол устилал пушистый ковер, в простенках между окнами стояли низкие мягкие диваны с бархатными покрывалами. Была здесь деревянная лестница, ведущая наверх, и отсюда же можно было попасть в левое и правое крыло здания. Управитель предупредительно открывал перед новым хозяином двери и почтительно шептал, давая объяснения:

— Здесь кухня… Тут помещение для слуг. Это комната для приема гостей.

Джакомо ненадолго задержался, разглядывая развешанные по стенам кривые сабли и ятаганы. Хищно изогнутые, отливавшие синеватым муаром старинные клинки тускло блестели на фоне ярко-красного ковра. Оружие было дорогое и остро наточенное. Для чего у старого евнуха здесь целый арсенал? Только ли для украшения стен?

Поднявшись наверх, Джакомо продолжил осмотр. С каждым шагом он все больше и больше убеждался, что Фасих-бей постарался на славу, предусмотрел практически все, вплоть до убранства комнат женской половины. Наверно, он не зря заводил разговор о наложницах и в скором времени нужно ждать появления прелестных одалисок?

Вновь спустившись вниз, Белометти осмотрел подвал — прохладное сумрачное помещение со сводчатым потолком, разделенное каменными перегородками. Там хранились съестные припасы, разная рухлядь и необходимый садовникам инвентарь. Заключив осмотр, венецианец отпустил слуг. Оставшись один, он отстегнул шпагу и сел на диван, подсунув под спину мягкие подушки.

Итак, хитрый Фасих-бей открыл перед птичкой, залетевшей из-за моря, дверцу золоченой клетки. Роскошный сад, фонтан, большой дом, прекрасные ковры, старинное оружие и даже книги. Правда, они на арабском языке, но странно было бы найти здесь Апулея или Данте. Впрочем, можно ли заранее предугадать, какими возможностями располагает евнух?

Нет сомнений, этот подарок сродни троянскому коню: недоверчивый старик желает, чтобы чужестранец постоянно находился под присмотром его людей, которые будут доносить ему о каждом шаге и вздохе Джакомо, тайком рыться в его вещах и просматривать бумаги. А при необходимости евнух захлопнет дверцу клетки, не позволит птичке упорхнуть. Дом окружен высокой каменной стеной, ворота — как в крепости, слуги наверняка хорошо владеют оружием и преданы своему истинному хозяину душой и телом. В зависимости от желаний Фасих-бея эти люди могут быть либо верной охраной его гостя, либо бдительными тюремщиками, и тогда венецианец окажется в полной изоляции, как пророк Иона во чреве кита. Пока евнух не решил сделать гостя своим пленником, синьор Джакомо сможет пользоваться полной свободой, уходить и возвращаться когда ему вздумается. Как долго это будет продолжаться и зачем он понадобился Фасиху? В ответе на этот вопрос скрыт ключ ко многим тайнам старика.

Что делать? Рассыпаться в благодарностях и, сославшись на различные надуманные причины, отказаться от подарка? Вернуться к Рибейре, сидеть с ним по вечерам за картами, потягивать вино из высоких бокалов и болтать о всякой чепухе? Тем более Гравино уже отправился неизвестно куда, вместе с толстым Джафаром и поджарым Али, и теперь не сможет подслушивать вечерние беседы итальянца с португальцем.

Интересно, зачем шпион понадобился Фасих-бею? В какие тайные дела он окажется замешанным, уцелеет ли его голова? Или евнух сделал очередной хитрый ход, чтобы оставить Джакомо без поддержки? Рибейра не в счет: он так врос в местные дела, так в них впутался, что готов сделать все, что прикажут турки, лишь бы не лишиться доходов, — Белометти, не теряя времени даром, успел выяснить финансовое положение португальца и больше не питал в отношении его никаких иллюзий.

Ладно, предположим, он откажется от подарка старого евнуха. И что последует за этим? Скорее всего, охлаждение отношений и в самом скором времени — окончательный разрыв. Фасих-бею зачем-то надо, чтобы Джакомо жил в этом доме, он связывает с его пребыванием здесь только ему известные планы. Но какие? Опять все та же загадка!

Хорошо, зайдем с другого конца: почему старик не стал продолжать разговор о тайном союзе с Папой против московитов? Ведь он явно заинтересовался предложением: не смог скрыть блеска в глазах, его руки невольно начали быстрее перебирать зерна четок, а на щеках выступил слабый румянец. Джакомо ждал, что Фасих вернется к этой теме за обедом, но тот беспечно болтал о лошадях, пересказывал набившие оскомину столичные сплетни и вообще вел себя так, словно начисто забыл о недавней откровенной беседе.

Как его перекосило при упоминании султана Мурада, как зло он бросил, что дурной нрав выходит из тела только после смерти! Если донесут, за такие слова можно поплатиться головой: у падишахов короткая расправа с недовольными, а с врагами тем более. Не здесь ли таится разгадка?

Подумав, Белометти решил, что вскоре нужно ждать серьезных перемен. Логично предположить, что Фасих-бей — один из заговорщиков, желающих сместить Мурада и посадить на трон его брата Ибрагима. Со сменой султана должна закончиться и опала евнуха. Но ограничатся ли этим притязания властолюбивого и алчного старика? Как умиленно он внимал неприкрытой лести и как пыжился, когда услышал, что именно он и есть тот самый неподкупный, мудрый и богобоязненный человек, который будет заботиться о благе империи больше, чем о собственней жизни! О чем мечтает евнух: о должности великого визиря, хранителя печати султана или о троне?!

Белометти, не в силах сдержать волнение, вскочил и заметался по комнате. Вот он, заветный ключ, вот она, разгадка тайны Фасих-бея! Вот куда метит желчный скопец — жаждет взять в свои костлявые руки всю полноту власти в огромной империи!

Зачем Фасих-бей хочет спрятать его в этом особняке? Ответ напрашивался сам собой. Приход евнуха к власти будет означать новую войну: турки немедленно начнут осаду Азова и вместе с ордами крымских татар хлынут на земли московитов. Тут и понадобится тайный посланец Римского Папы, чтобы вести переговоры о заключении союза. Поэтому он должен быть всегда под рукой, как один из козырей в колоде Фасих-бея. Но это в случае удачи заговора, а если он потерпит неудачу?

Тогда преданные Фасих-бею слуги просто прирежут итальянца, чтобы он никогда и никому не мог ничего рассказать! Поэтому хитрый евнух открыл дверцу золоченой клетки и ждет, влетит в нее заморская птичка или нет? Если она решится жить в клетке, он будет уверен, что в любой момент может свернуть ей шею, и станет более откровенным. А если нет, то ни о каком доверии не может быть и речи! Понимай так: или ты идешь со мной до конца, поставив на кон собственную жизнь, или…

— Ну, это мы еще посмотрим, — процедил Белометти.

Рисковать головой ему не хотелось. Ах, премудрый наставник, отец Паоло! Какую же свинью ты подложил своему любимцу, отправив его с тайной миссией в Константинополь. Что бы ты сам делал, оказавшись в, западне у коварного Фасих-бея?

Джакомо взял с дивана шпагу и медленно поднялся по лестнице в спальню. На пороге он остановился, с изумлением глядя на кровать — там лежал красивый турецкий костюм. Белоснежная чалма с рубиновым аграфом, шелковая рубашка, вышитая золотом, бордовая куртка и шаровары из прекрасного синего сукна. Рядом лежала сабля в бархатных ножнах и кинжал с золоченой рукоятью. Поверх одежды была небрежно брошена пестрая шаль, которую турки обычно использовали вместо пояса. Евнух сыплет залетевшей в клетку птичке вкусные зернышки?

Впрочем, стоит ли заранее предаваться унынию? Наверняка заговорщики начнут действовать не сегодня и не завтра, так что есть время, чтобы принять меры предосторожности. Тогда и посмотрим, кто у кого окажется на крючке, и кто в конечном итоге попадет в западню! Смешно надеяться одним мановением руки начать войну между двумя огромными странами, даже если они в напряженных отношениях и одна готова напасть на другую. Нет, это дело долгое и весьма опасное. Поэтому нечего сетовать на риск и злиться на пославшего его сюда тощего иезуита Веселее, синьор Джакомо, все еще только начинается! И чем тернистее путь, тем слаще победа. Решено, он остается!

* * *

Остаток дня ушел на переселение. Узнав, что Белометти переезжает, Рибейра всплеснул руками и вытаращил глаза:

— Синьор! А как же переписка с Римом?

— Мы будем видеться почти каждый день, — успокоил его Джакомо.

— Надеюсь, вы хорошо подумали, прежде чем согласились принять подарок евнуха? — обиженно поджал губы португалец.

— Конечно, я скрупулезно взвесил все «за» и «против». Если у вас есть серьезные возражения против моего переезда, я готов их выслушать.

— Да нет… Просто не нравится мне все это. — Уголки губ Рибейры печально опустились, и лицо стало удивительно похожим на древнегреческую трагическую маску.

— Ну что вы, сеньор Рибейра! Вы же сами присоветовали мне сблизиться с Фасих-беем.

— Честно говоря, я иногда сожалею об этом, — в порыве неожиданной откровенности заявил португалец. — Может быть, стоит еще хорошенько подумать, найти иные пути, не связываясь с этим… Будьте осторожны, Джакомо!

— Благодарю за совет, — улыбнулся венецианец. Устраиваясь на новом месте, он первым делом зарядил пистолеты и спрятал их под подушку, потом повесил в изголовье кровати свою длинную шпагу и полученную в подарок саблю. Рибейра прав, надо быть предельно осторожным. Закончив эти приготовления, венецианец взял под мышку небольшой бочонок с вином и спустился в комнату челяди.

Слуги ужинали, расположившись вокруг огромного подноса, заменявшего им стол. Поджав ноги, они сидели на ковре и, весело переговариваясь, руками отправляли в рот куски жареной баранины и вареные овощи. Увидев хозяина, все вскочили и склонились в поклоне. Белометти поставил бочонок рядом с подносом и улыбнулся.

— Я принес вам угощение: на моей родине всегда справляют новоселье. Выпейте за мое здоровье и благополучие дома.

— Не обижайтесь, эфенди, но правоверным нельзя пить вино. — Управляющий заискивающе посмотрел ему в глаза.

— Разве это вино! — удивился венецианец. — Здесь просто чуть забродивший сок винограда, сладкий и душистый. Попробуйте — и убедитесь сами. Даже падишах не отказался бы от него.

При упоминании падишаха лица слуг немного оживились, но управляющий опять возразил:

— Не сердитесь, эфенди! Если сок забродил, то пить его грех.

— А вы прикройте чаши ладонями, и с небес ничего не будет видно, — посоветовал Джакомо. Он был уверен, что еще не успеет подняться наверх, как из бочонка уже будет выбита пробка и хмельной напиток потечет сначала в чаши, а потом в желудки слуг.

Вернувшись в спальню, Белометти, не раздеваясь, улегся на постель и взял в руки томик какого-то французского поэта, купленный по случаю еще в Риме. Лениво скользя глазами по строчкам рыцарских баллад, он терпеливо ждал, прислушиваясь к тому, что делается внизу. Вскоре там послышались неуверенные шаги, потом кто-то громко рассмеялся, несколько раз хлопнула дверь, и все затихло. Выждав еще несколько минут, Джакомо встал, засунул за пояс пистолет и кинжал и неслышно вышел на лестницу.

У ее подножия, растянувшись на ковре, похрапывал похожий на борца слуга. Положив ему на живот голову, уютно устроился управляющий. Он сладко причмокивал во сне губами и ласково обнимал толстую ляжку борца. В другое время эта картина заставила бы венецианца расхохотаться, но сейчас ему было не до смеха. Быстро сбежав по ступенькам, он сильно пнул ногой слугу. В ответ тот промычал нечто нечленораздельное и опять захрапел. Управляющий тоже не проснулся, даже когда его кольнули острием кинжала.

Повар лежал в комнате слуг, рядом с блюдом: свернувшись калачиком, он тихо посапывал и не реагировал ни на окрики, ни на подзатыльники. Так, а где садовник, его помощник и привратник? Да, еще нужно найти и второго борца.

Рядом с поваром валялся бочонок. Джакомо поднял его и встряхнул — осталась ли хоть капле вина? Нет, бочонок был пуст, словно его вылизали изнутри. Отлично! Если они все отведали угощения, то проспят сном праведников до утра, а потом не смогут вспомнить, что с ними приключилось: снотворное, подсыпанное в вино, было неоднократно опробовано и еще ни разу не подводило.

Остальные четверо нашлись в прихожей. Видимо, они хотели выбраться на свежий воздух, но зелье свалило их друг на друга у дверей. Это обрадовало нового хозяина дома — ночная прохлада могла помочь слугам прийти в себя, а теперь не придется их затаскивать обратно, — пусть спят, они тоже заслужили отдых. Зато в эту ночь Белометти станет действительно полноправным и единственным хозяином в доме, и никто не сможет помешать ему спокойно осмотреть его.

Он взял свечу и начал методично проверять комнату за комнатой, отыскивая скрытые отдушины, через которые можно услышать, что говорят в других помещениях. Слуховые трубы обнаружились в его спальне, комнатах для гостей, на женской половине и в большой гостиной. Это следовало иметь в виду, принимая посетителей. Конечно, если ему будет позволено их принимать.

Выйдя в сад, он обошел ограду усадьбы: начинаясь у ворот, вдоль стены тянулась хорошо протоптанная узкая тропинка. Видимо, усатый сторож ходил по ней дозором. Около ограды все деревья и кусты были вырублены, чтобы никто не мог спрятаться, подкараулить привратника и внезапно напасть на него. Вопреки ожиданиям венецианца, не нашлось ни вторых ворот, ни потайной калитки. Для поспешного отступления оставался единственный путь — через высокую стену. Но влезть на нее без лестницы оказалось непросто, Джакомо убедился в этом после нескольких бесплодных попыток. Но даже если удастся быстро преодолеть препятствие, то куда бежать? Позади усадьбы обширный пустырь, с обеих сторон — имения других турок, а ворота выходят на улицу, один конец которой упирается в Босфор, а другой выводит к шумным кварталам. Действительно западня! Не станешь же каждый вечер накачивать слуг вином со снотворным, чтобы спокойно провести ночь? А что делать, когда, по приказу Фасих-бея, тебя перестанут выпускать за ворота? Нет, непременно надо отыскать надежный путь отступления, которым можно было бы воспользоваться в любой момент.

Перешагнув через валявшихся в прихожей челядинцев, он вновь начал осматривать комнаты, надеясь отыскать потайные ходы. Но тщетно: дом был сложен из плотно пригнанных обтесанных камней. И кроме слуховых труб, они в себе ничего не скрывали.

На кухне Джакомо подкрепился куском холодной жареной баранины и лепешкой. Потом спустился в подвал — вдруг там повезет? Он зажег фонарь и начал сдвигать старые, покрытые пылью тяжелые сундуки, переставлять огромные глиняные кувшины, расшвыривать ненужный хлам. Переходил из одной каморки в другую, простукивал стены и пол, дергал и вертел железные кольца, вмурованные в камень кладки. Он давно перестал обращать внимание на грязь и паутину, забыл об испачканном камзоле и обломанных ногтях. Уходило драгоценное время, и надо было торопиться — скоро рассветет.

Мысленно он уже не раз жестоко укорил себя. Глупец! Сначала надо было найти выход из клетки и только потом лезть в нее, на радость старому евнуху! А он понадеялся на свою удачливость и опрометчиво позволил заманить себя в западню, из которой нет запасного выхода. Что делать? Потребовать немедленно вернуть Гравино, чтобы в случае опасности пожертвовать шпионом отца Паоло? Но вернут ли его толстый Джафар и тощий Али? Кто, кроме них да старого бея, знает, где теперь невозмутимый обжора? Ему уже вполне могли перерезать горло, но в ответ на твою просьбу с ехидной улыбочкой сообщат, что Гравино далеко от турецких берегов и вернуть его нет никакой возможности Действительно, если человека убили, то как его вернуть?

Чертыхаясь сквозь зубы, венецианец сдвинул очередной сундук и глазам не поверил: в аккуратной каменной кладке пола темнел квадрат деревянного люка. Неужели удача не покинула его, и счастливая звезда Джакомо дель Белометти указывает путь к спасению?

Стукнув каблуком по крышке люка, он настороженно прислушался. Нет сомнений, внизу пустота. Но, может, это всего лишь погреб или ниша, устроенная в полу для каких-нибудь хозяйственных надобностей? Надо поскорее проверить. Он ухватился за кольцо в крышке люка и рванул его, что было сил. Старое дерево недовольно заскрипело, крышка откинулась, и открылся черный провал, из которого потянуло сырым холодом склепа. Что это — погреб, подземный ход или просто яма? Джакомо встал на колени и заглянул в дыру, но ничего не увидел, кроме чернильной темноты. Тогда он быстро отыскал веревку, привязал к ней фонарь и спустил его в люк. Мутное пятно света легло на неровные каменные стены и выхватило из мрака щербатый пол. До него было не так уж далеко. Пожалуй, надо спуститься и поглядеть, что скрывается во мраке.

Подгоняемый нетерпением, Белометти привязал веревку к вбитому в стену железному крюку. Ее свободный конец он обвязал под мышками вокруг груди и осторожно спустился в люк. Подняв фонарь над головой, он увидел, что стоит в длинной и узкой каменной галерее. Но куда она ведет и есть ли из нее выход на поверхность? Веревка была достаточно длинная, и он решил сначала обследовать левый рукав галереи. Опасаясь провалиться в яму или попасть ногой в трещину, Джакомо потихоньку двинулся вперед, освещая дорогу фонарем. Однако через десяток шагов наткнулся на монолитную каменную стену. С одного взгляда он убедился, что стена создана самой природой, а не построена людьми. Пришлось вернуться.

Не слишком ли рано он возблагодарил свою счастливую звезду? Если из галереи нет выхода, придется признать, что скопец обыграл тебя по всем статьям, и либо полностью подчиниться его воле, либо выйти из игры. Но как после этого предстать перед отцом Паоло? Иезуиты не простят поражения.

Десять шагов… пятнадцать… двадцать и… веревка не пускала дальше! Фонарь тоже подвел: масло в нем почти выгорело, маленький язычок пламени слабел на глазах. Джакомо выбрался в подвал, нашел свечи, прихватил еще один моток веревки и вернулся в подземелье. Удлинил веревку и, прикрывая ладонью колеблющийся огонек свечи, двинулся по правому рукаву: он твердо решил этой же ночью проверить, есть ли выход из подземной галереи.

Внезапно рукав раздвоился. После некоторых колебаний венецианец свернул в правое ответвление, надеясь, что не заблудится, держась за привязанную к поясу веревку. Считая шаги, он опасливо поглядывал на темные провалы ниш в стенах галереи — непривычная обстановка лишала уверенности, словно молчаливые камни незаметно, капля за каплей, высасывали из него всю храбрость, заставляя сердце тоскливо сжиматься от непонятного страха.

— Преисподняя, — шептал он, стараясь унять нервную дрожь.

Следуя за поворотами хода, Белометти очутился у новой развилки. И тут его внимание привлекла какая-то полоса, неровно проведенная по каменному полу. Он наклонился, разглядывая ее в неверном свете огарка. Да это же его веревка! Выходит, он сбился с пути и сделал круг, приняв продолжение рукава галереи за очередную нишу. Джакомо поднял свечу и закоптил свод правого хода, чтобы опять не свернуть туда в следующий раз, потом отвязал веревку и долго вытягивал ее, сматывая в кольцо. Наконец двинулся дальше, теперь уже по левому проходу.

Куда он его приведет и, главное, когда? Галерея то сужается, то вновь становится шире, и временами кажется, что она никогда не закончится: так и будешь шагать, разматывая веревку и зажигая одну свечу от огарка другой, тщетно надеясь когда-нибудь опять оказаться на поверхности. Но ведь кто-то же прорубил в толще камня эти ходы?

Заглянув из любопытства в одну из ниш, Джакомо увидел лежавший на кучке щебня скелет небольшого зверька — скорее всего кошки или собачонки. Кости давно истлели и готовы были рассыпаться в прах от малейшего дуновения. Сколько они здесь пролежали? Не исключено, что несчастный зверек, на свою беду забежавший в подземный ход, был современником последних византийских императоров. И тут же мелькнула паническая мысль: а вдруг воздух здесь наполнен ядовитыми испарениями, не имеющими запаха? Тогда, обнаружив его скелет спустя множество столетий, кто-то будет гадать, какая нужда завела сюда бедолагу? Ну нет, пока есть возможность — вперед!

Венецианец прошел еще несколько шагов и остановился перед новой развилкой. Господи, ну сколько еще здесь блуждать?! Свечи на исходе, веревка скоро закончится, а наверху, наверное, уже занимается утренняя заря. Больше половины ночи он провёл под землей, но ничего не нашел: проклятые духи подземелья словно издеваются над ним, то заставляя ходить по кругу, то подсовывая все новые и новые развилки. Все, баста!

Он уже хотел повернуть назад, когда огонек свечи в его руке неожиданно заплясал и отклонился, как будто на него кто-то дунул из темноты. Сквозняк? Но если есть тяга свежего воздуха, значит, там выход?! Белометти начал водить перед собой свечой, стараясь поймать поток воздуха. Оказалось, что он идет из ниши в стене, и Джакомо решительно полез в нее: будь что будет, он устал от неизвестности. Пробираться ему пришлось согнувшись в три погибели, и все время преследовал страх, что вот-вот его завалит, заживо похоронив в этой кротовой норе.

О Боже! Что это? Свеча потухла, и в лицо пахнуло сырым ветром. Он рванулся вперед, и его вытянутые руки наткнулись на спутанный клубок каких-то грязных, перемешанных с землей и песком жестких веревок. До ушей донесся неумолчный мерный рокот. Но поток свежего воздуха становился все сильнее и сильнее. Да это же не веревки, а корни куста или дерева, а рокочет, ударяя волнами о камни, морской прибой! Ну, еще немного! Раздвинув свисавшие корни, он просунул в образовавшееся отверстие голову и радостно захохотал: спасен!

Небольшое усилие — и Джакомо очутился на береговом откосе. Внизу пенились волны, справа был пустынный берег, поросший густым кустарником, а слева угадывалась в предутренней дымке изогнутая линия набережной Константинополя. На востоке уже появилась жемчужно-розовая полоска зари Следовало торопиться.

Белометти оглянулся. Темную дыру входа в катакомбы, как занавесом, закрывали спутанные корни кустов диких роз Прекрасно, он крепко запомнит это место. А теперь, хочешь не хочешь, придется снова лезть под землю…

Возвращаясь, он пометил заветную нишу, закоптив над входом в нее отметку в виде креста. Оставшиеся свечи аккуратно сложил у стены галереи: они еще могут пригодиться. Обратно к люку он почти бежал, на ходу сматывая веревку. Ухватившись за нее, влез в подвал, захлопнул деревянную крышку и задвинул ее сундуком. Сегодня же надо будет проверить, известно ли слугам и самому Фасих-бею о тайне подземелья. Если да, то придется все начинать сначала, но если нет…

Прокравшись в спальню мимо все еще бесчувственных слуг, Джакомо тщательно вычистил одежду и лег в постель, не забыв изнутри запереть дверь. Сейчас он нуждался в отдыхе.

Проснулся венецианец около полудня. Судя по доносившимся снизу звукам, слуги тоже поднялись и теперь ползали по дому, как ленивые осенние мухи. Завтрак подал один из «борцов» — глаза у него припухли, а лицо сильно отекло. Видимо, он мучился от головной боли, но крепился, стараясь не подать вида.

— Позови управляющего, — приказал ему Белометти.

Через несколько минут тот пришел. Выглядел он не лучше слуги.

— Слушаю, эфенди.

— Я решил перестроить дом, — огорошил его Джакомо. Внимательно наблюдая за управляющим, он отметил, что при этом известии его лицо не потеряло сонливого выражения.

— Да, эфенди.

— Мои комнаты будут внизу, в левом крыле. Под ними устроим винный погреб в подвале, а наверху расширим женскую половину. Гостиную и правое крыло трогать не нужно… Хотя лучше сделаем так: оружейную расположим в большой гостиной, а из нее прорубим дверь ко мне. Распорядитесь.

— Хорошо, эфенди, — поклонился управляющий.

Отпустив его, Белометти подумал, что сегодня же о замыслах перепланировки дома станет известно Фасих-бею. Теперь все зависит от того, как к этому отнесется хитрый старик.

На следующий день в ворота усадьбы въехали телеги с камнями. Увидев их из окна своей комнаты, Джакомо понял: он выиграл! Фасих-бей не знал тайны подземных галерей.

* * *

Сухоборец прочел послание Паршина, взял лежавший на краю стола острый нож, расправил полоску пергамента и начал тщательно скоблить ее, превращая закорючки тайнописи в тонкий порошок. Вскоре пергамент был чист: тайнопись стала прахом, и теперь никто не в силах вновь собрать его и прочесть письмо. Но содержание его крепко отпечаталось в памяти Бажена: Москва просит сделать все, чтобы сохранить мир!

Да, Азов сейчас для османов, словно чирей на интересном месте: как ни повернись, все время не дает покоя, начнешь выдавливать — искры из глаз, но и терпеть мочи нет. Кто знает, захотят ли они ждать, пока этот чирей сам прорвется, или все-таки дойдут до края и выдавят гнойник вместе с кровью? Ох, и прольется кровушки, если турки пойдут под Азов и двинутся потом дальше, в пределы русской Державы. Но пока царь Михаил Феодорович раздумывает, взять Азов под свою руку или нет, Стамбул выжидает, притаившись, как зверь в засаде.

Многое будет зависеть от того, кто здесь возьмет верх. Бажен Сухоборец знал, что султан Мурад не желает войны на севере, опасаясь ослабить империю. Но сановники им недовольны, и его мать, валиде Кезем, уже сколотила новый заговор, об этом Бажену тайком шепнули надежные люди, посвященные в секреты дворца Топкапы. Сухоборцу никогда не приходилось видеть гречанку Кезем, но слышал он о ней многое.

Кезем была одной из жен покойного султана Ахмеда I и после смерти мужа сумела свалить с трона его брата, недалекого Мустафу. Интриговала валиде в пользу своего старшего сына Османа II, который и сел на трон. Но процарствовал недолго янычары перевернули котлы [22] и убили Османа. Гречанка затаилась, а султаном опять стал Мустафа, которого она не успела уничтожить. Осознав свою ошибку, Кезем поднялась в новую атаку, и меньше чем через год трон занял другой ее сын — нынешний султан Мурад IV. Он, как и его старший брат, Осман, нарушил закон, не казнив никого из родственников мужского пола, которые могли претендовать на верховную власть. Почему Мурад так поступил, загадка. Новый падишах отправил брата Ибрагима в темницу и забыл о нем.

Теперь мать султанов — валиде Кезем — хочет видеть на троне Ибрагима, который, в отличие от Мурада, станет послушен ей. Однако Мурад по доброй воле ни за что не откажется от престола — он не глуп, жесток, отважен и воинственен. Значит, мать готовит яд или ятаган для одного сына, чтобы править за спиной другого? И эта женщина — мать?

Ладно, Бог ей судья, сейчас нужно подумать о другом: что будет, если заговор удастся? Сама Кезем не станет высовываться из-за спины Ибрагима, а начнет действовать через своих приближенных, которые займут высшие должности в империи. Среди них самые яркие и опасные фигуры — Гуссейн-паша и не так давно примкнувший к заговору Фасих-бей. Каждый из них хочет быть великим визирем и хранителем, султанской печати. Остальные удовольствуются меньшим, понимая, что им не справиться с такими противниками, и поберегут собственные головы. А набивать сундуки золотом турки умеют на любой должности.

«Вот и думай, Бажен! Умудряйся и дело государево справлять, и свою башку от меча беречь». Он горестно вздохнул, встал из-за стола и прошелся по комнате. За окнами догорал жаркий день, сад начали окутывать мягкие сумерки. Словно запутавшись в густой листве, замерцала первая звезда. Скоро сгустится темнота, смолкнет шум улиц, опустеют базарные площади, замрут беспокойные причалы, потом начнут гаснуть огни в домах, и огромный город погрузится в сон.

Бажен спустился вниз. Куприян уже проснулся и лакомился финиками.

— К Спиридону пока не ходи, — присев рядом, сказал Бажен. — Нужные вещи у него заберем без тебя. Жить будешь здесь. Одежду найду тебе поприличнее, чтобы соседи не косились.

— Ладно. С ответом к Федору кого пошлешь? Меня?

— Пока мне ему нечего ответить, — Сухоборец снова вздохнул и коротко рассказал Куприяну о положении дел.

Казак слушал, не перебивая, время от времени растирал давний рубец на груди и щурился. Когда Бажен закончил, доверительно пожаловался:

— Ноет, к погоде, наверное. — Он осторожно погладил шрам и неожиданно предложил: — Слушай, а если их это… Ну, как баранов!

Крепкие кулаки казака стукнулись друг о друга костяшками пальцев. Сухоборец засмеялся:

— Столкнуть лбами? Фасих и так ненавидит Гуссейна, и тот не остается в долгу. Но на открытую вражду они не пойдут, сейчас это им невыгодно. Вот если удастся свалить Мура да, тогда они сцепятся друг с другом.

— И кто кого придушит?

— Не знаю, я не бабка-угадка?

— Я так понимаю, — рассудил Куприян, — нам пока выгодно, чтобы Мурад остался султаном, поскольку он за Азов воевать не хочет.

— Ему просто некогда, — уточнил Важен — Его занимает Багдад.

— Пусть так. Но если у зловредной бабы Кезем основные помощники Фасих и Гуссейн, то пусть лучше грызут друг друга, чем помогают гречанке.

— У тебя все слишком просто, — усмехнулся Сухоборец. — Не станут они драться! Оба в опале, только и ждут, как бывернуться к власти. За нее они и будут бороды драть. Впрочем, Фасих-бей евнух, у него бороды нет.

— А все равно, — упрямо мотнул головой Куприян. — Пусть не сейчас, пусть потом режутся! Каждый станет к себе султанскую печать тянуть и другого лягать. До войны ли тут? Кто из них больше опасен, если станет великим визирем? Давай поглядим на них, как на простых людей: что за человек Фасих, что за человек Гуссейн? Отсюда многое можно понять.

Бажен задумался Должность великого визиря действительно оспаривают люди очень разные Хотя бы в том, что у Гуссейна большой гарем и множество детей, а Фасих лишен мужского достоинства и потому не имеет семьи. Но в этом ли дело?

У каждого из них свои слабости, свои симпатии и антипатии, но их объединяет то, что они оба — богатые турецкие царедворцы, до мозга костей убежденные в том, что единственный путь процветания империи — победоносная война. Предел их мечтаний — господство над миром. Они презирают любое проявление миролюбия, считая его лишь откровенным признаком слабости, и готовы напасть на кого угодно, немедленно начать войну, если она принесет новые земли, рабов и много дани. А если жертва ослаблена предыдущими войнами, неурожайными годами или внутренними распрями, тем лучше — надо тут же вцепиться ей в горло!

Конечно, можно попробовать купить у них мир. Но государевой казны не хватит, чтобы удовлетворить алчность турецких вельмож: придется чуть ли не ежедневно давать и сундук золота А у хана Гирея тоже руки загребущие. В конце концов, наденешь на себя ярмо жутких долгов, но войны все равно не избежишь. Получается, что никакой разницы между Фасихом и Гуссейном нет!

Однако война не начинается внезапно: турецкая армия — это сотни тысяч людей и лошадей, десятки кораблей. В один-два дня всего не подготовить. Людям нужны одежда и обувь, кораблям — паруса, галерам — весла, лошадям — седла и уздечки. Нужно отлить новые пушки и сделать к ним лафеты, а многочисленные обозы потребуют тысячи повозок. Осада Багдада истощила арсеналы Порты, и если империя задумает начать новую большую войну, неизбежно придется восполнить запасы. А война вдали от своих берегов всегда создает дополнительные трудности.

Кто лучше всех знает о приготовлениях к войне? Ремесленники. Они шьют одежду и паруса, седла и уздечки, куют сабли и пики. Стоит побывать в кварталах оружейников и суконщиков, заглянуть к шорникам и на верфи.

— Нрав Гуссейна или Фасиха большого значения не имеет, — нарушил затянувшееся молчание Бажен. — Любой из них опасен. А вот стукнуть их лбами… Погоди, я сейчас.

Сухоборец встал и быстро вышел из комнаты. Вскоре он вернулся и показал казаку железную клетку, в которой металась здоровенная крыса. Грызун злобно скалился, скреб когтями по прутьям. Он не знал, что, попав сегодня вечером в западню, стал еще одним маленьким звеном в длинной цепи различных событий, решавших судьбы войны и мира. Ему просто хотелось тяпнуть за палец державшего клетку человека и вырваться на свободу.

— Ты чего? — Куприян недоуменно поглядел на Сухоборца. — Зачем тебе эта тварь?

— Брить будем, — без тени улыбки сказал Бажен.

— Брить?

— Ну да. Накинем на лапы и шею петли, вытащим из клетки и растянем на доске. Побреем и пошлем Гуссейн-паше вместе с подметным письмом. Лучшего способа разъярить его просто нет: для турка самое страшное оскорбление — получить бритую крысу. Тащи веревки!..

Часа через два, когда уже совсем стемнело, из калитки дома Бажена неслышной тенью выскользнул оборванец. Под мышкой он держал сверток темного тряпья. Внутри свертка что-то сдавленно попискивало и скреблось.

— Тихо ты, Кезем! — Оборванец шлепнул тяжелой ладонью по свертку. — Терпи, недолго осталось.

Свободно ориентируясь в лабиринте узких улочек, он вскоре добрался до усадьбы Гуссейн-паши и постучал в ворота. Как только за ними раздались тяжелые шаги привратника, оборванец забросил свой сверток через ограду и пустился наутек.

* * *

Гуссейн-паша беседовал со своим старшим сыном Сулейманом, когда до их слуха донеслись истошные крики привратника, топот многих ног и резкий стук калитки.

— Что там? — недовольно нахмурился паша. — Неужто воры?

— Я узнаю? — немедленно предложил сын.

— Да, и побыстрее возвращайся.

Юноша выбежал из комнаты, и вскоре во дворе стало тихо. Вернулся он явно смущенным, пряча глаза.

— Мелкое происшествие, недостойное вашего внимания, — поклонился отцу Сулейман.

— Да? — подозрительно прищурился паша. — А почему ты так изменился в лице? Что ты хочешь скрыть от меня? Отвечай!

— Прошу вас, отец, не настаивайте.

— Вот как? Тогда я сам…

Гуссейн подошел к двери, хлопнул в ладоши и приказал появившемуся слуге объяснить, что случилось. Бледный слуга молча протянул ему какой-то предмет, замотанный в темное тряпье.

— Разверни, — брезгливо поморщился паша.

Дрожащей рукой слуга откинул тряпки, и Гуссейн увидел железную клетку, в которой испуганно металась большая обритая крыса. К кольцу на верху клетки было привязано запечатанное письмо.

— О! — Паша отшатнулся, словно получил сильный толчок в грудь. Его бледное лицо потемнело от гнева, а глаза налились кровью. Перекосив от злости рот, он закричал: — Сулейман! Дай письмо!

Нетерпеливо выхватив его из рук сына, он сломал печать и быстро пробежал глазами по строчкам. Потом яростно скомкал лист и швырнул на угли, ярко рдевшие в круглой железной жаровне — Гуссейн любил тепло.

Бумага съежилась, словно готовясь выпрыгнуть на пол, но тут же ярко вспыхнула. Через минуту от письма остался только ломкий черный пепел да струйка синеватого дыма, поплывшего к потолку.

— Эту гадость утопи в выгребной яме! — Паша кивнул на клетку с крысой, и слуга немедленно исчез.

Тяжело дыша и массируя рукой левую сторону груди, Гуссейн начал расхаживать из угла в угол, бормоча сквозь зубы страшные проклятия всему роду обидчика, призывая на его голову небесные и земные кары, самые ужасные болезни и несчастья. Сулейман притих в углу, боясь неосторожным словом вызвать новый приступ гнева. Но паша сам приказал ему подойти.

— Ты видел? — взяв сына под руку, почти простонал он.

— Да, отец.

— Завтра об этом узнает весь Стамбул.

— Нет, отец. Слуги будут молчать.

— Хорошо! Найди способ заткнуть им рот.

— Я сделаю все, как вы хотите. Но скажите, отец, зачем вы сожгли письмо?

Гуссейн засопел и так сжал челюсти, что на скулах вздулись желваки. Лицо исказила гримаса гнева, зубы заскрипели. Ярость готова была вновь прорваться наружу, однако паша сумел совладать с собой: незачем подавать сыну дурной пример. Гнев — плохой советчик! К тому же вспыльчивый человек мало чего сможет добиться в жизни. Он никогда не будет пользоваться благорасположением других людей, даже если воскресит мертвого. Пусть юноша учится обуздывать страсти.

— Оно могло попасть в чужие руки, — почти спокойно ответил паша. — А нам это совсем ни к чему. Теперь ты должен вооружиться терпением и настойчивостью, стать осторожным и предусмотрительным. Отбери надежных людей, пусть они превратятся в незримые тени Фасих-бея и каждый день докладывают: где он был, с кем и о чем говорил. Покупай его слуг, их родных и знакомых, лезь во все щели, подсматривай и подслушивай. Я хочу все знать об этом кастрате!

Глава 7

Сначала Бухвостов не на шутку рассердился, когда узнал, что в Крыму украли не старого знатного мурзу, а мальчишку. Пусть он родовит и сын известного ханского вельможи, но какой от него прок? Что он может знать о замыслах хана Гирея и турок, если по молодости лет проводил время на охотах и в пирах? Где были глаза питомцев отца Зосимы, или какая татарская ведьма напустила в них туману, заставив все на свете перепутать? И как быть теперь — ведь не пошлешь снова казаков к Крым утащить еще одного мурзу? По два раза кряду такое не удается!

Однако виду, что расстроен, Никита Авдеевич не подал. Только крякнул с досады и затворился в горнице, велев себя никому не беспокоить. Некоторое время он еще ворчал себе под нос что-то о сопляках, которым нельзя доверить серьезного дела, и старых дурнях, которые их пестуют, но гнев быстро осел на дно души, уступив место надежде: что Господь ни сделает, все к лучшему. И не дано смертному заранее ухватить слабой своей мыслью глубину провидения, отдавшего в руки лихих казачков не старого Алтын-каргу, а его наследника.

Надо как следует раскинуть мозгами и повернуть все к государевой выгоде. Вести идут быстро — гонцы летят сломя голову, не зная сна и отдыха, поспевая лишь сменить лошадей, а татарчонка будут везти долго, есть время подготовиться к встрече. Главное, молодого мурзу привезли в Азов, а там уже проще…

День догорал, начало смеркаться, по углам горницы легли серые тени. Под образами в красном углу яркой точкой редел огонек неугасимой лампады, бросая желтоватые блики на золоченые ризы старинных икон. Поглядев на них, Никита Авдеевич вдруг радостно рассмеялся, бухнулся перед образами на колени и осенил себя крестным знамением: надоумил Господь! Дал бы теперь сил и разума свершить все, как задумано!

Зря он гневался на питомцев отца Зосимы, зря ругал их последними словами, — напротив, они, сами того не ведая, сделали ему неоценимый подарок! С Божьей помощью Бухвостов будет мудрым, аки змий, хитрым, как лиса, и терпеливым, как девка-кружевница, которая день за днем, не разгибая спины, плетет замысловатые узоры Так и он, не жалея сил и времени, будет измышлять все новые и новые хитрости, связывая узелок с узелком. Все одно — молодому мурзе от него теперь некуда деться! Даже если старый Алтын-карга узнает, где содержат сына, и начнет переговоры о выкупе, согласиться на них или отказаться вправе только сам Никита Авдеевич. А он своего не упустит!

Конечно, многие воспротивятся его замыслу, начнут спорить и отказываться, но он их уломает. В конце концов, можно и власть употребить, а там уж как в пословице: только в горку тяжело, а под горку санки сами катятся. Ничего, уговорим, улестим, где силой, а где щедрыми посулами.

Так, а кого же позвать поглядеть на татарчонка и поговорить с ним для первого раза? Человек тут нужен смышленый, доверенный, которому потом придется в это дело по уши влезть и не отступаться. Пожалуй, лучше всех подойдет Макар Яровитов. Смекалкой его Бог не обидел, отваги ему тоже не занимать, проверен много раз в опасности и язык за зубами держит крепко, даже сильно во хмелю. Бывало, этот боярский сын вылезал невредимым из страшных передряг, словно мать его в детстве заговорила. Такой быстро поймет, что от него требуется, и пойдет хоть к черту в зубы. Вот его и позовем…

После весточки от Паршина минула почти неделя, пока довезли до Москвы пленника. Стоя у открытого окна своего терема, Никита Авдеевич увидел медленно въезжавших во двор запыленных казаков. Среди них, привязанный к седлу, устало покачивался на лошади стройный молодой человек в богатой, но грязной татарской одежде.

— Антипа! — не оборачиваясь, крикнул Бухвостов. Услышал скачущую походку горбуна и приказал: — Пошли за Яровитовым. Пусть немедля будет здесь. А магометанина отправьте на задний двор.

— Пытошную готовить? — шмыгнул носом шут

— Баню вели истопить, — криво усмехнулся Никита Авдеевич. — Да кликни Павлина Тархова, он лучше всех гостей попарит.

— Во-о-на, баню, — протянул Антипа. — По мне, так я бы его сразу к Пахому, в пытошную.

— Делай, что велят! — Бухвостов для острастки притопнул каблуком. — Может, еще и будет по тебе. Шевелись!

Горбун убежал. Дьяк еще немного постоял у окна, наблюдая, как пленника сняли с коня и поволокли через сад к другим воротам, за которыми скрывалась тайная резиденция Никиты Авдеевича. Вот у ворот появилась огромная фигура похожего на медведя стрельца Павлина Тархова, одетого в долгополый лазоревый кафтан. Павлин легко вскинул татарчонка на плечо, протиснулся в щель между приоткрывшихся створок, и ворота немедленно захлопнулись. Все! Теперь Рифат выйдет оттуда только по слову Бухвостова.

Никита Авдеевич облегчённо вздохнул и пошел вниз: чваниться ни к чему — надо приветить казачков, молвить им ласковое слово, наградить за службу подарками. Заодно расспросить: каковы дела в Азове, спокойно ли в Диком поле, какие новости доходят из Крыма и Турции? Пусть станичники на славу угостятся и отдохнут с дороги, а там и в обратный путь.

Яровитов не заставил себя ждать. Когда Бухвостов подошел к воротам своей тайной резиденции, Макар уже нетерпеливо прохаживался там, сбивая головки одуванчиков кончиком длинной плети. Из-за сдвинутой на затылок шапки на его лоб падали русые кудри, глаза озорно блестели.

— Доброго здоровья, Никита Авдеевич, — поклонился он дьяку. — Никак, привезли?

— Привезли, — важно кивнул Бухвостов.

Он стукнул тяжелым кулаком в ворота. Караульные стрельцы впустили его и Макара.

— Сейчас давить не надо, пусть созреет, — шагая по деревянным мосткам к дому, предупредил дьяк. — Отец у него в молодости отчаянный был. Если и у сынка кровь горячая, как бы промашки не вышло.

— Ну да, — засмеялся Яровитов. — Сын в отца, отец во пса, а вместе в бешеную собаку! Одно слово — ордынцы.

— А по мне, хоть бы и пес, лишь бы яйца нес, — в тон ему ответил Никита Авдеевич, пряча в бороде лукавую усмешку.

— Ой ли? — покачал головой Макар. — Как бы нам не опростоволоситься. Можно ли татарину верить?

— Увидим, — поднимаясь на крыльцо, буркнул дьяк. — Не зря говорят: корова черная, да молоко у ней белое! Вот и попробуем мурзу выдоить.

Они прошли через сени и оказались в длинной сумрачной комнате. В углу сидел на лавке пленник; его обритая голова успела обрасти короткими темно-русыми волосами. Левый рукав халата был разорван, сапоги покрыты коркой грязи. Напротив него, за столом, сидел Павлин Тархов и разглядывал красную шапку, отороченную мехом степной лисы. Зеленые камушки, вставленные вместо глаз хищницы, загадочно мерцали.

Павлин встал, степенно поклонился дьяку и Яровитову, потом прошел за спину татарина и замер. Рядом с огромным стрельцом сидевший на лавке рослый Рифат оказался заморышем. Никита Авдеевич не спеша уселся за стол, указал Макару устроиться рядом и, как бы невзначай, обронил:

— Поесть-то ему дали?

— Не хочет, — пробасил стрелец.

— Э-э, — сокрушенно покачал головой дьяк, — Ты чего же от нашего хлебушка отказываешься? Не дело!

Рифат молчал и не поднимал головы. Однако по тому, как чуть дрогнули его пальцы, как напряглись плечи, Бухвостов понял: татарчонок знает русский язык. Но захочет ли он в этом признаться? Ну, не захочет и не надо!

— Голодный сидишь? — перейдя на татарский, участливо спросил дьяк. — Отвечай!

Молодой мурза молчал. Никита Авдеевич мигнул Павлину, тот сграбастал Рифата и, как котенка, поднял над лавкой.

— Прикажешь на дыбу? — Стрелец встряхнул пленника.

— Пусти! — дернулся татарин.

Он поднял голову, и дьяк увидел его лицо — юное, красивое, но какое-то безжизненно-бледное, с потухшими глазами.

— Ну вот, а прикидывался немым, — улыбнулся Макар.

— Отпусти, — махнул рукой Бухвостов, и стрелец бросил Рифата на лавку. Тот хотел вскочить, но огромная ладонь прижала его, не позволив подняться. Татарин побледнел еще больше и задышал судорожно и часто, как вытащенная на берег рыба.

— Я не слышу, не слышу, — сдавленно просипел он. — Твои люди сильно били меня. Ударили в ухо, я ничего не слышу!

— Врешь, слышишь, — подскочил к нему дьяк, ловя ускользающий взгляд пленника. — Как про дыбу заговорили, враз услышал! Огня хочешь?

— Отец выкуп даст, — дернулся Рифат, но стрелец держал крепко. — Сколько тебе нужно?

— Много, — засмеялся Никита Авдеевич. Пленник, наконец, открыл рот! — Хватит ли у него богатства, чтоб расплатиться со мной?

— Иляс-мурза очень богат, он ничего не пожалеет. Пошли к нему своего человека, я напишу отцу.

— Хорошо, хорошо, — поощрительно улыбнулся Бухвостов. — Значит, орда не будет воевать, если мурза дает выкуп за тебя? Если война, то какой же выкуп?

— Я слышал, что будет поход, — почти простонал подавленный татарин — Но отец все сделает для меня.

— Какой поход? — гнул свое дьяк. — Куда пойдет орда?

— Под Азов. — Рифат понял, что проговорился, и зло заскрипел зубами.

Бухвостов и Яровитов многозначительно переглянулись: крымчаки не двинут конницу под Азов без ведома турецкого султана. Да и не способна одна орда, без помощи турок, взять крепость. Вернее всего, они пойдут туда вместе. Но только ли под Азов, не хлынут ли степняки и янычары на Русь?

— Когда пойдут? — снова подступился к пленнику Никита Авдеевич. Но татарин снова замкнулся, и дьяк вернулся к столу. Тяжело сел и подпер голову рукой.

— Не хочешь по-хорошему? — вкрадчиво спросил Макар. — Как же тогда переговоры о выкупе?

— Деньги будут, — презрительно скривил губы успевший немного оправиться Рифат. — Посылай гонца к мурзе.

— А если не пошлем?

— Алтын-карга великий воин, — гордо выпрямился татарин. — Он заставит тебя вернуть сына.

— Ага, — зевнув, согласился Бухвостов. — Пугала баба лешего в лесу, да сама в болоте и утопла. Чего ты перед нами хорохоришься? Ты же болдырь! Всякому известно, что сына татарина и русской презирают в орде и кличут болдырем!

— Ты!.. — Рифат хотел броситься на него, однако стрелец оказался проворнее. Он поймал татарина за руки, вывернул их назад и уперся ему коленом в спину, грозя сломать хребет. Пленник взвыл от боли, глаза его яростно сверкнули.

— Вот-вот, ожил, молодец, — равнодушно глядя на него, отметил дьяк. — Не нравится правда-то, обидно слушать?

— Ты мне за все заплатишь, — брызгал слюной Рифат. Он даже не заметил, что давно говорит с Бухвостовым на русском языке.

— Дурак! — лениво процедил Никита Авдеевич. — Ты еще не знаешь, какова может быть моя плата. Могу расплатиться огнем и кнутом, могу — дыбой и каленым железом, могу — колодкой на шею и голодом. Но могу и по-другому.

Молодой мурза обмяк и теперь понуро сидел, обхватив руками голову, словно хотел заткнуть уши и больше не слышать, что говорит этот дородный пожилой русский. О Аллах, уж лучше бы они начали его пытать и предали смерти, чем заставляют сносить оскорбления.

— Знаешь, сколько татарских вельмож отложилось от орды и стало верно служить великому государю? — продолжал Бухвостов. — Со времен Мамая мурзы переходят к нам. Даже царь Борис Годунов был потомком татарского мурзы. Что тебе орда? Рано или поздно ей придет погибель, а Русь была и будет стоять! Охота пресмыкаться перед ханом и турками? Ты же больше чем наполовину русский, чего тебе за магометанскую веру держаться? Пять раз намаз совершать, вина не пить, закон шариата соблюдать. Скажешь, зато можно иметь четыре жены? Ну и что? Отец твой с одной живет. Мы и тебе тут славную невесту найдем, а девок дворовых и так сколько хочешь, гуляй гоголем, пока сила есть. Вот давай и поговорим о другой моей плате: за все заплачу тебе сохранением жизни и почетом. Свободу дам, а государь за службу деревеньку пожалует.

Рифат смотрел на него со смешанным чувством недоверия и страха: никак не мог уловить, куда клонит хитрый русский. То он пугает огнем и дыбой, а то заводит речь о мурзах, перебежавших из орды на Москву, и обещает женить. Зачем его украли? Зачем везли через море и через всю огромную страну на далекий север? Дома отец и мать хотели найти ему русскую жену, а здесь того же хочет важный бородатый урус? Зачем, что ему от него на самом деле надо? Узнать, куда и когда пойдет в поход орда? И кто тот человек, что сидит рядом с пожилым урусом? Он значительно моложе, и у него лицо бывалого воина. В этом Рифат не мог ошибиться. Но почему второй урус почти все время молчит?

— Чего тебе от меня нужно? — прошептал сбитый с толку татарин. — Я же предложил тебе выкуп!

— У вас там все одно междоусобица, — словно не слыша его, говорил дьяк. — Ногайская орда к себе тянет, Белгородская — к себе, а Каменецкая давно на хана волком смотрит. Только и ждут, чтобы отложиться от Гирея. А если ты вернешься, людишки Азис-мурзы тебя прирежут! Не любит он твоего отца, да и тебе веры не будет. Вот и выбирай, что лучше.

— Чего тебе нужно? — выкрикнул Рифат.

— Заплатить за все хочу, — добродушно ответил Никита Авдеевич. — Свободой и хорошей женой, почетом и богатством.

— Ты считаешь меня дураком? — криво усмехнулся пленник.

— Нет, не считаю. Крестись, и все будет, как я обещал.

— Никогда! Лучше смерть!

— Ну, лучше, так лучше, — спокойно согласился дьяк. — В поруб его!

Павлин вмиг скрутил татарина и поволок к дверям. Вот его тяжелые шаги раздались уже в коридоре, бухнула дверь. Никита Авдеевич встал и подошел к оконцу. Стрелец волок пленника к земляной яме, внутри которой был осиновый сруб, как в глубоком колодце. Сверху яму закрывала тяжелая крышка из бревен. Это и был поруб.

Откуда ни возьмись, вывернулся горбун Антипа и начал корчить зверские рожи, дразня татарина. То показывал ему сложенную «свиным ухом» полу кафтана, то высовывал язык, то пальцами подтягивал к вискам глаза, изображая степняка.

— Уйди, шайтан! — хрипел Рифат. — Убью!

— Сам раньше сдохнешь, — прыгал вокруг Антипа. — Посиди-ка у хозяина в порубе, свиное рыло!

— Я тебя зарежу, — уже из ямы глухо донесся голос молодого мурзы.

Но тут опустили крышку, и стало тихо. Караульный стрелец уселся на край сруба и принялся старательно вырезать ложку из липовой чурки.

— Пусть остынет маленько. — Никита Авдеевич обернулся к Макару: — Давать только воду и хлеб.

— Созреет ли? — с сомнением спросил Яровитов. Бухвостов помолчал, собираясь с мыслями, потом тихо

сказал:

— Боюсь загадывать. Если мы удержим сына и перетянем его на свою сторону, Алтын-карга может отложиться от хана и уйти под нашу руку! А это не одна сотня сабель уйдет от Гирея.

— Уж не надеешься ли ты, Никита Авдеевич, всю орду растащить?

— Эк, хватил! Ослабить ее — и то дело. Но нам дороже другое: не надо, чтобы Иляс-мурза от Гирея уходил!

— Как так? — не понял Макар.

— Просто, — развел руками Бухвостов. — Через сынка хочу родителя заарканить! Старый мурза много знает, о лучшем соглядатае в Крыму и мечтать нечего.

— Ну, — только и смог вымолвить пораженный Яровитов.

— А ты не нукай, лучше готовься в дорогу. К Алтын-карге тебе ехать…

* * *

Рифат просидел в порубе трое суток, показавшихся ему томительно долгими неделями. Пленнику давали только воду и хлеб, но он понял, что убивать его не собираются: зачем лишать жизни узника, за которого можно взять деньги? По мнению Рифата, пожилой урус просто набивал цену.

Сидеть в земляной яме оказалось несладко: холод пробирал до костей, давила на уши гробовая тишина, изредка нарушаемая непонятными шорохами и слабым потрескиванием, угнетала темнота, и временами возникало ощущение, что ты навсегда ослеп и больше не увидишь солнца. Повернуться было нельзя — со всех сторон плотно пригнанные друг к другу толстые бревна: ни сесть, ни лечь, даже спать приходилось почти стоя. А под ногами хлюпала противная жирная грязь. Тонкие сапоги быстро раскисли, и вскоре Рифат месил грязь босиком. Он быстро потерял счет времени и даже не пытался определить, сколько уже находится в темном бревенчатом погребе. Крышка открывалась нерегулярно, и смутный квадратик света наверху был не больше детской ладошки. Что там, на воле: день, утро, вечер? Молодой мурза отвязывал от веревки кувшин с водой и хлеб, жадно ел, потом привязывал пустой кувшин и дергал за веревку. Глухо бухала крышка, и опять тишина.

Первая же попытка оставить у себя кувшин, чтобы использовать черепки для подкопа была пресечена сторожами очень просто: ему не давали воды до тех пор, пока он не вернул посуду. Тогда Рифат попробовал разгребать земляной пол руками, но наткнулся на камни, в кровь исцарапал руки и отказался от мысли о побеге. Да и куда бежать?

Завладевшая им поначалу мысль о смерти постепенно отступила. Одно дело умереть в бою, когда кровь буйно ударяет, в голову и ярость слепит глаза, — короткий взмах чужой сабли или посвист стрелы, и ты уже в раю. Под пыткой тоже проще умереть — там поддержат ненависть к врагам и упрямство. Но совсем по-другому смерть виделась здесь, в темной холодной яме, где тебя никто не видит и не слышит, сколько бы ты ни надрывался в отчаянном крике. Рифат уже пробовал кричать, но ничего не добился: то ли его не слышали, то ли не обращали внимания на вопли пленника. Разве почетна смерть в деревянной ловушке? Несмываемый позор падет на весь древний род Иляс-мурзы, если его сын сдохнет в грязи, среди собственных нечистот, добровольно отказавшись от жизни. Нет, уж лучше слушать уговоры пожилого уруса и полной грудью вдыхать свежий воздух, чем заживо гнить в огромном и страшном подземельном гробу.

Временами узник проваливался в забытье, которое нельзя было назвать сном. Он садился на корточки, утыкался носом в колени, но тут же вздрагивал и поднимал голову: ему чудились чьи-то голоса, ржание коней, плеск волн и разбойный казачий посвист. Убедившись, что все это только плод его воспаленного воображение, он снова пытался заснуть, чтобы через несколько минут опять вздрогнуть и уставиться расширенными глазами в черную темноту поруба.

Страшила неизвестность, сердце томительно сжималось от жалости к самому себе, на глаза наворачивались слезы и горячими солеными каплями падали на грязные руки. Самое ужасное — он вряд ли сможет отомстить обидчикам. Голыми руками ничего не сделаешь, а где взять оружие? Разве справиться без сабли с похожим на медведя урусом, который, как сказочный богатырь, играючи поднимает человека одной рукой? Да он просто раздавит его, как букашку, или переломает все ребра ударом могучего кулака.

Потом начала наваливаться апатия — ничего больше не хотелось, и только где-то на самом дне души еще теплилась надежда, что отец все-таки найдет его и поможет выбраться на волю. Но вскоре и этот слабый огонек, хоть как-то поддерживавший его, совсем потух, оставив лишь горький пепел разочарований. Как старый мурза отыщет сына?

Пытаясь вспомнить, что с ним произошло, Рифат с ужасом обнаружил, что не может связно восстановить все события трагической ночи. Он вошел в комнату, где ждала новая русская рабыня, увидел очень красивую девушку, сделал шаг к ней, и тут раздался жуткий треск. Кажется, разлетелась на части решетка окна, а потом словно пушечное ядро ударило в голову, бросив в мрак беспамятства. Потом духота, топот копыт и неясные голоса, а окончательно он пришел в себя уже в море. Хлопал парус, полуголые гребцы налегали на весла, помогая ветру гнать ладью к неизвестным берегам. Над морем раскинулся темный полог ночи с яркими точками звезд, но была ли эта ночь еще той, в которую с ним приключилось несчастье? Тогда, качаясь на волнах, он понял, что ему придется испить до дна горькую чашу плена.

Он успокаивался мыслью, что русские не имеют невольничьих рынков и не торгуют рабами, — это Рифат знал точно. Значит, его украли ради выкупа, и он скоро будет дома. Но все случилось иначе: его увозили все дальше и дальше. Сначала в Азов, где с ним говорил казачий есаул, расспрашивавший о намерениях хана Гирея. А откуда Рифату знать, что замышляет хан? Молодой мурза только смеялся в ответ на все вопросы — тогда в нем еще жила надежда и оставались силы быть гордым.

Из разговоров караульных казаков Рифат узнал, что его скоро повезут еще дальше, и сердце тревожно заныло. Но кто будет спрашивать у пленника, чего он хочет и чего не хочет? Наследника Алтын-карги привязали к седлу и погнали коня на север. Вот куда, в конце концов, привела дальняя дорога: в тайную подземную тюрьму пожилого уруса. Выйдет он когда-нибудь отсюда, или его сгноят здесь заживо?

Неожиданно наверху загремела сдвинутая тяжелая крышка, и вниз упал толстый канат с широкой петлей на конце. Неужели узника решили поднять на поверхность? Мелькнула мысль: а не накинуть ли эту петлю на шею, и пусть тянут, — но руки сами вцепились в канат и пропустили его под мышками. К тому же петля оказалась не скользящей, а закрепленной намертво. Когда голова Рифата показалась над краем поруба, молодой мурза вскрикнул и зажмурился: солнечный свет больно резанул по глазам.

— Ба, уже успел ворогушу нажить, — увидев обметанные лихорадкой губы Рифата, засмеялся похожий на медведя русский. Легко прихватив пленника, он вскинул его на плечо и понес к приземистому деревянному домику, из трубы которого валил едкий дым.

Там молодого мурзу приняли два крепких мужика. Они были почти голые, если не считать набедренных повязок из холстины и болтавшихся на жилистых шеях нательных крестов. Под присмотром стрельца мужики быстро раздели Рифата, подхватили под руки и повели в жарко натопленную мыльню. Татарин не сопротивлялся. Банщики уложили его вниз животом на широкую, гладко оструганную деревянную лавку, окатили теплой водой из ушата и поддали пару.

Рифату показалось, что его легкие сейчас лопнут от нестерпимого жара. Белый, впитавший запахи трав пар шипящей струей ударил в низкий потолок и мягким облаком начал оседать вниз. Молодой мурза хотел вскочить, но сильные руки прижали его к лавке, и по спине начали быстро бить вениками, охаживая то ноги, то плечи, то промёрзшие насквозь в порубе бока.

— Ух!.. Наддай!.. Еще немного! — азартно выкрикивали банщики.

Перевернув пленника, они принялись за его грудь. Как ни странно, Рифат почувствовал сладкую истому, будто его чудесным образом возвращали к жизни, изгоняя из тела даже само воспоминание о мрачном и сыром подземелье. Дышать стало несравненно легче, мышцы вновь наполнялись упругой силой, а застилавший мозги туман начал понемногу рассеиваться.

Еще раз окатив татарина водой, мужики подняли его и вывели в предбанник. Усадили на лавку и принялись растирать жесткой холстиной. Рядом, лукаво усмехаясь, мерно прохаживался огромный стрелец. Его голова почти касалась потолка. Он зачерпнул деревянным резным ковшом из стоявшей в углу кадки желтоватой жидкости и протянул ковш Рифату.

— Пей!

Молодой мурза принюхался. Пахло хлебом и медом. Кажется, это не отрава, и он припал губами к краю ковша. Напиток оказался сладковатым, немного непривычным на вкус, но довольно приятным. Неужели тюремщики решили сменить гнев на милость? Что же дальше?

Увидев поданную ему русскую одежду, Рифат замотал головой:

— Я не надену!

— Голый хочешь ходить? — усмехнулся стрелец. — Надевай, не кобенься. На твоих портках пуд грязи. А вот и шапка!

Татарин быстро выхватил из его рук красную шапку, отороченную мехом степной лисы, и немедленно натянул на голову.

— Во, как обрадовался, — удивился один из банщиков.

С его помощью молодой мурза нехотя надел непривычные рубаху и штаны, влез в кафтан. Все оказалось впору, словно шили специально на него. Сапоги дали татарские, из хорошей желтой кожи.

— Пошли. — Стрелец взял его под руку и вывел на улицу. Пленник ожидал, что его опять бросят в поруб. По крайней мере, сам он поступил бы именно так: дал бы узнику немного передохнуть и снова окунул его в мрак и ледяной холод, чтобы побыстрее сломать и выжать крупный выкуп. Но, вопреки ожиданиям, Павлин повел его к дому. Они вошли в ту же комнату, где проходил первый допрос. О Аллах, когда же это было, сколько дней или недель назад?

Сегодня комната выглядела иначе: горели свечи, на полу лежал пушистый ковер, у стола стояли три кресла с мягкими кожаными подушками сидений. Сам стол покрыт вышитой скатертью, и на ней расставлены блюда и ковши. Ноздри сразу защекотал соблазнительный запах жареного мяса и солений, копченостей и приправ. В углу, мирно беседуя, сидели на лавке двое русских, пожилой и молодой, — те самые, что говорили с ним раньше.

— А-а, вот и гость дорогой, — улыбнулся пожилой, словно только что заметил узника. — Пожалуй к столу.

Решив ничему не удивляться, молодой мурза покорно сел в предложенное ему кресло. За спиной у него встал огромный стрелец. Русские тоже сели и начали радушно угощать татарина, предлагая ему отведать исходящей янтарным жиром стерляди, жареного петуха, соленых грибочков и молодой телятки.

— А это выпей до дна за здоровье хозяев дома. — Молодой урус подал Рифату полный кубок.

— Я не пью вина, — отказался пленник.

— Это не вино. Медок, вроде того, что ты пил после бани, — объяснил пожилой. — Пей, не бойся.

Рифат взял кубок и с опаской пригубил напиток. Странный вкус, отдает какими-то незнакомыми фруктами и до того сладкий, что слипаются губы. Решившись, он выпил.

— Молодец, — поощрительно улыбнулся пожилой русский. — Теперь закуси. Небось, оголодал в яме?

Дважды упрашивать себя узник не заставил, жадно набросился на угощение, чувствуя, как теплая волна поднимается от желудка к сердцу, как легко становится на душе, и все тревоги улетают прочь. Опрокинул еще один кубок и вдруг понял, что изрядно захмелел. А сидевший напротив пожилой русский ласково улыбался, и голос его журчал, помимо воли проникая в сознание:

— Что Бахчисарай или Ак-Мечеть? Деревеньки против Москвы! Конечно, в Крыму теплее, чем у нас, зато зима гнилая и ветер пронизывает до костей. Али не так?

— Да, зимой плохо, — пьяно ухмыльнулся татарин. Зачем отрицать очевидное? Все знают: летом лучше.

— Отец с матерью по тебе, непутевому, все глаза выплакали, — сочувственно продолжал русский — Один-одинешенек ты у них остался.

— Как тебя зовут? — икнув, вдруг спросил Рифат.

— Никита Авдеевич, но ты можешь называть меня Никита-ага.

— Пошли человека к отцу, я напишу ему, чтобы он дал хороший выкуп. Пусть сегодня же поедет. Тогда мы будем большими друзьями, Никита-ага.

— Конечно, — немедленно согласился Бухвостов. — Какой разговор? Пошлем к мурзе человечка. Да только ты хорошенько поразмысли: зачем тебе в Крым возвращаться? Задницу у хана лизать? Перед турками шею гнуть? Отец твой богат, а Гирей мечтает быть самым богатым. Изведет он ваш род и все возьмет себе. А под рукой великого государя ни хан, ни турки не страшны. Да ты ешь, пей, угощайся! Потом кататься поедем, Москву глядеть. Хочешь?

Голова у Рифата шла кругом. Он никак не мог толком ухватить нить разговора: о чем это толкует Никита-ага? Вроде говорили о погоде в Крыму, потом об отце, или он все перепутал, и речь шла о хане Гирее? И куда его зовут поехать, разве он уже не пленник?

— Не привык к медовухе, — подмигнул дьяк Макару и потянул Рифата из-за стола. — Пошли, проветришься. А я тебе чего покажу…

Поддерживаемый стрельцом, молодой мурза поплелся следом за хозяином во двор. Ноги казались ватными и слегка заплетались, язык с трудом ворочался во рту, клонило в сон. Однако на улице стало полегче, сонливость прошла.

— Сюда. — Никита Авдеевич поманил его к тыну. Рифат подошел и заглянул в щель между бревнами: на той стороне, среди старых яблонь, раскачивалась на качелях девушка. Большие светлые глаза, густые ресницы, соболиные брови. Русая коса, перевязанная яркой лентой, переброшена через плечо на высокую грудь. Подол сарафана из тонкого зеленого шелка развевался, открывая стройные крепкие ноги. Образ русской рабыни уже успел стушеваться в памяти Рифата, и эта девушка показалась ему волшебным видением, райской птицей, невесть как залетевшей в старый сад.

Никита Авдеевич с трудом оторвал его от тына, повернул к себе лицом и заглянул в хмельные, жарко блестевшие глаза:

— Ну как?

— Чок якши! — Рифат восхищенно закатил глаза. — Гурия!

— Крестись, твоя будет, — довольно усмехнулся Бухвостов.

— Зачем креститься? — изумился мурза. — Вернусь домой, соберусь в набег и сам ее возьму!

— Опять за свое? Ну, прямо дитя неразумное. Какой набег, дурья голова? Братья твои где? Срубали их казаки в Диком поле, чтобы не ходили они в набег. И тебя то же ждет.

— Э-э… — Рифат наморщил лоб, пытаясь собрать разбегавшиеся мысли. И радостно засмеялся, найдя, как ответить: — А я не пойду в набег. Я ее куплю. Ты прав, Никита-ага, зачем воевать? Золото есть!

— А казаки? — упрямо выставил бороду Бухвостов. — Они и в Крыму достанут! Али забыл, как тебя украли? Не глупи, соглашайся. Государь тебе за службишку деревеньку даст и денег на кормление. Холопов заведешь, хозяйство, а я тебе молодую да красивую жену посватаю. Детишков нарожаете, род свой продлить. Все лучше, чем казаки в степи сабелькой вжик — и нет головушки. Поехали!

Не дав татарину опомниться, он потащил его к возку. Усадил, плюхнулся рядом и велел трогать. Ворота распахнулись, и возок выкатился на улицу. Позади верхами скакали стрелец на громадном соловом жеребце и молодой русский на караковой кобыле.

Изумленный Рифат увидел высокие зубчатые стены кремля и золотые купола церквей, пышные сады и роскошные терема, шумный многолюдный торг и рвущийся в небо расписной собор Василия Блаженного.

— В честь победы над Казанью поставлен, — нашептывал Бухвостов. — Сильна была орда, да Грозному царю покорилась. А то еще Царь-пушку тебе покажу: в жерло человек влезет, а ядра больше лошадиной головы. Как даст — ни одна стена не устоит!

Мурза только ошалело мотал головой, не в силах разобраться в калейдоскопе сегодняшних событий. Какой большой и богатый город! Какая девушка на качелях! Какие огромные храмы и какая сильная крепость в столице урусов! Какими яствами его угощали, какими напитками. Он даже не понял, как из холодного поруба попал на улицы Москвы…

Вернулись в дом и опять сели за стол. Рифат выпил еще один кубок и с удивлением обнаружил, что рядом с ним сидит русский поп с большим крестом на груди. Ласково щурясь и поглаживая седую бороду, он что-то говорил, но что именно, мурза понять не мог — в голове опять зашумел крепкий мед.

— Кто это? — едва ворочая языком, спросил он.

— Твой духовник, отец Василий, — охотно ответил Бухвостов. — Он тебя и окрестит.

— Но… Но я не хочу креститься! Поменять веру — все равно, что умереть. Ты понимаешь это, Никита-ага? Как я потом вернусь в Крым?

— А зачем тебе возвращаться? — подслеповато прищурился отец Василий. — Неужто у нас плохо?

— Вот-вот, — поддержал его Яровитов. — Зачем? — Там мой дом.

— В орде и так узнают, что ты теперь крещеный — принял православие, — как бы между прочим обронил Бухвостов.

— Я не крещеный, неправда! — пьяно погрозил ему пальцем Рифат.

— А кто проверит? Поди, узнай, как на самом деле, если ты в Москве. Все поверят тому, что мы скажем. Или опять захотел в поруб?

— Нет!

— Тогда придется выбирать: или голова с плеч, или креститься, пойти на службу к великому государю и жениться на красивой девушке.

— Я подумаю, — насупился мурза. — Но почему вы не хотите взять за меня выкуп?

— Тебе и предлагают выкуп, — терпеливо объяснил Яровитов. — Выкуп за твою голову. Заплати и живи припеваючи. Хочешь написать отцу?

Откуда ни возьмись, появились чернильница, перо, бумага и песок. Больше привычный писать каламом [23], Рифат неуверенно царапал гусиным пером, выводя закорючки арабских букв.

— Пиши поклоны родителям, да укажи, что подателю письма можно довериться, — заглядывая через его плечо, диктовал Никита Авдеевич. — Можешь даже написать, что тебе тут предлагают… Закончил?

Взяв исписанный лист, он сам посыпал его песком, чтобы чернила быстрее просохли.

— Как лучше передать письмо старому мурзе? — спросил Яровитов. — Может, показать твоему отцу какую-нибудь вещь, чтобы он ни в чем не сомневался?

— Не надо, — отмахнулся замороченный Рифат. — Он знает мою руку.

— Надо! — Бухвостов стряхнул песок и бережно спрятал письмо. — Твоя жизнь зависит от того, вернется гонец из Крыма или нет.

— Возьмите шапку, — подумав, предложил татарин. — Таких всего две: у моего отца и у меня.

— Дело, — одобрил Макар и недовольно покосился на отца Василия. Старику надоели непонятные разговоры, он хлебнул медку и задремал, тонко посвистывая носом.

— Я все написал, — устало зевнул Рифат. — Пусть Иляс-мурза дает ответ, и я поступлю так, как велит отец.

— Ладно, это мне больше нравится, — похлопал его по плечу Бухвостов. — Иди, отдыхай.

— В яму? — усмехнулся молодой мурза.

— Павлин проводит, в задней комнате тебе постелили. Но уж не обессудь, одного даже ночью не оставлю.

Никита Авдеевич кивнул стрельцу, и тот помог хмельному татарину выбраться из-за стола. Подхватил и почти понес к дверям, как малого ребенка.

— И нам пора на покой, — растер ладонями лицо Бухвостов и обернулся к Макару: — Проводи отца Василия, а я пойду к себе, устал что-то. Уж больно медленно зреет наш татарчонок…

* * *

Антипа разбудил Никиту Авдеевича среди ночи: тихонько прокрался в спаленку и потряс хозяина за плечо. Но тот проснуться не пожелал и перевернулся на другой бок. Тогда горбун встряхнул его сильнее.

— Кто? — Бухвостов открыл мутные глаза и быстро сунул руку под подушку, где всегда держал заряженный пистолет.

За окнами была кромешная темень. Тревожно шумел листвой старый сад, встречая усиливавшиеся порывы ветра. Днем парило, где-то по краю неба ходили тяжелые тучи; но дождь так и не собрался. А ночью, видать, разразится гроза.

Узнав шута, Никита Авдеевич успокоился и поморгал глазами, привыкая к сумраку комнаты, разорванному только тусклым огоньком неугасимой лампады под образами святых угодников.

— Баламут, — сладко зевнул Бухвостов. — Ну, что стряслось?

Уродливая тень горбуна метнулась по стене, придвинувшись ближе:

— Гонец из Азова со срочной вестью.

— Не могли до света подождать?

— Велел будить, дело, говорит, важное.

— Подай одеться, — велел Никита Авдеевич. Он уже понял: выспаться не удастся. Паршин зря гонца в такую даль не пошлет. Неужто басурманы подступили к крепости? Спаси Господь, это же новая война!

Кряхтя и вздыхая — ломит спину к непогоде, будь она неладна, — он накинул поданный Антипой кафтан и натянул сапоги. Тяжело ступая, спустился вниз. В горнице ждал гонец — немолодой, жилистый казак с золотой серьгой восточной работы в ухе. От гонца крепко пахло едким конским потом и цветущей полынью. Сдернув с головы мохнатую шапку, он степенно поклонился и подал дьяку туго скатанную полоску пергамента.

— На словах чего велел передать? — Бухвостов принял грамотку и пытливо поглядел в осунувшееся, с запавшими глазами лицо гонца.

— Нет, приказал только гнать без сна и отдыха.

— Антипа! Накорми и устрой человека, а я пойду к себе. Спать пока не ложись, может, понадобишься.

Никита Авдеевич поднялся наверх, зажег свечи и нетерпеливо сорвал стягивавший пергамент тонкий шнурок, скрепленный печатью Паршина. Какая еще каша заварилась там под носом у татар? Тайный шифр, который использовался для переписки с Азовом, Бухвостов крепко держал в голове, поэтому он развернул пергамент и, беззвучно шевеля губами, начал переводить странные закорючки в понятные буквы и складывать слова.

Прочитанное настолько поразило его, что он ошалело замотал головой и вновь пробежал глазами по неровным строкам: глубоко внутри еще слабо теплилась надежда, что есаул что-то перепутал или он сам спросонок не так понял тайнопись. Шутка ли, целый день колобродить с татарчонком, а потом подняться среди ночи, не успев даже первый сон досмотреть. Но ошибки не было. Паршин сжато и точно излагал события, происшедшие после похищения сына Алтын-карги, сообщал сведения, принесенные умершим от ран сербом.

Господи Иисусе, спаси и помилуй! Только черной измены еще недоставало в многотрудной жизни Никиты Авдеевича! Он смял в большом кулаке подоску пергамента и зло пристукнул по столешнице: обошли, супостаты! Натянули личины и ядовитыми гадами проползли мимо расставленных сетей, сумели свить поганое гнездо в самой Москве. Ох, лихо! Теперь ни днем, ни ночью не знать ему покоя, пока не прищучит злыдней.

Нужно ли сомневаться в достоверности сведений, сообщенных Федором? Может быть, его хитростью ввели в заблуждение, намереваясь заставить и есаула, и самого Никиту Авдеевича броситься по ложному следу, чтобы потом больно ударить там, где они не ожидают? Никогда нельзя считать врага дураком, в конце концов, это обернется большой кровью. Только недалекий умом человек считает всех глупее себя, на том он и горит!

Бухвостов никогда не встречался с погибшим Ивко, но зато хорошо знал купца Спиридона и считал его искренне преданным делу освобождения православных. Полностью доверяя греку, он доверял и его соратникам. Но как удостовериться, что серб, заплативший жизнью за важные сведения, сам не стал жертвой обмана?

Начальник ханской стражи Азис-мурза — коварный противник, а за его спиной стоят турки, весьма искушенные в интригах и ведении тайной войны. У мурзы достойные учителя и наставники, они вполне могли присоветовать, чтобы он позволил приказчику грека бежать и добраться до Азова, так как знали, что Паршин непременно отправит гонца в Москву. Вот и замкнется круг: их зловредная придумка начнет бродить среди русских, будоража умы и сея страшные подозрения, — чего лучше желать накануне войны? Глядишь, всполошатся в Москве и, как во времена Иоанна Грозного, начнут без разбору сносить головы, выискивая измену.

Но если изменники действительно есть, если предательство не выдумка врагов — дело хуже некуда. Спиридон уплыл в Константинополь вместе с доверенным человеком, который должен встретиться с Баженом Сухоборцем. Выследи грека — и узнаешь о секретном гонце Паршина, а через него нащупаешь и Сухоборца! Все может рухнуть в одночасье, и больше не будет у дьяка Посольского приказа надежных глаз и ушей в турецкой столице. Поганое дело! Азис-мурза узнал, что грек отправился в Царьград, значит, об этом узнали и турки. Хорошо, если Паршин успеет предупредить Сухоборца, а если нет?

Есаул пишет, что в Москве тоже есть вражеский лазутчик. Скорее всего, это кто-то из своих продал душу туркам или латинянам за золото. Свой?.. Да какой он, ко псам, свой, если за подачку продает родную землю! Однако за подачку ли? Кое-кто из бояр и дворян служил самозванцу и полякам, успел по уши вымазаться в дерьме, но многим удалось замести следы своих преступлений. Вдруг кого-то из таких взяли за горло и, угрожая разоблачением, вновь заставили служить прежним хозяевам, только уже тайно? Такой вражина страшнее подкупленного: ему назад дороги нет. Истинно говорится: какая рука крест кладет, та и нож точит. И в любой момент воткнут этот нож тебе в спину, прямо под левую лопатку, чтобы достать до сердца!

А ты, Никита Авдеевич, раскидывай мозгами, сиди и думай, как отыскать врага не только в Москве, но и в Азове, откуда до басурман вообще рукой подать. Какой теперь сон, какой отдых? Получилось, что ты весь на ладошке для чужого глаза, словно вывели тебя голым на площадь при скоплении народа и выставили на потеху хмельной толпе: глядите, вот он!

Бухвостов вскочил и заметался по горнице, сжимая ладонями пылавшую голову: какой позор на его седины! Потом немного успокоился и сел на кровать. В тереме стояла сонная тишина. Даже ветер на улице стих, и деревья в саду словно замерли, будто боясь шевельнуться хоть одним листом перед надвигающейся грозой. Где-то в отдалении пророкотали первые раскаты грома, и Никита Авдеевич перекрестился на образа: Илья-пророк катит на небесной колеснице, готовясь метать на грешную землю огненные стрелы молний.

Однако нечего нюни распускать, пора за дело. Когда нащупаешь врага, прояснятся причины многих прежних неудач, а сейчас нужно действовать быстро и решительно.

Знают ли предатели, что ему уже известно об их существовании? Разумнее всею предположить, что знают, и вести себя соответственно: язык не распускать даже при самых доверенных людях, никому не открывать своих замыслов и не предупреждать заранее о том, кому и что будет поручено. Только внезапность, скрытность, и быстрота — в ещё большей степени, чем прежде. И немедленно начать тайный розыск предателей, не жалеть ни себя, ни других, вертеться юлой, но все успевать и хоть на полшага, но опережать успевшего проведать о его действиях противника. Пока он не поднял врагов на дыбу, спасение только в этом.

Вернувшись к столу, Никита Авдеевич быстро выскоблил полосу пергамента и стал писать ответ есаулу Паршину. Придется казаку, прискакавшему из Азова, довольствоваться краткой передышкой и снова сесть на коня. Время не ждет! Пусть птицей летит через степь!

Закончив, дьяк спустился вниз и велел прикорнувшему на лавке Антипе позвать гонца. Тот пришел быстро, видно, лег отдыхать не раздеваясь. Бухвостов залил пергаментную полоску воском, запечатал своим перстнем и подал гонцу:

— Гони во весь опор. Есаулу скажешь: пусть ждет! Он поймет. Стрельцов дать для охраны?

— Не надо, — отказался казак. — Со мной еще двое, они в пригороде ждут. А твоим людям с нами несподручно: они сутками напролет скакать непривычны.

— Езжай с Богом! — Дьяк перекрестил гонца и сунул ему в руку кошель с серебром. — Бери, не отказывайся, в дороге пригодится. Только в кабаки не заворачивайте.

— Как можно? — плутовато усмехнулся казак и, не прощаясь, вышел.

Бухвостов поманил пальцем шута и тихо оказал:

— Утром позовешь Демьяна. Впусти его с заднего крыльца и сразу веди наверх. Потом разыщи Терентия Микулина и тоже веди ко мне. Да предупреди Павлина Тархова и Ивана Попова, чтобы не отлучались. А к обеду пригласи Макара Яровитова. Сейчас разбуди ключницу: пусть приготовит мне поесть. На стол соберешь сам в верхней горнице рядом с моей спаленкой. И чтобы никто меня не беспокоил, не то прикажу дать батогов!

Горбун согласно кивал, для верности загибая пальцы, чтобы лучше запомнить распоряжения хозяина.

— Иди, — отпустил его Никита Авдеевич и тяжело начал подниматься по лестнице: грудь сдавило болью, затылок словно налился свинцом. Скорее бы уж нависшие над городом тучи прорвало ливнем!

* * *

Остаток ночи Никита Авдеевич провел в трудах: не смыкая глаз, сидел за столом и старательно выводил на полосках пергамента закорючки шифров. Для связи с каждым из подчиненных ему людей у Бухвостова существовала своя система тайнописи, которая время от времени изменялась, чтобы враг не смог прочесть перехваченное письмо. Разобрать шифр могли только адресаты и отправитель; для этого применяли целый ряд уловок, самыми простыми из которых были написание в зеркальном отображении или справа налево, на арабский манер. Поэтому письмо, отправленное в Царьград, не могли прочесть в Варшаве, и наоборот.

Но все равно есть опасность, что тайная грамотка попадет в чужие руки, а в каждой земле найдутся ученые книжники, готовые не жалея времени корпеть над непонятными значками, чтобы проникнуть в их смысл. Для книжного червя это увлекательнейшая охота за неизвестной, тщательно скрытой от посторонних мыслью. Поиски ключа к шифру для них куда азартнее, чем гонять по полям зайцев или травить собаками кабана.

Если известно, кому адресовано тайное послание, то уже можно зацепиться хоть самую малость, а там начнет разматываться клубочек. Кто знает, кому надо передать письмо? Гонец! Поэтому в дороге его подстерегали тысячи опасностей: для врага нет ничего более важного и интересного, чем охота за вооруженным человеком, который будет яростно сопротивляться, стараясь избежать страшного конца. Самый легкий исход — смерть, но если гонца захватят живым, его ждут жуткие мучения: под пыткой у него будут выведывать имя того, кому он вез тайную грамотку. Вот так и сплеталось все в тугой узел: жизнь одних зависела от того,насколько умны, отважны и ловки другие…

Наконец письма готовы. Никита Авдеевич запечатал их и спрятал в резную шкатулку из рыбьего зуба, потом подошел к стоявшему у стены большому сундуку. Отыскал в связке на поясе ключ, вставил в замок и трижды повернул: раздался тихий мелодичный перезвон, и крышка сундука чуть приподнялась.

Дьяк ласково провел по ней ладонью — знатный мастер сделал эту вещь незадолго до своей смерти и унес в могилу секрет хитрого замка. Не приведи Бог потерять ключик, тогда придется ломать сундук, а он не так прост. На дереве искусно вырезаны пышные цветы и свирепые львы, грозно оскалившие пасти, а под резьбой скрыты крепкие кованые решетки и стальные листы. Если бы кто и сумел тайком подобрать ключ и отпереть замок, то сундук сам бы наказал злоумышленника: поднятая крышка превратится в огромную львиную пасть, усеянную острыми коваными клыками, и намертво захлопнется. Сила удара такова, что крышка запросто отсечет голову или руку вора, отбросит его изуродованное тело на несколько шагов. Поэтому мастер дал сундуку имя — Лев, а после его смерти только Никита Авдеевич знал, как с этим львом ладить.

Бухвостов нажал потаенные пружины, дождался щелчка — механизм жуткой пасти сундука встал на предохранитель — и смело откинул крышку. По локоть запустил руку в чрево хитрого ящика и вытащил слегка искривленный клинок без ножен. В сером, едва нарождающемся свете раннего утра тускло сверкнула муаровой синевой булатная сталь, выкованная оружейниками далекой Аравии. По клинку бежала сделанная неизвестным мастером надпись на кириллице: «Аз всякому воздам по делам его».

Эфес был выкован из литой золоченой меди в виде хищной птицы, гардой служили ее когтистые лапы, а рукоятью — тело со сложенными на спине крыльями, плавно переходившее в массивную голову с загнутым клювом. Грудь и брюшко закрывала накладка из слоновой кости. Ближе к концу клинок немного расширялся, а около обушка темнело небольшое овальное отверстие, похожее на ушко большой штопальной иглы. На медной головке птички, рядом с рубиново рдевшим камушком-глазом, торчал стальной крючок. Никита Авдеевич согнул клинок в дугу, немного нажал и зацепил отверстие за крючок на рукояти, превратив клинок в стальной обруч. Проверил, хорошо ли держит нехитрый замочек, и вновь открыл его: коротко свистнула сталь, клинок мгновенно распрямился, опять превратился в грозное оружие.

— Хороша вещица — Дьяк положил саблю на стол, открыл ящичек с инструментами и начал осторожно снимать скрепы на эфесе.

Вскоре он отделил от рукоятки костяную накладку. Подточил ее, затем вынул из шкатулки туго свернутую полоску запечатанного пергамента, вложил внутрь медной птицы-рукояти и закрыл накладкой. Аккуратно поставил на место скрепы, расклепал их маленьким молоточком и протер эфес лоскутом мягкой кожи. Придирчиво оценил собственную работу, но изъяна не нашел: к его удовольствию, накладка сидела очень крепко, не осталось никаких следов того, что ее снимали.

— Ладно, — устало вздохнул Никита Авдеевич и отложил клинок.

Он второй раз запустил руку в заветный сундук и вытащил металлическое зеркальце немецкой работы. Прекрасно отполированную, посеребренную тонкую пластинку металла, в ладонь величиной, обрамляли бронзовые гирлянды спелых фруктов, а на задней крышке оправы изготовивший зеркало Иоганн Бремер из Любека изобразил танцующих пастуха и пастушку. Несомненно, мастер обладал незаурядным талантом: казалось, маленькие фигурки сейчас оживут и пустятся в пляс под веселую мелодию свирели. Но Бухвостов больше ценил другой талант немца, превратившего зеркальце в искусно замаскированный тайничок. Сдвинув скрытую защелку, Никита Авдеевич раскрыл зеркальце как миниатюрную плоскую шкатулку — выпуклости барельефа на задней крышке и рамка ловко скрывали таившуюся в середине пустоту.

Вложив в тайник второе письмо, Бухвостов захлопнул створки зеркальца и погляделся в него. Полированное серебро бесстрастно отразило лицо немолодого бородатого человека с опухшими глазами и большими залысинами на крутом лбу. Кончики пышных усов понуро опустились, губы размякли, под глазами набухли серые мешки.

— Все, все. — Дьяк зажал в кулаке зеркальце, не раздеваясь, повалился на кровать и моментально провалился в сон…

Услышав скрип приоткрывшейся двери, он встрепенулся. В щель просунулась лохматая голова Антипы.

— Демьян, — свистящим шепотом сообщил шут. — Велишь обождать?

— Зови! — Никита Авдеевич быстро встал и успел встретить у дверей вошедшего в горницу молодого человека с чуть скуластым, восточного типа лицом. — Заходи, Демьян.

Молодой человек молча поклонился хозяину и сел на лавку, спрятав под нее грязные сапоги.

— Ты что, пеший? — нахмурился дьяк.

— Конь охромел, — тихо ответил Демьян.

— Возьмешь из моей конюшни, — быстро решил Никита Авдеевич. — Антипа татарского даст. Знаешь, вороной жеребец? Зверь!

— Когда в дорогу? — вскинул голову гость: попусту хозяин на такого жеребца не расщедрится.

— Сегодня. К вечерней заре ты должен быть уже за Коломной.

— На юг?

— В Царьград, — понизил голос Бухвостов. — Держи!

Он подал Демьяну аравийский клинок. Тот принял оружие и внимательно осмотрел его.

— Спрячь под поясом, — велел Никита Авдеевич. — У заставы после полудня будут ждать пять конных стрельцов. Это твоя охрана. Они же приведут заводных лошадей. Потом тебя примут черкасы [24] и проводят до Киева. В Лавре найдешь старца Николу, он даст провожатого до земли валахов, а там уже и болгары рядом.

Слушая его, Демьян снял свой кушак, согнул клинок вокруг талии, а сверху опять намотал кушак.

— Как у турок?

— Не торопись, — устало прищурился дьяк. — В болгарской земле доберешься до Горного монастыря. Там спросишь отца Доната Он старый, седой, спина согнута, ходит, опираясь на палку с рогулькой на конце. На груди носит большой медный крест, а на безымянном пальце левой руки у него вросшее кольцо. Запомнил?

— Да.

— Скажи ему нужные слова, покажи тайный знак и клинок. Донат научит, как поступить дальше. Возьми, пригодится.

Бухвостов вынул из шкатулки маленький шелковый мешочек и отдал гонцу. Демьян развязал шнурок и высыпал на ладонь несколько жемчужин.

— Это легче и дороже золота, — одобрительно кивнул он.

— Клинок береги как зеницу ока! Нигде не задерживайся, гони, что есть мочи. Спи и ешь в седле! Если будешь падать с коня от усталости, то привяжись веревкой, но скачи! Отдых давать только лошадям, да и то когда совсем не смогут переставлять копыта. Поторопись, Демьян.

— Я понял. — Гонец встал. — Что еще прикажешь? — Дойти! И как можно быстрее! С Богом!

Никита Авдеевич благословил гонца и обнял на прощание. Потом проводил до дверей и подождал, пока появится Антипа, чтобы вывести гостя из терема.

В верхней горнице уже был накрыт стол. Бухвостов подошел к нему, налил в ковш квасу и жадно выпил — после бессонной ночи в глотке пересохло. Взял из миски щепоть квашеной капусты, бросил в широко открытый рот, вяло пожевал, склонил голову набок, словно прислушиваясь к собственным ощущениям. Пожалуй, стоит перекусить. Дел еще прорва, а с голодухи не только голова варить перестанет, но и ножки протянешь.

Усевшись за стол, он подвинул к себе блюдо с бараньим боком и захрустел косточками. Утолив первый голод, потянулся за рыбой, и тут Антипа привел Терентия Микулина.

— Садись к столу, — позвал его Никита Авдеевич. — Говорят, хороший человек всегда к обеду приходит.

Микулин — высокий красивый мужчина с короткой русой бородой — снял шапку и степенно поклонился дьяку.

— Почту за честь поднять с тобой чарку, Никита Авдеевич.

— Садись, садись, — поторопил дьяк. — Пока кваском обойдемся. О деле потолковать нужно, потому и звал. — Он покосился на Антипу, и тот, придерживая свою огромную деревянную саблю, на цыпочках вышел из горницы. — Рыбки откушай. — Хозяин положил на тарелку гостя большой кусок вареного судака и налил квасу. — Не хотел я тебя от жены и детишек отрывать, да нужда заставляет.

— Когда? — посмотрел ему прямо в глаза Терентий.

— Сегодня, — вздохнул Бухвостов. — Нет времени ждать. Поедешь к полякам Ты у нас молодец пригожий, потому я тебе подходящий подарок приготовил. — Лукаво улыбаясь, Никита Авдеевич подал гостю зеркальце, изготовленное любекским мастером Иоганном Бремером. — На, спрячь получше. Умри, но вещичку эту доставь по назначению или уничтожь. За ней к тебе придет человек и спросит. «Нет ли чего для подарка прелестной пани?» Покажешь ему товар: сначала бусы и серьги, потом браслеты и кольца, а в конце — зеркала. Но этого не доставай. Он сам должен поинтересоваться, нет ли у тебя зеркала работы любекского мастера Иоганна Бремера. Попроси за зеркало десять золотых. Он предложит три, а ты проси семь. Он предложит четыре, а ты требуй шесть. Все время должно у вас вместе получаться десять. Уразумел? Когда он скажет пять, покажи мое зеркальце.

Микулин внимательно слушал, забыв про угощение, стоявшее перед ним на столе. Когда дьяк закончил, он уточнил:

— Стало быть, ехать придется под видом купца?

— Придется, — согласился Никита Авдеевич. — Да ведь тебе не впервой торговлишкой заниматься? Но возов не потащишь: товар погрузим на вьючных лошадей.

— Подозрения не вызовет? — Надеюсь, нет. Украшения всегда дороги по цене, но малы по размерам. В пути не задерживайся, прямиком гони в Варшаву — и на торг. Смотри, Терентий! — Бухвостов погрозил пальцем. — Великую тайну тебе доверяю. Человек, который к тебе придет, огромную цену для нашего дела имеет!

Внезапно Никита Авдеевич вскочил из-за стола, бесшумно прокрался к двери и сильным ударом ноги распахнул ее настежь. Тут же шагнул за порог, настороженно вертя головой по сторонам. Немного постоял, потом захлопнул дверь и вернулся к столу. Уселся и в ответ на вопросительный взгляд Микулина нехотя объяснил:

— Почудилось… Так и кажется, что подслушивают. Веришь, иду, бывает, по двору, а спиной чую, будто кто-то глазами меня сверлит. Обернусь — никого! И сплю плохо. — Дьяк сокрушенно махнул рукой и налил себе полный ковш квасу. Одним духом осушил его и стукнул по столу: — Ладно, хватит об этом… Чтобы лиха с тобой в дороге не случилось, дам двух приказчиков. Ребята надежные, верные слуги мои и государевы. У ляхов бывали, язык и обычаи знают. Антипа!

В ответ на зов хозяина на лестнице послышались быстрые шаги, и в горнице появился шут.

— Павлин с Иваном тут? — обернулся к нему Никита Авдеевич.

— Дожидаются, — подтвердил Антипа.

— Веди.

Вскоре деревянные ступеньки жалобно заскрипели под тяжелыми шагами, и в низкую дверь горницы бочком протиснулся огромный Павлин Тархов, а следом за ним появился жилистый, верткий Иван Попов.

— Вот и приказчики, — показал на них дьяк. — А это ваш хозяин, купец Терентий. Сейчас немедля стрелецкие кафтаны долой, одеться в дорогу, приготовить оружие и ждать на дворе. Женам вашим я сам передам, что вы в долгой отлучке по государеву делу. Все, идите! А ты, Микулин, задержись: обговорить надо, каким путем поедешь…

* * *

Дождь так и не пролился — гроза погромыхала да и прошла стороной, не принеся желанного облегчения, По-прежнему парило. Казалось, воздух насквозь прокалился от зноя и его можно резать ломтями. Все окна в тереме раскрыли настежь, но сквозняком почти не тянуло. К обеду приехал Макар Яровитов. Уже порядком усталый, измученный духотой, Никита Авдеевич встретил его по-домашнему: в просторной неподпоясанной рубахе, татарских шароварах и красных восточных туфлях без задников.

Гостя он принимал все в той же верхней горнице. Сегодня к нему наверх из всех слуг допускались только шут Антипа и ключница Параскева — высокая, костистая старуха, всегда в темном, как монахиня. Много лет назад она нянчила Никиту Авдеевича, тогда пухлого розового младенца, верно служила его родителям. Потом помогала нянчить сыновей своего молочного сынка, да так приросла к дому, что ни сам Бухвостов, ни его жена уже не мыслили себя без ее заботы.

Поставив на стол окрошку, Параскева молча поклонилась и вышла. Следом вприпрыжку убежал Антипа. Мужчины остались одни.

— Давай угостимся, чем Бог послал, — предложил Никита Авдеевич. Но, немного похлебав, отложил ложку и задумался.

Он до сих пор не решил, открыться Яровитову или нет? Пока о черной измене знают только двое — сам Бухвостов и Федор Паршин. Серб, доставивший эту страшную весть, умер. Ни один из гонцов не ведает того, что написано в доверенных им тайных грамотках. Если они будут доставлены по назначению, об измене узнают Сухоборец в Константинополе и Любомир в Варшаве. Но Макар не гонец — ему предстоит далекое и крайне опасное путешествие. Что лучше: отправить его в путь с легким сердцем или с тяжкими думами?

— Татарчонок-то сегодня опять к тыну кинулся. Хотел в щелочку поглядеть, — с улыбкой сообщил Макар. — Видать, понравилась твоя племянница.

Ему хотелось отвлечь Бухвостова от тяжелых раздумий; он видел, как буквально за одни сутки сдал Никита Авдеевич, всегда такой бодрый, полный сил, готовый пошутить, он сник, углубился в себя, разом постарел. Что его гложет, какой камень лежит на душе?

— Дело молодое, — зевнул хозяин, прикрыв рот ладонью. — Ему шестнадцать годов всего — считай, сопляк!

— Ты и вправду хочешь его с Любашей сосватать?

— А чего? Девке пятнадцатый год, — вздохнул Никита Авдеевич. — Все одно придется замуж выдавать. Красотой ее Бог не обидел, а вот с приданым хуже. Найдутся ли охотники взять за себя бедную сироту?

— Но не за татарина же отдавать?

— Какой он татарин? — отмахнулся хозяин. — Мать у него русская, да и сам Иляс-мурза не чистых кровей.

— Вот как? — живо заинтересовался Яровитов.

— Бабка у него казачка, взятая в полон, а мать украли где-то под Черниговом. Вот и думай, татарин он или нет? Считается потомком рода Чингиза, а на самом деле в нем больше славянских кровей, чем монгольских или татарских. Я уже всю его родословную изучил. И тебе пригодится.

— Был бы я холостой, сам посватался к Любаше и про приданое не спросил, — засмеялся Макар.

— Ага, пришлась ложка ко рту, но в кувшин не лезет, — усмехнулся Никита Авдеевич. — Твои детишки скоро в Любашкин возраст войдут, а ты, как непутевый кобель, все по вдовушкам шастаешь. Думаешь, не знаю твоих повадок?..

— Да я… — Яровитов покраснел и хотел вскочить, но сердитый взгляд дьяка заставил его замолчать и не двигаться с места.

— Ладно уж, — буркнул хозяин. — Я не осуждаю, но все надо с умом делать… Давай о другом поговорим. Молодого мурзу нам здесь нужно удержать. Какие цепи крепче всего? Семейные, сердечные узы! Вон ты, сколько ни крутишься, а все домой тянет. Или не так?

Макар опустил голову и сделал вид, что рассматривает скатерть на столе. Ну и огорошил его Никита Авдеевич! Но надо отдать ему должное: он и пристыдит, и на путь наставит.

— Так, — еле слышно выдавил из себя Яровитов.

— А еще вера! Сам вижу, что моя племянница Рифату по сердцу, но жениться он сможет, только если примет православие. Какой ему после этого Крым?

«Хитер дьяк, — подумал гость. — Ладится одной стрелой сразу двух, а то и трех уток сбить: племяннице даст красивого и богатого мужа, юной женой удержит здесь молодого мурзу, а его отца заставит смотреть себе в рот, чтобы с наследником худого не приключилось».

— Иляс-мурза может взять молодую жену, — сказал он. — И она родит ему сына.

— Может, — согласился Никита Авдеевич. — Он еще мужчина в силе, а по магометанскому закону ему положено еще три жены иметь, если он способен их прокормить. Да только пока сынок в Москве, старый мурза все время будет чувствовать себя неуверенно. Если он не захочет с нами дружбу водить, мы можем ордынцам ненароком проговориться, что Алтын-карга сам все подстроил и отправил наследничка в Москву. Напомнить про его бабку и мать, про нынешнюю супругу.

— А сына отдал как залог верности нам и чтобы развязать себе руки в борьбе против хана? — немедленно подхватил Яровитов.

— Точно! Тогда Гирей и Азис-мурза тут же сбреют Илясу голову с плеч, а все его достояние приберут к своим рукам. Но этих угроз лучше избежать, приберечь их на крайний случай. Для начала попробуй по-хорошему: польсти, поклонись лишний раз, но достоинства не теряй. Условия не диктуй, а предлагай. Подари радостную весть, что сын жив и худого с ним не приключится, если отец будет благоразумен. Страх за наследника мурзу и так червем точит: стоит ли на больное место грубо давить?

— Попробую. — Макар задумчиво почесал за ухом.

Предстоящее опасное путешествие его не пугало: не раз приходилось внезапно срываться с места и отправляться за тридевять земель, выдавая себя то за купца, то за бродягу, а то и за татарина. Случалось попадать и в разные переделки, когда спасение зависело от умения владеть саблей и резвости коня. Выдержки и терпения у Яровитова тоже хватало: он не боялся ни долгой дороги через степь, ни морского перехода, ни высадки на враждебной крымской земле. Смущало другое: как поведет себя Алтын-карга, удастся ли найти с ним общий язык?

Макар всегда полагал, что магометанин смотрит на мир иными глазами, чем христианин. Впрочем, христиане тоже не все одинаковы, не все стрижены под одну гребенку. И все же ислам остается исламом, и нащупать верную тропку к сердцу Иляс-мурзы будет не просто. Может, никакого разговора с ним вообще не получится: кликнет мурза своих слуг, и поволокут они гонца на пытку. Или отдаст его в руки начальника ханской стражи, чтобы показать преданность Гирею и отвести от себя любые подозрения в тайных сношениях с Москвой.

— Сразу предупреди, что от целости твоей головы зависит жизнь Рифата, — словно подслушав его мысли, подсказал Никита Авдеевич. — Слов ласковых не жалей, стели их ему, как шелка под ноги. Но сам держи ухо востро: слова без дела мало стоят…

— Каким путем идти?

— Поскачешь в Азов, оттуда тебя морем переправят в Крым.

— Кто встретит меня в орде?

Этого вопроса Бухвостов боялся больше всего. Он помрачнел и отвернулся, словно не расслышал: врать и изворачиваться не хотелось.

— Значит, некому? — Яровитов вздохнул.

— Некому. — Никита Авдеевич поморщился, как от зубной боли. — Придется самому выкручиваться.

— Но ведь были же там надежные люди? — не отставал Макар.

— Были, да сплыли, — буркнул хозяин. — Тянешь ты меня за язык! Не хотел тебе душу бередить, да, видать, придется!

Не вдаваясь в подробности, он коротко рассказал о последних событиях в Крыму и полученной из Азова грамотке.

— Сам понимаешь, — развел руками Никита Авдеевич, — не смогу я сейчас тебя там поддержать. Как добираться обратно, уславливайся с Паршиным, а ещё лучше, проси помощи у мурзы. Если сумеете договориться, он тебя вмиг отправит, как на ковре-самолете.

Макар вдруг почувствовал, как у него противно засосало под ложечкой. Словно перед прыжком в мутный и глубокий омут: нырнуть-то нырнешь, а вот выплывешь ли на поверхность? Кто знает, что притаилось на илистом дне — острые камни, затонувшие коряги или жадно разинутая пасть жуткого водяного чудовища? И если выплываешь, некому подать тебе руку чтобы помочь выбраться на берег. Но можно ли винить в этом Никиту Авдеевича? Не ради собственной выгоды или по дурацкой прихоти отправляет он Яровитова рисковать головой в одиночку: дела в Крыму действительно повернулись худо.

— Как найти дом мурзы, тебе объяснят, — глухо сказал Бухвостов. — Бог даст, не заблудишься. Павлином не наряжайся, шмыгни серой мышкой, чтобы Азис-мурза и на дух не учуял, какой гость пожаловал к Алтын-карге. И обратно так же уходи: тебе надо не только перетянуть старого мурзу на нашу сторону, но и протоптать к нему надежную тропку.

«Далеко метит, — подумал Макар. — За мной пойдут другие, ведь вести нужны и во время мира, и во время войны».

— И поспрошай, — Никита Авдеевич понизил голос, — вдруг мурза о предателях знает? Гнида в Азове, скорее всего, с ордой связана.

— Я постараюсь.

— Постарайся, голубчик. И обязательно живой воротись! Ты мне тут во как нужен! — Бухвостов чиркнул ребром ладони по горлу. Потом поднялся, прошаркал в спаленку и вернулся, держа в руках узкий пояс из жесткой холстины. Подал Яровитову. Тот принял и недоуменно взглянул на хозяина, ощутив немалый вес пояса.

— Золото, — усмехнулся Никита Авдеевич — Не бойся, не звякнет: каждая монетка в отдельном гнезде сидит. Надень на тело и ни одной живой душе ни гугу. Дело твое тайное, поэтому поскачешь один, налегке. Охраны не дам: это лишние языки. До монастыря отца Зосимы доберешься, а игумен найдет провожатых до Азова. Ступай с Богом! Седлай коня и сегодня же в путь?..

* * *

Ближе к вечеру долгожданным ливнем разразилась гроза — он застучал по крышам, превратил улицы и переулки в потоки медленно текущей, мутной грязи. Сразу стало легче дышать, и томившая весь день духота словно осела, растворилась в огромных лужах. Река потемнела, вспухла, как перед паводком, сердито облизывала волнами берег. Гром гремел так, что закладывало уши, будто при близкой пушечной пальбе. Прошумев, дождь прекратился, и между туч робко высветилась неяркая радуга. Гроза нехотя уползла дальше на юго-восток, но небо все еще было обложено низкими, серыми тучами. Рано стемнело.

Осклизаясь в грязи и стараясь держаться поближе к заборам, по улицам пробирался человек в темной накидке. Подобрав ее длинные полы, он перепрыгивал через лужи, недобрым словом поминая ливень и раскисшие дороги — того и гляди шмякнешься носом прямо в глинистую жижу. Конечно, лучше идти по мощеным улицам, но там караулы стрельцов и можно встретить знакомых, а попадаться им на глаза не хотелось. По этой же причине он не поехал верхом.

В окнах домов затеплились огоньки. Прохладный воздух был густо напоен ароматом зелени: мокрые ветви деревьев опустились и часто роняли с листьев тяжелые капли. Далеко за Москва-рекой высветилась багровая полоска заката, обещая назавтра ветреный день. Но человек в темной накидке не смотрел по сторонам.

Обойдя кремль, он направился к Неглинке. По берегу речки, между густых кустов бузины, петляла тропинка, теряясь в зарослях бурьяна. Человек в темной накидке свернул на нее и, не обращая внимания на непролазную грязь и хлеставшие по лицу мокрые ветви, пробрался к бревенчатому тыну большой усадьбы. Отыскал калитку и трижды стукнул кованым кольцом. Немного подождал и постучал еще два раза.

Напряженно прислушиваясь, он старался уловить за тыном звуки шагов, но слышал лишь стук падавших с деревьев в саду капель и отдаленные раскаты грома уходившей все дальше грозы.

— Спят, что ли, сучьи дети? — зло процедил он сквозь зубы и вновь застучал кольцом по доскам.

Наконец послышались долгожданные шаги. Загремел засов, калитка приоткрылась, и выглянул рыжеватый мужик.

— А-а, это ты…

Договорить он не успел. Незнакомец в темной накидке резко нажал плечом на калитку, шагнул через нее и зажал ему рот.

— Тихо, — угрожающе прошипел он. Отпихнув мужика, сам задвинул засов, потом глубже нахлобучил шапку. — Ну, чего встал? Веди!

Мужичок шустро засеменил к стоявшему за деревьями большому каменному дому с узкими окнами, закрытыми массивными ставнями. Незнакомец пошел за ним следом.

— Чужих нет?

Не решаясь больше открыть рот, мужичок обернулся и молча помотал головой.

— Онемел, что ли, с перепугу? — зло усмехнулся человек в темной накидке.

Рыжий втянул голову в плечи, словно ожидая удара, и метнулся к низенькой дверце. Найдя нужный ключ, вставил его в замок и распахнул дверь перед сердитым гостем. Войдя, они очутились в мрачном темном помещении, похожем на тесный каменный мешок. Гость опустился на лавку и хриплым шепотом приказал:

— Огня не зажигай. Наверх не пойду, времени нет. Зови сюда.

Мужик нырнул в другую дверь, прорубленную в толще стены, и незнакомец остался один. Он блаженно вытянул гудевшие ноги и прикрыл глаза. Сразу навалилась усталость, захотелось плотнее завернуться в накидку и задремать — здесь так тихо и темно, а он порядком измотался и в последние дни мог только мечтать об отдыхе. Но тут открылась дверь, за которой исчез рыжий мужик, и кто-то шагнул через порог.

— Я здесь, — тихо сказал незнакомец. Вытянув руки, он нащупал вошедшего и усадил его рядом. Учуяв запах перегара, исходивший от хозяина, брезгливо поморщился. — Что празднуешь?

— Надо было, — огрызнулся тот. — Дело говори, чего там?

— Новостей целый мешок. Казаки привезли татарчонка. Сразу утащили его за тын, а потом посадили в поруб.

— Кто таков? — засопел хозяин.

— Не знаю. Одет богато, на вид годов семнадцать, не больше. Три дня держали в яме, потом давай медом поить и кататься по Москве повезли. Почти весь день бражничали.

— Любопытно. Не иначе, задумал что-то старый бес! Вечно каверзы готовит. Ух, я бы его… — Хозяин зло скрипнул зубами.

— Вчера ночью гонец прискакал из Азова, — продолжал гость. — Никита всю ночь не спал, а с утра начал людишек своих разгонять в разные концы. Перенять бы их стоило.

— А чего же ты раньше-то? — вскинулся хозяин, но гость больно ткнул его кулаком в бок:

— Не ори! Думаешь, просто у него из-под носа улизнуть? Я и так весь извелся, пока удалось отлучиться. Лучше запоминай. Одного отправили под охраной стрельцов на Киев. Ему из конюшни дали вороного жеребца. Куда и зачем едет, мне неизвестно. Скорее всего, стрельцы проводят гонца до границы.

— Сам гонца видел?

— Не довелось. Разговоры слыхал, а сам не видел. Зато других знаю.

— Ну, не тяни, — поторопил хозяин. — Время уходит.

— Успеешь! Волк у своего логова ягнят не режет. И ты не вздумай близко к Москве их перенимать, пусть уедут подальше.

— Да ты говори, кто они, — разозлился хозяин. — А там без тебя разберутся, умнее нашего головы есть.

— Мне своя дорога, — отрезал гость.

Некоторое время они молчали, недовольные друг другом. Наконец хозяин примирительно шепнул:

— Ладно, хватит дуться, дальше говори.

— А ты не корчи из себя умника! Сидишь тут, водку жрешь, а я у Никитки под носом торчу. Чего бы вы все без меня стоили?

— За то тебе и почет, — льстиво заметил хозяин. — Ну говори, не томи душу. Кони у гонцов добрые, а мне еще людишек поднимать надо, не успеем ведь.

Гость выдержал паузу, ожидая, пока уляжется гнев, но внутри у него все клокотало. Встать сейчас и уйти — пусть потом кусают локти и визжат от досады, но чего этим достигнешь? Кому будет хуже, Никите Бухвостову? Нет, только самому! Придушить бы дьяка собственными руками или всадить ему нож в спину, чтобы знать: нет его больше на земле, и никогда он уже ничего не придумает своим изворотливым умом. И тебя никогда не найдет, не потянет на дыбу, чтобы потребовать ответа за содеянное. Убить его, как убивают страх, задушить, как душат в себе совесть! Насладиться местью, отпеть его в церкви и зарыть в могилу. Зарыть и вырвать из памяти!

А дело? Как убить его дело? Пусть не будет ходить по земле проклятый Никита, но найдется другой — Иван, Петр или Семен, примет из охладевших рук дьяка дело, и вновь поскачут гонцы, увозя тайные грамотки, вновь оживут, задёргаются незримые нити, связывающие Москву с дальними городами, вновь выйдут в степь сторожевые станицы казаков, вновь поплывут их струги к берегам Крыма. Бухвостов умрет, а дело его будет жить!

Так кто же ему более ненавистен: дьяк или его дело? Да ему ненавистна сама Держава, которой они служат!

Может, если бы он сидел на троне или стоял рядом с ним, занимая принадлежащее ему по праву рождения место, то сам заботился бы о благе Державы и о тайном деле охраны ее рубежей. Тогда это было бы его, кровное, идущее от сердца, но судьба развела их в разные стороны, и теперь нет более лютых врагов. Ударив по делу, он ударит и по Державе, и по Бухвостову, и по ненавистным казакам…

— Терентий Микулин и с ним двое отправились к полякам, — глухо сказал гость. — Вероятно, поедут под видом купцов.

— Терентий? Знаю, знаю, — забормотал хозяин. — Этого переймем! — Он радостно хлопнул в ладоши и засмеялся, запрокинув голову. Но стукнулся затылком об стенку и резко оборвал смех. — А, чтоб тебя. И чего ты так любишь сидеть без света?

— Рожу твою поганую видеть не желаю, — спокойно ответил гость.

— Все простить не можешь? — Хозяин, казалось, нисколько не обиделся. — Сам виноват: надо было вовремя зарыться в тину.

— Все равно нам на одной веревке висеть, если дознаются, — зло сплюнул гость. — Не упусти Микулина.

— Куда денется? Моей западни не минует.

— Не хвастайся, его голыми руками не взять… Да, а третий зверь страшнее всех.

Хозяин напряженно засопел, ожидая, что скажет гость. А тот нарочно тянул, испытывая его терпение. Не дождавшись вопроса, сам сообщил:

— Макар Яровитов!

— Святые угодники! Куда же этот бабник наладился?

— В Азов. Макарку хорошо бы живьем изловить: он у Никитки в особом доверии, только и знают, что по углам шептаться. И к татарчонку он его с собой таскал.

— К татарчонку? Любопытно… А куда они потом татарина дели?

— В доме поселили, но под стражей. Никого не допускает к нему… Ладно, и так заболтались. Пора! Кстати, рыжий мне не нравится. Может, отправить в Коломну?

Хозяин вздрогнул и отодвинулся от гостя, но тот успел ухватить его за рукав и, наклонившись к уху, жарко зашептал:

— Нутром чую, продаст! Сегодня едва успел ему пасть зажать, чтобы по имени не назвал. Давай сегодня?

— Здесь, что ли? — испуганно охнул хозяин.

— Дурак! — Гость выпустил его рукав — Встречать и провожать сам теперь будешь, понял?

— Да, но ты уж…

— Все! Калитку потом замкни. Ну, где твой мужичок?

Хозяин поднялся и, тяжело ступая, подошел к двери, нащупал кольцо и распахнул ее. В слабо освещенной смежной комнате сидел на лавке рыжий мужичок. Лицо его было бледно.

— Подслушивал, пес?!

— Хозяин! — Рыжий бухнулся на колени и протянул к нему руки.

— Негоже на слуг кричать, — с усмешкой заметил гость. — Пошли, проводишь.

Взяв мужичка за плечо, он заставил его встать и подтолкнул к выходу. Тот обреченно поплелся впереди, поминутно оглядываясь. Но лицо гостя оставалось непроницаемо спокойным. На дворе рыжий немного ободрился. Легко отыскивая дорогу в темноте, он привел к калитке и наклонился, открывая засов. Гость быстро выхватил широкий кинжал и всадил его в спину рыжему. Тут же выдернул окровавленный клинок и отступил на шаг. Мужичок захрипел, стукнулся лбом в доски калитки и осунулся на землю.

— Все? — Мокрые ветви кустов зашелестели, и появился хозяин. Поеживаясь от промозглой сырости, он помог гостю поднять тело, вынести его за тын и скинуть в реку.

— Ну вот, пусть плывет в Коломну, — вытирая кинжал, усмехнулся человек в темной накидке. — Утром скажешь, что холоп сбежал.

— А если выплывет?

— Не выплывет. Да не трясись ты, иди делом займись. — Не прощаясь, он свернул на знакомую тропку и быстро растворился в темноте…

Примерно через час у ворот барской усадьбы в одной из подмосковных деревенек остановился верховой на взмыленной лошади. Не слезая с седла, он громко забарабанил рукоятью сабли в ворота.

— Открывай!

На его стук и крики из дома вышел заспанный ключник с опухшим лицом. Зевнув, мелко перекрестил рот и ворчливо спросил:

— Кого принесла нелегкая? Ночь на дворе.

— От Кириллы Петровича! — подпрыгивая от нетерпения в седле, заорал верховой. — Отворяй!

Ключник кинулся отодвигать засовы. Влетев на двор, всадник перетянул его плетью по спине:

— Сонная тетеря! Огня! Буди всех!

Вскоре дом ожил. Забегали люди с фонарями, заскрипели ворота конюшни, застучали копыта застоявшихся коней, забряцало оружие. Посланец Кириллы Петровича как шальной носился из одного конца двора в другой: проверял снаряжение, осматривал коней, отдавал отрывистые распоряжения:

— Ты — на смоленскую дорогу!.. Ты должен нагнать стрельцов за Рязанью! Смотри, голову сниму!.. Ты закроешь все пути на Дон! И живым взять!..

Хмурые, похожие на разбойников мужики садились на коней и выезжали из ворот усадьбы. Они были полны решимости перенять гонцов Бухвостова: за голову каждого из них была обещана крупная награда.

— Живей поворачивайся! — Посланец Кириллы Петровича пинками подгонял бестолково суетившегося ключника. — Заводных лошадей давай, рыбья кровь!

Вскочив в седло, он гикнул и наметом погнал на юго-запад. На груди, рядом с нательным крестом, у него было спрятано письмо к турецкому паше, разбившему лагерь недалеко от Днестра.

Глава 8

Все опять повернулось неожиданным образом, и Тимофей оказался в башне ханской стражи, стоявшей рядом с домом Азис-мурзы, — об этом казак узнал из разговоров татар, которые приволокли его в каземат, и бросили на охапку прелой соломы. Тут же кузнец заклепал на ноге пленника широкое железное кольцо, от которого тянулась цепь к вбитой в стену скобе.

Два рослых мускулистых татарина — один в кожаной безрукавке, надетой на голое тело, другой в длинном кожаном фартуке — разрезали путы и отскочили. Подталкивая друг друга, и пересмеиваясь, они смотрели, как Тимофей неуклюже сел, растирая онемевшие руки и ноги. Голова у него кружилась, во рту ощущался противный привкус крови, каждое движение отдавалось болью в ребрах, исполосованных плетью разъяренного мурзы.

Головин встал, попробовал подойти к дверям. Загремела цепь, весело засмеялись похожие на борцов татары. Но тут ноги предательски подкосились, цепь рванула назад, и казак со стоном рухнул на солому. Он ожидал, что сейчас эти два бугая начнут избивать его, но они вышли, и никто больше не стал его допрашивать: наверное, Азис-мурза устал и лег спать, а без его ведома сотник Ахмет не решился пытать пленника.

Отдышавшись, Головин начал ползать по углам, собирая паутину, — если под рукой лет нужных трав, сойдет и это средство. Смочив собранную паутину слюной, он залепил ею раны на голове и ребрах. Благо, голова у него выбрита на татарский манер. Пропитавшийся кровью платок Тимофей бережно сложил и спрятал на груди. Оказывается, его вышивала русская рабыня. Жаль, что он не знал этого раньше: надо было схватить девушку в охапку и увезти с собой. Сейчас бы она уже плыла к Азову. Увидит ли он ее еще когда-нибудь?

Знак тайного братства он сунул за щеку: проглотить его недолго, а пока ты жив, нельзя терять надежду на лучшее. Наставники упорно твердили: нужно продолжать борьбу даже в оковах, не сдаваться до последнего вздоха. Вот и настала пора проверить, сможет ли. По крайней мере, уже хорошо, что у него свободны обе руки и нога. Цепь тоже достаточно длинная, но вот проклятый браслет кандалов! Он выкован и заклепан по всем правилам кузнечного искусства, и его не снять без инструментов. Все попытки Тимофея освободиться от оков закончились неудачей, и он вынужденно смирился, однако надеялся все же найти способ, как избавиться от цепей: не может быть, чтобы страстно мечтающий о свободе узник ничего не придумал.

Как и любой заключенный, Головин тщательно обследовал свое узилище. Каземат был достаточно большой, но цепь не позволяла казаку приблизиться к дверям. В полукруглой внешней стене высоко пробиты два узких окна-бойницы: в них он видел небо и легкие облака, а ночью — яркие звезды. Решеток на оконцах татары не поставили: зачем, если отверстия настолько узки, что в них можно только руку просунуть? Но попробуй еще дотянись до бойницы! Пол из толстых каменных плит, стены из огромных валунов, а крепкая дверь усилена железными полосами. За ней слышались мерные шаги стражника. Убежать отсюда практически невозможно, разве что превратиться в голубя и выпорхнуть на волю через окно.

Утром и вечером приходил неразговорчивый тюремщик, ставил на пол миску с похлебкой, рядом клал кусок ячменной лепешки и деревянную ложку. Похлебка оказалась вполне сносной: ее варили с бараньей требухой и даже добавляли небольшие кусочки мяса. Иногда давали рыбу и несколько яблок.

Как ни странно, никто не проявлял интереса к пленнику, словно о нем забыли. Тимофей наблюдал в узкое окно за сменой дня и ночи, считал проведенные в неволе дни и каждый раз при скрипе открывающейся двери ожидал увидеть Азис-мурзу или кривоногого сотника Ахмета, но появлялся все тот же мрачный тюремщик. Что же замыслили басурманы, неужели их больше не интересует, куда делся наследник Алтын-карги?

Постепенно раны начали затягиваться, и казак почувствовал себя лучше: перестало знобить по ночам, исчезла надоедливая боль в голове, а на рассеченных плетью ребрах остались только длинные, покрывшиеся розоватой корочкой царапины. Убедившись, что движения не причиняют боли, он принялся ежедневно мучить себя физическими упражнениями: приседал, отжимался от пола, пытался порвать тянувшуюся от ноги цепь. Потом начинал биться с воображаемым противником на кулаках или на саблях, отражая невидимые удары. Это помогало скоротать медленно тянувшееся время. А оно текло как патока: день казался долгим, а ночь — нескончаемой. Тимофей беспокойно ворочался на соломенной подстилке, гремел цепью и с нетерпением ждал рассвета — при солнечном свете было как-то веселее.

Чтобы не забыть звук человеческого голоса, Тимофей пел песни и разговаривал сам с собой, но тихонько, опасаясь, как бы не услышала стража. Временами он подолгу сидел в углу, мысленно уносясь далеко от Крыма, в ставший родным домом монастырь отца Зосимы. Представлял, как старец читает арабские книги, как братия гонит коней на водопой, как служат молебен в маленькой деревянной церквушке. В такие минуты у него крепла уверенность, что Бог его не оставит и стены темницы раздвинутся. Но проходили день за днем, одна темная ночь сменяла другую, а Тимофей по-прежнему волочил по каменным плитам гремевшую цепь и получал похлебку в глиняной миске. Ничто не менялось в раз и навсегда заведенном порядке ханской тюрьмы. Наверное, в башне сидели и другие узники, но казак ничего не знал о них. В его каменный мешок не долетали никакие звуки, кроме шагов караульного за дверью.

Неожиданно его навестил сотник Ахмет — он влетел в каземат, щелкая по голенищу сапога длинной плетью, но благоразумно остановился у дверей. За его спиной торчал молчаливый надзиратель.

— Сидишь? — заорал сотник. — Собака на цепи! Тимофей встал, прислонился плечом к стене и ждал, что последует дальше.

— Думаешь, легко отделался? — брызгал слюной сотник, но не двигался с места. — Погоди, дойдут и до тебя руки!

В этот момент его кто-то окликнул из коридора, и Ахмет так же внезапно исчез, как и появился. Тюремщик закрыл дверь и лязгнул засовом. Головин ждал, что Ахмет вернется, но тот больше не пришел. И опять потянулись однообразные дни.

Примерно через неделю после появления Ахмета в каземат вдруг заявился сам Азис-мурза.

«Ну, сейчас начнется, — напрягся Тимофей, увидев начальника ханской стражи. — Держись, казаче, теперь между жизнью и смертью даже блоха не проскочит».

Однако мурза повел себя странно: он, как и сотник, остановился у двери и пропустил вперед старичка в большом тюрбане и засаленном халате. Подслеповато щурясь, старикан начал внимательно разглядывать узника, словно ощупывая его слезящимися глазами.

— Якши? — самодовольно усмехнулся Азис-мурза.

— Чок якши, — прищелкнул языком старик.

Они немного пошептались и ушли. Казак вновь остался один на один со своими мыслями: кто приходил к нему вместе с мурзой, о чем они шептались? И чего теперь ждать?

Ждать пришлось недолго. Утром следующего дня в башне послышался топот многих ног, и в каземат ввалилось несколько стражников с деревянными рогатками. За их спинами прятался похожий на борца мускулистый бритоголовый татарин. В руках он держал свернутый кольцом аркан.

Как копья, выставив перед собой рогатки, стражники двинулись на Тимофея, намереваясь загнать его в угол. Казак метнулся в сторону, но проклятая цепь помешала — один из татар быстро наступил на нее ногой, прижав к плитам пола. Через несколько минут рогатки, захватив руки и шею казака, пригвоздили его к стене. И тогда вперед выступил бритоголовый: он ловко накинул аркан на шею узника, связал его и повалил. Появился кузнец, расклепал кольцо кандалов на ноге Головина, но зато надел ему браслеты на запястья и лодыжки. Несколько ударов молотка — и Тимофей забренчал новыми цепями.

Не снимая петли аркана, с шеи казака, бритоголовый потянул его к выходу. Возбужденные короткой схваткой стражники подталкивали сзади рогатками, заставляя быстрее переставлять ноги. Когда вышли во двор, Тимофей увидел начальника ханской стражи: мурза вскочил на подведенного слугой коня и в сопровождении охраны выехал за ворота. Значит, допрашивать узника он не собирается? Неужели предстоит новая встреча с кривоногим Ахметом или озлобленным Алтын-каргой?

Подкатила повозка, и Головина бросили в нее. На козлах сидел пожилой татарин с круглыми плечами, а по бокам пристроились конные стражники, вооруженные копьями. Откуда ни возьмись, появился давешний старичок, приходивший вместе с Азис-мурзой. Он осмотрел повозку, похлопал лошадей по крупам и махнул сухонькой ладошкой:

— Трогай, Мустафа!

Кучер хлестнул лошадей. Ворота распахнулись, и вскоре колеса уже поднимали тонкую дорожную пыль. Рядом скакали стражники. Казак попробовал приподняться, чтобы поглядеть, куда его везут, но один из конных кольнул его копьем:

— Лежи, урус-шайтан!

Правивший конями Мустафа негромко затянул заунывную песню без слов. Гулко стучали копыта, скрипели колеса повозки. Высоко в небе стояло солнце. Пахло сухой пылью и терпким конским потом…

Ехали весь день. Переночевали в каком-то маленьком селении и рано утром вновь отправились в путь. Тимофей прислушивался к разговорам между татарами, но стражники и кучер обменивались лишь ничего не значащими фразами. На ужин узнику дали лепешку и кусок холодной баранины. То же самое он получил и на завтрак. Уже хорошо, что не морили голодом. Но куда все-таки его везут?

Это стало ясно после полудня. Дорога делала петлю, вползая на пригорок, и казак увидел раскинувшийся у моря город.

— Кафа! — Мустафа обернулся и подмигнул пленнику.

Кафа?! Красивое и непонятное слово, обозначающее название города, проклинаемого половиной христианского мира наравне с печально знаменитым Бадестаном в Алжире, — там располагались самые большие невольничьи рынки. Сколько слез и крови видели площади Кафы? Сколько слышали они стонов и страшных клятв? Сколько золота и невольников прошло через руки работорговцев, со всех сторон стекавшихся сюда? Сколько еще лет или веков должно миновать, чтобы люди перестали проклинать этот город?

Повозка миновала лабиринт тесных грязных улочек и вкатила на площадку, с трех сторон зажатую низкими каменными домами, разделенными на тесные клетушки. Это была невольничья тюрьма. Конвоиры вытащили Тимофея из телеги и впихнули в одну из клетушек. Весело переговариваясь, стражники направились к своим лошадям. Татары были довольны: опасный пленник доставлен по назначению без происшествий. Что с ним будет дальше, их совершенно не интересовало.

Головин подпрыгнул, уцепился за прутья решетки маленького окошка над дверью и выглянул на улицу.

Неподалеку стоял Мустафа, поправляя упряжь лошадей. Из-за угла тюрьмы вышел другой татарин и заговорил с ним. До узника доносились только обрывки фраз.

— Привезли? — поинтересовался подошедший. Мустафа утвердительно кивнул и показал на клетушку, в которой заперли казака. И сам спросил о чем-то.

— … Завтра, — долетело до Тимофея.

Из соседних битком набитых камер слышался звон кандалов, стоны, детский плач. Неожиданно в стоявшей напротив тюрьме-казарме затянули песню, высокими голосами выводя старый, хорошо знакомый мотив:

А в долине бубны бьют, на зарез полет ведут,

Возле шеи аркан вьется, по ногам цепочка бьется…

И словно накликали беду, пропев оказавшиеся пророческими слова: прибежали вооруженные татары, начали вытаскивать из камер ослабевших полоняников и тут же перерезали им горло — все равно их никто не купит, стоит ли зря кормить, если уже не товар? Жизнь человека иной веры, захваченного при набеге в полон, и не сумевшего сохранить силы за время перехода до Кафы, ценилась очень дешево, — вернее, не имела никакой цены!

Тимофей завыл, как лютый зверь, пытаясь разорвать цепи, выбить дверь, броситься на ненавистных работорговцев, грызть их зубами, душить, сворачивать ударом кулака скулы, дробить носы и ребра. Но цепи и каменный мешок держали крепко…

Вскоре все было кончено. Один из надсмотрщиков, весь, как мясник, забрызганный кровью, подошел к двери камеры, в которой сидел казак, и глумливо засмеялся:

— Заткнись! А то и тебя прирежем.

Головин уцепился за решетку и выглянул в оконце. Татарин испуганно отшатнулся, увидев его смертельно побелевшее от ярости лицо с расширенными, ставшими черными от гнева глазами.

— Я возьму твою жизнь, — неожиданно спокойно сказал казак. — У тебя нет права жить!

— Сумасшедший. — Оправившись от неожиданности, надсмотрщик презрительно сплюнул. Двое его приятелей уже заканчивали грузить на арбу трупы.

— Вы все умрете! — повторил казак. — Все!

— Немой заговорил? — Рядом с надсмотрщиком появился уже знакомый старик в грязном тюрбане.

— Хозяин, позволь проучить его, — поклонился надсмотрщик.

— Его накажет сама судьба, — важно ответил работорговец. — Не смейте трогать уруса, у него не все в порядке здесь. — Он покрутил тонким пальцем у виска и ушел. Надсмотрщик побежал за ним следом.

Тимофей до боли стиснул зубы и забился в угол. Чего бы ему это ни стоило, он должен привести свою угрозу в исполнение. Однако проще пригрозить, чем расправиться с убийцами. И все же он попытается. Вспомнилось, как ослабли ноги и подкатила к горлу тошнота, когда увидел в степной балке порезанный полон. И тут, прямо на его глазах, случилось то же самое. Если он не отомстит, то и сам не сможет жить!

Незаметно опустилась ночь. Головин провалился в забытье, но короткий тревожный сон не принес желанного облегчения. Привиделось, будто стоит он на монастырском дворе, держа за руку девушку из дворца Алтын-карги. И отец Зосима подает им зажженные свечи, готовясь совершить обряд венчания. Но кто-то, прячась за его спиной, задувает маленькие огоньки, а поймать проказника не удается…

На рассвете захлопали двери клетушек, защелкали бичи надсмотрщиков, вновь заплакали дети и в голос завыли женщины: полон погнали на рыночную площадь. К Тимофею ввалились сразу четверо. Действовали уже знакомым способом: прижали деревянными рогатками и накинули на шею петлю аркана. Вывели во двор и потащили за угол — невольничий рынок раскинулся совсем рядом, прямо за тюрьмой.

Казак хмуро окинул взглядом заполненную народом небольшую площадь с каменным возвышением посередине. В центре его торчал потемневший столб с железными кольцами, к которым привязывали рабов.

— Иди, иди, — дернул за веревку надсмотрщик. — Скоро твоя очередь.

Торг уже начался. К столбу вытаскивали молодых девушек и матерей с детьми, мужчин и мальчиков. Работорговцы азартно торговались, не слушая распоряжавшегося торгами Сеида, старавшегося перекрыть тонким голоском гомон возбужденной толпы. Поодаль, равнодушно взирая на происходящее, стояли несколько стражников.

— Клянусь Аллахом, это низкая цена, — прижимал руки к груди сморщенный Сеид. — Себе в убыток отдаю.

Получив деньги, он передавал их Мустафе, а тот немедленно шел к сидевшему в углу площади сборщику налогов, чтобы отсчитать положенную ханской казне долю.

— Прекрасный раб! Молодой, сильный, здоровый!

Тимофея втащили на возвышение и поставили у столба, обмотав арканом, чтобы пленник не мог даже пошевелиться. Казак криво усмехнулся: это они о нем — «раб»? То-то накинули удавку на шею и надели кандалы, чтобы назвать рабом.

— Он может долго работать, не зная усталости, — продолжал расхваливать «товар» работорговец. — Сильнее его только бык или лошадь.

— Ты взял раба в набеге? — неожиданно спросил один из купцов. — Почему на нем татарская одежда?

— Почему он с арканом на шее? — выкрикнул другой. — Наверно, буйный?

— Может быть, ты хочешь продать нам урус-шайтана? — подозрительно спросил третий, и собравшаяся толпа возбужденно загудела. Казаков никто покупать не хотел — это все равно, что купить собственную смерть! Они убивали хозяев и упорно уходили в бега, терпели любые мучения, но не подчинялись. Кому нужен такой раб? Это же выброшенные деньги!

Сеид затравленно озирался, не зная, что ответить, а работорговцы продолжали выкрикивать:

— Как ты докажешь его силу?

— Ты проверил у него зубы, Сеид? Или побоялся, что он откусит тебе палец?

Неожиданно вперед протиснулся толстяк в дорогом халате. Легко раздвинув толпу животом, он оказался прямо перед Сеидом и спросил на турецком языке:

— Он действительно так силен и вынослив, как ты говоришь?

— Это истинная правда, клянусь Аллахом, — поклонился работорговец.

— Тихо! — Толстый турок обернулся к расшумевшимся купцам. — Не мешайте, если не хотите сами купить. Я возьму его за половину названной тобой цены.

— За такой товар? — возмущенно всплеснул руками Сеид. — У тебя нет стыда, Джафар!

Подбадриваемые выкриками развеселившихся работорговцев, они начали ожесточенно торговаться. Жирный турок упрямо сбивал цену, а маленький сморщенный Сеид никак не хотел уступать. Наконец они ударили по рукам, и толстый Джафар опустил на ладонь Сеида кошелек с монетами.

— Эй! — Турок подозвал слуг. — Забирайте раба!

— Подожди, — остановил его работорговец. — Ты хочешь взять его вместе с цепями? Тогда заплати за них.

— Это справедливо, — поддержал Сеида один из купцов. — Железо тоже стоит денег.

— Машаллах! — удивился Джафар. — Где это видано? Ну ладно, пусть железо напоминает тебе о собственной жадности. Снимите кандалы!

Быстро прибежал кузнец. Тимофея отвязали от столба, заставили спуститься с возвышения на землю и начали снимать оковы. Рядом, держа наготове веревки, стояли слуги Джафара — два рослых турка. Тем временем к столбу вытащили нового пленника, и все внимание работорговцев обратилось на него. Кузнец уже расклепал браслеты на ногах и принялся за наручники. Головин вел себя смирно, но как только его руки стали свободны, внезапно нанес сильный удар в живот турку, который готовился стянуть ему запястья веревкой.

Тело тоже может стать страшным оружием — так любил говорить своим ученикам монах Сильвестр, обучая их премудростям рукопашного боя. Жилистый и поджарый, он не раз поражал отроков своим умением: играючи перебивал ударом стопы толстые слеги, руками ломал подковы, с завязанными глазами точно попадал кулаком в болтавшийся на веревке глиняный кувшин, на лету пробивал пальцами подброшенные тыквы и не боялся безоружным выйти против нескольких вооруженных противников, даже конных.

«Безоружный, но умелый все может, — бывало, посмеивался Сильвестр, показывая учеником испытанные веками приемы. — И конного спешит, и оружие добудет, и сам на коня сядет. Потейте, отроки, кулак ещё не раз выручит!»

Не ожидавший нападения турок мгновенно сложился пополам и осел на землю, но тут же завалился на бок и затих. Кузнеца Тимофей просто оттолкнул, а сам резко отпрыгнул в сторону. Еще никто не успел понять, что произошло, а он уже сбил с ног одного из стражников и выхватил у него из ножен акинак — тяжелую саблю с загнутым расширяющимся концом. [25] Второй стражник получил удар ногой в лицо и рухнул рядом с первым. Ну, кто здесь недавно с презрением называл казака рабом?

Вскочив на возвышение, Тимофей взмахнул саблей. Тонко свистнула остро заточенная сталь, и обещанная смерть нашла надсмотрщика: тело упало на прокаленные солнцем камни, а окровавленная отсеченная голова отлетела и бухнулась на колени одного из работорговцев.

Сеид тонко завизжал, как слепой, выставил перед собой руки и шустро кинулся в толпу. Чинно сидевшие вокруг купцы вскочили и бестолково заметались, не зная, где спрятаться от бешеного урус-шайтана. О, Аллах, зачем только этот дурак Джафар позволил снять с него цепи?

А Тимофей уже достал второго убийцу, насквозь проткнув его клинком. Третий кинулся наутек, но казак в два прыжка настиг его и одним ударом надвое развалил бритую голову. В мановение ока вокруг Тимофея образовалось пустое пространство: никто не хотел рисковать жизнью, подставлять шею под сверкавшую в руке урус-шайтана саблю. Казак понял, что внушает татарам почти суеверный ужас, и смело двинулся вперед — он решил прорваться к морю и захватить лодку. Но к морю пешком не добежать, поэтому в первую очередь надо добыть коня.

На выходе с площади образовалась давка. Работорговцы стремились поскорее оказаться подальше и ломились, напирая на стражников, которые расталкивали их, чтобы добраться до русского и убить его. Наконец им удалось продраться через толпу испуганных купцов. Лучники быстро выдернули из колчанов стрелы и положили на тетиву. Луки натянулись. До уруса не больше трех десятков шагов, а на таком расстоянии только слепой не всадит в цель стрелу.

Тимофей замедлил шаг: напротив него выстроились в ряд семь лучников. Татары — меткие стрелки, и спрятаться от их стрел здесь просто некуда. И увернуться не успеешь, они могут спустить тетиву не разом, а по очереди, учитывая промахи выстреливших раньше. И нет щита, чтобы прикрыть голову и грудь. Неужели конец? Он сумел отомстить за вчерашнюю резню, но и сам ляжет на площади невольничьего рынка. Наверно, пора проглотить сбереженный им знак тайного братства? Казак языком вытащил из-за щеки маленький золотой цветок, но тут совершенно неожиданно между натянувшими луки стражниками и сжимавшим саблю русским бросился толстый Джафар.

Широко раскинув руки, жирный турок встал грудью перед лучниками, закрыв собой урус-шайтана. Лицо Джафара было смертельно бледным, пот струйками стекал по вискам, двойной подбородок мелко дрожал.

— Нет! Нет! Стойте! — закричал он срывающимся голосом.

— Он помешался, — пробормотал кто-то из работорговцев, сгрудившихся за спинами стражников.

— Отойди! — заорал старший стражник. — Он убьет тебя!

— Нет! — с решимостью обреченного завопил Джафар. Опустив одну руку, он выдернул из-за пояса большой кошелек. — Живым! Возьмите его живым! Я дам три золотых!

Натянутые тетивы немного ослабли. Три золотых — хорошие деньги!

— Четыре золотых! — Джафар встряхнул кошелек, и звон золота заставил натянутые луки опуститься.

Турок тут же юркнул за спины стражников, торопливо прикрывшихся щитами. Но идти на сближение с русским им все равно не хотелось, даже за четыре золотых. Зачем покойнику деньги?

— Арканы! — скомандовал старший.

Петлю первого аркана казак ловко рассек саблей на лету, от второй петли увернулся, а третья упала на землю. Но тут же в воздухе вновь зашелестели веревки: сзади бросил аркан уцелевший слуга Джафара, с крыши тюрьмы Тимофея пытались заарканить успевшие забраться туда подручные Сеида, еще четыре аркана бросили стражники.

Головин вертелся юлой, но одна петля уже захлестнулась на правой руке, сжимавшей саблю, а вторая упала на плечи. Он сумел скинуть ее, но набежали стражники, ударили древками копий в живот и по ногам, а за конец захлестнувшего правую руку аркана, что было сил, рванули сразу двое татар, бросив казака на землю.

— Живым! Живым! — топая ногами, истошно орал Джафар — Вяжите его! Крепче вяжите!

Тимофей отбивался руками и ногами, кусался, стряхивал с себя навалившихся татар, но ему сначала стянули веревками ноги, а потом и руки. Вскоре он валялся в пыли, окруженный разъяренными работорговцами, — мстя за пережитое унижение страхом, они плевали ему в лицо, пинали ногами и орали, брызгая слюной:

— Смерть! Смерть ему!

— Выжечь глаза — и на кол!

Растолкав их, Джафар велел стражникам поднять пленника и отнести к его повозке. Но работорговцы воспротивились, загородили выход с площади.

— Он должен умереть!

— Первым умрет тот, кто попробует задержать меня. — Джафар вытащил из-под полы халата большой пистолет и направил на купцов. — Ну, кому нужна еще одна дырка в голове? Сегодня я делаю их бесплатно!

Такого работорговцы от него не ожидали. Неохотно расступившись, они пропустили стражников, уносивших связанного Тимофея, и прикрывавшего их сзади турка с пистолетом.

— Шакалы! — презрительно плюнул им под ноги Джафар. Работорговцев он не боялся: самое страшное уже позади. Он сумел получить пленника живым, а если с ним что-нибудь случится после, в том не будет вины Джафара.

И вообще, что такое стражники с их луками и стрелами и даже урус-шайтан с острой саблей по сравнению с гневом Фасих-бея? Детские забавы! Если евнух прикажет наказать тебя за нерадивость, то смерть покажется райским наслаждением. Лучше разок рискнуть шкурой, чем попасть в лапы палачей Фасих-бея.

* * *

Тимофея привезли на причал, вытащили из повозки и бросили на дощатый настил пристани. В нескольких саженях от нее покачивался на легкой волне тридцативесельный галиот. Большой парус на высокой мачте был спущен, на корме, где располагались каюты, расхаживали пестро одетые турки. Набегавший с моря ветерок доносил до берега исходившее от корабля жуткое зловоние.

Услышав крики с причала, на галиоте подняли несколько весел: они уперлись в край настила пристани, образовав подобие мостика между судном и берегом. Слуги Джафара подхватили Головина и смело взбежали по веслам на галиот. Передали раба в руки боцмана и его помощников и вернулись, чтобы помочь хозяину подняться на борт.

Казаку немедленно надели на щиколотку браслет кандалов с цепочкой и поволокли его в трюм, а там — по проходу между скамьями гребцов: где-то в середине их ряда на одной из скамей было свободное место. В последнее звено цепочки, начинавшейся от браслета кандалов, продели длинный загнутый штырь и несколькими ударами молота намертво вбили его в основание скамьи. Разрезали опутывавшие Тимофея веревки и ушли.

Головин огляделся. Справа он увидел длинный узкий мостик, протянувшийся от носа до кормы галиота. По обеим его сторонам — скамьи гребцов: пятнадцать по левому борту и столько же по правому. На каждой скамье пять гребцов — они размещались на некоем подобии лестницы, соответствовавшей наклону весла и спускавшейся от прохода в середине судна к фальшборту. Место казака было у самого прохода, и ему предстояло первым налегать грудью на тяжеленную рукоять длинного весла, вытесанного из целого ствола дерева. Осадка судна была низкая, и волны плескались совсем рядом, неустанно облизывая солеными языками почерневшую обшивку бортов.

На скамьях сидели полуголые и просто голые, обветренные, дочерна грязные люди. Многие были покрыты незаживающими рубцами от ударов плетей и разъеденными морской солью язвами. Безучастно опустив головы, они скорчились на досках, положив руки на вальки весел, и, казалось, дремали, радуясь отдыху, выдавшемуся после долгого перехода. Доски скамей покрывала несмываемая липкая грязь. Под босыми ногами хлюпала вонючая жижа нечистот — галерный раб работал, спал, ел и справлял естественную нужду, не оставляя своего места на скамье, к которой был прикован. До следующей скамьи не больше полусажени. На этом тесном пространстве рабы должны были провести всю оставшуюся жизнь. Спать приходилось тоже держась за весло — нет возможности ни лечь, ни вытянуться во весь рост.

В ноздри назойливо лез тяжелый запах насквозь пропотевших, давно не мытых тел и отбросов. Казалось, он стоял над трюмом густым облаком, не давая вздохнуть полной грудью, и жестко перехватывал горло удушьем. Ужасающе грязные, со слипшимися от пота волосами и бородами, гребцы сидели лицом к корме. В конце прохода размещалось хозяйство галерного старосты, которого на европейских судах именовали боцманом. Рядом с его сиденьем на стойке висели два бронзовых диска. Правый издавал при ударе звонкий звук, и тогда на весла налегали гребцы правого борта. Левый, глухой, командовал гребцами другого борта. Частота ударов в диски задавала темп. Старосте помогали два надсмотрщика, вооруженных длинными бичами, сплетенными из воловьих жил. Стоило только замешкаться или недостаточно сильно грести, как на спины рабов со свистом опускался бич, до крови рассекая кожу, а то и вырывая куски мяса.

У офицеров флота просвещенных европейских держав были специальные трости с полыми набалдашниками — их наполняли благовониями. Чтобы не задохнуться, когда ветер дул со стороны гребцов на корму, набалдашник трости приходилось все время держать около носа. Турки для спасения от вони часто использовали жаровни, прикрепляя их к кормовому настилу, а капитаны галер носили на груди широкогорлые флаконы с ароматическими маслами.

Скамья, к которой приковали Тимофея, имела в длину не больше сажени, и гребцы сидели на ней практически плечом к плечу. Впереди — голые, потные спины и грязные космы давно не стриженых волос на затылках товарищей по несчастью. Сзади — смрад и тяжелое дыхание. Через проход — то же самое.

Изредка галеры вместе с прикованными к веслам рабами мыли забортной водой, но чаще полагались на дождь, не утруждая себя лишними хлопотами. Бесконечные войны и набеги постоянно доставляли все новых и новых невольников, которых бросали в зловонный ад трюмов, не заботясь об их дальнейшей судьбе: море всегда готово принять тело умершего от непосильного труда или забитого надсмотрщиками, а освободившееся место займет новый раб.

Разглядывая гребцов, Головин понял, что по одежде можно определить, кто из них новичок, вроде него, а кто уже давно томится, прикованный цепью. Те, чья одежда истлела прямо на плечах, — старожилы зловонного ада; полуголые находятся здесь довольно давно, а еще сохранившие лохмотья попали на галиот месяц или два назад. Насколько можно было судить по внешнему виду, рабами были только христиане.

Казак поглядел на соседей по скамье. Почти касаясь его плечом, сидел полуголый темноволосый мужчина с широкой грудью и мощными руками. Карие глаза, правильные черты заросшего бородой загорелого лица. Интересно, кто он и как попал на галиот?

Следующий — почти голый, поджарый мускулистый человек с распухшим от удара бича лицом: один глаз у него почти заплыл багровой опухолью, а другой равнодушно взирал на мир. За ним ерзал на сиденье жилистый молодец в грязной набедренной повязке. Заметив обращенный на него взгляд Тимофея, он лукаво подмигнул. Последним, у самого борта, был прикован похожий на турка меднолицый человек с широченными покатыми плечами и огромными бицепсами. Львиная грива темных волос падала ему на спину, а на грудь спускалась раздвоенная борода, в которой уже проглянула седина.

Сосед легонько толкнул казака коленом, показал пальцем на свою грудь и тихо сказал:

— Болгар. — Его палец поочередно начал показывать на других гребцов, а губы шептали: — Грек… Франк… Арнаут…

Говорил он на «галерном жаргоне» — чудовищной смеси турецкого, татарского, греческого и хорошо знакомого славянского языка. Головин понял, что надо представиться, чтобы его по одежде не приняли за татарина.

— Рус. — Он тоже ткнул себя пальцем в грудь и увидел, как дрогнули в улыбке губы соседа.

— Братка, — шепнул он и тут же прошипел: — Джаззар! По проходу между скамьями бежал пучеглазый надсмотрщик с бичом. Грязный тюрбан на его голове съехал набок, голую загорелую грудь едва прикрывала засаленная безрукавка, короткие холщовые шаровары доставали только до колен, ноги были обуты в сплетенные из пеньки сандалии.

«Джаззар» — это мясник. — Тимофей мысленно перевел с турецкого кличку надсмотрщика. — Неужели проклятый работорговец, который вчера сказал, что меня накажет сама судьба, заранее знал, кому и для чего продаст меня?»

Заскрипел кабестан, вытягивая из пучины якорь. Галерный староста ударил в гонги, приказывая поднять весла. Засвистел бич пучеглазого Джаззара — он щедро раздавал удары и сыпал проклятия:

— Шевелитесь, назарейские свиньи! Живей, сыны оспы! Ну, навались сильнее!

Вместе со всеми гребцами Головин встал со скамьи, не желая получить от пучеглазого удар бичом. Так же, как другие, поставил правую ногу на упор, а левую — на переднюю скамью. Ухватившись за свою часть неимоверно тяжелого весла, он согнулся вперед, наваливаясь на толстый валек грудью. Потом распрямился, чтобы не задеть спины стонущих, обливающихся потом рабов, сидевших перед ним. Натужно крякнув, поднял свой конец весла и опустил его в воду. После этого, гремя тянувшейся от ноги цепью, налег на валек всей тяжестью тела и опустился на скамью рядом с товарищами.

Резкий удар бича подскочившего Джаззара заставил его дернуться от боли и зло стиснуть зубы. Надсмотрщик решил заставить его побыстрее научиться входить в ритм гребли и не мешать другим гребцам делать свою работу. Что ж, пока придется смириться, поскольку нет возможности ответить.

Галиот вспенил воду веслами и начал медленно разворачиваться носом в открытое море. Вскоре его качнуло первой сильной волной, и на мачте подняли парус. Но легче гребцам не стало. Болгарин, зло ощеря рот, налегал на весло грудью, издавая протяжные стоны. Грек греб молча. Его мускулистая спина блестела от пота, как лакированная. Остальных Тимофей просто не видел: надо было поднимать весло, тянуть его, садиться на скамью, вновь вставать. И так без конца, до темноты в глазах, до резкой боли в натянутых, как струны, сухожилиях.

Едкий пот щипал глаза, в ушах стоял неумолчный гул моря, и отдавались звоном удары в гонг. По проходу между скамьями неутомимо бегал Джаззар, размахивая бичом. Шипела вода за бортом, хлопало над головой линялое полотнище паруса, пытаясь поймать ускользавший ветер, скрипели снасти,

И весь старый корабль словно стонал в такт тяжелым выдохам прикованных к веслам рабов

— Шевелитесь, свиньи! — орал надсмотрщик — Наддай!

Солнце палило так, будто сверху лили на голову и плечи раскаленный металл. В горле пересохло, колени предательски подрагивали, валек весла обжигал ладони. Под языком катался маленький знак тайного братства, и возникла шальная мысль — проглотить его, подавиться и умереть! Но постепенно привычный к тяжелому физическому труду молодой человек втянулся в ритм гребли, и уже не стало никаких мыслей. Куда-то ушли все желания, незаметно навалилось отупение, и только — встать, сесть, поднять весло, переставить ноги, и вновь — встать, сесть.

Джафар блаженно развалился на ковре, расстеленном на корме у входа в каюту капитана. Обложившись подушками, он наслаждался прохладным ветерком и наблюдал, как медленно удаляется полоска берега с белыми домиками Кафы. Воспоминания о пережитом утром страхе его уже не тревожили: Джафар всегда старался быстро забыть все плохое и думать только о хорошем. Зачем излишне осложнять свою жизнь? Это с удовольствием сделают за тебя другие. Напротив Джафара, поджав ноги, сидел пожилой Карасман-оглу — капитан галиота.

— После каждого долгого перехода приходится менять много гребцов, — жаловался он Джафару. — Все время попадается какая-то падаль. Мрут как мухи.

— Ты их просто не кормишь, — лениво цедил толстяк. — Разве голодные рабы смогут разогнать твою старую посудину?

— Я никогда не перевожу даром хлеб, — насупился Карасман. — Можно подумать, что ты сегодня приволок неутомимого гребца. Два-три фарсаха [26], и его труп отправят на корм рыбам. А если придется идти в Магриб [27]? Тогда вообще на скамьях будет пусто.

— Не гневи Аллаха, — примирительно усмехнулся Джафар. — Я купил для тебя урус-шайтана. Они все двужильные.

— Казак? — оживился капитан — Говорят, у них есть святой покровитель Зозима, который живет во льдах среди песьеголовых людей?

— Зосима? — поправил его толстяк. — Да, я слышал о нем. Еще они молятся другому святому, Николаю, и матери своего Бога.

— Вот пусть он и молится этой матери, — засмеялся Карасман. — А я погляжу, будет ли она сильнее плети моего надсмотрщика?

Он хлопнул ладонями по коленям и залился визгливым смешком. Джафар неодобрительно покосился на него и назидательно сказал:

— Нехорошо смеяться над святыми, даже если они другой веры. Не зря сказал пророк: кто может знать, кто будет жив, а кто умрет до следующей весны?

— Перестань, — пренебрежительно отмахнулся Карасман. — У меня полон трюм христианских собак, прикованных к веслам. И у каждого из них свои святые. Тем не менее, я хожу по морям уже не первый десяток лет… Лучше скажи, ты отправишься со мной к устью Дуная? Или у тебя другие планы?

— Другие, — не стал скрывать толстяк. — Скоро мы встретим галеру, и я перейду на нее. Она везет важный груз, который с нетерпением ждет наш хозяин в Стамбуле. А ты продолжишь плавание.

— Как знаешь, — равнодушно зевнул капитан. Несколько часов галиот шел вдоль берега, незначительно

удаляясь от него. Вскоре из-за мыса вылетела пятидесятивесельная галера, и на ее носу появился белый комочек дыма. Бу-ум — долетел звук выстрела пушки.

Карасман велел идти на сближение. Рабы налегли на весла, и суда медленно подошли друг к другу. Демонстрируя искусство мореходов, капитаны поставили галеру и галиот почти рядом и приказали поднять весла. С галеры перебросили веревку, и Джафар, вытирая выступивший на лбу пот, вцепился в нее побелевшими пальцами и перевалился через фальшборт. Перебирая веревку руками, он пошел по веслам к галере. С усмешкой наблюдавший за ним Карасман-оглу заметил на корме чужого судна красивую женщину в дорогом татарском наряде: она появилась на мгновение и скрылась в каюте.

Заметил ее и Головин. Сердце его внезапно сжалось: ему почудилось, что он увидел девушку из дворца Алтын-карги, приходившую к нему во сне минувшей ночью. Боже, разве он видел этот сон вчера, а не век назад?

— Что ты вытянул шею? — Бич Джаззара обрушился на спину раба. — Держи весло!

Нагнувшись к вальку, Тимофей метнул на Мясника ненавидящий взгляд, но, на его счастье, тот уже отвернулся, чтобы наказать другого гребца. Иначе казаку не миновать суровой кары: непокорных и ослабевших вытаскивали на мостки между рядами скамей и жестоко избивали бичами. Если после порки раб уже не мог подняться, цепь на его ноге расклепывали и бросали тело за борт. Вот и все.

— Да хранит тебя Аллах! — вслед Джафару прокричал Карасман.

Толстяк не ответил. Добравшись до борта галеры, он с облегчением вздохнул и крепко уцепился за протянутые руки матросов. Ощутив под ногами настил палубы, обернулся и помахал рукой капитану галиота, но Карасман уже разворачивал свой корабль, не желая зря терять времени. Джафар немного постоял, наблюдая, как удаляется галиот, и обернулся к подошедшему капитану галеры.

— Женщина на борту, Тургут?

— Да, эфенди, — поклонился капитан.

— Хорошо. Ты все сделал, как нужно?

— Все, эфенди. Ты можешь не волноваться. Но мне жаль старого Карасмана и его посудину.

— Не жалей, Тургут! Ты должен держаться за галиотом, но не подходить к нему ни при каких обстоятельствах.

— Я понял, эфенди…

* * *

Через несколько дней Головин немного приспособился к невыносимой жизни галерного раба. Впрочем, правильнее бы назвать ее не жизнью, а жутким существованием: оказаться прикованным цепью к скамье гребца на мусульманском галиоте было равносильно погребению заживо. По несколько часов кряду, иногда чуть не весь световой день рабы не отрывались от весла, натужно ворочая его гудевшими от усталости руками. Свистел над их головами беспощадный бич «мясника», заставляя собрать остатки сил, а вечером вконец изможденным людям бросали заплесневелый сухарь и давали миску жидкой баланды — Карасман не любил зря переводить хлеб!

Одежда казака быстро пропиталась вонючим потом и грозила вскоре превратиться в лохмотья, сделав его мало отличимым от старожилов адской каторги. От ожогов солнца на лице вздулись волдыри, в желудке постоянно ощущалась сосущая пустота, и нестерпимо хотелось пить, но рабы получали лишь по несколько глотков теплой протухшей воды.

Машинально двигая веслом, Головин размышлял, пытаясь понять, почему толстяк вступился за него на невольничьем рынке. Джафар рисковал жизнью, но не побоялся встать между натянувшими луки стражниками и вооруженным саблей казаком. Что двигало им? Жадность? А если нет, то какую же ценность представлял для него купленный раб, если ради сохранения его жизни турок решился рискнуть своей? Неужели только ради того, чтобы спасенного невольника приковали к веслу галиота? Спас, чтобы обречь на медленную мучительную смерть? Как-то не вяжется одно с другим. Конечно, среди турок и татар, как в каждом народе, есть разные люди. Но купить раба-славянина, да еще казака, а потом закрыть его своим телом от стрел стражников — это уж слишком даже для доброго турка!

От размышлений его отвлек незнакомый звук: по проходу между скамьями гребцов бежал до глаз заросший сивой бородой низкорослый человек, почти карлик. На его сморщенном лице застыла блаженная улыбка идиота. В коротеньких ручках он держал огромный деревянный ковш — от него к браслету на запястье человека тянулась цепочка. Расплющенные босые ступни карлика казались приставленными к его ногам от чужого тела. Они звонко шлепали по настилу, и этот звук заставил многих гребцов поднять головы.

— Течь, — шепнул болгарин, но Тимофей уже и сам догадался, что видит черпальщика: когда в трюмах начинала хлюпать вода, черпальщик вылезал из конуры под настилом и, ловко орудуя большим деревянным ковшом, выплескивал жижу за борт.

Джаззар не обратил на карлика никакого внимания — для него он был частью корабля и вызывал у мясника не больше интереса, чем крикливые чайки, кружившие над мачтой. Черпальщик скрылся под носовой платформой, на которой были установлены пушки, и вскоре застучал о борт своим ковшом, выплескивая воду…

К вечеру капитан направил галиот в спокойные воды большой бухты. Гребцы почуяли приближение долгожданного отдыха и без понуканий налегли на весла. Меньше чем через час корабль уже стоял на якоре. Надсмотрщики выволокли в проход между скамьями корзины с сухарями и начали раздавать ужин. Ложек не полагалось, баланду хлебали прямо через край щербатых мисок. Их было всего десять. Джаззар зачерпывал миской из котла чуть теплое варево и отдавал рабу. Тот должен был быстро перелить в себя баланду и вернуть миску. Медлительные награждались ударом бича.

Проглотив скудный ужин, Головин уткнулся лбом в отполированное ладонями весло, и устало прикрыл глаза. После целого дня напряженной работы ночь покажется удивительно короткой, а сон не принесет отдыха. Чуть только на востоке забрезжит заря, опять начнет щелкать бич, и ударят в гонг. Весла опустятся на воду, и томительно потянется время до вечера, пока галиот не бросит якорь в новой бухте.

Неожиданно казак почувствовал легкий толчок в спину. Он украдкой оглянулся и встретился глазами с сидевшим сзади рабом. Тот приложил палец к губам и показал под скамью. Головин посмотрел вниз и увидел совсем рядом со своим сиденьем вытянутую вперед грязную ногу незнакомого раба: между ее заскорузлыми черными пальцами торчал какой-то предмет. Пальцы нетерпеливо шевельнулись, словно призывая собрата по несчастью действовать быстрее. Казак незаметно опустил руку, принял передачу и чуть не вскрикнул от радости. Это была пилка! Тонкая, не больше пальца длиной, стальная вещичка показалась ему ключами от райских врат!

Крепко зажав пилку в кулаке, Тимофей затаился: не ровен час, проклятый Джаззар что-то заметит. Если у галерного раба обнаруживали пилку, его немедленно предавали смерти, а у всех остальных проверяли оковы: надсмотрщики прекрасно знали, что если не меньше половины гребцов перепилят кандалы, то, пользуясь внезапностью и численным превосходством, они могут захватить корабль.

Нет, кажется, Мясник ничего не видел: он сидит у трапа на корме в компании галерного старосты и второго надсмотрщика, надзиравшего за гребцами другого борта. Мучители тоже нуждались в отдыхе.

Так, а что лучше пилить: вбитую в основание скамьи скобу, цепь или браслет кандалов на ноге? Наверно, браслет: вернее, его заклепку. Она тоньше и быстро поддастся. А потом он разожмет кольцо на ноге — силы на это хватит, кандалы железные, а не стальные. Тимофей нащупал заклепку и принялся за дело, стараясь действовать бесшумно, но болгарин услышал слабое шарканье пилки по металлу и проснулся. Настороженно прислушавшись, он положил жесткую ладонь на локоть казака. Тот понял, что таиться бесполезно. Да и зачем? Разве они не прикованы к одной скамье, не ворочают одно весло, задыхаясь в зловонном трюме? И разве он потом не должен передать пилку болгарину? Глупо подозревать, что кто-то из рабов выдаст, надеясь получить за это лишний сухарь или вторую миску баланды: здесь всех ждет одна участь — смерть и выброшенный за борт труп!

Головин дал болгарину пощупать пилку. Тот возбужденно засопел и вдруг начал громко храпеть. Тимофей понял, что товарищ хочет заглушить скрежет пилки, и начал действовать смелее. Вскоре пилка больно оцарапала ему ногу, проскочив через ушко браслета кандалов. А ну-ка, если попробовать разжать кольцо? Крепко ухватившись за края браслета, он, как тисками, зажал его в пальцах и потянул. К его удивлению, басурманское железо поддалось легко: наверное, было рассчитано только на то, чтобы удерживать голого безоружного гребца.

Теперь наступила очередь казака изображать храпуна. Он передал болгарину пилку и показал, как лучше справиться с кандалами. Тимофей стонал и храпел, напряженно вглядываясь в темноту, чтобы не подкрался проклятый Джаззар.

Услышав возню, проснулись грек и француз. Их очередь пилить кандалы наступила еще до полуночи. Потом пилку передали арнауту.

— Я-я! — с радостным изумлением пробасил он, но франк зажал ладонью его волосатую пасть.

Один из турок, лежавший под фонарем у кормы, поднял голову, но, успокоенный привычными звуками, доносившимися из трюма, вновь уронил ее и заснул. Мерно расхаживал на мостике вахтенный матрос, шлепали по борту волны, на темном берегу резко прокричала ночная птица.

Наконец арнаут закончил работу, и пилка вернулась к Тимофею. Толкнув в, спину сидевшего впереди гребца, он передал ему инструмент уже испытанным способом — зажав между пальцами босой ноги. Теперь на скамье перед ними все пришло в движение, и раздался могучий храп: рабы быстро перенимали науку, как приблизить желанную свободу.

— Когда? — чуть слышно спросил нетерпеливый франк.

— Когда все, — шепотом ответил болгарин…

Гребцов разбудил свисток Джаззара. Корабль словно утонул в висевшем над морем плотном тумане, и из него медленно выплывали помятые лица рабов и ненавистная рожа Мясника. Надсмотрщик, что было сил дул в свисток, а потом схватился за бич: сначала раздались удары, а следом дошла очередь до сухарей и баланды. Когда Джаззар отошел, болгарин шепнул:

— Пилка уже на другом борту.

— Шторм будет. — Грек поднял голову и вглядывался в небо. Туман уже рассеялся, и над бухтой сияло солнце. Небо было пронзительно голубым и чистым. Лишь на горизонте плыли легкие белые облачка.

Франк недоверчиво улыбнулся и пожал плечами: какой шторм? Болгарин не обратил внимания на предсказание грека, а Тимофей был слишком занят своими мыслями. Только арнаут согласно закивал головой и прищелкнул языком. Гребцы разговаривали на галерном жаргоне: жуткой смеси татарских, турецких, славянских и греческих слов, но прекрасно понимали друг друга. Тем более что разговор обычно ограничивался одной короткой фразой — на большее не хватало ни сил, ни времени.

— Шевелитесь, свиньи! — заорал Джаззар, щелкая бичом. — Весла на воду!

Подняли якоря, и галиот вышел из бухты. Море было удивительно спокойным, ветер стих, поэтому парус не ставили,

273и рабам приходилось нелегко. Поднимаясь вместе с. веслом, Тимофей увидел далеко за кормой силуэт большого корабля. Наверное, его видели и с мостика, но турки не проявляли никаких признаков беспокойства, чувствуя себя в полной безопасности. Скорее всего, этот корабль тоже был турецким.

Примерно час шли вблизи от берега, потом капитан решил удалиться от него и направил галиот в открытое море. Обливаясь потом, жадно хватая открытыми ртами неподвижный, пропитанный вонью воздух, гребцы молили всех богов послать им ветер. Тогда поднимут парус, и станет легче дышать.

И ветер подул. Матросы оживились, забегали, поставили паруса. Они быстро наполнились, и галиот заметно прибавил ход. Удары гонга на корме стали реже, рабы получили передышку.

— Скоро шторм. — Грек снова поглядел на небо и нахмурился.

Еще несколько минут назад небосклон был абсолютно чист, а теперь его заволакивали тучи — серо-свинцовые, они быстро наливались чернотой грядущей бури и обкладывали горизонт сплошной пеленой. Галиот оказался словно в центре гигантской воздушной воронки: над ним еще вовсю сияло солнце, а вокруг сгущался мрак. Неожиданно парус безжизненно повис, но море начало волноваться, на гребнях волн появились пенистые барашки, усилилась килевая качка. Однако рулевой уверенно держал заданный капитаном курс, и галиот все время шел носом к волне.

— Навались! — вопил Джаззар. — Работайте, дармоеды!

Кусочек чистого голубого неба над мачтой стал уменьшаться с неимоверной скоростью. Буквально за полчаса сияющий день сменился сумерками — настолько стало темно. Налетел сильный порыв ветра, галиот рванулся вперед, мачта угрожающе заскрипела.

— Парус! — метался на мостике Карасман-оглу. — Убрать парус! Живее, если не хотите отправиться на корм рыбам!

Матросы бросились убирать парус. Полотнище хлопало и рвалось из рук, словно не желая подчиниться. Началась бортовая качка: волны окатывали полуголых гребцов и с шипением уходили прочь, чтобы вновь навалиться на галиот.

— Разворачивайся! — ревел капитан. — Впереди скалы!

Но развернуться оказалось не так-то просто. Парус, наконец, убрали. Зато ветер крепчал с каждой минутой. Корабль как щепку подбрасывало на волнах. На горизонте небо прорезала вспышка молнии. Рабы выбивались из сил, стараясь выгребать навстречу волнам. Нос галиота постоянно зарывался в воду, и временами казалось, что он уже никогда больше не скинет с себя накрывшую его пенистую волну, а переломившись, погрузится в пучину.

Со зловещим треском рухнула мачта. Ее обломки пришибли одного из надсмотрщиков и покалечили двух гребцов. Стоило им отпустить весло, как оно треснуло, и корабль подставил борт волнам. Сбив с ног рулевого, Карасман-оглу сам схватился за штурвал и сумел опять поставить галиот носом к волнам. Однако положение было весьма опасным: судно плохо слушалось руля. Капитан разразился проклятиями и приказал матросам занять на веслах место искалеченных рабов.

— Надо выбрасываться на берег! — крикнул грек. — Иначе мы все утонем.

Но Карасман упрямо пытался уйти в открытое море, опасаясь разбить корабль на прибрежных скалах. Однако сегодня для него был черный день.

— Турок нас утопит! — завопил грек.

— Молчи, скотина! Работай! — Джаззар перетянул его по спине бичом. Он остался в трюме один и, не задерживаясь около строптивого раба, кинулся по мосткам ближе к носу.

Грек отпустил весло и начал разжимать браслет подпиленных кандалов.

— Надо напасть на них сейчас, — торопливо говорил он. — Я умею управлять кораблем. Пригнитесь и бросайте весло!

— Берегитесь! — крикнул болгарин и упал, увлекая за собой Тимофея.

Грек, арнаут и франк тоже полезли под скамью. Сидевшие впереди и сзади рабы стали бросать весла и ложиться. Увидев это, Джаззар дико заорал, но его вопль был заглушён треском ломавшихся весел.

Головин разжал кольцо на ноге, вскочил и рванул по мосткам навстречу Джаззару. Оказалось, что Мясник едва достает ему головой до плеча, но задумываться над этим было некогда. Увернувшись от удара бича, казак перехватил руку надсмотрщика, резко развернул его и, как удавкой, захлестнул шею Мясника его же бичом. Уперся коленом в хребет турка и резко потянул за концы воловьих жил, из которых был сплетен бич. Джаззар еще больше выпучил глаза и засипел. Галиот качнуло, и сцепившиеся противники покатились по настилу.

А вокруг трещали ломавшиеся весла, дико выли рабы, шумели волны. Из-под кормового настила внезапно выскочил черпальщик и ловко вскарабкался на мостик. Карасман-оглу слишком поздно понял намерения карлика: он выкрикивал распоряжения матросам, кинувшимся за оружием, и тут на его голову обрушился тяжелый деревянный ковш. Череп треснул как орех, и Карасман замертво упал, пятная доски мостика кровью.

Яростно ревущая толпа гребцов ринулась на корму, размахивая обрывками цепей и оторванными от скамей досками. Когда Тимофей покончил с Джаззаром и поднялся на ноги, рабы уже добивали оставшихся в живых матросов, а на мостике стоял грек, твердо держа в руках штурвал.

— На весла, братья! — кричал он. — Иначе утонем! На весла! Надо выброситься на берег!

Черпальщик встал у гонгов и начал бить в них ковшом, задавая ритм гребцам. Подгоняемый порывами ветра, галиот стрелой полетел по волнам навстречу скалам.

— Выгребай, правый борт, выгребай! — командовал грек.

Весла гнулись под напором воды. Борьба за жизнь и желание сохранить счастливо обретенную свободу придавали гребцам новые силы. Медленно, страшно медленно скалы начали удаляться. Но радоваться еще было рано: далеко позади качалась на волнах большая турецкая галера. Видимо, там поняли, что на галиоте не все в порядке: с носа галеры ударила пушка. Не долетев до захваченного рабами судна, ядро зарылось в воду.

— Все на правый борт! Навались! — раздавался голос грека. Он оказался более умелым мореходом, чем погибший Карасман. Его зоркие глаза разглядели левее скал длинный и широкий залив, защищенный от волн выступающим в море мысом. Туда он и направил галиот.

— Левый борт! Табань!

Почти потерявшее управление судно развернуло огромной волной и на ее гребне внесло в залив.

— Бросай весла! Ложись!

Еще одна волна догнала галиот и ударила в корму. Раздался жуткий треск, казалось, что корабль сейчас перевернется, потоки воды обрушились на палубу, смыв за борт труп Карасмана. Все судорожно вцепились в скамьи и обрывки снастей. Судно стонало и скрипело, как смертельно раненный зверь, отчаявшийся вырваться из западни. Страшный удар потряс галиот, и он, распоров днище о камни, зарылся носом в прибрежную гальку. В пробоины шумно хлынула вода, пенистым потоком заполняя трюм. Карлик-черпальщик приплясывал и дико хохотал, кружась около обессилено опустившегося на мостик грека. Потрясая прикованным к руке ковшом, он показывал на прибывавшую в трюме воду.

Цепляясь за трап, ведущий на кормовую надстройку, Тимофей тяжело поднялся на ноги и ошалело помотал гудевшей головой. Неужели они спасены? Берег совсем рядом, и он сойдет на него свободным от цепей!

— Эй, выбирайтесь все на сушу! — прокричал грек, приложив ладони рупором ко рту. — Корабль может разломиться!

Помогая друг другу, оставшиеся в живых бывшие рабы пробирались на нос галиота и спрыгивали на камни. В открытом море, недалеко от входа в бухту, черным призраком качалась на волнах большая пятидесятивесельная турецкая галера.

* * *

Ветер пронизывал до костей. Земля под ногами вздрагивала от могучих ударов разбушевавшегося моря. Но, как ни странно, дождя не было, хотя по небу плыли черные грозовые тучи и часто сверкали молнии.

За широкой полосой пляжа, усыпанного обкатанной волнами галькой, громоздились валуны, и берег круто поднимался. Дальше стеной стояли деревья, тревожно шумевшие под налетавшим с моря ветром, — раскинувшийся на склонах гор лес казался черным, мрачным и загадочным.

На берег выбралось около сотни человек — остальные утонули при кораблекрушении и погибли в схватке с матросами.

Не сговариваясь, все направились подальше от бушующих волн, к обрыву, надеясь укрыться от ветра среди камней. Свалили в кучу добытую на корабле одежду и поставили корзины с сухарями. Рядом положили трофейное оружие. К великому разочарованию бывших рабов, добыча оказалась невелика: команда галиота состояла из трех десятков турок, поэтому одежды и оружия на всех не хватило. К тому же никто не хотел брать ружья и пистолеты без запаса пороха и свинца — каждый стремился завладеть саблей или ятаганом, схватить лук со стрелами или копье.

С тонущего корабля спасались беспорядочной толпой, хватай все, что подвернется под руку. Но, оказавшись в относительной безопасности, привычно начали искать знакомые лица тех, кто сидел рядом на скамье, ворочал с тобой тяжелое весло и делился сухарем. И почти сразу же послышались выкрики:

— Болгары! Есть болгары?

— Греки! Эллада!

— Македония! Македония!

— Итальяно, италъяно!

— Польска!

Люди старались найти соплеменников и земляков. Толпа бывших рабов пришла в движение, забурлила, стала быстро дробиться на кучки, которые немедленно выдвигали собственных предводителей.

— Где мы? Чей это берег? — раздавались голоса.

Всем хотелось знать, где они очутились, поскольку это могло стать важнейшим условием сохранения жизни и свободы.

Кроме того, надо было решать, что делать дальше: не век же сидеть на продуваемом ветрами берегу? Один из бывших рабов — рыжеволосый гигант со следами давней страшной раны на бедре — указал на грека, который взял на себя командование тонущим кораблем:

— Он должен знать!

— Да, да, пусть ответит! — поддержали другие.

— Тихо! — Грек взобрался на камень. — Я не могу ручаться за точность, но если мы недавно были около устья Дуная, а потом плыли на юго-запад, то это Болгария.

Он топнул ногой по камню, и в ответ раздался ликующий вопль нескольких бывших рабов-болгар. Остальные восприняли его сообщение сдержанно: Болгария стонала под гнетом турок. Конечно, отсюда ближе до Польши, Греции и Македонии, чем от скамьи галерного раба, но путь к дому долог и опасен. Предстояло идти через чужие страны, не имея одежды, оружия и не зная языка. Это между собой гребцы общались на галерном жаргоне, а как договориться с местными жителями, среди которых есть и мусульмане? Толпа опять зашумела, разгорелись споры о том, что делать дальше. Каждая группа земляков тянула в свою сторону.

— Двинемся по берегу моря, — горячо убеждал рыжеволосый гигант. — По крайней мере, не заблудимся и найдем пресную воду.

— Зачем? — возразил один из эллинов. — На галиоте осталась фелюга. Спустим ее на воду и поплывем. Море не хранит следов, а шторм скоро утихнет.

— Да, да, в море! — закричали другие греки.

— Надо уходить в горы, — твердили болгары. — Там лес, быстрые реки, глубокие ущелья. Ни одна погоня не найдет.

— Кто хочет в море? — кричали третьи. — Посмотрите, турецкая галера еще не ушла.

— Мы пропадем в горах! — вопил кто-то из итальянцев. — Болгары разбредутся по домам и оставят нас!

— Эллада там! — показал на юго-запад один из греков.

— А Польша там, — повернулся на север жилистый поляк с разорванным ухом.

— Как мы проплывем мимо Константинополя? — мрачно спросил черноглазый испанец.

Тимофей не вмешивался в спор; он присел на камень и молча слушал, что говорили его товарищи по несчастью. Естественно, каждому хочется побыстрее оказаться дома и совсем не хочется вновь попасть в лапы турок. Какой же путь избрать ему?

Морское путешествие отпадает: лодка всего одна, и никто не согласится плыть в сторону Крыма. Грекам, итальянцам и испанцу нужно добраться до пролива, умудриться проскочить мимо Константинополя, а там уже рядом Эллада и Средиземноморье. Скорее всего, они поплывут ночью, а днем будут прятаться в уединенных бухточках. Нет, им он не попутчик. Пожалуй, хватит с него морских путешествий, лучше мерить шагами сушу.

Рыжеволосый гигант звал идти по берегу. Казалось бы, вполне разумное предложение, однако на побережье ты все время на виду и негде укрыться в случае опасности. А самое главное — он зовет идти в том же направлении, в каком собираются плыть эллины. Наверное, лучше вместе с болгарами забраться в горы, раствориться в дремучих лесах и пробираться к Дунаю. Спуститься по нему и пешочком до Днестра: там уже валашские земли, от которых рукой подать до черкасских казаков, до Запорожской Сечи. Язык, говорят, до Киева доведет, а Тимофей свободно говорил на татарском и турецком. Подкараулит какого-нибудь басурмана, завладеет его конем и оружием, переоденется, прыгнет в седло и…

На грека, стоявшего на камне, давно перестали обращать внимание: главное, он сказал, где очутились бывшие галерники, а дальше пусть каждый решает сам за себя. Он слез с камня и сел рядом с Тимофеем. И тут же к ним подскочил возбужденный болгарин:

— С кем вы пойдете, братья?

Подошел озабоченный франк. За ним притопал невозмутимый огромный арнаут. Опустился на корточки рядом с греком и уставился на волны, яростно трепавшие полузатопленный галиот.

— Твои земляки хотят взять лодку, — обратился болгарин к греку. — Другие собираются идти по берегу моря, а мы уходим в горы. С кем вы отправитесь?

— Шторм скоро утихнет. — Грек посмотрел на тучи. — Сердце зовет меня плыть в Элладу, а разум подсказывает уйти в лес.

— А мне все равно, — беззаботно рассмеялся франк. — Но морем я уже сыт по горло. Лучше в горы, там безопаснее.

— Что решил ты? — Болгарин обернулся к казаку.

— В горы, — лаконично ответил тот.

Арнаут молча переводил взгляд своих темных глаз с одного товарища на другого и согласно кивал.

Тем временем стихийно образовались три группы беглецов. Первую составили болгары, к которым примкнули Тимофей, поляк с разорванным ухом, арнаут, франк и два македонца. Грек все еще колебался, не зная, на что решиться. Он то подходил к землякам, давал им советы, как лучше спустить на воду фелюгу, куда плыть и где искать пресную воду, то возвращался к болгарам.

Вторую группу сколотил рыжеволосый гигант: его избрали своим предводителем почти четыре десятка македонцев, сербы, греки и несколько итальянцев, — он убедил их, что путь по берегу моря самый удобный и безопасный. К ним же пристал и карлик-черпальщик, так и не бросивший свой ковш, хотя цепь разбили камнями. Двадцать семь бывших рабов — преимущественно греки, итальянцы и один испанец — решились плыть на фелюге.

При дележе оружия спорили до хрипоты, но, в конце концов, разобрались без драки. По общему согласию, большую часть сухарей и запас пресной воды отдали тем, кто собирался вновь пуститься в плавание. Зато их обделили оружием.

Прощание было недолгим. Короткий взмах руки, пожелание удачи, и две группы людей направились в разные стороны, а третья осталась на берегу. Оставшиеся смело полезли на полузатопленный галиот, надеясь спустить на воду подвешенную за его кормой фелюгу. Грек, который был прикован вместе с Тимофеем, вдруг заметался. Он горячо обнимал остающихся и никак не мог оторваться от них. Потом кинулся догонять уходящих в горы, но вдруг остановился и вернулся к галиоту.

— Эй! — окликнул его болгарин. — Ты остаешься?

Эллин жалко улыбнулся, потоптался на месте, потом обреченно махнул рукой и бегом догнал карабкавшихся на откос товарищей.

— Я с вами!

На откосе Головин оглянулся. У полузатопленного галиота копошились маленькие фигурки полуголых гребцов. В море по-прежнему качалась на волнах огромная турецкая галера, выгребая против ветра. По небу неслись рваные облака, но в промежутках между ними кое-где проглядывало чистое небо. А вдоль пенистой полосы прибоя, растянувшись неровной цепочкой, уходили галерники, предводительствуемые рыжим гигантом. Он широко шагал впереди, положив на плечо длинное копье, казавшееся издали тонкой тростинкой в его могучих руках. Позади всех вприпрыжку скакал по камням карлик-черпальщик, так и не расставшийся с ковшом.

Неожиданно болгары остановились и заспорили, в какую сторону идти. К сожалению, итальянец оказался прав — они хотели разбрестись по домам, и никто не желал зря терять время, забираясь глубоко в лес. Среди болгар уже образовались маленькие землячества по три — пять человек, чьи селения стояли неподалеку друг от друга. Все хотели получить как можно больше оружия: кричали, ссорились и размахивали руками. Тимофей с трудом понимал, о чем они говорят, но и так было ясно, что единым отрядом дальше двигаться не удастся.

Невозмутимый арнаут опустился на корточки и терпеливо ждал. Грек прислонился плечом к дереву, брезгливо поджал губы и мрачно наблюдал за спорщиками. Кто знает, может быть, он уже пожалел, что не остался на берегу, и теперь прикидывал: не поздно ли вернуться к своим?

— Пся крев! — выругался поляк с разорванным ухом. — Так мы никогда не уберемся от моря.

Два македонца немедленно примкнули к тем, кто хотел отправиться на юго-запад: это как нельзя лучше совпадало с их планами. Ничего не понимавший франк дергал Тимофея за рукав и встревожено спрашивал:

— Что случилось? Почему они кричат? Надо уходить!

— Они опять хотят разделиться, как те, на берегу, — объяснил Головин.

— Глупо, — покачал головой франк.

Оставив спорящих, к ним подошел болгарин. Лицо его было потным и разгоряченным, на щеках выступил лихорадочный румянец.

— До моего дома отсюда несколько дней пути, — без лишних предисловий сообщил он. — Я готов отвести вас к себе, дать одежду и пищу, а потом проводить каждого, куда он пожелает. Кто со мной? Нам все равно придется разделиться: никто не хочет уступить.

— Где твой дом? — поинтересовался поляк и показал на север: — Если там, я иду.

— Да, почти там, — подтвердил болгарин. — В горах.

— Я тоже пойду, — решился Тимофей.

— Мне опять придется выбирать, — грустно улыбнулся грек. — Разум зовет на юг, а сердце — на север. Я иду с вами! Мне просто не хочется через несколько дней остаться одному.

— Мне все равно, — привычно заявил франк. — Но лучше иметь хоть какую-то цель, чем отправляться с этими болванами, которые опять начнут спорить и ругаться. Моя родина так далеко, что безразлично, в какую сторону идти.

— Не осуждай их, — примирительно заметил казак. — Они хотят быстрее попасть домой.

Арнаут молча поднялся и встал рядом, давая понять, что он не собирается покидать их.

Вновь, уже который раз за сегодня, начался раздел оружия и скудных запасов. Головину и его товарищам достался лук с десятком стрел, старый ятаган и по три сухаря, покрытых тонкой пленкой плесени. Неугомонный франк хотел выменять у одного из македонцев длинноствольный пистолет, предложив за него свои сухари, но Тимофей отговорил его: у них нет ни пороховницы, ни свинца, а таскать по горам бесполезную тяжесть не имеет смысла, сухари хотя бы съесть можно.

Забыв недавние споры и раздоры, галерники распрощались, от всего сердца пожелав друг другу удачи. И разошлись в разные стороны. Маленький отряд, проводником которого стал болгарин, отправился на север, забираясь все выше в горы…

* * *

Еще до темноты они успели далеко уйти от побережья. Привал устроили только один раз, когда увидели в долине быструю светлую речку с каменистыми островками отмелей. Уж больно всем не терпелось смыть с себя грязь, соль морской воды и въевшегося в кожу пота. Купались, разделившись на две партии, — одни караулили на берегу, а другие плескались в студеной воде. Потом, чтобы согреться, пришлось бежать, но зато наверстали упущенное время.

По дороге болгарин настрелял из лука птиц; как он утверждал, все они годились в пищу. Но с ним никто и не спорил — каждый был готов съесть даже ядовитую змею, лишь бы утолить голод, все чаще напоминавший о себе спазмами в желудке. Тимофей порадовался, что не пропало ни одной стрелы — болгарин не знал промаха.

Когда стало смеркаться, отыскали укромное местечко для ночлега и развели костер: как оказалось, сметливый франк вытащил кремень из турецкого пистолета, когда собирался меняться с македонцем. Нарвали сухого мха, ударили по кремню ятаганом и раздули слабо затлевший огонек. Птиц не ощипывали. Выпотрошили их, завернули в листья, сдвинули костер и сунули в горячую золу. Вскоре уже все жадно раздирали полусырое мясо и обгладывали косточки. Съели по сухарю, запили водой и стали устраиваться на ночлег.

— Может быть, каждый из нас расскажет о себе? — предложил болгарин. — Мы вместе были на галерах, вместе добыли свободу и должны доверять друг другу. Меня зовут Богумир. Я родился в этих горах, но уже много лет не был дома.

— Куда же ты нас ведешь? — встревожился поляк. — Может, и дома твоего нет?

— Кто знает? — грустно улыбнулся Богумир. — Но всегда хочется надеяться на лучшее. У меня оставались там старый отец и сестра.

— Как ты попал на галеры? — спросил Головин. Он говорил на турецком. Этот язык хорошо понимали все гребцы.

— За сопротивление туркам. Хотели казнить, но им всегда нужны рабы на весла. Поэтому мне не отрубили голову, не посадили на кол, а приковали к скамье. Не беспокойтесь, если мы не найдем моих родных, наверняка остались соседи, которые помнят меня.

— Пан Езус! — перекрестился поляк. — Вечно мне не везет, даже в мелочах. Ну да ладно. Моя история совсем простая: был солдатом, попал в плен к татарам, а они продали туркам. А те не нашли ничего лучшего, чем посадить на весла. Вы можете называть меня пан Яцек Маслок. Хотя… Какой из меня сейчас пан, зовите просто Яцеком.

Все невольно улыбнулись. Действительно, полуголый, с порванным ухом, так и не смывший до конца въевшуюся грязь, поляк был похож на лесного бродягу-разбойника.

Грек подбросил в огонь веток и тихо представился:

— Кондас. Это мое имя. Был владельцем и капитаном корабля. Страшно сказать, но меня продали туркам христиане.

— Как это? — удивленно вылупился на него Яцек.

— Вот так. — Кондас криво усмехнулся. — Я перевозил грузы для турок, а они в это время затеяли войну с испанцами. Корабль его католического величества взял мою посудину как приз. Меня обратили в католическую веру, и я с удовольствием согласился на это, чтобы не попасть на костер инквизиции как еретик. Монахи, как они говорили, спасли мою душу, а остальное их не интересовало. Зато светские власти запродали мое тело, объявив преступником. Вот так я оказался на галиоте.

Повисло молчание. У каждого из собравшихся около костра людей была своя история, но все они заканчивались одинаково: кандалами и скамьей гребца на турецкой галере. Каково будет продолжение их историй? Тимофей хотел рассказать о себе, но его опередил арнаут:

— Сарват! — Он ткнул пальцем себя в грудь и гордо добавил: — Разбойник!

— Ты турок? — быстро обернулся к нему Кондас.

Казак заметил, как вдруг напрягся Богумир и побледнел Яцек. Никто не ожидал, что рядом с ними окажется один из тех, кто лишил их свободы.

— Я шкиптар, албанец, — с достоинством выпрямился Сарват. — Мое имя вселяло ужас в турок. Я грабил купеческие караваны на суше и корабли на море. Сам султан повелел изловить и казнить меня. Когда я попался, удалось скрыть свое имя, а другие меня не выдали даже под пыткой. Поэтому я с вами.

Неожиданно франк захохотал, вытирая выступившие на глазах слезы.

— Что тебя так развеселило? — спросил Богумир.

— Сейчас поймете. — Все еще смеясь, франк начал свой рассказ: — Меня зовут Жозеф. Фамилии своей я не знаю, поскольку не знаю, кто были мои родители. С детства я бродяжничал, жил при монастыре, собирал подаяние, потом связался с разбойниками, а когда меня схватили, согласился отправиться добровольцем на войну с берберийскими пиратами: это был единственный способ избежать виселицы. Так я стал солдатом. Наш лейтенант, в общем-то, добрый малый, был родовитым дворянином и моим тезкой. Его звали Жозеф де Сент-Илер. В одном из сражений он был убит, и я взял его бумаги, чтобы потом передать их родственникам, но сам угодил в плен к арабам. Не желая быть проданным на знаменитом невольничьем рынке Бадестан, я назвался именем своего лейтенанта. Бумаги были при мне, арабы поверили и назначили выкуп. Вице-консул написал во Францию, и оттуда приехал брат де Сент-Илера. Вот тут-то все и раскрылось!

— Не повезло, — сочувственно прищелкнул языком Кондас.

— Еще как, — Жозеф хлопнул ладонями по коленям. — Но слушайте дальше! Мавры, конечно, страшно разозлились, но у меня еще оставалась надежда быть выкупленным монахами ордена Святой Троицы или ордена благодарения. Они вечно собирают милостыню по церквам и на всех перекрестках. Арабы их никогда не трогают, потому что монахи привозят деньги. Но меня выкупили не монахи.

— А кто же? — заинтересовался Яцек.

— Де Сент-Илер!

— Добрый человек, — удивленно покачал головой Тимофей.

— Да, — согласился Жозеф. — Он заявил, что раз его брат погиб, а деньги уже у мавров, то пусть христианская душа получит свободу. Мы отплыли домой и благополучно прибыли в Марсель. Благородный де Сент-Илер уехал в свой замок, а я подался в наемники к испанцам и вскоре отплыл в Вест-Индию, надеясь сказочно разбогатеть. И надо такому случиться, что на наш корабль напали пираты, вышедшие из гавани Сале! Я вновь оказался в плену и, не долго думая, опять назвался де Сент-Илером.

— Смело, — заметил грек. — Ты надеялся, что он еще раз тебя выкупит?

— Нет, просто хотел выиграть время, — засмеялся француз. — Мне удалось бежать, переодевшись мусульманином. В гавани я украл лодку и вышел в море. Меня подобрал испанский корабль, но сколько я ни доказывал, что я не араб, мне не верили. Кинули в трюм и привезли на другую сторону земли.

— Ты был в Индиях? — изумился Головин.

Ему доводилось слышать о далеких и загадочных владениях Испании в Новом свете, но он впервые видел человека, который побывал там. Да, любопытная подобралась компания на скамьях гребцов турецкого галиота: донской казак, греческий капитан, болгарский повстанец и албанский разбойник. А к ним в придачу отчаянный искатель приключений, которому неизвестно даже место собственного рождения.

— Я там был рабом на плантациях, — объяснил Жозеф. — Поверь, это не многим лучше, чем сидеть на веслах у турок. День и ночь я мечтал о свободе, и вот она пришла в образе пиратов, напавших на остров. Мне удалось улизнуть во время суматохи и перебраться на другой остров. Наконец, я честно заработал деньги и решил вернуться на родину. Сел на корабль и…

— И что? — поторопил его заинтригованный Богумир.

— Опять попал в руки мавров! Пришлось согласиться принять магометанство и стать таким же разбойником, как они. Год я плавал на их кораблях в качестве судового плотника. Но тут янычары что-то не поделили с алжирским беем, и я попал в плен к туркам. Конец истории вам хорошо известен. А смеялся я потому, что испытал почти все то, что выпало на долю Яцека, Кондаса и Сарвата. Если хотите, можете называть меня Жозеф де Сент-Илер. А можете — просто Жозеф.

— Одиссея, — сочувственно вздохнул Кондас.

— Турок резать надо, — пробасил албанец.

Все примолкли и посмотрели на Тимофея: он один еще ничего не сказал о себе. А что ему говорить? Рассказать все как есть? Нет, распускать язык нельзя.

— Вы слышали о казаках, которых басурманы называют урус-шайтанами? Я один из них. В бою с татарами был ранен, — Головин дотронулся до шрама над ухом, — и попал в плен. В Кафе меня продали на галеру.

— До тебя с нами на скамье тоже сидел русский, — сказал Богумир.

— Его убил Джаззар, — тихо добавил Жозеф. — Как тебя зовут?

— Тимофей.

— Трудное имя, — покачал головой грек. — Но я постараюсь его запомнить. Теперь давайте спать, и так заболтались.

— Надо бы выставить караульных, — предложил Головин.

Сарват вызвался сторожить первым. Потом его должен был сменить Яцек, а под утро заступал на караул Жозеф. Ночь прошла спокойно: в дремучем лесу некому было побеспокоить усталых беглецов, разве только зверю или птице.

Как только на вершины гор упал первый луч солнца, француз поднял всех на ноги. Сборы были недолгими: сжевали по сухарю и отправились в путь. Каждому вырезали длинный и крепкий посох, чтобы легче одолевать крутые подъемы и перепрыгивать через расщелины. Шагали гуськом, следя за Богумиром, который отыскивал дорогу.

У первого же ручья остановились напиться и освежить прохладной водой разгоряченные лица. Яцек пожалел, что нельзя набрать воды, чтобы промочить в дороге пересохшее горло, эх, хоть бы сухую тыкву найти! Кондас посоветовал ему напиться впрок, а неунывающий Жозеф рассказал о горбатых верблюдах, способных пересечь любую пустыню, поскольку они могут обходиться без пищи и воды долгие месяцы. На это поляк кисло заметил, что ему, в довершение всех несчастий, не хватало еще обзавестись горбом.

К полудню перевалили через гору и спустились в долину. Ко всеобщему сожалению, не удалось подстрелить даже маленькой птички. Вся живность в лесу словно попряталась, стараясь не попадаться людям на глаза. И еще ни разу беглецы не увидели следов местных жителей, как будто вся округа вымерла: ни звука пастушьей свирели, ни дымка костра на горизонте.

— Сколько нам еще идти? — догнав Богумира, поинтересовался Кондас. — Если сегодня охота будет неудачной, голод заставит нас остановиться.

— Надеюсь, доберемся до места завтра вечером, — успокоил его болгарин. — Ну, самое позднее послезавтра.

— Хорошо, если так, — пробормотал слышавший их разговор поляк.

Примерно через час бывшие рабы снова начали подниматься в гору: Богумир отыскал старую пастушью тропу, которая вела к перевалу и дороге. Дальше предстояло опять спуститься в долину, пересечь ее и по лесистому склону добраться до его родной деревушки. Услышав, что конец пути близок, все зашагали бодрее, а Жозеф даже принялся насвистывать какую-то песенку. Сарват неодобрительно покосился на него, но промолчал.

Вскоре тропа действительно вывела их к старой дороге, петлявшей среди скал. Неожиданно послышался стук копыт.

— Вниз! — крикнул Богумир.

По другую сторону дороги начинался пологий откос, густо заросший кустарником. Бывшие рабы во весь дух кинулись к спасительным кустам. Головин оглянулся: на дорогу вылетело несколько конных турок на разномастных лошадях. Заметив убегавших людей, один из них гортанно закричал и вскинул лежащее поперек седла ружье. Выстрел словно подстегнул беглецов: с треском ломая ветви, они врезались в заросли и не разбирая дороги помчались дальше, к лесу.

Их не преследовали. Турки еще несколько раз пальнули из ружей и прекратили стрельбу, видимо решив не тратить зря порох. О чем-то посовещавшись, они поскакали дальше и вскоре скрылись за поворотом дороги.

Добежав до полянки, Тимофей остановился и несколько раз издал в разные стороны трескучий звук, подражая крику встревоженной сороки, надеясь, что товарищи услышат и поймут, где он. Не хватало только потерять друг друга!

Первым из кустов вылез мрачный Сарват. Обернулся и погрозил увесистым кулаком ускакавшим туркам. Следом появились Кондас и Богумир. Последним на поляну вышел Жозеф: тащил окровавленного, жалобно стонавшего Яцека — турецкая пуля ранила его в бедро.

— Мне всегда не везет. — Поляк морщился от боли и часто облизывал пересохшие губы. — Вот и сейчас…

Головин и Кондас осмотрели его рану. Опасности для жизни она не представляла, но передвигаться самостоятельно Яцек уже не мог. И надо было вытащить пулю, чтобы избежать возможных осложнений. Арнаут молча взвалил раненого на свою широкую спину и двинулся в глубь леса. Остальные поспешили за ним.

— В долине есть речка, — сообщил болгарин. — Там мы промоем его рану и перевяжем.

— Чем? — нахмурился Кондас. — У нас нет даже чистых рубах!

— Приложим траву, а сверху примотаем тряпками, — предложил казак.

Когда вышли к реке, у Яцека уже начался жар. Лоб покрылся мелкими бисеринками пота, глаза покраснели; сдерживая стоны, он мотал головой и скрипел зубами.

Быстро развели костер. Кондас вымыл клинок ятагана и начал прокаливать его над огнем. Поляка уложили на землю. Албанец навалился ему на ноги, Жозеф сел на плечи. Болгарин принес в пригоршнях воду и выплеснул ее на рану. Тимофей взял у грека ятаган, умело сделал разрез и запустил в него пальцы, нащупывая пулю. Яцек взвыл и закатил глаза, выгибаясь от боли.

— Вот она! — На окровавленной ладони казака лежал сплющенный кусочек свинца. — Богумир, еще воды!

Кондас сдвинул края раны и залепил ее кашицей из разжеванной травы. Сверху положил лист подорожника и замотал тряпками.

— Хорошо, что пуля сидела неглубоко. — Он выпрямился и вытер руки пучком травы. — Но откуда здесь взялись турки? Неужели ищут нас?

— Случайность, — убежденно ответил болгарин. — Откуда им знать, куда мы направились?

— Надо уходить, — пробасил Сарват.

— А Яцек? — обернулся к нему Жозеф. — Он не сможет идти.

— Далеко еще до твоего дома? — спросил Тимофей у Богумира.

Тот недовольно поморщился, хмуро глядя на густо поросшие лесом горы, словно обступившие беглецов.

— Я уже говорил, что нам пробираться еще день или два. Но Яцек?

— Понесем его по очереди, — предложил Кондас.

В желудке у арнаута громко заурчало, и все невольно подумали, хватит ли у них сил тащить потерявшего сознание поляка через перевалы и по горным кручам. Движение маленького отряда неминуемо замедлится, и путь до обещанного Богумиром пристанища может растянуться еще на несколько дней, а ведь еще надо учитывать время, необходимое для поисков воды и пропитания. Чем перевязать Яцека, что делать, если его рана загноится?

— Ладно, пошли. — Грек поднял Яцека и с помощью Жозефа взгромоздил его себе на спину. — Хватит болтать.

— Интересно, что сталось с теми, кто остался на берегу? — ни к кому не обращаясь, спросил Головин.

Ему никто не ответил. Разве дано человеку знать то, что скрыто от него временем и пространством.

* * *

Широко расставив толстые ноги, Джафар стоял на носу галеры, стараясь разглядеть, что творится на берегу бухты. Рядом застыл капитан галеры Тургут. Шторм уже стихал, в разрывах между тучами проглядывало чистое небо, шквалистый ветер налетал реже, но волны были еще большими: море, словно тяжело дышало после бури, высоко вздымая и опуская свою необъятную грудь, и бешено набрасывалось на прибрежные скалы.

— Я не рискну войти в бухту, — заявил Тургут, глядя на пенистые водовороты в узком проливе. — Во время шторма вода стояла выше, ветер гнал волны, а у галиота осадка меньше, чем у галеры. К тому же они стремились выброситься на берег, а нам это не нужно.

— Тогда разбей остатки их посудины из пушек, — недовольно пробурчал Джафар.

— Не достать, — отрицательно мотнул головой капитан. — Слишком далеко.

— Проклятье! Я не собираюсь торчать здесь до судного дня. Пусть выстрелят из пушки, пора кончать! Кажется, они наконец разошлись.

Тургут махнул пушкарям. Носовое орудие рявкнуло, выбросив из жерла клуб сизого порохового дыма. Маленькие фигурки на берегу бухты начали двигаться быстрее.

— Засуетились, шакалы, — презрительно засмеялся Джафар.

Он отослал капитана и остался на носу галеры в одиночестве: терпеливо ждал дальнейшего развития событий, ход которых был заранее предрешен…

Услышав выстрел пушки с галеры, уходившие по берегу моря бывшие рабы сразу прибавили шаг, словно их стегнули кнутом. И только ковылявший в самом хвосте цепочки карлик-черпальщик все больше и больше отставал, а потом уселся на камень и положил рядом свой ковш.

— Догоняй! — окликнули его.

— Идите, — успокоил уходивших коротышка.

Он сгорбился на камне, уныло глядя на пенистые волны, лизавшие прибрежную гальку. Казалось, он поглощен бездумным созерцанием морских далей и наблюдением за хлопьями грязно-желтой пены, оставленной волнами. Вскоре нестройная колонна бывших рабов скрылась из виду, но карлик не бросился следом и не проявил никакого беспокойства. Он отвернулся от моря и стал смотреть на высокий береговой откос.

Примерно через полчаса на краю откоса появился всадник. Он привстал на стременах, осмотрел берег, заметил карлика и призывно помахал ему рукой. Черпальщик немедленно сорвался с места и, даже не вспомнив о своем ковше, бросился к откосу. Ловко карабкаясь по нему, он ухватился за копье, которое ему протянул всадник, чтобы помочь выбраться.

На гнедом коне сидел средних лет чернобородый турок, вооруженный копьем и кривой саблей. Его широкую грудь облегал легкий кожаный панцирь с медными пластинами, а голову покрывал островерхий стальной шлем.

— Ну? — сердито спросил он карлика.

— Всех, кто на берегу. — Урод скорчил мерзкую гримасу и дико захохотал.

Турок нагнулся, ухватил карлика за воротник грязной, сопревшей рубахи, легко поднял и посадил перед собой на седло. Хлестнув коня плетью, он подскакал к трем десяткам хорошо вооруженных всадников, ожидавших его распоряжений.

— Всех! — прокричал он и сделал им знак следовать за собой.

— Всех, всех, всех! — подпрыгивая перед ним в седле, хохотал коротышка. — Всех!

Турки на скаку доставали луки и выдергивали из колчанов стрелы, готовясь к кровавой потехе…

Для уходивших по берегу моря гребцов появление на крутом обрыве нескольких десятков конных турок было полной неожиданностью. Бывшие рабы даже не успели схватиться за оружие, как на них градом посыпались стрелы, неумолимо находившие цель. Несчастные заметались в поисках укрытия, не слушая призывов рыжеволосого гиганта, который пытался указать им путь к спасению: он первым правильно оценил ситуацию, смело кинулся навстречу лучникам и спрятался под обрывом, где стрелы не могли его достать. Десятка полтора гребцов сумели присоединиться к нему, но, как оказалось, турки не намеревались уходить, не завершив бойню.

Спешившись, они легли на край обрыва и выстрелами из пистолетов добили горстку отчаянных смельчаков. Потом спустились вниз и выхватили ятаганы…

— Ага будет доволен. — Чернобородый турок окинул взглядом усеянный трупами берег и обернулся к следовавшему за ним по пятам карлику: — Смотри, если ты ошибся, их участь покажется тебе счастьем.

— Делай, что тебе приказано, — огрызнулся урод. — И доставь меня к аге. А там я сам буду отвечать за себя.

Чернобородый криво усмехнулся и приказал садиться на коней. Отряд поскакал к полузатопленному галиоту…

Джафар не уходил в каюту до тех пор, пока на берегу не покончили с теми, кто намеревался отплыть на фелюге. Только увидев, что один из всадников начал размахивать пикой с привязанным к ней размотанным полотнищем белой чалмы, он приказал Тургуту выстрелить из пушки и лечь на курс к Стамбулу. После сигнального выстрела с галеры конный отряд внезапно исчез, а огромный корабль медленно развернулся и, вспенивая волны длинными веслами, направился в открытое море…

Через несколько часов чернобородый турок бросил покрытого дорожной пылью карлика к ногам Али, ожидавшего известий в одном из домиков небольшой приморской деревушки.

— Говори, — милостиво разрешил Али и пнул урода носком желтого сапога.

— Нужные тебе люди, высокочтимый ага, ушли в горы с болгарами, — по-собачьи глядя на него снизу вверх, сообщил черпальщик.

— Ты сам осмотрел каждого убитого? — прищурился Али.

— Да, ага, — подобострастно подтвердил карлик.

— Хорошо. Теперь поставьте на всех дорогах дозоры, чтобы мимо них не проскользнула и тень пророка! Первый, кто сообщит, где сейчас находятся беглецы, получит в награду коня. А тот, кто осмелится тронуть их хоть пальцем, получит в награду смерть!

Чернобородый низко поклонился и вышел, а доверенный Фасих-бея ласково поднял карлика и усадил его на скамью.

— Ты устал, Савва, я понимаю. Тебя ждут награда и отдых. Но скажи мне, хорошо ли ты запомнил тех, кто ушел в горы? Ты сможешь их узнать?

— Так же, как и они меня, — захохотал урод.

— Прекрасно, — Али хлопнул в ладоши. — Мы будем следовать за ними повсюду, а ты станешь нашими глазами. Как думаешь, если тебя снова свести с ними, рабы поверят в сказку о счастливом спасении от турок?

— Не знаю, — карлик пожал узкими плечами, — наверное, лучше этого не делать. Мое новое появление будет слишком подозрительным.

— Тогда иди, отдыхай, — разрешил Али.

Когда урод вышел, он сел за стол и принялся писать донесение — подробно рассказывал Фасих-6ею, как выполняются его поручения. За дверями послышался шум, потом они приоткрылись, и заглянул чернобородый предводитель конников. Ухмыляясь, он показал Али старое решето, в котором, подобно жуткому плоду, лежала отрубленная голова уродца.

— У него была слишком хорошая память, — равнодушно посмотрел на решето Али. — Иди, Юсуф, не мешай. Видишь, я занят важным делом.

И вновь принялся за письмо: Фасих-бей с нетерпением ждал известий от своих верных слуг…

Глава 9

Владения польского короля начинались в двухстах верстах от Москвы: в Дорогобуже стоял гарнизон рейтар, а Смоленск — старинный, исконно русский город, славный боевым прошлым и готовый к новым подвигам, — находился уже в глубине чужой территории.

Посланцы Бухвостова торопились. Помня его наставления, они погоняли лошадей и отмахали больше полутора сотен верст, не останавливаясь для отдыха ни в убогих деревеньках, лежавших у шляха, ни в маленьких городках. Впереди на высоком мышастом жеребце скакал Терентий Микулин. На груди у него, под суконным кафтаном, согретое теплом его сильного тела, было спрятано металлическое зеркальце немецкой работы. Следом поспешали Павлин Тархов и Иван Попов, одетые приказчиками. Первый ехал на огромном вороном жеребце, зло сверкавшем налитыми кровью глазами, а второй — на татарской лошадке, неказистой с виду, но необычайно выносливой. Каждый вел в поводу еще по две лошади, нагруженные тюками с товаром.

Мерно стучали копыта, оседала на придорожной траве сухая, прокаленная летним солнцем пыль. Встречный ветерок освежал разгоряченные лица путников, уже много часов не слезавших с седел: они хотели еще до наступления сумерек пересечь границу и заночевать на постоялом дворе у знакомого корчмаря Исая. Путешествовать ночью по дорогам, тянувшимся среди непроходимых густых лесов, было небезопасно. Даже трое хорошо вооруженных отважных людей легко могли стать добычей лютовавшей в окрестностях шайки разбойников. Глазом моргнуть не успеешь, как рухнет на голову заранее подпиленная толстая ель с острыми сучьями, а коней схватят под уздцы. Без лишних разговоров воткнут в ребра вилы или всадят в спину длинный нож, и никто не подумает крикнуть: «Кошелек или жизнь!» Здесь предпочитали забирать сразу все, не оставляя после налета нежелательных свидетелей. Поэтому путники обрадовались, увидев огоньки, призывно мерцавшие в окнах корчмы, — они сулили долгожданный отдых и надежный кров над головой.

Между тем сумерки сгущались. В низинах поплыли белесые космы тумана, холодной росой оседая на траве. Где-то прокричала перепелка: пьють, спать пора, пьють. Стеной стоявший по обочинам шляха лес словно придвинулся ближе и нахмурился. Последние лучи заходящего солнца с трудом пробирались между стволов деревьев, но уже не могли рассеять черные тени. Путники принялись нахлестывать лошадей и вскоре въехали в ворота постоялого двора.

Встречать гостей вышел сам Исай — тощий, горбоносый, с вечно растянутым в угодливой улыбке большим ртом, — он засуетился вокруг приезжих, покрикивая на нерадивых работников:

— Ну что встали, бездельники? Помогите снять тюки, несите их в дом!

Постоялый двор представлял собой просторную площадку, с трех сторон окруженную строениями. Слева возвышался двухэтажный рубленый дом: внизу располагалась корчма, а наверху постояльцам предлагали комнаты для ночлега Напротив вросли в землю низенькие сараи и амбарчики почти без окон, но с широкими дверями, закрытыми на массивные замки. Между сараями и домом стояла конюшня — новенькая, еще сохранившая запах свежего смолистого дерева.

— Вот, отстроился, — похвастался Исай, показав на конюшню. — Старая сгорела в прошлом году. Проходите в дом, выпьем по чарочке за благополучную дорогу. А у меня для вас и хорошая комната есть: специально приберег, будто знал.

Работники повели коней по двору, чтобы остыли после долгой скачки, а хозяин, не переставая улыбаться и кланяться, позвал путников в корчму. Некрасивая, такая же носастая, как муж, хмурая жена Исая быстро собрала на стол. Принесла горшок с жирной похлебкой, подала ложки, крупными ломтями нарезала хлеб и выставила на середину стола кувшин с водкой. Но приезжие пить отказались.

— Чуть свет в дорогу, — объяснил Терентий.

— Это как пожелают шановные паны, — не обиделся Исай. Павлин незаметно огляделся. К его удовольствию, корчма

была почти пуста, только в дальнем углу два бедно одетых крестьянина тянули из больших глиняных кружек какое-то пойло. Но вот они вытерли усы и, нахлобучив шапки, отправились домой.

Прислуживая гостям, Исай без умолку болтал, рассказывал о последних новостях: у одного селянина утопла в болоте корова, в соседней деревне баба родила тройню, а зимой местный пан каштелян устраивал охоту на медведя. Да только не смогли охотники взять бурого лесного хозяина: медведь раскидал собак, сломал направленную ему в грудь рогатину и ушел в чащу. А так все по-прежнему. Хорошо, что нет войны, поскольку она грозит корчмарю только разорением: солдаты никогда не платят за вино.

— Не слышно, будут ли опять воевать русский царь и наш король? — осторожно поинтересовался Исай.

— Мы не слыхали. — Иван облизал ложку и положил на стол.

— Показывай комнату, — поднялся Микулин. Корчмарь повел их по лестнице на второй этаж, забежал

вперед и распахнул перед гостями дверь большой горницы. Ее единственное окно смотрело на темный лес.

— Давай тюки сюда, — распорядился Терентий.

Иван и Павлин быстро перетаскали тюки с товаром в горницу и закрыли изнутри дверь на засов. Терентий, не раздеваясь, повалился на единственную кровать, а стрельцы расположились на полу. Иван проверил пистолеты и задул свечу…

Устроив постояльцев на ночлег, корчмарь спустился вниз и сел считать выручку. Чтобы не сбиться, делал пометки угольком на досках стола. Время от времени он отрывался от своего занятия, поднимал голову и настороженно прислушивался.

Вскоре дверь приоткрылась, и в корчму заглянул один из работников. В ответ на вопросительный взгляд хозяина он утвердительно кивнул и исчез. Исай немедленно сгреб со стола медяки, ссыпал их в полотняный мешочек и сунул его жене в руки. Нахлобучив шапку, он выскочил во двор и прямо на крыльце столкнулся с низкорослым, крепко сбитым человеком в темном кунтуше. Ухватив корчмаря за грудки, тот притянул его к себе и жарко выдохнул:

— Здесь?

— Приехали, — шепотом ответил Исай. — Спать завалились.

— Где? — не отпуская его, снова спросил незнакомец.

— Как пан велел, так я их и устроил. Пусть пан не забудет своего обещания: люди вам, товар мне.

— Рассчитаемся, — отпихнул его человек в кунтуше.

Он спустился с крыльца и тихонько свистнул. Тотчас из темноты появились вооруженные люди.

— Ворота не запирать, — распорядился главарь. — Дом обложить со всех сторон, никого не выпускать. Где их окно?

Он обернулся к Исаю. Корчмарь мелко дрожал от страха: будь проклят тот день, когда он, польстившись на русское золото, начал помогать тем, кто спит сейчас в горнице! И будь проклят другой день, когда он захотел иметь еще больше, чем имеет, и продал русских. Ой, что теперь будет с бедным Исаем? А если начнется стрельба?

— Где их окно? — зло повторил вопрос главарь.

— С той стороны. — Корчмарь затрясся сильнее.

— Падаль трусливая, — презрительно сплюнул главарь. — Быстро двое под окно!

Исай дернулся, как от удара, но уже не мог совладать с собой: страх намертво зажал его своими мерзкими щупальцами и не желал отпускать. Под ложечкой противно тянуло, будто вот-вот вырвет, а ноги стали совсем ватными. Хорошо бы сейчас выпить большую чарку водки, завернуться в тулуп и уснуть, чтобы все оказалось лишь жутким сном. Но разве позволят ему уйти?

— Прекрати дрожать! — встряхнул его главарь. — Веди. Постучишь в дверь и скажешь, что прискакал человек из Москвы.

— А потом? — Исай громко лязгнул зубами.

— Потом — не твое дело! Надо, чтобы они открыли. Иди!

Он подтолкнул корчмаря к крыльцу. Следом, словно молчаливые призраки, крались вооруженные люди. Исай, как сомнамбула, прошел в корчму и начал подниматься по внутренней лестнице. Сзади напряженно сопел главарь.

Хайка, жена Исая, увидев вооруженных мужчин, охнула и уже, было, хотела заорать, но один из них шустро подскочил к ней, пихнул в угол и зажал рот.

— Не трогайте бедную женщину, — простонал корчмарь.

— Тихо! — зашипел главарь. — В комнатах рядом есть кто? Исай отрицательно помотал головой и остановился у двери

горницы, в которой ночевали русские. Получив крепкий тычок под ребро, он робко постучал и проблеял:

— Панове, проснитесь! До вас прискакал человек из Москвы…

Стрельцы договорились спать по очереди. Первым заступил в караул Иван Попов, его должен был сменить Павлин Тархов, а под утро наступала очередь Терентия Микулина, который уже сладко посапывал на единственной кровати. Однако поспать Павлину не удалось. Только он растянулся во весь богатырский рост и закрыл глаза, как Иван дернул его за рукав.

— Что? — пробурчал Павлин.

— Свистели. Вроде люди во дворе, — шепотом ответил Попов.

Тархов рывком сел и прислушался. Тихо. Бледная луна заглядывала в горницу через щель в неплотно прикрытых ставнях, но ее свет не мог пробиться сквозь пленку бычьего пузыря, натянутого на раму. Поэтому в комнате было темно, как в запертом сундуке.

— Похоже, вошли в корчму? — Иван отличался острым слухом.

Павлин снова прислушался: не померещилось ли приятелю? Может быть, это ходит внизу Исай? Но нет, он и сам уже услышал осторожные шаги на лестнице. Попов взвел курки пистолетов, отполз в сторону от двери и спрятался за бревенчатый простенок. Тархов метнулся к кровати и толкнул Терентия. Тот вскочил и сразу схватился за саблю. Павлин тихо объяснил ему, в чем дело.

Кто-то остановился по ту сторону двери, потоптался, затем нерешительно постучал.

— Панове, проснитесь! До вас прискакал человек из Москвы…

— Это Исай. — Микулин встал и бесшумно прокрался к двери.

— Он там не один. — Иван прислушался к шорохам за дверью. — Кто мог нас здесь найти?

— Чего тебе? — громко спросил Терентий.

— Человек до вас прискакал. — Голос Исая дрожал и срывался.

— Пусть ждет до утра, — ответил Микулин. — Иди спать.

— Отворите, панове, — робко попросил корчмарь. — Он не хочет ждать.

— Предатель, — зло прошептал Павлин.

И тут же в дверь бухнули чем-то тяжелым. Доски затрещали, жалобно звякнула задвижка, но каким-то чудом удержалась в пазах. Кто-то громко выругался грубым голосом, и дверь снова задрожала от ударов.

— Я — в окно и на конюшню, а вы через дверь, — быстро принял решение Терентий. — Встретимся у придорожного креста!

— А тюки? — вскинулся Иван.

— Потом! Надо вырваться из корчмы.

Павлин поднял стоявшую у стены лавку и одним ударом высадил раму вместе со ставнями. Микулин схватил два заряженных пистолета, зажал в зубах саблю и вылез в окно прямо над крышей пристройки. Спрыгнув на нее, он побежал к сараю, чтобы по нему добраться до конюшни.

— Вот он! — заорали из темноты.

Терентий, не целясь, выстрелил. Кто-то завыл в голос: видно, пуля не пропала даром. Но разглядывать в кого, не оставалось времени. Микулин сунул разряженный пистолет за пояс, вспрыгнул на крышу сарая и пополз. На счастье, луна скрылась за облаками, и ночной мрак стал его верным союзником…

— Давай!

Павлин откинул щеколду и отскочил в сторону. Как только дверь распахнулась, Иван спустил курки обоих пистолетов. Горницу заволокло пороховым дымом. Павлин кинулся вперед, держа перед собой скамью, как таран, готовый снести все на своем пути.

— Мать вашу!.. — яростно взревел он, врезавшись в столпившихся за дверью врагов.

Следом выскочил Иван, размахивая длинным кинжалом. С ходу ткнул кого-то в грудь или в живот — в этакой свалке трудно разобрать — и бросился к лестнице. Показалось, что совсем рядом мелькнуло бледное до синевы лицо Исая, а впереди какие-то люди уже громыхали каблуками по ступенькам, торопясь выбежать во двор.

Павлин, рыча, как медведь, орудовал скамьей. Крики, хруст ломающегося дерева, хрипы раненых и злая матерщина слились в тесном коридоре в один жуткий вопль. Бросив скамью, Тархов оторвал от себя жадно цеплявшиеся за кафтан руки, ловко увернулся от занесенной над головой сабли и кубарем скатился по лестнице. Иван был уже около двери во двор.

Сзади бухнул выстрел, пуля щелкнула мимо уха и впилась в стену. Павлин схватил подвернувшийся под ноги табурет и метнул в спускавшихся по лестнице вооруженных людей. Бухнул еще один выстрел, и пуля ушла в потолок. Третьего выстрела Павлин ждать не стал: распахнул дверь и выскочил на крыльцо.

Выскочил — и замер: ему в лицо был направлен ствол пистолета. Раздумывать, что делать, означало признать свое поражение, сдаться или получить пулю в лоб. Этого Тархов не хотел, а отчаянная решимость вырваться из западни придала ему сил. В мгновения смертельной опасности его отлично натренированное тело, со стороны казавшееся огромным и неуклюжим, действовало как бы само по себе. Даже не успев испугаться, он резко наклонился и боднул врага головой в живот.

Грохнул выстрел. С головы Павлина сорвало шапку, опалило волосы, но он уже перебросил врага через спину и спрыгнул с крыльца. Где Иван, где Микулин?

По двору метались люди, кто-то кинулся на Тархова, но получил крепкий удар кулаком в лицо и упал. Рядом хрипели и катались по земле двое сцепившихся мужчин. Наверняка один из них свой, но кто? Разве сразу разберешь в темноте?

— Пава! — просипел знакомый голос.

Ну точно, это Попов, а на него навалился какой-то бугай. Павлин подскочил, врезал ногой в бок противника Ивана, вложив в удар всю скопившуюся злость. Даже не вскрикнув, бугай отвалился, крестом раскинув руки. Тархов подхватил приятеля, поставил на ноги и толкнул к открытым воротам:

— Бежим!

Хлопнула дверь корчмы, и на крыльцо вывалилась шумная толпа, размахивая саблями и чадно разгоравшимися факелами. Неудачная попытка захватить гонцов прямо в постелях не остудила воинственного пыла нападавших, они были полны решимости довершить начатое.

— Вон они! Держи!

— Подпалим им шкуру! — раздавались возбужденные голоса.

У Тархова за поясом торчали два заряженных пистолета и длинный широкий кинжал. Но принимать бой во дворе с многочисленными противниками просто сущее безумие. Поэтому стрельцы предпочли спасаться бегством. Главное — успеть выскочить за ворота, а там через дорогу — и в темный лес. Знать бы еще, что сталось с Микулиным?

Толпа ринулась за беглецами. Павлин выдернул из-за пояса пистолет и, не оборачиваясь, выстрелил из-под руки в сторону преследователей. Однако это не остановило их — только распалило злобу. Матюгаясь и топоча сапогами, они побежали еще быстрее. Стрельцы летели, не чувствуя под собой ног, так что ветер свистел в ушах. Скорее, скорее, еще немного! Вот и ворота. Только бы не споткнуться, не упасть, тогда конец! Навалятся, заломят руки за спину, стянут запястья веревкой и вскоре заставят горько пожалеть, что ты родился на свет.

Перемахнув через дорогу, приятели вломились в кусты. Метнулись в одну сторону, в другую, опасаясь выстрелов в спину. Но преследователи не стреляли. Выбежав за ворота, они сгрудились на обочине дороги, напряженно всматриваясь в темноту леса: им совсем не хотелось лезть следом за отчаянными московитами в густые заросли, где можно напороться на выстрел или удар кинжалом. Это тебе не на широком дворе корчмы: в лесу, да еще ночью, не сойтись лицом к лицу.

Стрельцы затаились, настороженно наблюдая за врагами: пойдут все-таки они в лес или вернутся в корчму и начнут делить добычу? И кто так неожиданно напал на гонцов? Одно дело, если это простые разбойники, и совсем другое, если эти люди вышли на охоту за тайными посланцами Никиты Бухвостова. Но как выяснить, что на уме у ночных работничков? Не пойдешь же сам их расспрашивать? Дураков нету.

В это время к стоявшим у ворот подбежал низкорослый крепыш в темном кунтуше и начал орать:

— Упустили, лайдаки! Третий где?

— Пешими далеко не уйдут. — Бородач в лохматой бараньей шапке сплюнул себе под ноги. — Утром достанем.

— Третий где? — оборвал его крепыш.

Неожиданно раздался топот копыт. Все обернулись. От конюшни, пустив жеребца в галоп, летел Терентий Микулин. Привстав на стременах, он вертел поднятой саблей, грозя снести с плеч голову любому, кто окажется у него на пути. Жеребец зло всхрапывал, тонко посвистывала острая сталь, рассекая свежий ночной воздух.

— Что делает, что делает! — почти простонал Павлин.

— Прорвется? — Иван вытянул шею, чтобы лучше видеть. — Вот лихой!

— Тихо надо было уползти, тихо, — шептал Павлин. Казалось, Терентию сопутствует удача. Ошеломленные его дерзостью, разбойники шарахнулись в стороны и образовали живой коридор, в который он и направил своего жеребца. Еще мгновение — и Микулин выскочил за ворота на дорогу. Но тут крепыш в темном кунтуше вырвал ружье из рук стоявшего рядом бородача, вскинул его к плечу и выстрелил в коня.

Жеребец на всем скаку рухнул и придавил не успевшего соскочить Терентия. Разбойники подбежали к нему и начали вытаскивать из-под лошади, судорожно бившейся в предсмертной агонии.

— Куда?! — Павлин, как клещами, сжал руку Ивана, хотевшего рвануться из кустов.

— У него письмо! — Попов попытался освободиться, но Тархов держал крепко.

— Дурья голова! Хочешь рядом лечь? Их почти два десятка. Да и живой ли он? Гляди!

Разбойники потащили обмякшего Терентия в корчму. Впереди, освещая дорогу факелом, шагал крепыш в темном кунтуше. Во дворе осталось несколько человек. Они открыли ворота сарая, выкатили телегу, быстро впрягли в нее лошадь, потом вывели из конюшни вороного коня Павлина и татарскую кобылку Ивана. Привязали их поводья к телеге. Другие начали выносить тюки с товаром. Дверь корчмы почти не закрывалась, следом за тюками выволокли тела трех погибших в стычке разбойников и привязали их к спинам вьючных лошадей. Потом бережно уложили в телегу завернутого в тулуп человека.

— Терентия увозят, — заключил Иван. — Значит, живой он. А мы тута попрятались, как мыши от кота?

— Не спеши помирать, — осадил его Павлин. — До утра еще не раз успеешь, ночка-то долгая.

Один из разбойников куда-то убежал и вскоре вернулся с оседланными лошадьми. Поддерживая под руки, из корчмы вывели раненых и помогли им сесть на лошадей. Последним появился крепыш в темном кунтуше. Повертел головой, осматривая свое изрядно потрепанное воинство, и легко прыгнул в седло. Поудобнее усевшись, разобрал поводья и шагом выехал со двора. Следом потянулись остальные. За воротами они свернули на дорогу, убегавшую в лес. Вскоре стихли и топот копыт, и скрип давно не смазанных колес…

* * *

Вокруг ни души. Ветер разогнал тучи, и на черном небе ярко сияла луна, серебристым светом заливая пустой двор корчмы. Длинные тени пролегли от распахнутых ворот на пыльную дорогу, еще хранившую следы недавно проехавших по ней разбойников. Ни одного огонька в окнах постоялого двора, словно там все вымерло.

— Ну, чего теперь? — Иван растер ладонями шею и пожаловался: — Думал, удушит, собака, едва головой ворочаю.

Павлин мрачно поглядел на корчму, поглаживая ладонью рукоять кинжала: надо же было так влипнуть! Но что сейчас толку прятаться в кустах и тяжело вздыхать, последними словами ругать судьбу-злодейку? Именно для такого дела, как случилось сегодня ночью, и отправил их Никита Авдеевич вместе с гонцом. И не вина стрельцов, что Терентий попал в руки врагов — будет их вина, если не выручат.

— Вдогон пойдем, — решил Тархов.

— Пешими? Ноги до задницы сотрешь, — горько усмехнулся Попов. — Может, наведаемся к Исаю? Вдруг хоть одну лядащую лошаденку да отыщем?

— Дело, — согласился Павлин и начал выбираться из зарослей.

Стрельцы перебежали через дорогу и, стараясь держаться в тени, подошли к конюшне. В ноздри ударило запахом свежего конского помета и прелой соломы. Тархов осторожно заглянул внутрь и разочарованно поморщился: конюшня была пуста. Разбойники увели с собой всех лошадей.

— Айда в дом, — предложил Иван.

Дверь постоялого двора оказалась заперта. Стучать бесполезно: пугливый Исай не откроет до утра, и стрельцы решили проникнуть в корчму через разбитое окно горницы, в которой они ночевали. Помогая друг другу, забрались на крышу пристройки и влезли в окно. В горнице царил разгром — кровать перевернута, подушки распороты, высылавшиеся из них перья белым ковром устилали затоптанный пол. В углу валялся сломанный табурет. И нет ни одной из вещей, оставленных гонцами при поспешном бегстве: ночные работнички тщательно обыскали горницу, переворачивая все вверх дном. Неужели они охотятся за тайной грамоткой?

Стрельцы разулись и, неслышно ступая, спустились в корчму. Там тоже были перевернуты все столы и лавки, а сквозь щели в неплотно прикрытой двери комнаты хозяина пробивался слабый свет. Подкравшись, приятели заглянули в щель. Исай сидел за столом, обхватив голову руками, и тупо смотрел на горевшую перед ним свечу. Хайка укрылась платком и свернулась калачиком на большом сундуке. Больше в комнате никого. Уже не таясь, стрельцы распахнули дверь. Увидев русских, Исай испуганно отшатнулся, а Хайка вскрикнула и уставилась на них полными ужаса глазами.

— Панове! — Корчмарь прижал к впалой груди тонкие руки. — Я не виноват! Меня поймали во дворе и заставили сказать, что до вас прискакал человек из Москвы.

— Откуда они взялись? — подозрительно поглядел на него Иван.

— Разве я знаю? Работники успели убежать, а меня схватили.

— Как они узнали, что мы едем из Москвы? — продолжал допытываться Попов. — Где наш купец?

— Увезли с собой, — быстро ответил Исай.

Честно говоря, он думал, что этих двоих порешили, и поэтому сначала принял их за страшных призраков, явившихся ему для отмщения. Но как знать, что хуже: призраки русских или они сами во плоти? По собственному опыту Исай знал: живые значительно страшнее мертвых.

— Куда они поехали? — пробасил Павлин. Ему очень хотелось придушить корчмаря вместе с его бабой, но вдруг они и вправду не виноваты?

— Не знаю, панове. — Исай сокрушенно вздохнул.

— Порох есть? — Иван сел на лавку и натянул сапоги.

— Откуда у меня порох? — жалко улыбнулся корчмарь. — Даже водки не оставили! Все до последнего медяка выгребли. Как жить будем?

Он опять обхватил голову руками и горестно застонал. Хайка зябко куталась в платок и молчала.

— Лошадей нам дашь? — спросил Павлин.

— Какие лошади? — всхлипнул Исай и метнул на жену встревоженный взгляд.

Это не укрылось от Попова. Он медленно вытащил из-за пояса пистолет, взвел курок, приставил дуло к потному лбу корчмаря и зловеще прошептал:

— Считаю до трех! Если ты, кабацкая крыса, не скажешь, где лошади, я всажу тебе пулю в лоб! Раз…

— Отдай! — взвизгнула Хайка. — Пусть подавятся!

Исай, как зачарованный, не сводил глаз с пальца Ивана, лежавшего на спусковом крючке, и молчал… Пот ручьями стекал у него по вискам, на кончике носа повисла мутная капля.

— Два…

— Они в овраге, за конюшней, — не выдержала Хайка.

— Вот и хорошо. — Попов опустил пистолет. — Не вздумайте выходить из дома! Не то…

Корчмарь сел на пол и тонко, протяжно завыл, как смертельно раненный зверь: третий раз за одну ночь его жутко испугали и второй раз ограбили. Сначала разбойники забрали обещанный ему товар русского купца, а теперь у него отнимали коней, спрятанных в овраге. Это было слишком даже для привычного ко всякому Исая.

Стрельцы вышли и кинулись к оврагу. Продрались сквозь густые заросли и услышали позвякивание уздечек и фырканье стреноженных коней. Проклятая баба не обманула: в овражке паслись четыре кобылки и мерин. Их сторожил один из работников корчмаря, но при появлении русских, он почел за благо немедленно исчезнуть в темном лесу. Кони были сытые и гладкие, но без седел. Одна из кобыл оказалась жеребая, и ее оставили: зачем зря мучить бессловесную тварь?

Через несколько минут Тархов и Попов уже выехали на дорогу, ведя в поводу двух заводных коней. Оставшаяся позади корчма словно затаилась — ее обитатели не подавали никаких признаков жизни.

Факелы решили не зажигать, чтобы не выдать себя. Дотошный Иван успел заметить, что одно из колес телеги, на которой разбойники увезли Терентия и тюки с товаром, оставляло неровный, волнистый след, выписывая восьмерки. Он и стал для стрельцов путеводной нитью.

— А пистолет-то у меня был не заряжен, — подпрыгивая на спине кобылы, лукаво усмехнулся Иван.

— Я знаю, — кивнул Павлин.

Проехав две-три версты по лесной дороге, они останавливались, слезали с коней и, как слепые, шарили руками по земле, нащупывая след колеса телеги. И только убедившись, что он не исчез, отправлялись дальше. Вскоре миновали большой деревянный крест, врытый на обочине: около него назначил им встречу Терентий. Видно, именно за ним и охотились разбойники на постоялом дворе. Но в глубине души у стрельцов еще теплилась надежда, что нападение на них просто случайность, а не предательство.

— У нас только один заряженный пистолет и два кинжала, — напомнил приятелю Иван. — А их почти два десятка.

— Зато с нами Бог! — Павлин перекрестился.

Отмахав почти двадцать верст, очутились на распутье. Торный шлях забирал левее и выбегал из леса на простор полей, укрытых крылом ночи. Направо уходила узкая, заросшая травой дорога, уводившая в дебри. Туда же вел неровный след тележного колеса.

— Ну, Ваня, попрощаемся. — Тархов слез с коня и поклонился Попову. — Прости за все! Останешься живой — не забудь моих детушек.

— Бог простит, — ответил Иван и тоже поклонился. — И ты моих не забудь.

Стрельцы обнялись и расцеловались. Встали лицом туда, где за лесами и реками лежала родная земля, и перекрестились. Потом сели на коней и повернули на заброшенную дорогу.

Опасаясь засады, ехали шагом, следом друг за другом, настороженно вглядывались в темноту леса и прислушивались к каждому шороху. Но вокруг было удивительно тихо, только раздавался глухой стук копыт. Через некоторое время под ногами лошадей зачавкала гать, проложенная через болотину. Однако топкая низина с вонючей жидкой грязью быстро закончилась, и дорога вползла на пригорок. Лес по сторонам поредел, далеко впереди слабо замерцал тусклый огонек.

— Похоже, добрались, — хрипло сказал Павлин.

Они спешились и увели коней с дороги в лес. Привязали поводья к корням вывороченного бурей дерева и осторожно выбрались на опушку. Перед ними раскинулась окруженная деревьями длинная и узкая поляна. В дальнем конце ее, на краю обрыва, стоял обнесенный крепким тыном дом. В сером сумеречном свете нарождающегося утра казалось, что он повис над бездной и от малейшего толчка сползет вниз.

— Гнездо, — буркнул Иван.

— Ага, змеиное, — уточнил Павлин.

Прячась за кустами, стрельцы дошли до обрыва. Там земля словно разломилась, чтобы показать людям преддверие ада. Примерно в полутора десятках саженей внизу смутно угадывались светлые пятна густо разросшихся кувшинок, между которыми проблескивала вода, кое-где покрывавшая вязкое, пахнущее гнилью болото. Нашарив под ногами камень, Иван кинул его вниз. Зловонная жижа булькнула и вспучилась пузырями. Запах гнили сразу стал резче. Иван поднял еще один камень и сильно запустил его в сторону дома. И тут же за тыном раздался сердитый собачий лай. Приятели молча переглянулись.

Немного побрехав, пес затих. Иван сел на землю и стянул сапоги. Павлин подсадил его, и Попов ловко взобрался на дерево. Обхватив его ствол рукой, он встал на толстую ветку, разглядывая спрятавшийся за тыном дом. Спустившись, сообщил:

— Собака на цепи. Людей во дворе не видно. Дом с подклетью, свет только в одном окне. Телега стоит пустая. За домом сараи и конюшня. Пойдем?

— Звезды гаснут. — Павлин поглядел на небо.

— Самое время, — усмехнулся Иван, собирая камни. Они отошли друг от друга на несколько шагов, легли на мокрую от предутренней росы траву и ужами поползли к тыну, держась так, чтобы легкий ветерок все время дул им в лица. Кафтаны быстро намокли и отяжелели, пропитавшиеся грязью штаны противно прилипали к коленкам, но стрельцы упрямо продвигались вперед. Рассвет не замедлит, и надо успеть использовать последние мгновения темноты.

Вот и бревна тына. Собака во дворе сначала глухо зарычала, потом загремела цепью и зашлась истошным лаем, давая знать хозяевам о приближающейся опасности. Павлин быстро вскочил, прижался спиной к тыну и помог Ивану взобраться себе на плечи. Заглянув за частокол, Иван увидел здоровенного лохматого кобеля. Оскалив длинные желтоватые клыки, пес хрипел от злости, до отказа натянув прикрепленную к ошейнику цепь.

Резко взмахнув рукой, Иван бросил камень — он угодил собаке в голову. Пес осел, но второй камень тут же ударил его в ухо, а третий бухнул между глаз. Кобель завалился на бок и начал сучить лапами — он уже не лаял и даже не скулил от боли.

Внезапно открылась дверь, и на крыльце дома появился мужчина с ружьем в руках. Иван пригнулся.

— Сирко! Сирко! — негромко позвал мужчина. Собака не отзывалась. Он поправил наброшенный на плечи жупан, спустился с крыльца и снова позвал: — Сирко!

Высунувшись из-за тына, Попов запустил в него камнем, целясь в ярко белевшую в темноте рубаху. Сильно пущенный умелой рукой увесистый булыжник ударил разбойника чуть ниже пояса и заставил согнуться от жуткой боли. Следующий булыжник ахнул его в голову и разом сбил с ног.

Иван тут же перемахнул через тын, по-кошачьи мягко приземлился и выхватил кинжал. Широкое лезвие тускло сверкнуло и мгновенно окрасилось кровью: первый удар достался человеку, второй — собаке. Стрелец вытер клинок о шерсть пса и поднялся на крыльцо.

Через несколько секунд к нему присоединился Павлин. Между собой стрельцы теперь общались только с помощью жестов, опасаясь выдать себя находившимся в доме. Иван молча показал на сараи и конюшню, но Павлин отрицательно мотнул головой и слегка подтолкнул его к дому: он хотел напасть внезапно, пока никто из разбойников не встревожился.

Тихонько открыв дверь, стрельцы проскользнули в темные сени, разделявшие дом на две неравные половины. Павлин показал стволом трофейного ружья на двери в левую пристройку. Попов подкрался к ней и прислушался: изнутри не доносилось никаких звуков. Осмелев, он потянул за кольцо и поглядел в щель, но тут же отпрянул: прямо на полу, подстелив овчины, вповалку спали около десятка разбойников. Над ними облаком висел крепкий запах сивушного перегара. Широкий стол был завален объедками и залит вином. Подвешенный к низкому потолку масляный фонарь чадно коптил и грозил вот-вот потухнуть, а узкие окна-бойницы, прорубленные в бревенчатых стенах, закрывали массивные наружные ставни, почти не пропускавшие света. Наверняка здесь и в яркий летний день царил сумрак, а сейчас, когда еще не полностью рассвело, и подавно.

Отстранив Ивана, в щель заглянул Павлин. Прикрыв дверь, схватил широкую прочную лавку, перевернул ее вверх ножками и вогнал между дверью и противоположной стеной.

Теперь надо было двигаться дальше, и удальцы приоткрыли правую дверь. За ней оказалось почти пустое помещение, похожее на кладовку. В углу лежали знакомые тюки с товаром, которые они вывезли из Москвы. Рядом валялись седла, а на них, широко разбросав ноги в грязных сапогах, спал мертвецки пьяный разбойник с заплывшим от удара глазом. Из смежной комнаты доносились глухие голоса. Павлин прислушался.

— Плохо искали, — сердито выговаривал кто-то, и Тархов узнал голос главаря. — Распорем тюки, раздерем седло, всю одежду раздергаем на нитки, но найдем!

— Слухай, Данила, — просипели в ответ. — А может, мы не того поймали? Корчмарь мог позариться на обещанный товар и подсунуть вместо гонца настоящего купчишку с тугой мошной.

— Ошибки нету! — отрезал Данила. — Сбежавшие стрельцы, наряженные приказчиками, — его охрана. Все сходится! И по обличью гонец такой, как его описали. Нет, Исай указал верно.

— Стрельцы могли унести грамотку, — предположил кто-то третий.

— Им ее не доверят.

— Почему? — Это был голос четвертого человека, и Павлин весь обратился в слух, стараясь понять, сколько же там врагов.

— Грамотка к тайному человеку. Доверить ее — значит, открыть тайну. Надо искать у этого.

— Поищем. Пора поднимать парней. Пусть отправляются ловить стрельцов. Хватит дрыхнуть.

Это был голос пятого. Тархов показал Ивану растопыренную пятерню и вытащил из-за пояса заряженный пистолет. Поудобнее перехватил правой рукой ружье, сжал в левой пистолет и ударом ноги распахнул дверь.

— Руки на стол! Кто шевельнется, получит пулю! — тихо сказал он.

Наверное, резкий окрик произвел бы на расположившихся вокруг стола разбойников меньшее впечатление, чем неожиданное появление огромного грязного человека с ружьем и пистолетом и не вязавшийся с его грозным видом тихий голос. Следом за Павлином в комнату протиснулся Иван и тоже направил на врагов свои пистолеты, справедливо рассудив, что им неизвестно, заряжены они или нет. Главное, внезапность!

Ошарашенные ночные работнички застыли, как истуканы, боясь пошевелиться: разве могли они предположить, что сбежавшие стрельцы, которых они собирались ловить, сами заявятся в их вертеп? На несколько мгновений врагов сковал суеверный ужас — ведь только что говорили о беглецах, и вот они здесь!

Первым пришел в себя главарь. Он скривил в усмешке тонкие губы:

— Лихо, ничего не скажешь… Сознайтесь, где письмо, и катитесь на все четыре стороны. Мне — грамотку, а вам — жизнь и свободу! Идет?

— Где купец? — Павлин направил ствол пистолета на Данилу.

— В подклети, — спокойно ответил тот — Где же еще? Ну, говорите, куда запрятали письмо?

— Ишь, шустрый! — Иван недобро рассмеялся и, не опуская пистолетов, бочком двинулся к окнам. Как оказалось, все они выходили на болото. Дом был построен с таким расчетом, чтобы в случае надобности отражать внезапное нападение, поэтому на поляну смотрели узкие бойницы, прорезанные в толстых бревенчатых стенах, а на трясину, со стороны которой никто не мог подойти к гнезду разбойников, выходили широкие, с узорными переплетами окна-витражи.

Эта комната тоже резко отличалась от других помещений: на полу лежали медвежьи шкуры, стены украшали головы оленей с ветвистыми рогами и дорогие ковры, на массивном резном столе горели свечи в канделябрах. А сами разбойники сидели в креслах с высокими спинками. Заметив еще одну дверь, Попов показал на нее стволом пистолета:

— Там кто?

— Никого. — Данила равнодушно пожал плечами. — Там панская спальня.

Иван толкнул дверь и увидел две большие комнаты, разделенные золоченой деревянной аркой. Стены были затянуты немецкими гобеленами, на полу лежали узорчатые дорожки, а по углам стояли широкие кровати. Здесь окна тоже смотрели на бескрайнюю трясину.

Неожиданно грохнул выстрел. Попов метнулся назад. Один из разбойников корчился на полу, зажимая рукой рану в плече. Павлин отбросил разряженное ружье и приставил дуло пистолета к виску Данилы. Остальные сидели, опустив руки на стол, где среди недопитых кубков и тарелок с дичиной лежали пистолеты и ножи.

— Редкое блюдо из мозгов дурака! — зловеще засмеялся Тархов. — Кого угостить?

— Ты все равно не уйдешь. — Данила облизнул пересохшие губы.

— Поглядим, — мрачно ответил Павлин

— Там пусто, окна на болото, — сообщил Иван. И толкнул стволом пистолета ближайшего к нему разбойника: — Вставай! Но без шуток!

С другой половины дома уже доносились глухие удары: разбуженные выстрелом ночные работнички, спавшие в людской, пытались выломать дверь. Долго ли она выдержит?

Быстро обыскав разбойника и убедившись, что он безоружен, Попов втолкнул его в спальню. Потом, не мешкая, отправил следом за ним всех других, кроме Данилы, плотно закрыл дверь и задвинул засов, а для верности заткнул кольцо ножкой массивного кресла. Закончив, он подошел к столу, сунул свои пистолеты за кушак и вооружился лежавшими на столе. Еще один подал Павлину, а другие засунул ему за пояс. Ножи выбросил в окно.

— Хто? — раздался вдруг из прихожей пьяный рев, и в дверях появился дрыхнувший на седлах разбойник.

Павлин лягнул пьяницу ногой. Тот отлетел, стукнулся головой о стену и медленно сполз на пол. Попов схватил его за ноги, подтащил к окну, распахнул рамы и перевалил тело через подоконник. Через секунду внизу удовлетворенно чавкнула ненасытная трясина. Лицо Данилы стало мучнисто-бледным. Он уже понял, что просто так ему не отделаться: стрельцы действовали с безрассудной отвагой обреченных, не останавливаясь ни перед чем. Но, может быть, удастся сторговаться с ними? Обещать им что угодно, лишь бы сохранить жизнь? Остолопы, развалившиеся на полу в людской, позволили запереть себя. Караульный наверняка погиб, а ближайшие подручные сидят в панской спальне и притихли как мыши. Кто бы подумал, что всего два человека сумеют овладеть похожим на крепость охотничьим домиком?

— Что вы хотите? — Данила прислушался: выломали уже дверь в людской? Нет, все еще возятся. Надо как-то выкручиваться, тянуть время, чтобы похожий на медведя мужик не вздумал спустить курок.

— Веди в подклеть! — приказал Павлин. — Где вход в нее?

— Со двора. — Главарь медленно встал и на негнущихся нотах шагнул к выходу. Иван обогнал его и пошел впереди. Сзади топал Павлин, уперев Даниле между лопаток ствол пистолета.

— На улице есть кто? — спросил стрелец, когда миновали прихожую.

— Нет, — буркнул Данила.

Вот и сени. Дверь людской трещала под ударами. За ней раздавались возбужденные голоса и яростная ругань.

— Прикажи им сидеть тихо, — велел Иван. — Ну!

— Только в обмен на жизнь, — немедленно ответил главарь. — Я отдам вашего человека, товар и лошадей, а вы отпустите меня.

— Эй, вы! — заорал Павлин.

За дверью притихли, настороженно выжидая, что последует дальше. Получить пулю от запертых в людской разбойников стрелец не боялся: даже длинноствольное ружье не пробьет сколоченную из толстых досок дверь, не говоря уже о бревенчатых стенах. Их можно разворотить разве что пушкой.

— Тут ваш Данила. Если будете ломать дверь или стрелять, мы его тут же прибьем, а дом запалим со всех углов.

— Брешет, холера! — взвизгнули за дверью, и Тархов сердито ткнул главаря стволом пистолета:

— А ну, подай голос! Не то, как Бог свят, тут и положу!

— Ребята! — Данила сипел, как простуженный. — Сейчас ихний верх! Потом за все посчитаемся.

В ответ из людской донеслись грязные ругательства. Разбойники несколько раз, как тараном, бухнули в дверь чем-то тяжелым: наверно, столом или прикладами ружей. Но дверь держалась крепко — лавка заклинила ее намертво. Убедившись, что запертым ночным работничкам быстро не выбраться, Павлин подтолкнул Данилу к выходу:

— Показывай, где подклеть?

— Постреляют нас во дворе, — уперся главарь. — Из комнат весь двор под прицелом можно держать.

— Ничего, мы по стеночке, — успокоил его Иван. — Все равно первая пуля твоя. Пошли!

Обреченно вздохнув, Данила подчинился. Да и как не подчиниться, когда в спину упирается ствол пистолета? И почему только хозяин охотничьего домика не прорыл потайной ход за тын, как в лисьей норе? Кажется, когда выстроил дом-крепость в лесу, обо всем подумал, а тут дал промашку. Нет бы самому исправить этот промах, но все мы задним умом крепки и горазды махать кулаками после драки, глотая юшку из разбитой сопатки. Панам хорошо, они сидят далеко отсюда и только командуют, а каково ему идти под выстрелы собственных подручных? Как будто он и так мало рисковал шкурой. У-у, драконье семя!

Иван успел прихватить в сенях моток крепкой веревки и связал Даниле руки за спиной. Стрельцы поменялись местами. Теперь пленника конвоировал Попов, а Павлин поднял лежавший в углу топор и первым шагнул за порог. Они быстро спустились с крыльца и, вытирая спинами стену, пошли к подклети. Из бойницы высунулся ствол ружья, но Тархов ударил по нему обухом топора.

Грохнул выстрел, пуля зарылась в землю, а за бойницей раздался дикий вопль. Наверное, незадачливому стрелку размозжило прикладом голову — рука у Павлина была тяжелая.

— Не балуй! — крикнул стрелец. — Не то и вправду пожгу!

Сидевшие в людской разбойники притихли. Одним ударом Тархов сбил замок с двери подклети и распахнул ее. В лица сразу пахнуло сырым холодом погреба. Павлин зажег свечу и вошел в просторное низкое помещение, заваленное разным хламом.

— Терентий?! — позвал стрелец. — Где ты?

В ответ — ни звука, только напряженно сопел Данила да нетерпеливо переминался с ноги на ногу Иван. В углу что-то смутно белело. Павлин поднял повыше свечу и сдавленно застонал: на широком столе лежало обнаженное тело Микулина. Одна половина его лица опухла и посинела, остекленевшие глаза уставились в потолок, в волосах запеклись сгустки темной крови. Рядом, на широкой лавке, в беспорядке были свалены веши гонца.

— Ты! — Тархов сграбастал Данилу за грудки. — Гад!

— Нет! — Тот испуганно заверещал, захлебываясь словами. — Он сам! До смерти убился, как с коня упал. Прямо на камень головой! Когда тащили, уже хрипел. Никто его не пытал, сам он, сам! Мы только грамотку искали.

— Почему он здесь лежит? — Стрелец встряхнул Данилу.

— Куда же мертвяка в дом? — Главарь скривился.

Ему стало страшно, как никогда. Сейчас вполне свободно могут прикончить: полоснут кинжалом по горлу и бросят рядом со своим дружком. Или пристрелят подручные, запертые в людской, — они никому не дадут выехать со двора. Вот угораздило!

Павлин отпустил съежившегося Данилу и осмотрел тело Микулина. Разбойник не лгал: кроме раны на голове, у покойного не было других повреждений. Наверное, он действительно расшибся насмерть, когда ударился головой о камень.

— Уходить пора, — тихо напомнил Иван.

Тархов нашел мешок, сгреб в него лежавшие на лавке вещи погибшего и привязал к мешку его саблю. Потом завернул тело Терентия в овчину и вынес во двор. Из бойницы за ним настороженно наблюдали запертые в людской, но не стреляли. Павлин метнулся в дом, покряхтывая от натуги, выволок тюки с товаром и открыл ворота. Иван вывел из конюшни лошадей. Тюки сложили на телегу, коней впрягли цугом — сразу шестериком. Для такой упряжки оглобли были коротки, поэтому пришлось просто привязать к уздечкам длинные вожжи. В довершение Павлин притащил длинный лук, колчан со стрелами и пук пакли. Данилу бросили на дно телеги и сели сами, как щитом закрывшись тюками с товаром. Иван привстал, гикнул и хлестнул лошадей.

В бойницах немедленно появилось несколько ружейных стволов, и вразнобой грохнули выстрелы. Внутри людской, как в улье, загудели злые голоса:

— В лошадей! Бей, раззява! Уйдут, мать их!..

Но телега уже выскочила за ворота и помчалась по поляне. Сзади ударили залпом: одна из лошадей рухнула, телегу занесло. Павлин шустро соскочил и, не обращая внимания на щелкавшие рядом пули, обрубил постромки саблей. Потом схватил коней под уздцы и, делая огромные прыжки, потянул их к лесу.

Яростный рев раздался в охотничьем домике — разбойники поняли, что задержать стрельцов уже не удается: телега вломилась в кусты на опушке, здесь ее могла достать только шальная пуля.

— Ну, злыдни, — пробурчал Павлин, наматывая на стрелы паклю. — Иван, дай огня!

Попов чиркнул кресалом и раздул трут, Тархов поднес к нему намотанную на стрелу паклю, и она занялась. Он изо всех сил натянул лук и пустил оставлявшую дымный след стрелу в крышу дома. Не долетев, она впилась в тын.

— Ядри тя в корень! — Павлин сплюнул от досады и снова натянул лук.

Из дома вяло постреливали. Наверное, большая часть разбойников занялась дверью, стараясь побыстрее вырваться на волю. Как только это удастся, они немедленно кинутся в погоню: в конюшне стояли их кони — увести всех стрельцы не смогли.

Вторая стрела воткнулась в кровлю, и от нее потянулась тонкая струйка дыма, ясно видимая в ярком свете народившегося утра. Тархов пустил третью стрелу, четвертую.

— Кончай! — Иван выпряг из телеги лошадей, навьючил их тюками с товаром, а на спину одного из них взвалил крепко связанного Данилу. Чтобы пленник не орал, Попов заткнул ему рот шапкой.

— Занялось. — Павлин выпустил последнюю стрелу и забросил лук в кусты.

Стрельцы вскочили в седла и поскакали через лес туда, где оставили коней, взятых у Исая. Тархов вез завернутое в овчину тело погибшего Терентия. Лошадь, чуя мертвеца, испуганно всхрапывала и тревожно ржала. Кони оказались на месте. Поводья не отвязывали — чиркнули кинжалом и погнали дальше, к гати через болотину, потом по узкой лесной дороге, торопясь поскорее убраться подальше. Хорошо, если болотное гнездо загорелось буйным пламенем: тогда разбойникам не до погони. Но все же надо рассчитывать на худшее.

Когда достигли проезжей дороги, не сговариваясь, свернули к постоялому двору, однако, не доехав до него, вновь подались в лес, запутывая следы. В полдень сделали привал на маленькой полянке, затерявшейся в дремучей чащобе. Выбрав место под раскидистым кустом, Тархов саблей вырыл могилу. В глубокую яму опустили завернутое в овчину тело Микулина, засыпали его и прочли заупокойную молитву. Иван сладил из жердей крест и воткнул его в свежий холмик.

— Прости, Терентий, — глухо сказал Павлин. — Одежду твою нам придется забрать. Может, в ней грамотка зашита?

— Дальше чего будем делать? — Попов перекрестился и нахлобучил шапку. — Не ровен час, уже пошли по нашим следам.

— Разделимся, — подумав, предложил Тархов. — Я возьму вещи гонца, товар, заводных лошадей и двину дальше. А ты вези в Москву нашего пленника да расскажи, что приключилось.

— Надумал. — Иван невесело усмехнулся — Ну, положим, доберешься ты до Варшавы, а потом? Ты же человека тайного не знаешь, и где письмо, тебе неизвестно? Лучше вместе подаваться домой, раз такая петрушка вышла. Опять же вдвоем сподручнее Данилку доставить.

— Сподручнее, — согласился Павлин — А время? Его никто не вернет! Пока до Москвы доскачем, да пока нового гонца снарядят… Нет, разделиться надо! Приеду, открою торговлишку, вдруг нужный человек сам на меня выйдет? А дьяк — когда узнает, что случилось, пошлет кого-нибудь ко мне налегке. На крайний случай через неделю-другую сам возвернусь.

Иван покусывал травинку и молчал. Тархов отличался упрямством, и если он что-нибудь вдолбит себе в голову, спорить бесполезно: все равно настоит на своем. С другой стороны, в его предложении есть резон: время действительно очень дорого, а тайный человек Бухвостова, ожидающий гонца, сам может отыскать Павлина на торге.

Добираться до Москвы с пленником Попов не боялся: граница рядом, еще до вечера он будет в первом же русском городке, а там получит свежих лошадей и охрану из стрельцов. Павлину придется хуже — у него впереди долгие версты нелегких дорог по чужой земле.

— Все, братка. Спаси тя Христос! — Павлин обнял Ивана, поклонился могильному холмику и направился к лошадям.

— Дойдешь? — спросил Иван, глядя в его широкую спину.

— Дойду, — уверенно пробасил Павлин. — Прощай!

Через несколько минут поляна опустела. Один из стрельцов намотал на руку повод лошади с пленником и отправился к границе, а другой поскакал на запад…

Спустя несколько дней местные мужички увидели высокое зарево, поднявшееся над корчмой Исая. Когда прибежали на помощь, спасать было уже нечего: постоялый двор догорел, кровля обрушилась под натиском огня, а сам Исай, жутко высунув язык, висел на перекладине ворот. Казалось, он корчил гримасы, глядя остановившимися глазами на свое добро, уходившее дымом в небо. Куда делась его жена, так никто и не дознался…

* * *

Из Москвы Яровитов выехал в дурном расположении духа. Собирая его в дорогу, жена вдруг запричитала в голос, как по покойнику, дети висли на нем и никак не хотели отпускать, а младшенький все заглядывал в глаза и робко выспрашивал: когда тятя вернется? И его лепет как ножом по сердцу: что ответить малютке, если отец сам не знает, когда вернется и вернется ли вообще Небось не к теще на блины послал его дьяк!

Потом конь начал спотыкаться, словно не хотел нести седока прочь от родного дома А на соседней улице кто-то спугнул ворон, стая взлетела с жутким граем и черным облаком закружила над головой, навевая мрачные мысли. Не зря говорят, ворона каркает к несчастью! Вот и думай что хочешь, если над головой вьется черное воронье, конь спотыкается, жена рыдает перед разлукой, а ты сам отправился к татарскому ворону — Алтын-карге!

В сердцах Макар огрел коня плетью, но тот еще больше заартачился и, вместо того чтобы понестись вперед, начал взбрыкивать и вертеться, норовя укусить всадника за колено. Что за притча?

И тут Яровитов задумался: может, едет он на верную смерть по делу государеву и никогда больше не узнает милых сердцу радостей? А не поворотить ли коня в другую сторону, не поехать ли в знакомое подмосковное сельцо, где живет любушка-голубушка, молодая да ладная вдовушка Екатерина? Пусть корил его Бухвостов, пусть колол глаза тем, что слаб Макар до женских ласк, но сейчас, как приговоренному к смерти, ему все дозволено. Заскочит на часок проститься, скажет ласковое слово и поцелует теплые губы. Только и всего. Потерянное время? Эка невидаль, в дороге наверстает: разве привыкать проводить ночь в седле?

Больше не раздумывая, он погнал коня не на юг, а на север. И как будто чудо — жеребец стал послушен, по пути попалась баба с полными ведрами на коромысле, а это сулило удачу. И даже дождь миновал его стороной. На сердце полегчало. Яровитов приободрился, лихо заломил шапку и подумал, что скоро обнимет свою ненаглядную, будет целовать ее точеную шею, высокую грудь, белые плечи, а потом подхватит на руки и понесет на широкую кровать…

Макар не знал, что, повернув коня на север, он избежал верной смерти. По дороге на юг, в нескольких верстах от Москвы, укрывшись среди густых зарослей, его до рассвета ждала засада. Хмурые мужики всю ночь мокли под дождем, проклиная погоду и запропастившегося Яровитова, а утром выставили у дороги караульщиков и спрятались в сыром овраге. Их терпение было неистощимо: засада готовилась ждать до тех пор, пока не появится гонец…

Из жарких объятий вдовушки Яровитов вырвался только на рассвете. Отдохнувший конь резво принял с места. Прощальный взмах руки — и вот уже остались за пригорком сельцо и стройная фигурка у ворот. А Макар повернул не на юг, а на юго-восток, чтобы объехать Москву стороной: опасался встретить кого-нибудь из знакомых. Лучше сделать крюк, тем более он дал себе обещание наверстать упущенное время в дороге. Скакать глухими тропами через дремучие леса и переходить вброд реки он не боялся: за поясом заряженные пистолеты, а на боку — острая сабля. Вперед, пусть ветер свистит в ушах и развевается грива скакуна. И Макар пустился прямиком через поля, раскинувшиеся вокруг убогих деревенек. Пока конь не устал, пока всадник не свалился с седла, только вперед! На часок он сделал привал на лесной полянке, пустил жеребца пощипать сочной травы, а сам провалился в сон, потом снова прыгнул в седло — и вперед, вперед!

Заночевал он в лесу. Развел небольшой костер, сварил в маленьком походном котелке похлебку, перекусил и улегся спать. Постелью служил кафтан, подушкой — седло. А на рассвете снова в путь. Рязань Яровитов тоже объехал стороной, держась подальше от торного шляха. Он не знал, что, бросив вызов времени, он смело бросил вызов судьбе…

Засада ждала гонца три дня, и только убедившись, что дальше ждать напрасно, хмурые всадники исчезли, словно растворились в сыром предутреннем тумане, оставив лишь неясные следы на мокрой от росы траве да черную проплешину кострища на дне овражка…

Вторая засада ждала Макара за Рязанью. Разбившись на пятерки, два десятка человек перекрыли все дороги и тропинки на юг, но гонец как в воду канул. И как бы узнать, на дно какого омута нужно нырнуть, чтобы отыскать его след? Пришлось и этим возвращаться несолоно хлебавши…

А Яровитов упрямо гнал коня на юго-восток. Лишь отмахав больше сотни верст за Рязанью, он повернул на юг, даже не догадываясь, какой опасности избежал. Вскоре он уже стучался в ворота монастырской обители отца Зосимы. Пока собирались в дорогу старшие отроки, назначенные игуменом для охраны гонца в Диком поле, Макар успел перекусить и отдохнуть. Не прошло и нескольких часов, как он уже вновь был в седле и скакал через степь к Азову. Время отступило перед неутомимостью резвого коня и упорством всадника, а судьба решила сберечь удальца для новых испытаний…

Паршин принял Макара ласково. Под вечер тайком провел в город и спрятал в задних комнатах своего дома. Целыми днями есаул был занят делами, а ночами вел долгие беседы с Яровитовым. И каждый вечер Макар встречал его одним и тем же вопросом:

— Когда?

Федор в ответ улыбался и просил еще повременить. Струг и надежные гребцы готовы, но есаул ждал ненастья: слишком ярко сияла в безоблачном небе луна, заливая серебряным светом Дон, степь и море. Наконец в один из дней рыба вдруг перестала клевать, и даже самые искусные рыбаки вернулись без улова. На следующее утро солнце взошло в зловещей багровой мгле, а к полудню черные облака почти коснулись земли, задул резкий ветер и полились томительные, нагоняющие сон дожди.

— Пора, — сказал Паршин. — Сегодня!

Ближе к полуночи закутанного в турецкую войлочную накидку Макара привезли на берег Дона. Прощание было коротким: есаул стиснул плечи гонца и легонько подтолкнул его к стругу. Яровитов шагнул через борт, и суденышко тут же отчалило. Пелена дождя быстро скрыла мерцающие огни города, и вскоре струг качнула первая морская волна. Еще до утра они вышли из полосы затяжных дождей. Казаки подняли парус и сильнее налегли на весла. От спин гребцов поднимался пар, их лица раскраснелись, мозолистые ладони уверенно лежали на вальках. Устроившись на носу, Макар смотрел на бесконечную череду волн и размышлял о том, что ждет его на крымском берегу.

Размышления были грустными. Ступив на землю орды, он сможет рассчитывать только на себя — никто не протянет ему руку помощи, не даст совета, не укроет в случае опасности. А струг уйдет и больше не вернется, один Бог знает, когда может наступить день и час новой встречи гонца с казаками. Нельзя заставлять многих людей рисковать понапрасну, вновь и вновь подходить к вражеским берегам, чтобы подобрать смельчака.

Крыма достигли на следующую ночь. Не опуская паруса, подошли поближе к берегу, и Яровитов, держась руками за весло, соскользнул за борт. Его одежда и пожитки были увязаны в котомку и примотаны кушаком к голове. На теле остался только подаренный Бухвостовым пояс с золотом. Как только он выпустил весло, струг развернулся и быстро потерялся среди волн. Тяжелый пояс с золотом мешал плыть, но Макар упрямо выплевывал соленую воду и выгребал туда, где смутно серела полоска каменистого пляжа.

Почувствовав под ногами твердое дно, он встал и по грудь в воде медленно побрел к берегу. Выбрался на сушу, перекрестился и стал бегать, стараясь быстрее обсохнуть и согреться, — холодный ветерок быстро остужал разгоряченное тело, а подхватить простуду для тайного гонца — непозволительная роскошь.

Макар вынул из котомки кусок грубой шерстяной ткани, растерся им и начал одеваться. Голову ему выбрили еще в Азове, и теперь он намотал на нее засаленную чалму. Потом натянул ветхую рубаху и драные штаны, сверху накинул дырявый халат и подпоясался старым кушаком. Закинул за плечи котомку и вскарабкался на откос. Отыскал чуть приметную тропинку и быстро пошел по ней, надеясь до наступления утра найти хоть какое-то убежище.

Рассвет застал Яровитова в лесу. Забравшись в заросли, он немного вздремнул, чтобы восстановить силы. Проснувшись, пожевал хлеба с овечьим сыром и расстелил на траве полотняную тряпицу, на которой была грубо нарисована карта. Непосвященному человеку она показалась бы дурацкой головоломкой из прямых и волнистых линий, разбросанных в беспорядке кружочков и крестиков, треугольников и квадратов. Но для Макара смысл этих значков был прост и ясен. Сложнее определить, где он сейчас находится, чтобы двигаться дальше, ориентируясь по карте. А для этого нужно выбраться из леса и выйти к жилью, к людям.

Гонец развязал котомку, достал из нее маленькое зеркальце и несколько склянок, расставил их перед собой и вновь запустил руку в мешок. Ага, вот она! Макар встряхнул красную шапку, отороченную мехом степной лисы. В пробившемся через листву луче солнца зеленым огнем полыхнули камушки, вставленные вместо глаз хищницы. Кажется, морское путешествие шапке не повредило. Прекрасно. А где письмо?

Пошарив в котомке, он нащупал залитый воском шарик: это его верительная грамота и пусть слабый, но хоть какой-то гарант неприкосновенности. Будем надеяться, что послание сына окажет должное воздействие на старого мурзу. Плохо, если отцовские чувства для него ничего не значат, тогда вся затея обречена на неудачу, а за голову гонца не дадут и ломаного гроша. Однако лучше не думать о плохом, чтобы заранее не накликать беду — она и так здесь подстерегает повсюду.

Последним из котомки появился узкий обоюдоострый кинжал в кожаных ножнах. Яровитов спрятал его под халатом и начал придирчиво разглядывать свое лицо в зеркальце. Как шкодливый мальчишка, он морщил нос, надувал щеки, скалил зубы и щурился, словно дразня свое отражение. Наконец открыл баночки и привычными движениями стал наносить на лицо грим. Вскоре у него под глазами залегли глубокие тени, щеки стали казаться морщинистыми и запавшими, а лицо приобрело нездоровый землистый оттенок. Брови, усы и борода потемнели, в них появилась седина. Закончив с лицом, Яровитов занялся руками и через несколько минут превратился в старого побирушку, живущего подаянием правоверных.

Уложив котомку, он закинул ее за плечи, выломал себе посох и направился к дороге…

* * *

Варвару разбудил ворвавшийся в комнату с улицы пронзительный незнакомый голос:

— Посмотри на окружающий мир! В нем нет больше милосердия, великодушия и человечности! Больше никому нет дела до страданий ближнего! Горе правоверным, кидающимся, подобно нечестивым псам, на смердящую грехами падаль!.. Женщина с трудом открыла опухшие от слез глаза и прислушалась: кто это кричит? Кому взбрело в голову нарушить мрачный покой имения Алтын-карги, уже множество дней погруженного в траур? После похищения Рифата, единственного наследника рода Иляс-мурзы, никто не осмеливался беспокоить его родителей, и даже нищие обходили их дом стороной, опасаясь получить вместо подаяния удар плетью. Старый мурза озлобился, замкнулся, никуда не выезжал и никого не принимал, приказав наглухо запереть ворота.

Сначала он еще надеялся, пытался узнать о судьбе сына у начальника ханской стражи. Но хитрый и вероломный Азис отказался выдать ему захваченного на берегу моря урус-шайтана и спрятал пленника в сторожевой башне, чтобы Иляс не вздумал забрать его силой. Тогда Алтын-карга кинулся искать милости у хана Гирея, но тот старательно избегал встречи, хотя прямо ни разу не отказался принять родовитого мурзу. Просто хан был то на охоте, то болел, то куда-то уезжал по неотложным делам. Иляс не стерпел унижения и вернулся в свое имение. Варвара целыми днями рыдала и уже не знала, какому Богу молиться о спасении сына. Где он теперь, жив ли?..

— Как день сменяет ночь, так лето сменяет зима! — продолжал звучать незнакомый голос. — Свет сменяется тьмой, радость сменяется страданием. Как огонь превращается в холодный пепел, так за жизнью приходит смерть! Даже если мы спрячемся от нее на дне моря или в горах, зароемся в золото или затворимся в неприступной крепости, стрела смерти безжалостно и неизбежно поразит нас!

Женщина поднялась с постели, медленно подошла к окну и выглянула. На дороге, прямо напротив ворот, стоял высокий человек в живописных лохмотьях. За плечами у него висела торба, в руках он держал палку. Шаря глазами от окна к окну дворца, нищий кланялся и смиренно просил:

— Ради Аллаха, милостивого и милосердного! Подайте несчастному кусочек хлеба!

Неужели этот побирушка так красиво говорил, почти как проповедник? Наверное, он идет издалека: его лицо и одежда покрыты пылью, а из дырок в рваных туфлях выглядывают грязные пальцы. Варвара хлопнула в ладоши и приказала прибежавшей на ее зов служанке:

— Дай ему лепешку, пусть поскорее уходит.

Служанка поклонилась и бросилась исполнять волю госпожи. Стоя у окна, хозяйка дворца видела, как приоткрылась калитка, и девушка протянула страннику кусок лепешки. Тот с низким поклоном принял ее и о чем-то спросил служанку. Потом порылся в лохмотьях, и что-то сунул ей в руку. Калитка захлопнулась, звякнула задвинутая щеколда. Нищий еще раз поклонился дворцу и побрел прочь.

Сзади чуть слышно скрипнула дверь. Варвара обернулась: в комнату вошла служанка и подала хозяйке грязный клочок бумаги.

— Что это? — Жена Алтын-карги недоуменно подняла брови.

— Он просил отдать это вам, госпожа, — пролепетала служанка, не решаясь взглянуть в лицо хозяйки. Еще недавно такое свежее и красивое, словно неумолимое время не имело над ним власти, оно за последние недели сделалось старым и обрюзгшим. Его мучнистую нездоровую бледность еще более подчеркивали черный платок и темное платье, ставшие ежедневным нарядом Варвары. Некоторые суеверные слуги тайком шептались по углам, что урус-шайтанов послал в имение сам русский Бог, от которого когда-то отступилась их госпожа, чтобы они вместе с последним сыном старого мурзы украли молодость и красоту госпожи. И Аллах не воспротивился этому, поскольку он тоже не жалует отступников.

— Что это? — повторила Варвара и взяла бумагу.

Это была записка. Несколько строк арабской вязи и знакомые буквы кириллицы. Однако Варвара не знала грамоты — ни русской, ни тем более арабской. Поэтому торопливо набросанные неровные строчки не вызвали у нее ничего, кроме праздного любопытства.

— Наверно, это молитва или благопожелание дому, — предположила служанка.

— Да, конечно, — равнодушно согласилась хозяйка, смяв в кулаке клочок бумаги.

Неожиданно открылась дверь, и в комнату вошел сам Иляс, одетый, как и его жена, во все темное. Но на голове у него была неизменная красная шапка, отороченная мехом степной лисы. Он сердито покосился на служанку, и та немедленно исчезла.

— Зачем ты подаешь нищим? — Мурза недовольно поморщился. — Сколько раз я говорил тебе, что не стоит помогать тем, кому ничего не дал сам Аллах!

— Но пророк велел помогать, — робко попыталась оправдаться жена и незаметно отбросила скомканную записку. Но проклятый бумажный шарик упал прямо к ногам мужа.

— Пророк тоже мог ошибаться, — скрипуче рассмеялся Алтын-карга и, к ужасу Варвары, поднял бумажку. — Что это?

Не дожидаясь ответа, он развернул записку и пробежал глазами по строкам: в отличие от жены Иляс был грамотным. Лицо мурзы сначала побледнело, потом покрылось красными пятнами. Он резко схватил Варвару за руку и рывком повернул лицом к себе.

— Где ты это взяла?! Отвечай!

Она отшатнулась, попыталась вырвать руку, но муж сжал ее, как клещами. Глаза его потемнели и стали какими-то бесноватыми. Таким она не видела его давно, пожалуй, с тех пор, как погиб их старший сын. Что могло так встревожить мурзу? После случившегося у них несчастья он был так ласков и заботлив, так…

— Отвечай! — фальцетом заорал Иляс и сердито топнул ногой, — Откуда это?! Где взяла?

— Это… Я… Здесь молитва и благопожелания.

— Дура! — зло прошипел мурза. — Говори, кто тебе дал эту записку, не то попробуешь плетей!

Он отшвырнул жену к дивану. Она упала и сжалась от страха: Алтын-карга редко бывал в такой ярости. Наверно, лучше сказать ему правду.

— Нищий, — всхлипнула Варвара. — Служанка подала ему лепешку, а он дал ей для меня эту молитву.

— Уф! — облегченно выдохнул мурза и выбежал из комнаты. Прямо от порога он зычно закричал:

— Коня! Скорее! Саблю! Муса, Ахмет, вы со мной! Живее, дети шайтана! Открывайте ворота!

Перепрыгивая сразу через несколько ступенек, он сбежал вниз и выскочил во двор. Слуги уже вывели из конюшни лошадь и положили ей на спину седло, но Иляс нетерпеливо скинул его на землю, не дав застегнуть подпругу. Одним махом он вскочил на неоседланного жеребца и, на скаку выхватив из рук оруженосца саблю, галопом вылетел за ворота. Следом, даже не успев вдеть ноги в стремена, понеслись Муса и Ахмет — верные нукеры, сопровождавшие мурзу в каждой поездке…

* * *

Услышав за спиной дробный стук копыт, Макар встревожено оглянулся: подняв тучу пыли, по дороге неслись трое верховых. Впереди, нещадно нахлестывая плетью жеребца, мчался татарин в черном халате и высокой красной шапке.

«Мурза», — понял Яровитов.

Встречу с Алтын-каргой он представлял себе несколько по-иному, а не так — посреди пыльной дороги, когда мурза мчится на него с саблей в руке. И укрыться негде: вокруг каменистые пустоши, а убежать не успеешь. Но стоит ли бежать? Все равно рано или поздно им придется встретиться лицом к лицу. Судьба распорядилась, чтобы это произошло немедленно, прямо сейчас.

— Стой! Стой! — истошно орал татарин.

Макар остановился на обочине, сжав обеими руками посох. Не очень-то надежное оружие против клинков, но все же. Хотелось надеяться, что у мурзы мирные намерения.

Алтын-карга осадил жеребца прямо перед неподвижно стоявшим оборванцем. Тут же подскакали еще два татарина на рыжих лошадях и заехали справа и слева от него. Яровитов молча ждал.

— Кто ты? — спросил мурза, сдерживая плясавшего под ним жеребца.

— Странник. — Макар поглядел прямо в глаза Иляса.

— Это ты дал записку служанке?

— Я.

— Пойдешь со мной! — приказал Алтын-карга.

— Ты приглашаешь меня как гостя? — уточнил нищий.

— Там будет видно, — сердито дернул щекой мурза.

— Не перечь хозяину! — Над головой Яровитова взметнулась плеть Мусы, но Макар ловко отбил руку татарина посохом, заставив того побледнеть от боли и унижения.

— Не троньте его! — прикрикнул на нукеров Иляс. И криво усмехнулся. — Пророк велел помогать неимущим… Пусть странник в обмен на сытную пищу и кров над головой усладит наш слух рассказами о том, что ему довелось увидеть.

— Да вознаградит тебя Аллах! — сдержанно поклонился ему гонец. — Я отправлюсь в твой дом.

— Посади его впереди себя, Ахмет! — распорядился мурза. — Мне не терпится послушать бывалого человека.

Через несколько минут они подскакали к имению. Тяжелые створки ворот немедленно распахнулись, лошади влетели на широкий двор. Алтын-карга соскочил с коня и кивнул Макару:

— Пошли в дом, там поговорим.

Двое дюжих татар подхватили Яровитова под руки и потащили следом за хозяином. Гонец не сопротивлялся. Мурза поднялся по лестнице на второй этаж и распахнул дверь в комнату для гостей:

— Сюда!

Слуги втолкнули Макара, сноровисто обыскали и, отобрав спрятанный под драным халатом кинжал, подали его хозяину.

Иляс выдернул из ножен клинок и попробовал его остроту на ногте большого пальца. Глаза его потемнели, он повернулся к нищему и хотел что-то сказать, но тут слуга, потрошивший котомку побирушки, изумленно воскликнул:

— О Аллах!

Мурза резко обернулся: дрожащими руками слуга протягивал ему помятую красную шапку, отороченную мехом степной лисы.

— Все вон! — быстро схватив шапку, заорал Иляс.

Подталкивая друг друга, слуги кинулись к дверям. Они прекрасно знали, как страшен бывает хозяин в гневе. Так пусть его гнев падет на голову безродного нищего.

Одним прыжком мурза оказался рядом с Макаром и приставил к его горлу острие кинжала:

— Кто тебя послал? Где Рифат?

— Если ты убьешь меня, я ничего не смогу сказать. — Яровитов спокойно отвел его руку,

— Говори! — Алтын-карга отступил на шаг.

— Я — посланец, и моя жизнь связана с жизнью твоего сына.

— Ты написал, что имеешь сведения о Рифате. — Мурза поиграл желваками. — Где он? Кто послал тебя?

— Рифат в Москве, — тихо ответил гонец.

— Лжешь, — презрительно скривил губы Алтын-карга — Но я заставлю тебя пожалеть об этом!

— Зачем мне лгать? — удивился Яровитов. — У тебя шапка сына, разве это не доказательство?

— Шапка? — издевательски переспросил мурза. — Ее могли подобрать на берегу! Кто тебя послал? Азис? Смердячие псы, вы хотите объявить меня предателем? Придумали сказку про Москву, зная, что у меня русская жена? Как бы ты мог добраться сюда из Москвы? Я заставлю тебя жрать собственное дерьмо, а потом наматывать свои кишки на палку! И никакой Азис тебя не спасет. Вы просчитались!

Он медленно наступал на гонца, тесня его к стене и грозя острым, как бритва, кинжалом. Вскоре отступать стало некуда. Честно говоря, Макар не ожидал, что Иляс может принять его за шпиона начальника ханской стражи. Как ни странно, обнаруженная слугой в котомке странника шапка Рифата сыграла совершенно иную роль, чем рассчитывал Бухвостов: она не только не вызвала доверия мурзы, но лишь усилила его подозрительность. Если не удастся доказать, что он не имеет никакого отношения к Азис-мурзе, Яровитов может прощаться с жизнью: Алтын-карга не привык попусту бросаться угрозами. Макар знал про древнюю пытку, когда человеку надрезали живот и зацепляли кишки за палку, а потом прижигали, заставляя бежать. Несчастный сам вытягивал из брюшины свои кишки и умирал в жутких мучениях. Такая участь Яровитова не прельщала.

— Ты узнаешь руку сына? — спросил гонец.

— Что ты еще придумал? — зло прищурился мурза.

— Ты поверишь его письму?

— Письму? — Теперь пришла очередь удивляться Алтын-карге.

— Да, письму Он написал тебе и сам предложил взять его шапку, чтобы отец поверил. Чем тебе поклясться, что я не подослан Азисом?

— Русские скорее передадут условия выкупа через купцов, чем пришлют в орду своего человека, — недоверчиво покачал головой Иляс. — А твой хозяин, начальник ханской стражи, видно, считает меня дураком, если подослал татарина, который утверждает, будто он пробрался в Крым из самой Москвы.

— Я не татарин, — признался Макар. Он поднес ко рту ладонь, выплюнул на нее залитый воском туго скатанный бумажный шарик и протянул мурзе. — Возьми, письмо здесь.

Алтын-карга схватил шарик и отошел к горевшему на столе масляному светильнику — комната была на теневой стороне, и в ней царил прохладный полумрак. Разогрел воск над пламенем, нетерпеливо развернул послание и впился взглядом в неровные строки арабской вязи. Лицо его закаменело. Яровитов с тревогой наблюдал за ним.

— Похоже, ты не лжешь. — Мурза отбросил кинжал и тяжело вздохнул. — Для меня большая радость знать, что Рифат жив и здоров, но подумай сам, как я должен относиться к тем, кто украл моего сына?

— Давай говорить, как два купца, — предложил Макар. — Не забывай, орда каждый год угоняет на невольничьи рынки наших сыновей и дочерей.

Иляс недовольно нахмурился, но промолчал. Его подозрения все еще не развеялись: в записке, которую он отобрал у жены, побирушка предлагал встретиться завтра. Может быть, не стоило так торопиться и пускаться за ним в погоню? Но сразу кровь ударила в голову, и он не мог ни о чем здраво рассуждать — возможность немедленно узнать об исчезнувшем сыне бросила его на коня и погнала за ворота.

Начальник ханской стражи коварен и не побрезгует ничем, лишь бы очернить строптивого мурзу перед владыкой Крыма. Он мог припрятать найденную на морском берегу шапку Рифата и подослать нищего под видом посланца из Москвы. Но как ему удалось подделать письмо? Опять же Азис-мурза скорее сослался бы на Азов и урус-шайтанов, чем на далекую загадочную Москву. Или здесь тонкий расчет на то, что столица урусов слишком далеко и невозможно ничего выяснить? Страшно поверить посланцу, не менее страшно не поверить ему! Поверишь — подставишь свою голову, а не поверишь — можешь своими руками убить сына. Что выбрать?

Но какой безумной смелостью нужно обладать, чтобы приехать сюда, в Крым, из Москвы! Да что приехать — пробраться во вражеский стан! Если перед ним действительно русский гонец, его холодная отвага достойна уважения.

— Чем еще ты можешь доказать, что приехал из Москвы? — глухо спросил Иляс.

— Прикажи принести кувшин теплой воды и таз, — ответил Яровитов.

Мурза распорядился, и через несколько минут принесли кувшин и таз. Макар снял чалму и смыл с лица и рук грязь, дорожную пыль и наложенный грим. Изумленный хозяин дворца увидел перед собой не изможденного невзгодами и согнутого годами нищего, а молодого румяного мужчину с русой бородой. Его озорные светлые глаза вопросительно уставились на Алтын-каргу:

— Теперь ты поверишь?

Мурза утвердительно кивнул. О Аллах, в какую же даль увезли его наследника! Теперь их разделяют огромные расстояния, моря и реки, горы и степи, а между вражескими мирами, в которых оказались отец и сын, лежит страшное Дикое поле.

— Нам предстоит долгий разговор, — нарушил молчание гонец.

— Все получилось не очень удачно, — сокрушенно вздохнул мурза. — Я опасаюсь, что среди моих слуг могут быть предатели, подкупленные начальником ханской стражи. Прочитав записку, мне следовало дождаться утра, но я поддался голосу сердца и взбудоражил весь дом. Если о твоем появлении узнает Азис, мы никогда больше не поговорим.

— Что ты предлагаешь?

— До темноты оставайся здесь, а потом я дам тебе другую одежду, коня и оружие. У меня есть маленький домик в горах. Через три дня мы там встретимся вновь и поговорим о наших делах.

— А как ты объяснишь исчезновение нищего?

— Скажу, что сбежал, — небрежно отмахнулся Иляс.

— Но слуги заметят отсутствие коня, — покачал головой Макар. — Если ты скажешь, что я его украл, тебе придется поставить в известность об этом начальника ханской стражи, чтобы не навлечь на себя лишних подозрений. Лучше я уйду пешим. А ты расскажи мне, как добраться до приюта в горах. Через три дня я буду ждать тебя. И пока ничего не говори жене.

— Хорошо, — подумав, согласился мурза. — Когда я смогу обнять сына? Я готов заплатить выкуп немедленно. Назови цену!

— Все не так просто, — уклонился от прямого ответа Яровитов. — Многое будет зависеть от тебя. Сейчас ты знаешь, что Рифат жив и с ним не случится ничего худого, поэтому давай не торопясь обсудим все условия. На это нужно время, которого сегодня у нас нет.

— Якши, — процедил Алтын-карга. — Я дам тебе в провожатые своего нукера.

— Боишься, что сбегу? — криво усмехнулся гонец.

— Нет, боюсь, как бы с тобой чего не случилось. Мне не хочется вновь мучиться неизвестностью или ждать появления Азис-мурзы с его псами, если ты угодишь к ним в лапы…

* * *

Когда дворец погрузился в сон, Алтын-карга сам проводил гонца, вновь принявшего облик нищего странника, во двор и поручил его заботам неразговорчивого жилистого Ахмета. Нукер вывел из конюшни лошадей и уважительно подержал стремя, пока Яровитов садился в седло. Из этого Макар заключил, что Ахмету дан приказ относиться к нему не как к пленнику, а как к почетному гостю.

Из имения они выехали через задние ворота, до которых их пешком проводил сам мурза. На прощание он напомнил:

— Через три дня!

Путь до затерянного в горах домика Иляса оказался нелегким. Кони карабкались по горным тропкам над глубокими пропастями, звонко цокали копытами по каменистым дорогам, серпантином поднимавшимся к перевалам. Вскоре Макар догадался, что нукер нарочно выбрал окольный путь, чтобы избежать нежелательных встреч. Маловероятно, что к дому, в котором часто бывал Алтын-карга, вела только одна, опасная и неудобная, дорога.

Наконец они достигли горного приюта мурзы. Макар увидел живописную долину, где в излучине быстрой речки прилепился к скалам дом-крепость, обнесенный высокой стеной из дикого камня. К массивным воротам вела узкая тропа, на которой едва могли разминуться два всадника: с одной ее стороны поднимались к небу потрескавшиеся от ветров утесы, а с другой был обрыв.

Сам дом напоминал приземистую квадратную башню с плоской крышей. Узкие окна закрывали фигурные кованые решетки, а сложенные из грубо обтесанных огромных каменных блоков стены не могла бы пробить даже пушка. Пристанище Алтын-карги действительно было небольшой, но прекрасно укрепленной крепостью, надежным приютом в смутное время вечных войн, междоусобиц и постоянных набегов.

Ворота им открыл высокий сухощавый старик татарин. Вскоре Макару стало ясно, что в доме-крепости, как маленький гарнизон, постоянно жила семья Ахмета: отец, мать и два холостых брата.

Гонца устроили в комнате на втором этаже. Развели огонь в большом очаге, подали сытный обед и предложили отдохнуть. Макар с удовольствием отведал жирной бараньей похлебки и жареного мяса, съел персик и завалился на тахту. Оставалось только ждать хозяина.

Мурза приехал на следующее утро. Его сопровождали пять вооруженных до зубов нукеров на одномастных рыжих лошадях под красивыми красно-желтыми попонами. Едва стряхнув с себя дорожную пыль, Алтын-карга поднялся наверх. Следом два нукера внесли кованый сундучок и бережно поставили в углу.

«Он привез выкуп», — понял Яровитов.

Отослав охрану, Иляс достал ключ, открыл замок и откинул крышку. Жестом подозвал гонца и показал ему лежавшие в сундучке золотые монеты, жемчужные ожерелья и драгоценные перстни:

— Этого хватит? Если ваша алчность не знает границ, я готов дать столько золота, сколько весит мой сын!

— Ты не сможешь вернуть его и за все золото мира, — отвернулся Макар.

— Чего же вы хотите? — Мурза сердито захлопнул крышку. Глаза его потемнели от гнева и стали почти черными.

— Крепкой дружбы и благоденствия твоему дому, — миролюбиво ответил Яровитов. — Кажется, мы условились обсудить все без спешки и взаимных оскорблений, как два купца?

— Я не торгую своим сыном! — взорвался Иляс.

— Разве тебе предлагают продать Рифата? — Гонец удивленно развел руками. — Помилуй, об этом не было речи. Я не просил у тебя ни золота, ни жемчугов! Уж если на то пошло, позволь напомнить, что на невольничьих рынках торгуют нашими детьми, продавая христиан во все мусульманские страны. Зачем ты приехал? Затеять ссору или спокойно обсудить условия?

Мурза схватился за рукоять торчавшего за поясом богато украшенного кинжала и стиснул ее так, что побелели суставы пальцев. Он скрипнул зубами и начал маятником ходить из угла в угол комнаты, угрюмо глядя в пол. Макар терпеливо ждал, пока хозяин совладает с гневом. Наконец дыхание Алтын-карги стало спокойнее, он отпустил рукоять кинжала и заложил руки за спину.

— Якши, — глухо процедил Иляс. — Я обещаю спокойно выслушать все, что ты хочешь сказать, и отпущу тебя с миром, если условия выкупа меня не устроят. Говори!

— Наш разговор будет долгим, — вздохнул гонец.

— Ничего, — усмехнулся мурза. — У нас достаточно времени. Говори!

Яровитов начал издалека. Ровным тихим голосом он повел речь о том, что военное счастье переменчиво и орда не сможет вечно совершать набеги на Русь и Украину. Дикое поле уже давно стало полем битв между крымчаками и казаками, а Москва усиливается день ото дня, и великий государь не станет спокойно смотреть на разорение своих земель.

Хан Гирей полностью зависит от турок, но и они не спасут его от междоусобицы и своеволия Ногайской орды, которой заправляют алчные аккерманские, едисанские, джембойлукские и едичкульские мурзы. Да, сейчас они еще униженно кланяются тараку — родовому гербу Гиреев, на котором изображен померанцевого цвета гребень в четырехугольной рамке, — однако долго ли будут кланяться? Ведь каждый из владетельных мурз мечтает отложиться от хана! А это неизбежно приведет к упадку Крымской орды.

Иляс слушал не перебивая. Его загорелое лицо цвета старой меди оставалось непроницаемо спокойным, словно речь шла о том, что не имеет к нему никакого отношения. Но временами в его глазах мелькала тень озабоченности, что не укрылось от наблюдательного Яровитова: мурза не был так равнодушен к его словам, как хотел казаться. Наверное, он и сам не раз думал об этом, искал и не находил ответа на вопрос: что будет, если дело дойдет до открытой вражды? Конечно, его более интересовали судьбы своих владений и собственной семьи, чем судьбы орды и хана Гирея. Однако, открыто признаться в этом было для мурзы равносильно самоубийству.

Дальше Макар заговорил о самом Илясе, расхваливая его мудрость и прозорливость, за которые тот и получил прозвище Алтын-карга — Золотой Ворон. Как известно, ворон — птица мудрая и очень осторожная. Знает ли мурза историю своего рода? А если знает, то должен отдать честь предусмотрительности предков, неизменно бравших в жены славянок, чтобы породниться с могучим соседом и связать себя с ним узами крови.

Услышав эти слова, Иляс нахмурился, но вынужден был согласиться:

— Ты прав. Так было. Я даже купил русскую рабыню для сына.

— Рабыню, — горько рассмеялся Яровитов. — И ты, и твои предки брали в жены уведенных в полон русских девушек… А если тебе предложат заключить союз и породниться с одним из самых могущественных и богатых родов на Руси? Если предложат женить Рифата на знатной, молодой и красивой девушке, у которой есть не только хорошее приданое, но и могущественные родственники, приближенные к великому государю?

— Женить Рифата? — озадаченно переспросил мурза и удивленно покачал головой. — Что-то я не пойму тебя. Разве ты сват?

— А вдруг? — озорно подмигнул ему гонец. — Чего только в жизни не случается! Ведь не зря говорят: живем с оглядкой, а помираем впопыхах!

— Шутишь? — грустно улыбнулся Иляс. — Неужели ты хочешь уверить меня, что у вас не нашлось достойных женихов, и потому вы украли моего сына? Берегись, я не прощаю злых насмешек!

— Какие насмешки? — горячо возразил Макар.

Не жалея красок, он начал расписывать мурзе богатство и красоту Москвы, недаром прозванной Третьим Римом. Он говорил, сколь прекрасны царские палаты и терема, как велика казна государя и многочисленно его войско, сколько всяких земель и народов у него под рукой. Не забыл упомянуть и о славных боярских родах, предки которых выехали на Русь из Золотой орды.

Незаметно Яровитов перешел к главному. Он еще раз тонко польстил хозяину и заговорил о преумножении его богатств и продолжении рода, о том, как ласково приняли молодого мурзу в Москве и какие выгоды сулят Алтын-карге тайная дружба с русскими и женитьба Рифата.

Ошеломленный Иляс не мог прийти в себя от изумления: столь неожиданными оказались для него слова гонца. Мурза ждал ожесточенного торга, угроз, а его уговаривали согласиться женить сына. Но жениться Рифат должен был за тысячи верст от родного дома, на девушке, которую его отец и в глаза не видел. И это выкуп за жизнь сына? Выкуп за его свободу?

Нет, оказывается, вместе с Рифатом и сам Алтын-карга становился заложником урусов. Одно их слово — и ханские стражники поскачут по Крыму с насаженной на пику головой мурзы — головой предателя орды, мурзы Иляса!

— Ты озадачил меня, — откровенно признался хозяин. — У тебя отвага льва, но язык змеи! С него капает яд, огнем обжигающий душу. Лучше бы ты хотел золота, но ты хочешь навек отнять у меня Рифата!

— Наоборот, я хочу сохранить его, — не согласился Макар. Они заспорили. Яровитов доказывал, что коварный хан

Гирей и начальник его стражи Азис не упустят случая пресечь род Иляса, чтобы завладеть его богатствами. Скрепя сердце Алтын-карга соглашался, но тут же кричал, что русские выкручивают ему руки и сжимают горло, заставляя стать предателем орды, а Рифата оставляют заложником.

— Ты хочешь купить меня ценой жизни сына, — зло шипел он. — Мальчишка еще глуп, не понимает, что делает.

— Думай о будущем, — призывал гонец. — Оно в твоем сыне и внуках! Двое твоих сыновей уже сложили головы в Диком поле. Одно слово хана — и твой третий сын отправится в набег, но вернется ли? Зачем тебе тогда дворец и табуны?

— Без настоящего нет будущего, — огрызался Иляс. — Где мой сын? Его нет со мной. И вернется ли он? Из набега возвращаются, а из Москвы? Кто вам мешает зарезать его, а меня кормить сказками, чтобы я был послушным?

— Перестань, — презрительно скривился Яровитов. — Мы не дети! И я не Азис. Приезжай к нам сам и убедись, что в обещаниях нет лжи.

— Кто пустит татарского мурзу в Москву? — кипятился Алтын-карга. — Или ты колдун?

— Я не колдун, но и ты не татарин! — запальчиво выкрикнул Макар. — Или ты забыл про свою бабку и мать?

— Мы слишком далеко зашли, — неожиданно остановил его Иляс и показал на окно.

На горы уже опустился вечер, в небе зажглись первые звезды. В комнате стало сумрачно, но разгоряченные спором гость и хозяин не заметили этого, а слуги не решились побеспокоить их.

— Я предупреждал, что наш разговор будет долгим, — напомнил Яровитов.

— Ты многое сказал сегодня, — уже от двери откликнулся мурза. — Мне надо все обдумать и, наверное, кое-что рассказать жене.

— Женщины плохие советчики.

— Но Рифат ее сын, — возразил Алтын-карга. — Материнское сердце вещее. Отдыхай. Тебе принесут ужин, а через несколько дней мы продолжим нашу беседу. Скажи, если я соглашусь на ваши условия, что ты потребуешь от меня?

— Имена предателей в Азове и Москве, — глядя ему прямо в глаза, ответил Макар.

— И среди урус-шайтанов есть предатели, — с горькой иронией усмехнулся мурза. Не простившись, он вышел.

Не зажигая огня, измотанный долгими спорами, гонец рухнул на тахту, и устало закрыл глаза. Теперь остается только ждать. Либо за ним ночью придут нукеры, перережут горло и сбросят труп в пропасть, чтобы навеки похоронить тайну его беседы с мурзой, либо через день или два он появится сам и даст ответ на предложения Бухвостова.

В ту же ночь мурза покинул горный приют. Вместе с ним ускакали и нукеры. Томительно потянулось время. Яровитов валялся на тахте или бродил по тесному дворику, окруженному стеной из дикого камня. И как тень за ним повсюду следовал молчаливый Ахмет, предупредивший гонца, что за ограду ему выходить нельзя.

К счастью, ожидание длилось недолго. Через два дня Макара разбудили приветственные возгласы, скрип ворот и цокот копыт. Вскочив, он бросился к окну: во двор въезжал Алтын-карга в сопровождении все тех же нукеров. На лице мурзы застыло выражение мрачной решимости. Соскочив с коня, он поспешно поднялся в комнату гостя. Отходя от окна, Яровитов бросил еще один взгляд во двор и с удивлением отметил, что нукеры не расседлывают лошадей.

— Тебя ищут, — прямо с порога сообщил мурза. — Стражники Азиса уже обнюхали каждый камень в моем доме.

— Они ищут именно меня? — уточнил Макар. Новость, привезенная Илясом, была крайне неприятна.

— Азис ищет человека, который отправился сюда из Азова. — Алтын-карга прошелся по комнате, щелкая плетью по голенищу сапога. — Хвала Аллаху, ему неизвестно, как ты выглядишь, но на всякий случай он прислал своих ищеек и ко мне. Ведь именно моего сына украли урус-шайтаны… — Собирайся! Ахмет принесет тебе одежду и даст коня.

— Но мы не закончили наш разговор, — напомнил гонец.

— Моя жена согласна на все, лишь бы Рифат был жив, — остановился напротив него мурза.

— А ты?

— Я тоже хочу, чтобы он был жив и счастлив, но потребую выполнения обещаний. И проверю, как они выполнены! Якши?

— Хорошо, — по-русски ответил Макар.

— Заметь, я не спрашиваю твоего имени, — усмехнулся Иляс. — Сейчас не стоит терять времени — они могут добраться и сюда. Мне удалось узнать, что в Азове действительно есть человек Азиса. По ночам он выбирается из города в степь, где его постоянно ждет татарская застава. Получают от него вести и передают дальше. Так узнали и о твоем прибытии. Как зовут человека Азиса, я не знаю, ищите его сами. О Москве мне нечего сказать.

— Спасибо. Найдем.

— Не надо благодарить, — поморщился мурза. — Если бы речь шла только обо мне, я никогда бы не согласился на такое. Поторопись, у тебя мало времени.

— Куда мне скакать?

— Ахмет проводит. Возьми. — Алтын-карга протянул гонцу его кинжал и лоскут шелка с витиеватыми арабскими строками. — Это письмо Рифату.

— Постараюсь передать, — заверил Макар.

— Я буду ждать вестей. — Иляс достал из-за пазухи небольшую костяную коробочку и вынул из нее жемчужину-парагон, похожую на маленькую птичку со сложенными крыльями. — Пусть ваш человек в следующий раз вооружится твоим кинжалом и привезет с собой эту жемчужину. Тогда я поверю, что все в порядке и он именно тот, за кого себя выдает. Доброго пути!

— Но как я выберусь из Крыма?

— Ахмет все сделает для этого, — заверил мурза. — Мне тоже не нужно, чтобы ты оказался в башне у Азиса. Прощай, гонец!

Алтын-карга повернулся на каблуках и выбежал из комнаты. Через минуту он уже вскочил в седло и умчался. Следом поскакали нукеры. Еще не успел смолкнуть стук копыт, как в комнату вошел Ахмет — принес кувшин с теплой водой, таз для умывания и узел с одеждой. Видимо, хозяин предупредил его, что гость преобразится, поэтому нукер не выразил удивления, увидев помолодевшее лицо Макара.

— Переодевайся. — Ахмет развязал узел и вывалил из него татарский костюм и сапоги. Вещи были не новые, но хорошие.

— Это куда? — Яровитов скинул на пол рубище нищего.

— Сожжем, — лаконично пояснил нукер.

Гонец переоделся и стал похож на татарского купца средней руки: зеленый халат, атласная рубаха, черные шаровары и сапоги. Ахмет сделал ему знак следовать за собой и повел во двор. Там уже ждали оседланные кони.

Вскоре горный приют Алтын-карги остался далеко позади: на этот раз нукер не выбирал узких тропинок, а направил коня по широкой дороге, спускавшейся в долину. На первом же перекрестке он уверенно свернул к перевалу и, обернувшись к Макару, объяснил:

— Пойдешь с караваном до моря, а там сядешь на корабль. Другого пути нет. — Больше за все время он не проронил ни слова.

Примерно через два часа они подъехали к какому-то селению. Ахмет остановился перед воротами богатого дома и постучал в них рукоятью плети. Из калитки вышел седобородый плотный татарин, молча оглядел гостей и впустил их во двор.

— Тебе с ним до Кафы, — не слезая с седла, показал на хозяина Ахмет и, не простившись, ускакал.

— Пошли. — Седобородый повел Макара в дом.

Проходя мимо навеса, под которым были сложены обшитые грубой кожей и перевязанные смолеными веревками тюки, он показал на них:

— Здесь твой товар. Он помечен кружком с точкой в середине. В тюках ткани.

В узкой темноватой комнате он усадил гостя на подушки, лежавшие на ковре, и поставил перед ним поднос с кувшином молока, лепешками и маленькой пиалой с медом.

— Ешь. Караван выходит завтра утром. Тебя зовут Мустафа, ты родом из Ак-Мечети, сын муллы Ибрагима. На всякий случай держись ближе ко мне. Я — караван-баши Сардар, знакомый твоего отца. Вот деньги. — Хозяин положил рядом с подносом шелковый кошелек, туго затянутый витым шнурком. — Здесь двадцать монет. В Кафе на пристани найдешь меченого Умара. У него шрам вот тут. — Сардар, показав на левую щеку, провел ногтем большого пальца от уха до угла рта и усмехнулся: — Его трудно с кем-нибудь перепутать. Он будет ждать. Отдай ему тюки и кошелек. Скажешь, что тебе нужно в Гезлев. Умар возьмет тебя на фелюгу и поплывет, куда прикажешь.

— Что-то сомнительно. — Макар обмакнул лепешку в мед и откусил добрую половину. Мед был душистый, очень сладкий.

— Не сомневайся, — заверил караван-баши. — За деньги он поплывет даже к шайтану в пасть. Отдыхай, завтра подниму на рассвете.

Остаток дня Яровитов провел в саду, который раскинулся позади дома. Вечером поужинал вместе с хозяином и лег спать. Ночь прошла спокойно, а на рассвете Сардар разбудил его. Быстро позавтракали и вышли во двор. Там уже стояли верховые и вьючные лошади, нагруженные тюками с товаром. Около них суетились помощники караван-баши. Услышав крик муэдзина, все повернулись лицом к Мекке и совершили намаз. Потом отправились в путь.

На окраине селения их ждали еще несколько торговцев с тяжело нагруженными мулами. Уважительно поприветствовав Сардара, они присоединились к каравану.

— Куда ты везешь товар? — поинтересовался Макар у караван-баши.

— О, наш путь далек, — засмеялся седобородый Сардар. — Сначала до моря, а потом к горам Кавказа. Ты слышал о городе Анапа? Его название означает «счастливый конь алмазов». Там есть замок Коверган, и возле него добывают жемчужные раковины. Мы везем туда ткани и посуду, выделанные кожи, хорошие ружья и пистолеты. Продадим и купим жемчужные раковины. Местные кузнецы умеют изготовлять клинки не хуже дамасских, и не уступают в мастерстве чеканки туркам и арабам. Отличная, красивая сабля тоже дорогой товар. И еще там есть шерсть, лечебная горная смола и многое другое.

— Наверно, самый ходовой товар сейчас — оружие? — предположил гонец.

— Почему ты так решил? — покосился на него караван-баши.

— Султан может пойти под Азов, чтобы забрать его у казаков, и горцы Кавказа присоединятся к янычарам. Какая же война без оружия? А если еще турки нападут на московитов?

Сардар хитро улыбнулся и погладил сухой ладонью бороду.

— Я не могу знать, о чем думает владыка турок, может, он пойдет войной на урусов, а может, и нет. Но я купец, часто бываю на Кавказе по торговым делам, поэтому решаюсь судить о настроениях горцев. Как бы ни старались турки, горцы не станут сейчас воевать с урусами. Султан скорее найдет наемников среди народов Запада, чем на Кавказе. Но зачем тебе это знать? Насколько я понимаю, ты не торговец. Или я не прав? Тебе нужно торопиться по своим делам, а мы поедем по своим.

— Да, ты прав, уважаемый Сардар — Макар почтительно склонил голову и больше не возвращался к этой теме. И так купец сказал ему многое. Если он действительно хорошо знает настроения кавказских горцев, то в случае войны можно не опасаться удара со стороны предгорий.

Еще до полудня караван значительно увеличился. На перекрестках и просто у обочины дороги его поджидали купцы, чтобы присоединиться к длинной цепочке нагруженных тюка-ми лошадей и мулов, ослов и верблюдов. Помощники Сардара не знали покоя: следуя его указаниям, отводили каждому вновь прибывшему место в караване, объясняли, где будут привалы и ночевки, отгоняли от съестных припасов лохматых злых собак, взимали с торговцев плату за услуги проводников. Караван охранялся: в его голове и хвосте ехали на выносливых лошадях вооруженные всадники, нанятые караван-баши.

Ночевали вдали от селений, на берегу какой-то речушки. Утомленные долгим дневным переходом, люди сразу побежали умыться холодной водой. Вскоре запылали костры, потянуло ароматом свежей похлебки. Макар поискал глазами Сардара — тот разговаривал с незнакомым пожилым купцом. Заметив устремленный на него взгляд Яровитова, купец отвернулся. Гонец насторожился, но услышать, о чем они говорили, не удалось — слишком шумно было вокруг.

Макар поужинал в компании помощников Сардара и блаженно растянулся на кошме. Костры незаметно догорали, табор потихоньку успокаивался чуть свет — снова на коней, и надо набраться сил для долгого пути. Гонец повернулся на бок, укрылся попоной и задремал.

Проснулся он оттого, что кто-то встряхнул его за плечо. Нащупал рукоять спрятанного под халатом кинжала, рывком сел и увидел караван-баши.

— А-а, это ты. — Яровитов облегченно вздохнул.

— Плохие вести, — наклонившись к его уху, зашептал Сардар. — Тебе нужно уходить.

— Что случилось? Стражники?

— Тихо! — Караван-баши знаком приказал ему встать и отвел в сторону. — Ты видел купца, с которым я говорил? Он человек Азис-мурзы. Пристал ко мне как смола: кто ты да откуда. Пришлось сказать, что я тебя почти не знаю, принял в караван за деньги. Завтра, как только мы окажемся в каком-нибудь городке, где есть стражники, он наверняка выдаст тебя.

— Принес его шайтан! — зло сплюнул Макар.

— Не ругайся, этим делу не поможешь, — укорил его Сардар и предложил: — Возьми коня и скачи в Кафу. Завтра днем будешь там. Больше я ничем не могу тебе помочь.

— Хорошо, а если он донесет на тебя?

— Я всегда могу отговориться, что коня украли, а охрана проспала. Как добраться до Кафы, я объясню. Пошли…

Он потянул Яровитова в темноту, туда, где тяжело переступали копытами стреноженные лошади. Сам выбрал скакуна, заседлал, потом показал дорогу на Кафу и хлопнул ладонью по спине гонца:

— Удачи тебе! Прощай!

Макар легко вскочил в седло и хлестнул жеребца плетью. Норовистый конь вскинул голову и понесся так, что только ветер засвистел в ушах. Вскоре мерцающие огоньки угасавших костров остались далеко позади.

В полдень Яровитов был уже на пристани. Коня он оставил в караван-сарае на окраине Кафы: просто привязал поводьями к столбу коновязи, и все. Жаль расставаться с резвым и неутомимым жеребцом, сослужившим ему верную службу, но что поделать? Жемчужину Алтын-карги Макар завернул в лоскут шелка с письмом, залепил смолой и спрятал за щеку: кто знает, что ждет впереди, а так надежнее, да и от чужих глаз подальше.

Умара долго искать не пришлось. Среди толкавшихся на причале рыбаков гонец сразу заметил юркого маленького человека с обезображенным лицом. Разорванная щека Умара срослась неровно, и от этого казалось, что один его глаз постоянно хитро прищурен. Подойдя ближе, Яровитов тронул его за локоть:

— Ты Умар?

Тот шустро обернулся, и на Макара уставились близко посаженные к носу черные бусинки глаз.

— Салям! Я Умар. Чего тебе?

— Хочу отправиться в Гезлев. — Яровитов вытащил кошелек.

— Пошли, моя фелюга там. — Умар показал в дальний конец причала. — А где товар?

— Его повезут по суше, — туманно ответил гонец.

— Так не пойдет, мне обещали товар, — заупрямился оборванец.

— Якши, я доплачу за него, — быстро нашелся Макар. — Сколько ты хочешь?

— Пять золотых. — Умар помахал у него перед носом растопыренной пятерней. — У тебя есть деньги?

— Есть, есть, — заверил Яровитов. — В море отдам. — Ему хотелось как можно скорее покинуть Крым и очутиться подальше от стражников Азис-мурзы и его вездесущих шпионов.

— Ладно, — смилостивился Умар и повел к фелюге.

Она оказалась старой и грязной, с драным парусом и такими щербатыми бортами, словно их грызли неведомые морские чудища с огромными зубами. Около скрепленной брусом мачты возился одетый в лохмотья матрос, рядом дремали еще двое. За кормой болталась на причале лодка.

— Отчаливаем! — заорал Умар. — Живо на весла! Макар полагал, что ему предложат разместиться в каюте на корме, но хозяин фелюги указал на сети, сваленные на носу:

— Там сиди.

Пришлось устроиться на сетях. Повинуясь сердитым окрикам Умара, матросы оттолкнули фелюгу от причала и спустили весла на воду. Пробравшись между гребцами, хозяин подошел к гонцу и требовательно протянул грязную ладонь:

— Давай деньги! И говори, куда плыть? Я думаю, тебе совсем не нужно в Гезлев.

— Ты прав, — согласился Макар.

Он запустил руку под халат, достал из кошелька пять золотых и положил на ладонь Умару. — Высади меня как можно ближе к Азову.

— Вот как? — Лицо хозяина фелюги помрачнело. — Я мало взял с тебя. Добавь еще три монеты. За риск.

Решив не спорить с вымогателем, гонец отдал еще три золотых. Умар сразу повеселел и приказал поднять парус. Казалось, золото вливало в него новые жизненные силы, придавало бодрости. Он даже начал мурлыкать какую-то песенку.

Постепенно берег превратился в узкую туманную полоску, едва видневшуюся по левому борту. В открытом море парус громко хлопал, горбом вздуваясь при каждом порыве свежего ветра. Как ни странно, старая фелюга имела довольно приличный ход и легко скользила по волнам. Матросы бросили весла и сгрудились на корме, что-то обсуждая со своим капитаном. Убаюканный мерным покачиванием суденышка, уставший после бессонной ночи, Макар незаметно задремал.

Когда он открыл глаза, солнце уже садилось, прощально вызолотив высокие перистые облака на небе. Ветер изменил направление, и фелюга шла галсами, с шипением разрезая воду острым носом. Полоска далекого берега казалась совсем черной, с редкими точками мерцавших, как искры, огоньков. Яровитов сел и энергично растер ладонями лицо, чтобы прогнать остатки сна. Интересно, прошли уже пролив?

Умар стоял у руля, а матросы управляли парусом, стараясь не дать ускользнуть переменчивому ветру. На краю моря ярко алела полоска зари, а на темном куполе небес зажигались звезды. Скоро стало совсем темно. Хозяин фелюги передал руль матросу, пробрался на нос и сел рядом с гонцом.

— Зачем тебе в Азов?

— Дела, — пожал плечами Макар, не желая вдаваться в подробности. Но в душе уже шевельнулся и настороженно поднял голову червь сомнения, отчего это вдруг Умара интересует, зачем ему надо в Азов?

— Мы можем не вернуться оттуда. Дай нам еще десять монет, — неожиданно потребовал Умар. — Или у тебя больше нет золота?

Яровитов понял, что совершил непростительную ошибку, согласившись расплатиться сразу: теперь этот вымогатель будет требовать все новых и новых подачек.

— Хорошо, вы получите еще пять монет, когда придем на место, — нехотя согласился он.

— Нет, десять! — продолжал настаивать капитан фелюги.

— Ладно, но я расплачусь только в устье Дона.

Из-под паруса вынырнули два матроса и стали прислушиваться к спору. Яровитов почувствовал себя неуютно, а Умар, ощутив молчаливую поддержку приятелей, вновь перешел в атаку:

— А если ты нас обманешь? Покажи золото!

Матросы придвинулись ближе. Дело приобретало дурной оборот.

— У тебя есть, чем заплатить, или нет? — Умар уже вопил, все больше распаляясь от собственного крика. — Давай деньги, не то мы спустим парус и выкинем тебя на берег. Добирайся, как знаешь!

В руках одного из матросов появился обломок весла, а другой вытащил тускло блеснувший нож. Плавание могло закончиться значительно раньше, чем предполагал гонец. Морские бродяги обезумели от жадности, и отдать им оставшиеся монеты равносильно самоубийству. Но и не отдать — то же самое.

Внезапно Умар прыгнул на Яровитова, схватил за горло и повалил — цепкие пальцы сжали шею Макара, перекрывая дыхание. В ноздри ударил запах давно немытого тела и перегара.

«Да он пьян», — отстранение подумал гонец, пытаясь сбросить с себя разъяренного Умара, но тот вцепился как клещ. Макар резко двинул его коленом в промежность, оторвал от горла жадно сомкнувшиеся руки и отпихнул его. Тут в свалку ринулись матросы. Гонец еле увернулся от размашистого, нацеленного в голову удара обломком весла и вскочил на ноги. Ухо обожгло ударом вскользь проехавшегося по лицу кулака, а сбоку наскакивал матрос с ножом, грозя выпустить кишки. Бродяги явно решили угробить пассажира, чтобы завладеть его золотом: зачем долго болтаться в море, если можно получить все сразу?

Макар быстро присел и кинулся в ноги матросу с ножом. Тот перелетел через спину гонца и крепко приложился головой о фальшборт. Но Умар уже успел немного отдышаться и вновь решительно полез в драку. Не отставал от него и второй матрос, сжимавший в мускулистых руках обломок весла. Яровитов сделал обманное движение, и его кулак впечатался в нос матроса. Тот рухнул на дно фелюги и притих. Капитан шустро юркнул под парус и завопил, призывая на помощь стоявшего у руля приятеля.

Медлить было нельзя: за спиной тяжело ворочался первый матрос, нашаривая выпавший из руки нож. Впереди готовились к нападению еще два противника. И Макар, торопливо перекрестившись, прыгнул за борт…

Глава 10

На закате следующего дня беглецы увидели с вершины горы родной городок Богумира. Открывшаяся их взору картина завораживала своей красотой. Протекавшая в долине река, изящно извиваясь, с трех сторон опоясывала утопавшие в зелени холмы, а высокие крутые скалы превращали городок в естественную неприступную крепость. Сверху были хорошо видны красные черепичные крыши домов, прилепившихся друг к другу или один над другим, свесившихся над обрывами, вползавших по крутым склонам скалистых холмов или спустившихся совсем близко к зеркальной поверхности реки. Дома образовывали лабиринты улочек, которые переплетались, плутали или совершенно неожиданно заканчивались тупиками. Заходящее солнце бросало красноватый отблеск на купол спрятавшейся между домами приземистой церквушки. Казалось, перед усталыми, голодными путниками приоткрылись врата рая, за которыми их ждал долгожданный приют, полный тишины и покоя.

— Вон мой дом! — радостно воскликнул болгарин.

— Где? На вершине холма? — уточнил обстоятельный Кондас.

— Да нет же, нет. Вон там, на окраине, у реки, — показал Богумир.

— Какая маленькая часовня, — удивленно протянул Жозеф.

— Это не часовня, а храм, — немного обиженно поправил болгарин. — А маленьким он кажется только издали.

— Но он не выше окружающих домов, — возразил француз.

— Турки запрещают строить высокие церкви, — объяснил ему Тимофей. — Янычар встает ногами на седло и вытягивает вверх руку с саблей. Такова должна быть высота храма.

— Зато их минареты упираются в облака, — зло сплюнул Сарват.

Стон Яцека вернул их к действительности. У раненого опять поднялся жар, он метался в бреду, шепча сухими потрескавшимися губами непонятные слова. На щеках поляка горел лихорадочный румянец. Арнаут взял больного на руки и первым начал спускаться в долину. За ним последовали остальные.

— Слушай, а турки там есть? — Кондас задал мучивший всех допрос.

За время отсутствия Богумира селение значительно выросло, и в нем мог появиться турецкий гарнизон. Тем более что оно представляло собой маленькую, построенную самой природой крепость.

— Раньше не было, — ответил болгарин.

— Хорошо, что дом на окраине, — заметил Жозеф. — Нас никто не увидит.

— Скоро совсем стемнеет, — успокоил товарищей Богумир. — Лишь бы мои родные были живы и здоровы.

Солнце скрылось за горами. Быстро начали сгущаться сумерки, повеяло ночной прохладой. В окнах домиков зажглись тусклые огни, казавшиеся беглецам путеводными маяками. Вскоре они вышли к реке. Широкая и полноводная, она быстро бежала в каменистых берегах, сердито наскакивая на гигантские валуны, выставившие на стремнине свои мокрые покатые спины. И нигде не видно моста.

— Здесь был брод, — Богумир побежал вдоль кромки воды и через несколько минут радостно закричал: — Нашел! Давайте сюда!

На счастье, брод оказался мелководным, но и там вода доходила почти до колен, а сильное течение затрудняло переправу. Жозеф оступился и упал. Тимофей успел подхватить его и помог выбраться на берег. Растянувшись цепочкой, в середине которой шел Сарват, держа раненого Яцека на руках, начали подниматься к домикам. Шагавший впереди Богумир отыскал тропку, ведущую к родному очагу, и заторопился, не в силах сдержать волнение. Увидев свет в окнах своего дома, он сдавленно вскрикнул, одним махом перескочил через низкую изгородь, взбежал на крыльцо и постучал. В окне мелькнула чья-то тень, потом за дверью послышался старческий кашель.

— Кого послал Господь?

— Это я… Отвори, отец! — прерывающимся голосом откликнулся Богумир.

— Какой я тебе отец, — сердито проворчали за дверью. — Чего нужно?

— Отец! — Болгарин забарабанил по доскам кулаками, — Я вернулся! Где Злата? Отец!

Дверь распахнулась, и на пороге появился сгорбленный старик с вислыми седыми усами. Одной рукой он держался за косяк, а другую прижал к сердцу.

— Богумир? — неуверенно произнес он. Протянул дрожащую руку и провел ею по лицу сына. — Богумир! Боже!

Богумир стиснул отца в объятиях, прижал к груди. Но тот слабеющими глазами успел заметить во дворе неясные тени и резко отстранил сына:

— Кто это?

— Мы вместе бежали от турок, — успокоил его Богумир. — Пошли в дом. А Злата?

— Она здесь, здесь, — вытирая ладонью слезы, ответил старик. — Да пошли в дом. Скорее, пока никто не увидел.

Но тут на крыльцо выскочила девушка и бросилась на шею Богумиру. Плача и смеясь, она гладила его длинные спутанные волосы, говорила какие-то непонятные ласковые слова и часто, почти как ее полуслепой отец, ощупывала его плечи, словно хотела убедиться, что перед ней живой человек, а не призрак канувшего без вести брата.

Наконец все вошли в дом, состоявший из двух смежных комнат. Первая служила кухней и столовой. В ней был большой, сложенный из дикого камня очаг. Раненого Яцека уложили на лавку, и Злата вздула огонь. При свете каганца Тимофей увидел, как красива сестра Богумира: чистая белая кожа, заплетенные в косы темные волосы, большие карие глаза, тонкий нос и пухлые алые губы. Девушка заметила устремленные на нее восхищенные взгляды незнакомых мужчин, немного смутилась, но тут же принялась хлопотать вокруг раненого.

— Надо кусок чистого полотна, и хорошо бы дать ему выпить чего-нибудь теплого, — попросил Тимофей.

— Сейчас, сейчас все будет, — подбрасывая в разгоравшийся очаг тонкие поленья, заверил старик. — Меня зовут Славчо, или, как принято у нас, бай Славчо. А кто вы?

Богумир представил товарищей и коротко рассказал, как разбился на скалах галиот.

— А мы давно считали тебя погибшим и оплакивали, — помогая снять с Яцека пропитавшиеся потом и кровью лохмотья, призналась Злата.

— Говорят, тот, кого заживо отпели, проживет сто лет, — пошутил Головин и, склонившись над Яцеком, понюхал рану. Место разреза вспухло и покраснело, но, к счастью, гнилостного запаха не ощущалось. Это давало надежду, что все может обойтись благополучно.

Сарват скромно опустился на корточки в углу, стараясь никому не мешать. Жозеф пристроился поближе к огню, чтобы просушить одежду. Кондас, Тимофей и Злата занимались раненым. Богумир помогал отцу. Они повесили над огнем котел с водой, а потом бай Славчо принес остатки похлебки, овощи, немного хлеба и сыра. Сбегал в погреб за кувшином вина.

— Наверное, будет дождь, — вернувшись, сообщил он. — Все небо заволокло тучами.

Рану Яцека промыли виноградной водкой и смазали топленым маслом. Наложили повязку из чистого полотна. Бережно поддерживая голову поляку, Злата напоила его теплой похлебкой.

— Где же его так? — участливо спросила она.

— На дороге, у перевала, — ответил Богумир. — Кстати, турки здесь есть?

— А где этих собак нет? — зло сплюнул Славчо. — Но вы не бойтесь, они далеко, там. — Он махнул рукой в сторону гор.

Однако осторожный Кондас не успокоился, пока точно не выяснил, что в городке нет турецкого гарнизона, и что турок здесь последний раз видели больше недели назад, когда они приезжали собирать харадж — налог, который ввели для иноверцев в покоренных странах.

Бай Славчо развел водой немного вина и дал выпить очнувшемуся Яцеку. Поляк поблагодарил слабой улыбкой и провалился в сон.

— Пусть спит. — Старик укрыл его старой шерстяной накидкой. — Сон даст ему силы. А вы садитесь к столу.

Изголодавшиеся беглецы жадно набросились на скудное угощение. Жозеф похвалил вино и сыр, Сарват молча ворочал челюстями. Кондас, утолив первый голод, расспрашивал Славчо о житье-бытье. Слушая их, Тимофей разглядывал жилище отца Богумира и думал, что вряд ли здесь удастся получить одежду и оружие, — все вокруг свидетельствовало о бедности хозяев, едва сводивших концы с концами. Конечно, беглецов здесь укроют и обогреют, поделятся с ними последним куском хлеба, но… Стоит ли обременять добрых людей и подвергать их опасности? Не лучше ли потихоньку разойтись каждому в свою сторону, сохранив в душе искреннюю благодарность баю Славчо и его дочери? Им и так придется оставить у себя поляка до тех пор, пока он не поднимется на ноги.

Далеко над перевалом прокатился первый раскат грома, в темном небе блеснула молния. Все подняли головы и подумали, как хорошо, что в эту ненастную ночь они под крышей гостеприимного дома, где жарко пылает очаг, а на столе стоит глиняный кувшин с вином.

— Пора спать, — ни к кому не обращаясь, сказал Жозеф.

— Я постелю. — Злата поднялась и ушла в смежную комнату.

По крыше застучали первые капли дождя. Сначала робко, а потом все сильней и сильней, пока их стук не превратился в барабанную дробь ливня. Пожелав хозяевам доброй ночи, беглецы улеглись на полу, оставив Богумира с отцом и сестрой.

Усталость быстро взяла свое: Тимофей задремал, убаюканный мерным шорохом дождя, — гроза проходила стороной, ливень постепенно превратился в мелкий моросящий дождичек, но за окном все еще сверкали сполохи молний. Рядом посапывал грек, с другой стороны лежал Сарват, а у порога устроился неунывающий Жозеф — он уже успел выпросить у Златы шнурок и стянул им на затылке свои длинные, давно не знавшие ножниц волосы. Сквозь сон Головин слышал глухой голос Богумира, рассказывавшего о своих скитаниях по свету, жалобные причитания его сестры и ругань бая Славчо, проклинавшего османов. Возбужденный нежданной встречей с сыном и выпитым вином, старик говорил излишне громко. Злата одергивала его, чтобы не мешал усталым гостям отдыхать.

Но Славчо никак не мог успокоиться и вновь начинал рассказывать, как турки в прошлом году собирали налог крови — девширме, — от каждых сорока дворов по одному пятилетнему мальчику, чтобы увезти детей в Константинополь и воспитать из них кровожадных янычар. Сколько было пролито материнских слез, как сжимались кулаки отцов! Многие после этого ушли в горы и пополнили ряды юнацких дружин, постоянно тревоживших захватчиков. Конечно, юнаки молодцы, честь им и слава, но разве скинуть им без помощи русских ненавистное иго?

Внезапно в шум дождя за окнами и гул голосов в соседней комнате вплелся новый звук — где-то неподалеку заржал конь, затем послышались шлепки копыт по грязи. Похоже, к дому бая Славчо подъехал верховой. Тимофей сел и прислушался — уж не почудилось ли спросонок? Француз тоже заворочался и открыл глаза. Значит, и он услышал. Только увлеченные разговором хозяева продолжали мирно допивать вино. Ага, вот опять зачавкала грязь под копытами.

— Кто это? — шепотом спросил Жозеф.

Казак пожал плечами и нащупал лежавший рядом ятаган: у хозяина дома нет денег, чтобы купить лошадь, а для соседней время слишком позднее, да и погода неподходящая. Значит, у крыльца кто-то чужой!

Наконец и Богумир услыхал слабое позвякивание уздечки, чавканье грязи под копытами и храп скакуна. Он выскочил из-за стола и кинулся будить товарищей, но они уже были на ногах, а Сарват даже успел вооружиться топором. Бай Славчо подкрался к двери и прислушался.

— Кто тут? — срывающимся голосом спросил он. Никто не ответил, только вновь донеслось тихое ржанье.

— Может, чей-то конь приблудился? — шепотом предположила Злата.

— Надо открыть и посмотреть, — сказал Кондас.

— А если турки? — обернулся к нему старик.

— Тогда они все равно не уйдут. — Тимофей решительно отодвинул засов и приоткрыл дверь.

У крыльца, мотая головой, стоял конь темной масти. На небе сверкнула молния, и в ее неверном свете все увидели, что, вцепившись в мокрую гриву, на шее лошади почти лежит человек. Больше во дворе никого не было.

— Эй! — окликнул всадника бай Славчо, но тот не отозвался. Тогда старик потряс его за плечо. Неизвестный застонал и начал сползать с седла. Жозеф и Кондас подхватили его на руки и не дали упасть.

— Он ранен, — быстро определил француз.

— Несите в дом. — Славчо пошире распахнул дверь и покачал головой. — Ну и ночка сегодня!

— Надо спрятать коня, — решил Богумир. — Я отведу его в сарай.

Когда он вернулся, раненый лежал на полу около жарко пылавшего очага. Вокруг него молча стояли беглецы, бай Славчо и Злата. Даже проснувшийся Яцек привстал на лавке и не отрываясь смотрел на незнакомца.

Раздвинув собравшихся, Богумир увидел залитого кровью янычара в богатой одежде

* * *

— Исчадие ада! — прохрипел старик. — Это ламия [28], его надо убить, а труп бросить в реку. За ночь его размолотит о камки и унесет далеко отсюда.

— Он и так не жилец. — Кондас опустился на корточки возле янычара. — Весь левый бок разворочен пулей.

Грек отстегнул от пояса раненого саблю и вытащил из ножен клинок: он был зазубрен и покрыт свежими пятнами крови. Видно, недавно янычар с кем-то ожесточенно рубился.

— В седельных кобурах разряженные пистолеты, — тихо сообщил Богумир.

— Конь нам пригодится. — Сарват прищелкнул языком. — Скакун хорош, не меньше полусотни пиастров стоит.

— Я не позволю осквернить наш кров убийством, — неожиданно заявила Злата. — Если хотите, тащите его к реке и утопите. Но как после этого брать из нее воду?

Все понуро молчали, не зная, на что решиться: слишком ошеломляющим было появление среди ночи раненого янычара на коне. Откуда и куда он скакал, кто его ранил? И как узнать, не рыщут ли сейчас по округе другие янычары, разыскивая пропавшего?

— Не берите грех на душу, — вздохнула девушка. — Ведь он раньше был христианином.

— Среди янычар много турок, — возразил ей грек.

— Все равно, — не успокаивалась девушка. — Пусть он басурман, но мы-то православные!

— Не все, — усмехнулся Жозеф. — Я католик! Яцек наверняка тоже, а вот как Сарват — не знаю.

— Я православный. — Албанец перекрестился. — У нас те, кто покорился туркам и не хочет платить харадж, принимают ислам, а сохранившие веру отцов берут в руки оружие и уходят в горы.

— У нас то же самое, — опустил голову бай Славчо. — Ну, потащим к реке?

— Подожди, — остановил его француз. — Сначала снимем одежду.

— Куда торопитесь? — осадил их Тимофей. — Надо бы рас-

спросить его.

Он плеснул в кружку вина, опустился на колени и, поддерживая голову раненого, влил ему в рот несколько капель. Янычар слабо застонал и облизнул бледные губы. Веки его дрогнули, глаза открылись. Казак расстегнул рубаху у него на груди и положил ладонь на сердце. Внезапно его пальцы нащупали небольшой твердый предмет, спрятанный в пришитом к изнанке рубашки небольшом кармашке. Что это?

— А-а-м-м — Раненый застонал, пытаясь оттолкнуть руку Тимофея. В его тускнеющих глазах было столько боли и ненависти, что Головин невольно отшатнулся, но рука уже скользнула в кармашек и вытащила маленький, похожий на крестик, четырехлепестковый цветок с неровной жемчужинкой в середине. Боже правый! Знак тайного братства!

— Что там? — вытянул шею Кондас, однако казак быстро сжал находку в кулаке.

— Ничего! Помогите его перевязать.

— Ты сошел с ума! — Француз удивленно уставился на Тимофея. — Старик прав, эту падаль пора тянуть к реке.

— Делайте, что говорю, — сердито прикрикнул казак. Недоуменно переглянувшись, грек и албанец помогли Тимофею стянуть с янычара куртку и пропитавшуюся кровью рубаху. Открылась страшная рана на левом боку. Увидев ее, Злата охнула и закрыла лицо руками, но быстро совладала с собой, принесла теплой воды и кусок полотна. Янычар не сопротивлялся. Он только глухо стонал и скрипел зубами. Головин дал ему выпить немного вина, промыл рану и забинтовал полотном.

— Не жилец, — тихо заметил помогавший ему Кондас. — Пуля застряла в середине груди, и он потерял слишком много крови.

— Зачем ты с ним возишься? — не выдержал бай Славчо. — Все одно к утру одной собакой станет меньше.

Албанец расправил рубаху янычара и просунул в оставленное пулей отверстие свой толстый палец. Сокрушенно покачав головой, он пробормотал, что ружье было старое и пуля очень большая, а стреляли с близкого расстояния.

— Старик прав, — пробасил Сарват. — Он умрет до утра.

— Лучше его не трогать, — посоветовал грек. — А еще лучше — бросить в реку.

— Отойдите все, — попросил Тимофей. — Мне нужно поговорить с ним.

— У тебя завелись секреты с турками? — подозрительно прищурился Жозеф.

— Что ты хочешь узнать у него? — поддержал француза Богумир. — И почему я должен оставить тебя наедине с янычаром в собственном доме?

— Не орите, — слабым голосом попросил Яцек — Вы поднимете на ноги всю округу.

Сарват отбросил рубаху янычара и подошел ближе, заинтересованно прислушиваясь к спору. Грек скрестил руки на груди и прислонился к стене, молча наблюдая за происходящим.

— Скоро начнет светать. — Бай Славчо выглянул в окно. — А вы еще не решили, что делать. Беда, если соседи увидят, как мы выносим турка!

— Это не турок, — упрямо наклонил голову казак. — Я знаю этого человека и должен поговорить с ним.

— Ты знаешь его? — изумился Жозеф. — Откуда?

— Нельзя терять время. — Головин безошибочно уловил перемену в настроении товарищей и подтолкнул француза к смежной комнате. — Посидите там. Речь идет о победе креста над полумесяцем!

Кондас вышел первым, улегся на пол и закинул руки за голову. За ним нехотя последовали остальные. Тимофей с головой укрыл Яцека накидкой и склонился над раненым. Тот пришел в себя и смотрел на казака с холодным, равнодушным презрением. Головин разжал ладонь и поднес к его глазам знак тайного братства.

Собрав последние силы, янычар неожиданно вцепился в запястье казака, пытаясь отнять золотой цветок. Но Тимофей свободной рукой достал свой знак и положил его на ладонь рядом с первым. Хватка раненого ослабла.

— Кто ты? — едва слышно просипел он.

— Какому Богу ты молишься? — шепнул Головин.

— Истинному.

— От лжи до истины пять пальцев. — Казак приложил ладонь к своему виску.

— Из лжи родится все, даже правда, — прошелестел раненый. — Откуда ты и куда идешь?

— Бежал с турецких галер, — не вдаваясь в подробности, объяснил Тимофей. — Чем я могу помочь тебе?

— Нас никто не слышит? — Раненый хотел приподняться, но казак успокоил его:

— Не трать зря силы, мы одни.

— Возьми мой пояс и отправляйся в Горный монастырь. Потом тебе в Царьград. Мне уже не доехать.

— Ты встанешь!

— Нет. — На губах янычара появилась слабая улыбка, — Я уже почти мертв…

— Кто ранил тебя?

— Не знаю. У перевала ждала засада. Со мной было еще четверо, они погибли. Мне выстрелили в бок, и я только чудом сумел прорваться… В монастыре спроси отца Доната: он сгорбленный, с палкой, на груди большой медный крест, а на левой руке вросшее в палец кольцо.

Раненый дотронулся до безымянного пальца левой руки Тимофея и натужно закашлялся. На его губах появилась пузырящаяся розовая пена.

«Отходит», — понял казак, увидев тонкую струйку крови в углу рта умирающего.

— Покажешь знак… Ничего не скрывай… Бог послал тебя, и я ухожу спокойно. Торопись! — Раненый вцепился в Головина холодеющими пальцами и прохрипел: — Пояс!..

Лицо его стало страшно бледным, по телу пробежала судорога, темная струя крови хлынула изо рта на голую грудь, намочив белое полотно повязки. Все было кончено.

Тимофей закрыл ему глаза и спрятал знаки тайного братства — возвращение домой откладывалось! Теперь на нем лежала обязанность добраться до Царьграда. Но сначала в Горный монастырь, к отцу Донату.

Головин размотал пояс умершего и увидел под ним булатный клинок с рукоятью в виде хищной птицы. Осторожно расстегнув его, казак вытащил булат из-под тела и прочел вырезанную на клинке надпись: «Аз всякому воздам по делам его». Вновь согнув клинок, Тимофей надел его на себя и взял пояс. Из него выпал небольшой мешочек. В нем оказался жемчуг.

— Я скоро задохнусь. — Яцек сбросил накидку и шумно задышал. — Ты уже договорился со своим турком?

— Он умер, — глухо ответил Головин.

— Умер? — Поляк озадаченно крякнул. — М-да…

Услышав его голос, из смежной комнаты вышел бай Славчо. За ним появились Богумир, его сестра и Жозеф. Встав возле залитого кровью тела, старик перекрестился и начал шептать поминальную молитву. Злата подала брату кусок старого рядна, и он укрыл им покойного, потом обернулся к Тимофею:

— Что теперь? Уже светает.

— Ты знаешь, где Горный монастырь? — ответил вопросом Головин.

— Горный монастырь? — недоуменно переспросил болгарин. — Это недалеко. Дня два пути. А зачем тебе?

— Похороню его, — казак кивнул на тело, — и отправлюсь туда. Я должен сделать то, что не успел он.

— Месть? — заинтересовался француз

— Нет, — покачал головой Тимофей. — Святое дело борьбы с турецким игом.

— Значит, этот человек был юнаком? — удивился бай Славчо. — Тогда надо похоронить его на горе.

— Подожди, отец. — Богумир шагнул к Головину и положил ему руку на плечо. — Ты хочешь пойти в монастырь? И это по делу, которое касается борьбы с османами?

— Да.

— Тогда я иду с тобой! — решительно заявил Богумир.

— Пусть съедят меня галерные крысы! — засмеялся Жозеф, но тут же осекся, покосившись на прикрытое рядном тело умершего. — Пардон!.. Но, кажется, запахло дракой с турками? Или я не прав?

— Драки лучше избежать, — грустно улыбнулся казак.

— Все равно, дело, должно быть, опасное. — Француз округлил глаза. — Разве можно обойтись в таком случае без меня?

— Не спешите, — остановил их Тимофей. — Путь может оказаться значительно длиннее, аж до самого Царьграда.

— Всегда мечтал взглянуть на Константинополь, — немедленно откликнулся Жозеф. — Говорят, красивый город!

— Тебе не надоело рисковать головой? — изумился бай Славчо. И обернулся к сыну: — А ты куда собрался? Тоже в Царьград?

— Если надо, то и туда.

— Я пойду с ними, — неожиданно заявила Злата. Старик всплеснул руками и сел на лавку. По его морщинистым щекам скатились мутные слезинки.

— Ты-то куда? — застонал он, обхватив голову руками. — Боже, что за ночь сегодня?

— А чего мне сидеть дома? — подступила к нему девушка. — Того и гляди, турки заберут в какой-нибудь гарем. Лучше уйти с Богумиром, чем стать подстилкой турецкого паши.

Неслышно ступая, как огромная дикая кошка, из смежной комнаты вышел албанец. Из-за его плеча выглядывал мрачный Кондас. Отстранив Сарвата, он приподнял рядно, прикрывавшее умершего, посмотрел в его лицо и снова закрыл рядном. Потом перевел взгляд на Тимофея.

— Ты унаследовал заботы умершего и собираешься в гости к туркам? В таком случае нам по дороге. Здесь нельзя задерживаться — его могут искать. Если мертвым все равно, то живые должны позаботиться о себе. — Он перекрестился и вопросительно поглядел на албанца, как бы призывая и того высказать свое решение.

— Мне все равно, — заявил Сарват. — У меня нет ни родных, ни семьи. Мою родню всегда угнетали чужеземцы. Сначала римляне, потом Византия. За ними пришел царь болгар, его сменил король сербов, которого выгнал эмирский деспот. Дальше появился Анжуйский герцог, затем венецианцы, а их выбили турки. Чтобы им досадить, я готов на все.

— А я? — подал голос забытый всеми Яцек. — Панове! Что будет со мной, когда вы уйдете?

— Останешься с баем Славчо, — успокоил его Богумир.

Надо было решать, когда и где похоронить погибшего. Злата предложила дождаться вечера, но грек не согласился: он хотел немедленно отправиться в горы. В доме они как в мышеловке, а в горах меньше опасности быть застигнутым врасплох. Кто знает, не появятся ли турки у хижины бая Славчо? Тогда всем конец! Яцека решили спрятать. Когда беглецы скроются в горах, старик хозяин приберет во дворе, уничтожит все следы пребывания чужих людей. Тем временем они выроют могилу и похоронят погибшего — придется обойтись без священника, но Бог услышит их общую молитву и примет душу умершего с миром. Вечером они будут ждать в условном месте бая Славчо — он принесет немного еды на дорогу.

— Да, лучше уйти сейчас, — согласился Сарват. — Самый крепкий сон на рассвете, и мы успеем скрыться в горах, пока нас никто не заметил.

— Зачем я пошел с вами? — горестно вздохнул Яцек. — Как мне теперь добираться до дома? Скажите, панове? Получается, что всем вам нужно в одну сторону, а мне — совсем в другую.

— Я успею вернуться к тому времени, когда твоя рана заживет, — пообещал Богумир.

— Ну да! — хмыкнул поляк и обиженно отвернулся к стене.

Расстроенный старик начал собирать детей в дорогу. Злата помогала, пытаясь хоть как-то успокоить отца, вчера вечером вновь обретшего сына, а сегодня утром узнавшего, что он опять покидает его да еще уводит с собой сестру. Казалось, бай Славчо сразу постарел на добрый десяток лет.

Жозеф предложил девушке свою помощь, а Сарват перенес Яцека в смежную комнату. Тимофей и грек завернули тело погибшего в рядно и вынесли во двор. Богумир вывел из сарая коня, покойника привязали к седлу, и вскоре маленький отряд направился в горы.

— Опять шагаем голые и голодные, — держа коня под уздцы, усмехнулся Кондас.

— Зато нас снова шестеро, — откликнулся Жозеф, старавшийся держаться поближе к Злате.

— И у нас есть конь и пистолеты, — добавил Богумир.

— Многие албанцы перебрались сюда, в Болгарию. — Грек неожиданно резко изменил тему разговора. — Слушай, Сарват, ты не хочешь тоже обосноваться здесь?

Арнаут только улыбнулся в ответ и пожал широченными плечами: наверно, он так много говорил утром, что решил молчать до вечера.

Тимофей размышлял, правильно ли он поступил, когда приоткрыл часть тайны товарищам по несчастью. Стоило ли брать их с собой в нелегкий и опасный путь? Да еще с ними девушка! Конечно, вместе легче одолеть дорогу, но и врагам легче найти шесть человек, чем одного. Особенно, если среди них женщина. Неплохо что-нибудь такое придумать. Может, нарядить Злату мальчиком? Все равно придется покупать коней, одежду и оружие. Так не проще ли сразу приобрести для сестры Богумира мужской костюм? Пышная рубашка и расшитая безрукавка скроют девичью грудь, длинные волосы можно обрезать или убрать под шапку, а стройная фигурка и невысокий рост только помогут Злате изображать подростка. Так, а кем стать ему: купцом, чиновником или муллой?

Нет, не пойдет! Опытный глаз за версту определит в нем воина. Да и руки его не похожи на руки купца или муллы, особенно после галеры. И тут вспомнилось, как восхищался Куприян, увидев его в татарском костюме. Решено, надо стать янычаром! Но каким?

Корпус янычар подразделялся на три части, в каждой из которых было несколько рот — турки называли их белюками. Кроме христианских мальчиков, взятых в завоеванных странах по налогу крови и принявших ислам, в янычарском корпусе служили дети высокопоставленных турецких сановников и выходцы из знати. Естественно, они принадлежали к привилегированным белюкам и не подвергали свою жизнь опасностям в сражениях, как простые янычары — ударная сила армии султана. Неплохо бы раздобыть костюм янычарского белюк-баши из оджака [29] «ловчих» или «псарей», где служат достаточно богатые, но не слишком знатные турки. Отпрыски известных семей всегда на виду, и не ровен час, нарвешься на знакомых твоих мнимых родственников. Итак, Тимофей примет облик «ловчего», а приятелей нарядит простыми янычарами или слугами. Жемчуг погибшего гонца поможет добыть одежду, лошадей и вооружение. Он же превратится и в деньги, столь необходимые в дороге.

В Горный монастырь Головин решил пробраться один: подвергать опасности неизвестного отца Доната и своих спутников он не имел права. Так же, как и посвящать их в тайну державного дела охраны рубежей. Если нежданно свалившееся на Тимофея дело закончится в монастыре, он со спокойной душой вернется домой. А если нужно будет отправиться дальше?.. Тогда понадобится турецкая одежда и кони — не зря же умерший от ран гонец говорил о Царьграде.

— Дальше не пойдем. — Кондас остановился на краю небольшой полянки, со всех сторон окруженной лесом. Отсюда лежавший на холмах городок казался совсем маленьким, почти игрушечным. Но Богумир настоял, чтобы они добрались до обрыва, над которым нависал огромный камень, — именно туда должен был вечером прийти бай Славчо.

Сменяя друг друга, вырыли ятаганом и саблей глубокую яму и опустили в нее тело погибшего. Завалили землей, обложили холмик камнями и воткнули в него самодельный крест. Опустились на колени и прочли молитву. Дольше всех у безымянной могилки задержался Головин. Он молча постоял, слушая, как шумит ветер, как поскрипывают корявые стволы деревьев, намертво вцепившихся корнями-пальцами в расщелины камней. По голубому, казавшемуся бездонным небу легко плыли невесомые белые облака, и ничто не напоминало о прогремевшей ночью грозе.

Откуда ни возьмись, прилетела маленькая, похожая на воробушка птичка и села на крест. Тимофей замер, боясь спугнуть ее неосторожным движением. Птаха покосилась на человека черной бусиной глаза, пискнула и вспорхнула — будто отлетела душа страдальца, имени которого никто не знал…

* * *

Богумир вел к Горному монастырю самой короткой дорогой, но временами все равно приходилось идти в обход — там, где по узким тропам пробирались люди, не всегда мог пройти вороной конь, с которым Тимофей не пожелал расстаться. Впереди неутомимо шагал болгарин, держа в руках лук с наложенной на него стрелой. Чуть отставал от него невозмутимый грек, вооруженный ятаганом и пистолетом. Следом на вороном жеребце ехала Злата, а рядом со стременами, развлекая девушку рассказами о своих приключениях, шел неунывающий Жозеф. Замыкали маленький отряд Тимофей и молчаливый Сарват.

Прощание с баем Славчо было тяжелым. Старик плакал, обнимал детей, словно стремился закрыть собой сына и дочь от всех несчастий, грозивших им в огромном и жестоком мире, не знающем жалости и сострадания. И еще долго уходившие в горы путники видели взобравшегося на камень Славчо — до тех пор, пока его маленькую фигурку не закрыли пышные кроны деревьев…

Ночевали в лесу, у костра. Богумиру удалось настрелять птиц, и их приготовили уже испытанным способом. Теперь у скитальцев были соль, немного хлеба и вина, а свежий воздух невероятно возбуждал аппетит.

Утром скудно позавтракали остатками вчерашнего ужина, привычно выстроились и вновь начали карабкаться по кручам и опускаться в долины, — Богумир старательно избегал проезжих дорог и торных троп. Однако проведенные вдали от родных мест годы сделали свое дело, и он частенько прислушивался к советам сестры, указывавшей наиболее безопасный и удобный путь. Наконец утром следующего дня болгарин показал на склон противоположной горы:

— Горный монастырь!

Тимофей увидел узкую дорогу, серпантином поднимавшуюся к вырубленной в толще горы площадке, на которой были разбросаны обнесенные стеной постройки монастыря. В середине стоял почти квадратный приземистый храм с голубым куполом. Перед ним — вымощенная каменными плитами площадь, а вокруг — сложенные из диких глыб домики братии. Отвесная стена за ними чернела множеством отверстий, к которым вели лестницы, — кельи послушников, понял казак.

— Как гнезда береговых ласточек, — заметил Кондас. — Наверно, монастырю много лет?

— Никто не помнит, когда там начали жить монахи, — пожал плечами Богумир. — Ну, спускаемся в долину?

— А потом наверх по дороге? — прищурился Жозеф. — Мы будем на ней как мухи на чистом листе бумаги.

— Боишься? — усмехнулся албанец.

— Проявляю осторожность, — лукаво прищурился француз. — С нами дама!

— Ты прав, — поддержал его Тимофей. — Всем рисковать нет смысла. Я пойду один, а вы ждите меня здесь. К вечеру вернусь.

— К вечеру завтрашнего дня, — уточнил Богумир. — Монастырь не так близко, как кажется: горы скрадывают расстояние.

— Хочешь, я пойду с тобой? — предложил Сарват.

— Не нужно, — отказался казак, помахал на прощание рукой и быстро начал спускаться в долину.

Вскоре Тимофей убедился: болгарин не зря предупредил об обманчивости расстояний на горных тропах. Спуститься оказалось не так просто, и достичь долины удалось только после полудня. К счастью, она была узкой, и меньше чем через час Головин уже шагал по дороге к монастырю, обливаясь потом под лучами знойного солнца. Тонкая сухая пыль забивала ноздри, оседала на одежде, прилипала к мокрому лицу, похрустывала на зубах. Но он упрямо шагал, одолевая один виток дороги за другим, пока не добрался до широко распахнутых ворот. Обернувшись, казак с удивлением обнаружил, что солнце уже клонилось к закату. Выходит, он потратил на путь к Горному монастырю почти весь день?

Протяжно и гулко ударил колокол. Тимофей перекрестился и вошел в ворота. Со всех сторон ручейками стекались к храму монахи: выходили из домиков, спускались по лестницам из келий в скале, торопились от хозяйственных построек. Перебирая четки и опустив глаза, чернецы проходили мимо, даже не удостоив пришельца взглядом.

— Отче! — Тимофей решился окликнуть низкорослого монашка с длинными седыми волосами. — Подожди!

— Что тебе, сыне? — Монах поднял голову и с любопытством поглядел на незнакомца: не решаясь говорить здесь на турецком, казак окликнул его по-русски.

— Я ищу отца Доната.

— Отца Доната? Зачем он тебе? Сейчас начнется служба в храме.

— У меня к нему важное дело.

— Ты руснак? — полуутвердительно спросил монашек.

— Да, — не стал скрывать Тимофей.

— Жди. — Чернец показал на лежавший у ворот камень и продолжил путь к храму.

Казак послушно сел на камень, нагретый за долгий день щедрым южным солнцем. Не зря говорят: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Раз велено ждать, придется ждать. Хорошо бы и самому пойти в храм — он уже давно не бывал в церкви, обходясь в беспокойной, полной неожиданных приключений жизни только короткими молитвами к Всевышнему и Богородице. Но стоит ли показываться всей братии? Издали монастырь казался маленьким, а здесь он зримо оценил его величину и мысленно склонил голову перед терпеливым подвигом строителей, воздвигнувших циклопические постройки среди гор. Наверняка в обители живет не одна сотня чернецов, а среди них люди разные — пусть не по злому умыслу, а просто по природной болтливости начнет кто-то молоть языком, что-де был тут недавно русский, и это дойдет до турок. Нет, уж лучше сидеть на камне, ожидая отца Доната.

Вечерню монахи служили не торопясь, по чину. Наконец, опять ударил колокол, возвещая об окончании молений. Из дверей храма вновь потекли черные ручейки к домикам и лестницам в кельи, а через площадь к воротам направился согнутый годами монах, тяжело опиравшийся на длинный посох с рогулькой на конце. На груди у него болтался большой медный крест. Он остановился в трех шагах от сидевшего на камне казака и глухо спросил:

— Ты ждешь отца Доната?

— Да, отче — Тимофей встал и поклонился старику.

— Руснак? — Из-под нависших седых бровей на Головина уставились холодные черные глаза.

— Да. Ты отец Донат?

— Я. Что у тебя за дело?

— Какому Богу ты молишься, отче?

— Истинному. — Обернувшись к храму, монах осенил себя крестным знамением. — Ты пришел спросить меня об этом?

— От лжи до истины пять пальцев. — Тимофей приложил ладонь к виску, как велел игумен Зосима.

— Апостолы учат, что из лжи родится все, даже правда. — Донат испытующе поглядел на нежданного гостя. — Иди за мной! — Он сделал призывный жест левой рукой, и казак увидел на его безымянном пальце вросшее кольцо. — Ты неосторожен, — шаркая через двор, проворчал старик. — Хорошо, что спросил обо мне у Симеона, но надо было не распускать язык, а дожидаться, пока сам пройду.

— Прости, отче, — начал оправдываться Головин. — Я не знал об этом.

— Ладно, молчи! — Донат обошел храм, свернул к одному из домиков, поднялся по высоким каменным ступеням, открыл тяжелую дверь и пропустил вперед гостя.

Келья отца Доната оказалась просторной и прохладной. В правом углу перед большим киотом горела лампада. Вдоль стен стояли темные сундуки и лавки, на широком столе лежала раскрытая книга в кожаном, с медными застежками переплете. Каменные плиты пола были покрыты домоткаными половиками.

— Ноги стынут, — пожаловался старик и указал гостю, где сесть. Говорил он на болгарском, и Тимофей вполне сносно понимал его.

— Что тебя привело ко мне? — устроившись за столом, спросил монах.

— Вот. — Казак показал два знака тайного братства.

Ни один мускул не дрогнул на лице старика. Медленно подтянув к себе книгу, он запустил пальцы в корешок ее переплета и вытащил свой знак: в середине золотого цветка было целых три жемчужины, и Головин понял, что перед ним один из особо доверенных старших братьев.

— Говори! — приказал Донат. — Здесь нас никто не подслушает.

Стараясь быть кратким, Тимофей объяснил, как он оказался в Болгарии, и описал события памятной ночи, когда конь принес к дому бая Славчо попавшего в засаду гонца. Закончив, казак снял с себя пояс, положил на стол клинок и мешочек с жемчугом. Потом отдал знак тайного братства, принадлежавший погибшему.

— Где сейчас люди, которые вместе с тобой ушли с берега моря? — помолчав, спросил монах.

— Ждут на горе, что за долиной.

— Известно ли им, к кому ты отправился?

— Нет, отче. Они знают только, что я пошел в монастырь.

— Ты доверяешь им?

— Мы сидели на одной скамье гребцов. Турецкие галеры не рай, отче!

— Я тебя спрашиваю не о том, — нахмурился Донат. — Доверяешь ли им? Отвечай!

— Я не открыл им полностью ни своего сердца, ни души, ни мыслей. Доверяю в малом, но таюсь в большом.

— Хорошо, — смягчился старец.

Он зажег свечи в шандале и взял в руки клинок. Повертел, разглядывая его со всех сторон, колупнул твердым ногтем накладку рукояти и снова нахмурился:

— Это не мне. Гонец ехал в Царьград.

— Он сказал мне об этом перед смертью, — подтвердил казак.

— Кто-нибудь слышал его слова? — быстро спросил монах.

— Нет!

— Ладно. — Старик отложил клинок и высыпал на ладонь жемчужины из мешочка. Поворошил их скрюченным пальцем и снова ссыпал в мешочек. — Мне, кроме тебя, некем заменить погибшего. Ты знаешь турецкий?

— Да, отче. Могу говорить, писать и читать на турецком, арабском и татарском.

— Похвально. — Донат пожевал бледными губами, о чем-то раздумывая. И, приняв решение, приказал: — Завтра отправишься. У погибшего была охрана, а тебе придется добираться одному. Нет у меня сейчас людей, но ждать их будет преступлением. Время уходит!

— Охрана ждет меня на горе за долиной.

— Вот как? — Старец снова задумался, глядя на пламя свечей. — А что ты им скажешь?

— Скажу, что в монастыре нет того, кому нужно передать последние слова умершего, поэтому придется ехать дальше.

— В рубище нищих? — усмехнулся старик.

— Я уже думал об этом, — признался Тимофей. — На жемчуг можно купить коней, одежду и оружие. Одна жемчужина потянет на три или даже четыре сотни пиастров, а хороший конь стоит не больше шестидесяти. Одежда и того дешевле.

— У меня нет здесь ни конюшен, ни оружейных лавок, ни ростовщиков, готовых обменять жемчуг на пиастры, — отрезал монах, словно окатил гостя ушатом ледяной воды. Он встал и подошел к окну. Закат уже догорел, на темном небе зажглись первые звезды, загадочно мерцавшие в разрывах между облаками.

Головин напряженно уставился в его согнутую спину, обтянутую порыжелой рясой: не пристало спорить со старшим в тайном братстве, но как понимать его слова, коли он сам велел отправляться завтра в Царьград? Как ехать в столицу султана, не имея ни денег, ни одежды и даже не зная, к кому и куда там обратиться? Хорошо, пусть старший брат скажет, кому отдать клинок, остальное младший сделает сам.

— Долго живу, — тихо проговорил Донат. — И не перестаю удивляться, отчего люди так злобятся? Отчего не хотят видеть красоту мира, сотворенного Господом? Луч солнца, игра воды в ручье, лунный свет, звезды на небе… Это же волшебство! И сила сотворенной Богом красоты выше подвигов и славы царей! Они уходят, а волшебство мира остается. Как ты думаешь? — Он обернулся и пытливо глянул в глаза казака, будто стараясь проникнуть в его самые сокровенные мысли.

— Божий мир прекрасен, — согласился Тимофей. — В детстве я попал в полон к татарам, был продан туркам и чудом вновь обрел свободу. Потом опять испытал ужас плена и позор невольничьего рынка. Могу ли я, молодой и здоровый, способный воевать, сидеть сложа руки и смотреть на волшебную красоту, когда поганые терзают мой народ, а славяне стонут под игом? Божий мир станет еще прекраснее, когда не будет невольничьих рынков! Дай мне клинок и скажи, кому его передать в Царьграде. Остальное я сумею выполнить сам.

— Гордый. — Старец осуждающе покачал седой головой.

— Ты же говорил: время уходит! — напомнил казак. — На Востоке любят повторять старую мудрость: если твое дело, твоя власть в пасти льва, разорви ему пасть, и ты получишь почести в жизни или достойную мужчины смерть! Утром я буду на дороге к столице султанов.

— И торопливый, — отметил старец. — Ты забыл основные заповеди братства: осторожность, терпение и подчинение всех чувств великой цели! — Он отошел от окна и снова устроился за столом, подперев щеку ладонью. — Уйми гордыню и перестань держать на меня зло на сердце. Страдания зажгли огонь в твоей душе, и это хорошо! Но разум должен оставаться холодным. У меня есть все, что нужно: кони, оружие, одежда, деньги.

— Так почему же?.. — Молодой человек вскинул голову, но старик остановил его, подняв сухую ладонь:

— Опять взыграла гордыня? Опять торопишься?

Под взглядом монаха казак понуро опустил голову, выражая готовность смиренно выслушать его.

— Предположим, я дам тебе все необходимое. Тогда еще пятеро будут знать, что в Горном монастыре есть человек, готовый помочь делу освобождения славян. А путь до Царьграда не близкий, многое может случиться в дороге и в самой столице султана. Разве каждый из твоих товарищей дал обет молчания и скрепил свою клятву кровью? Подумай, сколько времени уйдет, чтобы воссоздать все вновь, если турки разгромят нашу обитель?

Тимофей еще ниже опустил голову, не смея поднять глаза на старца. Он чувствовал, как краска стыда румянцем заливает ему щеки: Донат мудр, а он повел себя, как мальчишка, забыв все наставления отца Зосимы и других своих учителей.

— Я могу вымыть тебя в бане, побрить и переодеть, — продолжал Донат. — Но ведь ты хотел сказать ожидающим тебя, что нет здесь того, кому погибший гонец просил передать его последние слова. Или не так? Кто поверит тебе, слыша явную ложь? И не только меня и себя подставишь под турецкую саблю, а все братство и дело, которому оно служит!

— Прости, отче! — Головин бухнулся на колени. — Ради общего дела взыграла моя гордыня, ради дела торопился я в дорогу!

Донат вышел из-за стола, ласково взял казака за плечи, поднял его.

— Встань, сыне! Пусть наш разговор послужит тебе уроком и наукой впредь думать не только о цели, но и о том, как ее достигнуть, сохранив свою и чужие головы.

— Я понял, отче, — заверил Тимофей, положив руку на сердце.

— Понял? — Донат недоверчиво усмехнулся. — Тогда скажи, что думаешь делать дальше?

Головин немного помолчал, собираясь с мыслями: он получил предметный урок, и вновь ударить лицом в грязь перед старшим братом равносильно полной потере его доверия.

— Коней, оружие и одежду лучше взять в заранее условленном месте, — взвешивая каждое слово, медленно начал казак. — Такое возможно?

Донат одобрительно кивнул и ободряюще улыбнулся.

— У тебя, отче, я оставлю жемчуг, но возьму взамен немного денег, — продолжил Тимофей. — В каком-нибудь городке зайду в разные дома, чтобы скрыть, кто оказал мне помощь. И только потом приведу своих спутников туда, где будет приготовлено все необходимое. До Царьграда буду в одежде янычара, а перед тем, как въехать туда, сменю обличье и переодену товарищей. Но как я найду того, кому нужно отдать клинок?

— Теперь ты действительно понял. — Старец подошел к сундуку, стоявшему у стены, и откинул его крышку. — Возьми!

Он вынул из сундука и подал казаку небольшую серебряную монету старой чеканки с изображением давно умерших властителей много лет назад исчезнувшего царства.

— Местечко, где начнешь запутывать следы, я тебе подскажу. Когда и где будут ждать лошади, договоришься с Симеоном. Ты с ним встретился у ворот обители, помнишь?.. Он же даст тебе другой пояс, а то ты странно выглядишь в лохмотьях, подпоясанных дорогой шалью. Приятелям объясни, что сменил шаль на хлеб у паломников. Я предупрежу Симеона, чтобы дал тебе ковригу. Кроме денег, возьми еще несколько жемчужин — пригодятся в дороге.

— А монета? — напомнил Тимофей, разглядывая неровный кружочек серебра.

— В Царьграде отправишься на базар. Там есть старый кривой меняла в зеленой чалме. Отдай ему монету. В обмен он даст тебе пять медных. Третью из них, запомни, именно третью, подай нищему, который сидит на старом лошадином черепе в конце ряда медников. Потом жди. Когда нищий закончит собирать милостыню, пойдешь за ним. Он положит твое подаяние на крыльцо одного из домов. Туда ты должен войти.

— Благодарю, отче! — Головин встал и поклонился. — Могу я попросить тебя еще об одном?

— Чего ты хочешь?

— Ты посеял в моей душе семена недоверия и справедливо призвал к осторожности. Я хотел бы знать, не пойдет ли кто по моим следам?

— Разумно, — согласился монах. — Симеон укажет, каким путем добираться до Царьграда. Тот, кто принесет вести от нас, покажет тебе такую же монету, как я дал для менялы… С Богом!

Донат благословил казака и подал ему клинок. Тимофей согнул его и застегнул на талии.

— Иди, сыне, — напутствовал его старец. — Симеон выведет тебя за ворота обители. И помни наши заповеди!..

На горе, где его ждали товарищи, казак появился во второй половине дня. Жара немного спала, подул резкий северный ветер. Прохлада помогла Тимофею проделать обратный путь значительно быстрее. Первым, кого он увидел, был Сарват. Албанец неслышно появился из кустов и радостно улыбнулся. По своей обычной привычке, он ни о чем не спрашивал и даже не поздоровался, а хлопнул Головина по спине тяжеленной, широкой, как лопата, ладонью.

За кустами, на прогретой солнцем полянке, расположились остальные. В стороне пасся стреноженный вороной. Горел большой костер. Около него устроилась Злата — помешивала ложкой варево в котелке. Рядом вертелся Жозеф. По другую сторону костра Богумир и Кондас потрошили добытых охоте зайцев.

— Ну, что? — обернулся к Тимофею нетерпеливый француз. — Нашел нужного тебе монаха? Нам помогут?

— Почему ты решил, что я искал какого-то монаха? — вопросом ответил казак.

— Кто же еще может быть в монастыре? — удивленно поднял брови Жозеф. — Только попы и монахи!

— Нет, я никого не нашел, — скорбно поджал губы Головин. — Наверное, умирающий помутился рассудком от боли или что-то перепутал. Вот, возьмите хлеб.

Он отдал Злате ковригу и устало присел рядом с девушкой. Но Жозеф не успокоился:

— Где ты взял хлеб? И куда подевался твой пояс?

— Я его выменял на хлеб у паломников.

— Они мало дали тебе за такую хорошую шаль, — вздохнул француз. — Надо было поторговаться.

— Куда теперь пойдем? — Кондас вытер руки пучком травы. — Умирающий сказал тебе еще что-нибудь?

— Да. Он упоминал Горный монастырь и Делчев.

— Я знаю этот городок, — откликнулся Богумир. — Отправимся туда?

Тимофей чувствовал себя неловко: он был вынужден лгать, но что еще оставалось? Тайна, которую ему доверили, принадлежала не только казаку — он сам был ее невольником и верным слугой, готовым расстаться с жизнью ради ее сохранения.

— Я иду в Делчев, — твердо ответил Головин. — Кто со мной?

— Зачем ты спрашиваешь? — улыбнулась Злата.

— Не говори за всех, девушка, — нахмурился грек. — Пусть каждый скажет сам за себя. Вдруг после Делчева нам придется отправиться еще куда-нибудь?

— Например, в Константинополь, — ввернул Жозеф. — Неужели ты не хочешь взглянуть на Топкапы? А вот мне крайне любопытно увидеть, где живет султан.

— Перестань, — поморщился Кондас. — Речь ведь о серьезных вещах.

— Давайте сначала доберемся до Делчева, — примирительно предложил Богумир.

Грек пожал плечами и вновь занялся зайцем. Болгарин подбросил хвороста в огонь, Сарват тяжело вздохнул и, не сказав ни слова, отправился на свой пост в кустах — охранять маленький лагерь. А француз пробормотал:

— Все это очень странно. Или пусть съедят меня галерные крысы!

— Что ты считаешь странным? — резко обернулся к нему Тимофей.

— Так, мысли вслух… О, кажется, готова похлебка! — Жозеф снял котелок с огня.

Головин понял, что он не хочет продолжать разговор, и тоже замолчал. В конце концов, уговаривать приятелей или объяснять им что-либо он просто не имел права. Каждый из них успел многое повидать в жизни, хлебнул лиха по самые ноздри и, азартно играя с судьбой, не раз ставил на кон собственную шкуру. Разве мало злоключений выпало на долю того же Жозефа? Или меньше зла видел грек? А Богумир или Сарват, разбойничавший на суше и на море? Пусть каждый решает сам за себя: остается — хорошо, а уходит — будем прощаться и, как при расставании на морском берегу, дадим на дорогу провиант и оружие.

Грек завернул тушки зайцев в листья и предложил оставить их до ужина, а сейчас отведать похлебки и, не медля, выходить к Делчеву. Возражений не последовало. Молча поели, затоптали костер, оседлали вороного, подсадили в седло Злату и покинули место стоянки.

* * *

Делчев словно притаился на правом берегу быстрой холодной речки, на две равные части рассекавшей глубокое ущелье. Домишки лихо взбирались по склонам гор, террасами нависая друг над другом. Среди них острыми пиками торчали минареты, и совершенно терялся купол церквушки. Вокруг города раскинулись тенистые сады и виноградники. Через речку был перекинут прочный каменный мост. На вершине соседней горы виднелись руины сторожевой башни.

— Старики говорят, что ее построили римляне, — показал на развалины Богумир.

— Ты опять пойдешь один? — Жозеф с ехидной улыбкой обернулся к Тимофею.

— Если ты соскучился по галерам, составь ему компанию, — засмеялся Кондас. — Стражники тебя уже заждались.

— С чего ты решил, что там турки? — вскинулся француз. Грек молча показал ему на минареты, Жозеф обиженно засопел и отошел.

— Отсюда до земли османов уже рукой подать, — подтвердил Богумир. — Но мечети могли построить и болгары, принявшие ислам.

— Ждите меня здесь, — попросил Головин.

— Слушай, — неожиданно остановил его Сарват, — если тебе опять не повезет, давай ночью выйдем на дорогу. Неужели здесь не ездят купцы?

— Посмотрим. — Казак направился к городку.

Дорогой он решил выдать себя за нищего бродягу: в Делчеве наверняка много мусульман, а Пророк завещал помогать обездоленным. Под видом нищего Тимофей намеревался побывать в нескольких домах богатых горожан, желательно турок, а потом купить какую-нибудь одежду. К вечеру, возвратившись на гору, он сообщит, что наконец-то сумел отыскать нужного человека, и завтра они получат от него все необходимое. Тем более что до места, указанного чернецом Симеоном, отсюда всего несколько часов пути.

Ненадолго задержавшись у ручейка, казак напился и старательно вымазал грязью лицо и руки. Вскоре он уже перешел по мосту через речушку, протекавшую на окраине Делчева, и очутился на местном базаре. Но там удалось разжиться только половинкой лепешки, поданной сердобольным крестьянином. Торг оживал рано утром, пока не наступала жара, а сейчас, в середине дня, ряды опустели, и только ветер гонял сор и пыль по маленькой площади. Зато нигде не было видно стражников, и это очень порадовало побирушку.

Побродив по улицам, он выбрал несколько богатых домов и стал стучаться в ворота, гнусавым голосом прося подаяния. В одном ему бросили мелкую монету, в другом пригрозили спустить с цепи собаку, а в третьем разрешили войти во двор и дали миску с остатками обеда. Пришлось съесть, чтобы не вызвать подозрений: разве нищие отказываются от дармовой еды?

Проходя мимо городской бани, казак едва удержался от соблазна зайти туда. Не мешало бы еще подстричь бороду и выбрить голову, чтобы действительно выглядеть как янычар, но… Как оставить в бане без присмотра драгоценный клинок, который нужно отвезти в Царьград? Как оставить мешочек с жемчугом, стоимость которого равна цене нескольких породистых скакунов, и деньги, полученные от отца Доната? А если украдут? И он прошел мимо бани, почесывая зудевшее под лохмотьями тело.

Увидев лавочку старьевщика, Тимофей заглянул в нее и после долгого ожесточенного торга со старым турком приобрел себе поношенную одежду и обувь. Взвалив узел на плечо, направился к реке, отыскал тихое местечко, разделся и полез в воду. Она оказалась почти ледяной. Покряхтывая и стуча зубами от холода, казак ожесточенно оттирал себя песком, потом выскочил на берег и долго бегал, стараясь согреться. Переоделся и вернулся в городок. Теперь его интересовали сапожники и портные, мясники и булочники. Скоро на плечах казака висели два объемистых хурджина, в которых были хлеб, мясо, овощи, сыр, новые штаны, рубахи, куртки и сапоги. Он с удовольствием купил бы еще и осла, чтобы не тащить поклажу, но приобрести животину с длинными ушами не представилось счастливого случая.

Зато на окраине он встретил бродячего цирюльника. Ловко орудуя бритвой, он сбрил волосы с головы Тимофея и подровнял ему бороду на турецкий манер. Довольные друг другом, они расстались: цирюльник направился к центру городка, а преображенный казак перешел через мост.

Неожиданно из-за поворота дороги выскочило несколько верховых турок с пиками наперевес, они мчались прямо на Головина; бежать было поздно, спрятаться некуда.

— Эй, ты кто такой? — осадив коня, спросил начальник стражников. Его усы сердито топорщились, карие глаза смотрели недоверчиво и зло.

— Оставь эту деревенщину, — лениво процедил другой стражник. — Пусть себе идет. Ты откуда?

— Из Эдирме, эфенди, — поклонился Тимофей — он успел узнать названия многих окрестных деревень. Именно из этой турецкой деревни был крестьянин, подавший ему на базаре половину лепешки.

— Далеко же ты забрался, — усмехнулся начальник. — Что у тебя в хурджинах?

— Подарки односельчанам и семье. — Казак с готовностью начал стаскивать перекинутые через плечо пестрые мешки, но всадник остановил его:

— Не надо. Что ты делал в городе?

— Торговал. Сегодня базарный день, эфенди. Все знают, что пять вещей украшают любой город: царь-победитель, справедливый судья, богатый рынок, искусный врач и полноводная река. Наш султан в столице, и нет ему равных! Его советники самые мудрые и справедливые, богаче базара нигде не найти, а что может быть полноводнее моря? А здесь разве рынок?

— Заткнись! — оборвал его старший стражник. — Чем ты занимаешься в своей деревне?

— Пусть идет, — опять подал голос другой стражник. — Ты что, не можешь отличить турка от гяура?

— Я помогаю мейханеджи Софи, нашему местному трактирщику, — ответил Тимофей.

— Ладно, проваливай, — наконец смилостивился начальник. — Нет, погоди! Ты не видел тут никого из чужих?

— А кто интересует эфенди?

— Да оставь ты этого дурака, — сплюнул нетерпеливый стражник и, хлестнув плетью коня, помчался к мосту. За ним последовали остальные.

Проводив их взглядом. Тимофей шустро кинулся к спасательным кустам, продрался через заросли и начал подниматься в Гору.

Неожиданная встреча на дороге не испугала его, но заставила насторожиться: кого разыскивают стражники? Ответ может быть только один: гребцов с разбившегося галиота! Не зря один из верховых сказал, что нужно уметь отличать турка от гяура! А все гребцы были христианами. Значит, не просто так болталась в море пятидесятивесельная турецкая галера — с нее высматривали, куда побегут бывшие рабы, чтобы сообщить об этом стражникам при заходе в первый же порт. Хорошо, что он успел переодеться и встретил бродячего цирюльника. Иначе стражники могли схватить его. Хотя бы для того, чтобы показать свое рвение сотнику…

Появление переодетого Тимофея с двумя хурджинами, переброшенными через плечо, вызвало у заждавшихся приятелей бурю восторга.

— Ага! — увидев его, завопил Жозеф. — Глядите-ка, да он вылитый турок! А что в мешках?

— Похоже, ты, наконец, нашел нужного человека? — облегченно улыбнулся Богумир.

— Что ты принес? — помогая казаку скинуть хурджины, поинтересовался Кондас. — Кажется, пахнет свежим хлебом?

— Хорошо, что ты вернулся! Мы так волновались, — призналась Злата. — Сарват видел у моста конных стражников.

— Хочешь есть? — Могучий албанец обнял Тимофея за плечи.

Головин отдал хурджин со съестным Злате, а из другого вывалил на траву сапоги, шаровары, шапки, куртки и рубахи:

— Выбирайте, кому что подойдет.

— А для меня есть что-нибудь? — спросила девушка.

— Есть, — засмеялся Тимофей. — Ты наденешь мужской костюм и превратишься в хорошенького мальчика.

Все стали разбирать одежду, а Тимофей отозван в сторону Богумира, и они присели рядом в тени кустов.

— Слушай, Злата сказала, что Сарват видел стражников. Ты не знаешь, с какой стороны они появились? Часом, не оттуда, откуда мы пришли?

— Трудно сказать определенно. — Болгарин сорвал травинку и покусывал ее крепкими белыми зубами. — Здесь много дорог, но, по-моему, они приехали со стороны моря. А что?

— Турки остановили меня у моста, — понизил голос казак. — Похоже, стражники ищут нас. Их очень интересовало, не появлялись ли здесь гяуры. Причем чужие гяуры.

— Вот как. — Богумир нахмурился. — Надо предупредить остальных.

— Пока не стоит, — удержал его Головин. — Но осторожность не помешает. Сдается, с галеры сообщили, что после крушения галиота гребцы разбрелись в разные стороны. И теперь турки рыскают по дорогам в поисках беглых рабов… Ты знаешь, где Медвежий ключ?

— Это источник в горах. Довольно глухое место, и о нем ходит дурная слава.

— Дурная слава?

— Да. Говорят, там по ночам собираются черти, устраивают пляски, распевают бесовские песни. Мне рассказывал об этом еще дед, а он сам слышал, как выли нечистые. Редко кто отваживается ходить к Медвежьему ключу. Уж не решил ли ты…

— Вот именно, — усмехнулся казак. — Неужели после галеры тебя напугают бабьи сказки? Мы успеем добраться к источнику до завтрашнего полудня?

— Это плохое место, — помрачнел болгарин. — Зачем нам идти туда?

— У Медвежьего ключа мы получим коней и оружие. Но пока никому ни слова, — увидев подходившего к ним Жозефа, быстро предупредил Тимофей.

Француз уже успел переодеться в голубую рубаху, синие шаровары и куртку. На его губах играла улыбка, но глаза оставались серьезными:

— О чем шепчетесь? Опять мрачные тайны?

— Богумир рассказывал о чертях, которые водятся в здешних местах, — ответил казак.

— Черти? — Грек, неслышно появившийся за спиной Жозефа, пренебрежительно дернул плечом. — Ерунда! Появление на дороге стражников гораздо опаснее для нас, чем нечистая сила.

Не ожидавший услышать сзади чей-либо голос, француз слегка вздрогнул, а Кондас весело захохотал:

— Что, испугался?.. Кстати, о чем тебя расспрашивали турки? — Его глаза уставились в лицо Тимофея.

Тот понял, что отмолчаться не удастся.

— Они ищут разбежавшихся галерников.

— Прекрасная новость! — зло сплюнул грек. — А вы говорите «черти»! Да тут того и жди, опять получишь от султана подарочек в виде цепи на ноге и бешеного галерного старосты с бичом. Давайте побыстрее уберемся отсюда!

— Куда? — поинтересовался Жозеф.

— Есть тут одно местечко, — туманно ответил Головин. — Злата уже переоделась? Тогда пошли к костру…

* * *

Еще издалека они услышали тонкий жалобный вой, словно оставшийся без матери огромный щенок тоскливо выводил щемящие сердце звуки, предвещавшие скорое несчастье — страшное, неотвратимое, готовое обрушиться неизвестно откуда и безжалостно задавить своей тяжестью.

Неожиданно вой оборвался и перешел в утробное хрюканье. Потом глухо пророкотало. Наверное, так мог рыгать обожравшийся человечины людоед-великан, торопливо набивший желудок и лениво отвалившийся от залитого кровью стола. Затем громко чавкнуло, и вновь по ушам ударил жуткий вой…

Беглецы застыли. Вороной жеребец тревожно прядал ушами, приседал на задние ноги. Злата сжалась от ужаса. Богумир натянул тетиву лука. Побледневший Жозеф схватился за рукоять ятагана, а Сарват поднял с земли увесистый камень, совсем забыв, что за поясом у него торчит заряженный пистолет.

— Что это? — дрожащими губами спросил Кондас.

Путников обступал мрачный лес, густо разросшийся в тесном ущелье между высоких красно-коричневых скал. Поваленные непогодой стволы, покрытые бородой лишайников, еще сохраняли свою форму, но уже превратились в труху, питавшую буйные, по брюхо коню папоротники. Кроны деревьев настолько переплелись, что почти не пропускали лучей жаркого солнца, и земля была влажной. Из нее, как скрюченные пальцы, торчали уродливые, узловатые корни.

Француз, покосившись на грека, хотел, было, съязвить, но тут снова захрюкало, зарокотало, и ему стало не до насмешек. Тимофей тоже прислушался к странным, наводящим ужас звукам: неужели здесь и правда водится нечистая сила? Вон как завывает, отпугивая от своего логова забравшихся в чащобу! Вдруг и впрямь неподалеку водят хороводы мерзкие бесы, отплясывая с лешими и ведьмами в глухом ущелье, скрытом от глаз человека громадами гор? Только ступи на полянку, на которой устроила шабаш нечисть, как она бросится на тебя и уволочет под землю, где в бушующем пламени корчатся грешники. От парной духоты и страха на лбу выступила испарина, рубаха прилипла к спине. Ноги сделались непослушными, и стоило немалого труда заставить себя сделать очередной шаг. Но надо идти!

— Пропадем здесь. — Кондас лязгнул зубами, лицо его посерело. — Назад!

Он отпрыгнул и спрятался за спину Сарвата, пригнувшегося, как перед прыжком: ощерив зубы, гигант напряженно всматривался в заросли, пытаясь разглядеть неведомого врага. Злата заткнула уши и вся дрожала. Жозеф схватил вороного под уздцы и начал поворачивать, а Богумир пятился, выставив перед собой натянутый лук с наложенной на тетиву стрелой.

— Святой Боже… — в каком-то исступлении бормотал он.

Видно, не зря эти места обходили стороной, не желая связываться с чертями. Ну их, пусть сами над собой куражатся, а человеку привычнее без их жуткого воя и страшной отрыжки, которая заставляла сжиматься сердце и отправляла душу прямо в пятки. Бежать отсюда, бежать! Вороной тревожно заржал, и сразу же где-то раздалось ответное ржание — далекое, как эхо.

— Бесы дразнят! — Богумир повернул к Тимофею бледное лицо с расширенными от ужаса глазами.

— Стойте здесь! — Головин постарался придать своему голосу как можно больше уверенности. — Я посмотрю, что там.

— Куда? — Сарват попытался загородить ему дорогу, но казак отстранил его и на негнущихся ногах пошел вперед. Превозмогая страх, он вытащил из ножен саблю погибшего гонца и перелез через ствол упавшего дерева.

— Не ходи, — простонала Злата.

Но Тимофей уже упрямо продирался через кусты и пышные папоротники. Отец Зосима говорил, что ни один бес не сможет устоять перед крестным знамением и никогда не возьмет православного, а монахи из Горного монастыря вряд ли знаются с нечистыми. Коли назначили здесь встречу, выходит, знали, что чужой сюда не сунется, а сами чертей не боялись.

Еще несколько шагов — и казак вышел на поляну. Прямо напротив него из скалы бил источник, прозванный Медвежьим. Пенистая струя с двухсаженной высоты падала в огромную каменную чашу и бурлила в ней, как кипяток, рассыпая мириады брызг. В стороне мирно паслись стреноженные лошади, а рядом с ними сидел на камне какой-то человек с длинным ружьем. Он встал и, приложив ладонь козырьком ко лбу, разглядывал пришельца.

— Эй! — осевшим голосом окликнул его Головин. Незнакомец помахал рукой, призывая подойти поближе.

Тимофей подумал, что чертям или привидениям ружья ни к чему, и подошел.

— Ты один? — по-болгарски спросил незнакомец и направил ствол ружья в грудь казака. Тот молча кивнул, прикидывая, как лучше обезоружить его и завладеть лошадьми, но тут на поляне появился чернец Симеон. Неизвестный опустил ружье и поклонился монаху.

— Пришел? — вместо приветствия спросил чернец. — Вот лошади. Остальное там. — Он махнул в сторону груды камней и повернулся, намереваясь уйти.

Однако Головин задержал его:

— Погоди, отче!

— Некогда мешкать, — недовольно обернулся Симеон. — Чего тебе?

— Кто тут воет, подобно бесам?

— Вода, — засмеялся монах. — Вода и ветер!

— Как же так? — ошарашенно пробормотал казак.

— Остатки водопровода древних латинян. — Симеон показал на источник. — Все разрушилось, но внизу еще остался резервуар с заслонкой. Пока он не наполнится, ветер гуляет в щелях между камнями и воет, а потом под тяжестью воды каменная плита заслонки отходит, и вода обрушивается вниз. Вот и гремит. И так без конца, пока влага и ветер не источат камни в прах… Прощай! Просьбу твою Донат помнит!

Он исчез в кустах. Следом за ним скрылся неизвестный с ружьем. Тимофей подошел к лошадям: они были хороши — высокие, поджарые, с лоснящейся шерстью и крепкими копытами. Рядом лежали седла, ружья, ятаганы и несколько больших мешков. Взнуздав одну из лошадей, Головин вскочил на нее и поехал обратно.

Пока он отсутствовал, маленький отряд отступил, и теперь путники сбились в тесную кучку, настороженно озираясь и тревожно прислушиваясь к вою и чавканью. Но они уже успели немного освоиться и справились с первым приступом панического страха. На всякий случай Тимофей решил не открывать им секрет, поведанный монахом.

— Цел! — Жозеф с облегчением рассмеялся, но смех был скорее нервный, чем радостный.

— Давайте за мной, — распорядился казак.

— А бесы? — хмуро поглядел на него Богумир.

Кондас выступил вперед и слегка подрагивающей рукой ощупал коня, на котором сидел Головин, словно желая убедиться, что перед ним не призрак, а настоящая, живая лошадь.

— Я против них молитву знаю, — усмехнулся Тимофей. — Пошли!..

Всех лошадей и своего вороного жеребца казак напоил из своей шапки, бросив в нее горсть серебряных монет: по старому поверью, это должно было спасти скакунов от сглаза и прибавить им резвости. Жозеф, оказавшийся умельцем на все руки, нашел плоский камень, направил на нем кинжал и аккуратно подрезал мужчинам бороды и отросшие волосы на голове. Злата обрезать свои косы отказалась: она только потуже заплела их и спрятала под шапкой.

Через час на дороге, ведущей в Константинополь, появилась небольшая кавалькада. Впереди на вороном жеребце ехал янычарский бёлюк-баши, гордо глядя на встречных холодными светлыми глазами. Его богато вышитый кафтан-чепкен, был перехвачен в талии алым шелковым кушаком, за которым грозно торчали рукояти пистолетов и ятагана, а на боку висела сабля.

Чуть отстав от него, скакали два гуреба [30] на гнедых конях, вооруженные ружьями, пистолетами и саблями. За ними на смирном мерине трусил мальчик-слуга с заводными лошадьми, нагруженными всяким скарбом: в караван-сараях путников ждали только голые стены. Если хочешь провести ночь с комфортом и не подцепить вшей или блох, а то и заразиться какой-нибудь болезнью, вози за собой постель, посуду, молитвенные коврики и прочие необходимые в дороге вещи.

Замыкали кавалькаду еще два гуреба. Один из них выделялся мощной статью, окладистой бородой и мрачным выражением лица. Другой, наоборот, был очень весел и постоянно шутил с мальчиком, заставляя того звонко смеяться.

К вечеру путники остановились в маленьком селении, заняв единственную комнату местного караван-сарая. Хозяин получил от янычара монету и вертелся юлой, не зная, чем еще угодить гостям. Зарезали молодого барашка, принесли свежей воды для омовения, нашли хорошую бритву, чтобы мужчины могли привести себя в порядок после долгой дороги. Наконец гости отошли ко сну, причем один из гуребов улегся рядом с лошадьми. Хозяин хотел, было, возмутиться — в этих краях никто отродясь не знал конокрадства, — но махнул рукой: стоит ли связываться с надменным янычаром?

Утром хозяин караван-сарая проводил гостей до ворот и почтительно кланялся, пока кавалькада не скрылась за поворотом дороги. И только после этого вздохнул с облегчением: никогда не знаешь, что тебя ждет, когда появляется целая куча головорезов. Уехали — и слава Аллаху!

Занятый своими мыслями, он не обратил внимания на появление во дворе убогого нищего: мало ли тут шляется побирушек, выпрашивая подаяние и собирая объедки? Пророк велел помогать тем, кто ничего не имеет. И нищий получил миску с полуобглоданными костями, а к ней кусок лепешки. Устроившись в тенечке, он принялся обсасывать мослы, отгоняя надоедливых мух и разглядывая дом, навес конюшни, распахнутые ворота и пробегавших мимо слуг. Поев, он тихо проскользнул в караван-сарай и сел у пылающего очага. Увидев непонятный значок, намалеванный углем на стене, побирушка что-то забормотал себе под нос.

Вскоре во дворе послышались стук копыт и громкие возгласы. Хозяин кинулся встречать новых гостей. Побирушка тоже подошел к двери и выглянул. В ворота караван-сарая въезжали десятка два пестро одетых, до зубов вооруженных турок. Впереди на белом коне ехал поджарый узколицый человек в богатой одежде, внешне не броской, но сшитой из дорогих тканей. Все его вооружение составлял засунутый за пояс ятаган с серебряной рукоятью.

— Юсуф! — повелительно крикнул он.

— Да, Али-ага!

К нему подскочил средних лет чернобородый турок в кожаном панцире, украшенном медными пластинами, и легком островерхом шлеме.

— Прикажи все тщательно осмотреть. Где хозяин? Давай его сюда!

Услышав это, нищий незаметно выбрался из караван-сарая и, юркнув за угол конюшни, спрятался в зарослях высокой травы у забора.

Турки соскочили с коней и, рассыпавшись по двору, заглядывали в каждую щель, словно ищейки, обнюхивая все углы и стены, столбы коновязи и отхожие места. Но на нищего, который сидел под забором с миской объедков в руках, они не обратили внимания.

Али-аге почтительно помогли слезть с седла и подтащили к нему хозяина караван-сарая, дрожащего от страха как осиновый лист: еще бы, не успел он избавиться от свирепого янычара и гуребов, как пожаловали стражники во главе с каким-то важным господином.

— Кто у тебя останавливался за последние дни? — играя плетью, поинтересовался Али-ага.

— Купцы, купцы были, — кланяясь до земли, промямлил хозяин караван-сарая. — Три дня назад.

— Еще? — лениво процедил ага.

— Еще? Еще были стражники, потом опять купцы, вчера приезжал янычар с гуребами, а незадолго перед ним — целый караван.

— Чей?

— Греческий, мой ага, греческий. Но там были и турецкие купцы. Большой караван, очень большой.

— А янычар откуда?

— По одежде, из бёлюка «ловчих». Грозный, высокий, сильный.

— Один? — Али-ага направился к дому. Хозяин, сгибаясь в униженном поклоне, семенил за ним.

— Нет, мой ага! С ним были четыре гуреба и мальчик-слуга с заводными лошадьми.

— Покажи, где они спали. У тебя много комнат?

— Нет, ага. Я бедный человек, очень бедный, — жалостливо затянул хозяин.

— Хватить ныть! Показывай! — Чернобородый Юсуф дал хозяину пинка.

Тот забежал вперед и распахнул перед агой дверь. Али шагнул через порог, за ним последовал Юсуф.

— Али-ага! — послышался голос Юсуфа. — Посмотрите на стену около очага!

Тем временем побирушка оставил миску с объедками и шаркающей походкой вышел за ворота, бормоча молитвы. Стражники беспрепятственно пропустили его, а один, самый сердобольный, даже дал ему горсть фиников. Нищий принял их со смиренной благодарностью…

* * *

Утоптанная множеством копыт и подошв, укатанная колесами телег, покрытая прокаленной солнцем пылью, дорога бежала меж зеленых полей, взбиралась к перевалам и опять спускалась в прохладные ущелья.

— Я-ху! — на турецкий манер кричал Тимофей, подгоняя коней.

— Дах! Дах! — помогал ему замыкавший кавалькаду Сарват..

Когда солнце стало клониться к закату, они въехали в гостеприимно распахнутые ворота большого караван-сарая на окраине турецкого города. На дворе царила суета: только что пришел огромный купеческий караван. Ревели ослы, ржали кони, грязно ругались погонщики, до хрипоты спорили купцы, гоготали охранники, надрывался хозяин гостиницы, пытаясь разместить внезапно обрушившихся на него людей и животных. Между тюками сновали приказчики, пересчитывая товар, тут же вертелись попрошайки и вездесущие загорелые мальчишки. Под ногами путались собаки и лаяли на невозмутимо равнодушных верблюдов.

Увидев это столпотворение, почти оглохший от криков, лая и рева Кондас предложил немедленно убраться и переночевать в поле, но Головин не согласился с ним. Он направил вороного прямо в гущу каравана, где суетился взмокший хозяин, и надменно приказал ему сейчас же выделить лучшую комнату. При виде свирепого янычара на статном коне хозяин караван-сарая оробел и, боясь попробовать плети грозного воина, отмахнулся от купцов и кинулся служить новым постояльцам.

— Бак, бак, чоджук! — Толстый купец в цветастом халате подтолкнул локтем приятеля и показал на Злату. — Смотри, какой мальчишка!

Тот словно облизал маслеными глазками стройную фигурку и восхищенно причмокнул:

— Хорош! — Тыльной стороной ладони вытер слюнявые губы и наклонился к волосатому уху первого купца: — Зачем он янычару? Куда он его везет, в гарем?

— Ты думаешь? — покосился на него толстяк. — Действительно, зачем ему такой красивый мальчишка?

Тем временем хозяин караван-сарая с помощью слуг сумел навести во дворе некоторый порядок: верблюдов загнали на лужайку позади конюшни, мулов и лошадей отправили в стойла, тюки с товарами сложили под навесом. Усталые погонщики уселись на корточках вдоль глинобитной стены, с нетерпением ожидая ужина, а охранники расположились около навеса. Но на широкой, утоптанной до каменной твердости площадке между постройками было еще шумно и многолюдно.

Когда Тимофей вышел посмотреть, как устроены кони, его схватила за руку старуха гадалка, вся увешанная звенящими монистами:

— Хочешь, судьбу предскажу?

Казак хотел оттолкнуть назойливую старуху, но вдруг заметил, что ее пальцы вертят свисавшую с шеи на тонкой цепочке небольшую серебряную монетку — точно такую, как дал ему в Горном монастыре отец Донат.

— Все, что скажу, непременно сбудется, — хрипло уговаривала гадалка.

Оглядевшись, молодой человек убедился, что на них никто не обращает внимания, и последовал за старухой.

— Тебя ждет большая любовь, — посмеиваясь, бормотала она, — жестокие битвы и слава. Будь бесстрашен, и враг падет, не посмев коснуться тебя мечом…

Наконец они очутились за углом конюшни. Гадалка заставила Тимофея наклониться и шепнула:

— По твоему следу идут турки. Во главе их Али-ага и чернобородый Юсуф, сотник свирепых стражников. Берегись!

— Они далеко?

— Наступают тебе на пятки, — усмехнулась старуха. — Кто-то из твоих людей оставил им знак около очага в караван-сарае. Вот такой! — Она раскрыла ладонь и показала ошарашенному Головину нарисованный на ней углем неровный круг, наискось перечеркнутый стрелой, над которой стоял значок, похожий на арабскую букву «вав». — Я больше не приду. — Гадалка плюнула на ладонь и вытерла ее о подол широченной грязной юбки. — Берегись! Али и Юсуф не знают жалости! Недавно они устроили большую резню на берегу моря… Иди! Тебе велели передать: «Помни заповеди!»

Тимофей не успел и рта раскрыть, как старуха юркнула в заросли бурьяна и скрылась. Тонко звякнули мониста, качнулась пыльная трава, вымахавшая в рост человека, и казак остался один.

Слова гадалки повергли его в шок: рядом с ним предатель! Кого подозревать: Жозефа, вечно сующего нос в любую щель, даже если нос могут прищемить? Или молчаливого гиганта Сарвата? Может быть, несколько замкнутого, недоверчивого Кондаса, который все готов подвергнуть сомнению? А вдруг их предал Богумир? И нарочно взял с собой сестру, чтобы отвести от себя подозрения?

Надо припомнить каждое их слово, каждый жест, каждый взгляд! Но что это даст? Ведь они не расставались с тех пор, как потерпел крушение галиот! Их маленькая группа, решившая отправиться в горы, случайно сложилась на берегу моря — каждый был вправе выбирать, куда и с кем ему идти. Ни один из прикованных вместе с Тимофеем к веслу не знал, кто сидит рядом: для всех он просто русский пленник, а не воин тайного братства, служащего делу охраны рубежей Руси и освобождению православных. Какой колдун мог проникнуть в будущее и узнать, что грозовой ночью к дому бая Славчо конь принесет раненого всадника, оказавшегося гонцом, отправленным из Москвы в столицу султана? Кто мог заранее предположить, что Тимофей заменит его? Но почему же тогда турки во главе с Али-агой и чернобородым Юсуфом приехали в тот караван-сарай, где ночевали Головин и его спутники? Откуда там появился непонятный знак на стене? Что он обозначает? И что, увидев его, узнали турки?

Хорошо, пусть он трижды оставлял товарищей: когда ходил в Горный монастырь, спускался с гор в Делчев и добирался до Медвежьего источника. Однако за время его отсутствия никто из них не отлучался, все были на глазах друг у друга. Но знак на стене караван-сарая! Кто-то ведь нарисовал углем неровный круг, перечеркнутый стрелой, и поставил над ней букву «вав»!

Зачем отцу Донату через своих посланцев напрасно вселять тревогу, сеять в душе страшные подозрения? Значит, монах не зря предупредил о грозящей опасности и призвал к осторожности?

Господи, дай силы! Как теперь смотреть в глаза своим спутникам, зная, что один из них предал его, как Иуда? Видимо, враг будет сейчас выжидать, надеясь узнать, кому в Царьграде Тимофей передаст послание. Может, на этом и сыграть, сделав вид, будто ни о чем не подозреваешь? А тем временем постараться выяснить, кто оставляет для турок непонятные знаки. Конечно, это рискованная затея, но не будет ли риск еще больше, если он оставит своих спутников и продолжит путь в одиночестве? Тогда его могут схватить по доносу предателя и начнут добиваться признания пыткой. Долго ли туркам поставить заставы на всех дорогах и ловить любого одиночку — конного или пешего? Даже если удастся примкнуть к какому-нибудь каравану, все равно выдадут, и неминуемо окажешься в руках палачей…

Так ничего и не решив, Тимофей проведал лошадей в конюшне. И вновь вышел во двор.

— Эфенди! — окликнули его из-под навеса. Обернувшись, Головин увидел двух турецких купцов. Один был толстый, с красным, словно распаренным лицом. Цветастый халат туго обтягивал его живот, перехваченный синим кушаком с серебряными кистями. Второй — низенький, плотный, почти квадратный, с мокрыми губами — пристально разглядывал янычара масляно блестевшими глазками.

— Да пошлет тебе Аллах благословение, — вежливо поклонился толстяк, а его приятель согласно закивал.

— Пусть будут успешны и ваши дела, — ответил Тимофей. Что им нужно от него?

— Пусть не гневается на нас славный воин, если мы спросим, куда он держит свой путь, — сладко улыбнулся толстяк. — Наверно, в прекрасную столицу султана, повелителя вселенной?

Казак промолчал, не желая отвечать. Воля купцов истолковать его молчание как заблагорассудится.

— Мы сегодня были очарованы красотой мальчика, приехавшего вместе с эфенди, — говоря о Тимофее в третьем лице, почти пропел мокрогубый. — Прелестный юноша.

— Извините, уважаемые, — слегка нахмурился Головин. — Что вы хотите?

— Не согласится ли эфенди продать мальчишку? — просительно заглядывая ему в глаза, поинтересовался толстяк.

— Нет!

— Мы дадим очень хорошую цену, — по-своему истолковал отказ мокрогубый.

— Может быть, эфенди скажет сам, сколько он хочет за мальчика? — предложил толстяк.

— Он не продается. — Казак положил руку на эфес ятагана, и купцы испуганно расступились. Гордо вскинув голову, он направился к себе, стараясь успокоиться после короткого, но крайне неприятного разговора.

«Ишь чего удумали! Продай им мальчика!» — Головин зло сплюнул и открыл выходившую прямо на улицу дверь комнаты, где расположились его спутники. Быстро оглядев их, заметил что Златы нет.

— Где твоя сестра? — спросил он Богумира.

— Что тебе сказала гадалка? — тут же встрял в разговор любознательный Жозеф. — Обещала горы золота и успех в любви?

— Все они лгут, — откликнулся грек. — Пустое дело верить гадалкам. Им бы только выманить у простака монету.

— Где Злата? — уже раздраженно повторил казак.

— Наверно, во дворе, — улыбнулся болгарин. — Что ты всполошился?

— Она тоже решила погадать, — засмеялся француз. — Все женщины падки на такие штучки.

— Гадалка ушла, — холодно сообщил Тимофей и повернулся к Богумиру: — Позови Злату! Пусть не выходит из комнаты, пока не уедем.

— Что случилось? — насторожился Сарват.

— Два турецких купца приняли ее за мальчика и хотели купить, — нехотя начал объяснять Головин, но в это время во дворе раздался сдавленный вскрик.

— Злата! — вскочил Богумир. — Скорей!

Он кинулся к двери. За ним поспешили остальные. То, что они увидели, повергло всех в ужас. Посреди двора, развернувшись к воротам, стояла легкая пароконная повозка с тентом. На козлах сидел один из охранников каравана, а другой тащил к повозке Злату, зажав ей широкой ладонью рот. Девушка отчаянно сопротивлялась, но турок упрямо делал свое дело, подгоняемый окриками двух купцов, недавно пытавшихся выторговать «мальчика» у Тимофея.

— Стой! — закричал Богумир и выхватил из-за пояса пистолет.

— Не надо! — Сарват оттолкнул его и в два прыжка догнал охранника.

Но тот уже успел бросить девушку в повозку, а его приятель, сидевший на козлах, ударил коней кнутом. Грек, болгарин и француз кинулись на помощь арнауту, однако дорогу им преградили другие охранники каравана и несколько погонщиков.

— Бей! Бей! — топая ногами, орал толстый купец. — Бей их!

— Гони! — приказал кучеру мокрогубый.

Кони рванули. Сарват распластался в прыжке и успел вцепиться в упряжь. Повозка накренилась и начала заворачивать. Не обращая внимания на град ударов кнутом, албанец тянул лошадей к себе, упираясь в землю ногами и напрягаясь так, что на лбу вздулись жилы. Еще миг, и одна из лошадей, не выдержав соревнования с гигантом, рухнула на бок.

Кондас ловко отбил удар палки, с которой бросился на него погонщик мулов, и так двинул его кулаком в лицо, что тот рухнул, задрав к небу окровавленную бороду. Подхватив палку, грек начал молотить ею, щедро раздавая удары. Рядом, зло ощерив зубы, дрался Жозеф, орудуя выхваченным из рук охранника копьем. Богумир нещадно колотил врагов рукоятью пистолета, а Тимофей умело и расчетливо пробивался к спрятавшимся под навес купцам

Снова пригодились уроки наставников, учивших без оружия, одними голыми руками, прорываться через двойное и тройное кольцо врагов. Конечно, при этом неизбежно доставалось несколько крепких тумаков, но там, где проходил боец, получивший выучку в монастыре отца Зосимы, противники валились на землю, как сжатые серпом колосья, без вскрика, слышался лишь хруст раздробленных крепким кулаком челюстей и сломанных ребер. Пользоваться оружием Головин не хотел — пока в этом не было нужды. Каждая из сторон действовала только кулаками, ногами и палками.

Краем глаза казак заметил, что Сарват стянул с козел охранника, вырвал кнут и охаживает возницу по бокам и спине, вкладывая в удары всю скопившуюся у него злость. Злата выскочила из повозки с побледневшим лицом и прижалась к стене караван-сарая.

Ага, вот и проклятые работорговцы! Мокрогубый попытался убежать, но Тимофей достал его ударом каблука между лопаток, и турок врезался лбом в столб навеса. Головин быстро обернулся к толстяку.

— Амман! Пощади! — тонко заверещал тот, но безжалостный кулак вбил крик в рот; купец захлебнулся кровью и рухнул между штабелями тюков с товаром.

Пнув толстяка ногой, Тимофей оглянулся. Побоище закончилось. Погонщики и охранники каравана расползались на карачках, пятная утоптанную землю двора каплями крови из разбитых носов. Несколько человек валялись, не имея сил подняться. Сарват, с припухшей от удара кнута щекой, уводил дрожащую Злату в комнату.

У Жозефа была рассечена губа и разодрана одежда. Богумиру поставили огромную шишку на лбу и до крови распороли руку от запястья до локтя. Только Кондас и Головин отделались ссадинами на костяшках пальцев и несколькими ушибами.

— Уезжаем! Немедля! — вернувшись в комнату, приказал Тимофей и обернулся к греку: — Ты был прав, лучше переночевать в поле.

— Зачем уезжать? — Сарват пожал широченными плечами. — Обычное дело! Больше не сунутся, можешь мне поверить. Теперь все будут тихо сидеть по углам с таким видом, будто ничего не случилось.

Немного посовещавшись, решили остаться. Ночью по очереди караулили у двери, но их никто не беспокоил.

Рано утром собрались в дорогу. Вчерашних купцов нигде не было видно, даже побитые охранники и погонщики попрятались, боясь попасться на глаза грозному янычару. Из комнаты Тимофей выходил последним: он тщательно осмотрел стены, однако нигде не увидел загадочного значка. На всякий случай казак запасся угольком и решил оставить свой знак: вдруг это хоть как-то поможет запутать врагов? Все уже садились на коней, когда Головин заметил около двери соседней каморки неровный круг, перечеркнутый стрелой. Сердце сразу сжало болью: посланец отца Доната не ошибся!

Ну, погоди, Иуда! Придет день и час — и наступит конец твоим козням! Казак быстро нарисовал с другой стороны двери такой же круг, но стрелу развернул острием вверх, а над ней начертал «алеф». Пусть Али-ага и Юсуф поломают головы, когда увидят два разных знака!

Прыгнув в седло, он пропустил мимо себя спутников, приглядываясь к их рукам. Вот мимо проехал Кондас — он зевал и поеживался от утренней прохлады. Следом ехала Злата, ответившая на взгляд казака робкой улыбкой. Рядом с ней, держа поводья заводных лошадей, пропылил Богумир. Замыкали маленькую кавалькаду невозмутимый Сарват и веселый Жозеф.

Поглядев на его руки, Тимофей похолодел: пальцы француза были испачканы углем…

* * *

Похлопывая плетью по голенищу сапога, Али мрачно разглядывал стену караван-сарая: почему сегодня на ней вместо одного сразу три условных знака? Неужели человек хитроумного итальянца решил посмеяться над слугами Фасих-бея, загнавшими его на галеры, чтобы он там сумел втереться в доверие к русскому?

Вот условный значок — круг, перечеркнутый стрелой, и над ним буква «вав». Это означает, что все идет по заранее разработанному плану и нужно двигаться вслед за маленьким отрядом, который держит путь к столице благословенного владыки османов. Но с другой стороны двери еще один круг, перечеркнутый стрелой, и над ним буква «алеф», означающая сигнал тревоги! А чуть поодаль, в простенке, третий кружок, перечеркнутый простой черточкой прямо посередине, и над ним буква «мим». Это уже полная бессмыслица! Или шпион гяура Джакомо взбесился?

За спиной Али глухо бубнил хозяин караван-сарая, рассказывая Юсуфу о драке между янычарами и погонщиками. Кажется, один купец остался без зубов, а другому раскроили череп, трахнув головой о столб навеса. Теперь он нескоро встанет на ноги. Но не нужно, чтобы слава об этом побоище покатилась по караванным тропам вместе с жадными торгашами, их охранниками-дураками и тупыми погонщиками мулов.

— Юсуф! — не оборачиваясь, позвал Али.

— Да, ага!

— Прикажи этим ослам молчать!

Чернобородый Юсуф оттащил хозяина караван-сарая в сторону и заговорщически прошептал:

— У тебя вчера останавливался страшный разбойник. Скажи, чтобы никто не болтал языком, не то лишится головы, если помешает нам поймать его!

— Машшалах! — Хозяин хлопнул себя по ляжкам и засеменил к караванщикам, чтобы передать им потрясающую новость и приказ аги.

Али плюнул на третий кружок и долго смотрел, как стекает по глинобитной стене тонкая струйка слюны. Проклятый шпион! Какому знаку верить? Гнать в столицу следом за урусом или ждать новых вестей от шпиона? Чтоб его забрал ангел смерти Азраил!

А как расхваливали этого ловкого проходимца, обещая, что он все сделает в самом лучшем виде и никто ни о чем не догадается. Действительно, догадаться трудно! Тут нет обмана, но и толку нет никакого! Когда все хорошо начинается, всегда нужно быть начеку и ждать неприятностей. Ладно, в конце концов, любую неудачу можно свалить на хваленого шпиона: пусть он и отдувается за все перед грозными очами Фасих-бея, поверившего в его способности. Вернее, поверившего похвалам хозяина шпиона, приплывшего из Кызыл-Элме, притащив за собой эту гнусную тварь, готовую прикинуться кем угодно. Наверно, хозяин тоже не далеко ушел от своего слуги.

Сзади почтительно кашлянул Юсуф, и Али обернулся:

— Чего тебе?

— Прикажешь остаться здесь, или поедем дальше?

Али задумался: хочешь не хочешь, а пока приходится полагаться на шпиона и тащиться за ним по пятам. В любом случае все дороги уруса приведут его в Стамбул. Вот только не опоздать бы и приехать в столицу одновременно с ним, чтобы успеть предстать перед Фасих-беем.

— Ты как следует расспросил хозяина?

— Да, эфенди, — поклонился Юсуф. — Мы идем по следу нужных людей. Ошибки нет. Они вчера были здесь.

— Хорошо. Пусть стражники немного отдохнут, но лошадей не расседлывать! Скоро мы снова будем в пути.

— Да, эфенди.

Али еще раз оглядел знаки на стене и медленно поплелся в приготовленную для него комнату. Придется, видно, выслать вперед дозор, чтобы сообщали о каждом шаге проклятого уруса, поскольку надежды на шпиона нет. Так и дотянемся до столицы, а там Фасих-бей укажет, где и когда захлопнуть западню…

Глава 11

В пыточной пахло сырым деревом, каленым железом и кровью. По стенам плясали черно-багровые тени от горна, у которого возился Пахом — пожилой, но еще крепкий мужик с широкой грудью и короткой, как у кузнеца, бородой. Натянув длинные, почти до локтей, рукавицы из толстой кожи, он калил на огне клещи и крючья.

В углу, сжавшись так, словно ему было холодно, сидел на лавке Никита Авдеевич в накинутом на плечи темном кафтане. Насупив кустистые брови, он мрачно разглядывал привязанного к столбу пленника, привезенного Иваном Поповым из-под Смоленска. Рубаху с пленника содрали, обнажив его до пояса. Руки стянули тонкими сыромятными ремнями. От страха Данила сильно потел, и его кожа блестела, будто смазанная салом. К запахам пыточной начал примешиваться терпкий запах давно не мытого человеческого тела. Бухвостов недовольно морщился, но терпел.

У дверей, положив ладонь на эфес огромной деревянной сабли, важно прохаживался горбун Антипа, лукаво улыбаясь одному ему известным мыслям. Данила поднял голову, поглядел на горбуна, потом перевел взгляд на Никиту Авдеевича и, не в силах удержаться, стрельнул глазами на раскалившиеся в огне клещи и крючья. Зло заскрипев зубами, он рванулся, но ремни держали крепко. Пленник глухо застонал и в бессильной ярости притопнул босыми пятками — сапоги с него стянули стрельцы, хмуро приговаривая при этом, что покойничкам обувка ни к чему. На том свете и босых принимают, а из пыточной, вестимо, одна дорога: на погост.

Глядя, как мечется привязанный к столбу Данила, горбун беззвучно рассмеялся. Никита Авдеевич неодобрительно покосился на шута и щелкнул пальцами. Пахом бросил раздувать горн, стянул рукавицы и медленно направился в угол, где стояла большая кадка с водой, и валялся кучей всякий хлам. Порывшись в нем, он вытащил две палки, обмотанные на концах просмоленной паклей, и зажег факелы. Пленник посерел от страха, ожидая, что его сейчас прижгут, но палач воткнул факелы в кольца на стене, и сразу стало светлее.

— Ну, — тяжело выдохнул Бухвостов, — говорить будешь? Тогда оставлю целым и подарю жизнь.

Губы Данилы искривились, как будто он силился что-то сказать, но проклятый язык не желал его слушаться. Обильный пот выступил у него на лбу и струйками потек по щекам, намочив бороду. Стоявший рядом Пахом скалился, как волк.

— Молчит. — Антипа сказал это так, словно сообщил важную новость.

— Кто тебе велел собрать ватагу разбойников? — медленно ронял слова Никита Авдеевич. — Кто дал коней и оружие? Кто пустил в дом у болота? Кто указал перенять тайного гонца из Москвы?.. Кому служишь, пес?! — Он неожиданно сорвался на крик и пристукнул кулаком по колену.

Данила, судорожно хватая широко открытым ртом воздух, издал горлом нечто нечленораздельное и отвернулся. Горбун крякнул от досады, а Бухвостов дал знак Пахому. Тот развязал ремни и потянул Данилу от столба к дыбе. Главарь разбойников вырвался, но палач успел опять поймать его, сильно вывернул руки, подтянув кисти почти к затылку. Быстро накинул на запястья петлю веревки, затянул и перекинул свободный конец через толстую поперечную балку.

— Ты знаешь, что тебя ждет, — нервно зевнул Никита Авдеевич. — Может, начнешь говорить? У меня дело государево, и потому я не могу проявлять к тебе жалость!

Глухое рыдание сорвалось с губ Данилы. Он упрямо молчал, отвернув голову, чтобы не встречаться взглядом с Бухвостовым и не видеть ехидной ухмылки горбуна.

— Подтягивай! — Дьяк махнул рукой, и Пахом потянул за веревку, поднимая пленника к сводчатому потолку.

— Покайся, — снизу вверх заглядывая в лицо Данилы, предложил шут. — Облегчи душу и не мучай тело!

В ответ главарь разбойников плюнул в Антипу, но тот ловко увернулся, отскочил и сердито погрозил кулаком:

— Вот ужо тебе зададут!

Пахом слегка подергал веревку, а потом вдруг отпустил. Когда полсажени веревки скользнули между его огрубевших ладоней, он разом сомкнул их, резко прервав падение Данилы — от сильного рывка у того руки едва не вырвало из плеч.

— Будешь говорить? — холодно полюбопытствовал Бухвостов. — Или еще мало?

Пленник до крови закусил губу и молчал, с ненавистью глядя на дьяка. Если бы он мог, то, наверно, испепелил его взглядом, заставив сгореть на месте.

— Упрямый. — Пахом взял плеть-треххвостку из тонких цепей и, широко размахнувшись, ударил Данилу по ребрам.

Душераздирающий, звериный вой вырвался из груди пленника. Он, как безумный, задергался на веревке, болтая в воздухе ногами. А Пахом снова опоясал его треххвосткой и занес руку для нового удара.

— Погоди! — остановил его Никита Авдеевич. — Он уже маленько попробовал. Будешь говорить? Мое слово крепко: казнить не стану, если ответишь на вопросы… Молчишь? Ладно! Добавь, Пахомушка!

Палач ощерился и начал охаживать Данилу плетью, сдирая с ребер куски кожи вместе с мясом, и все больше зверея от вида свежей крови. Ноздри его раздулись, глаза недобро прищурились. Бухвостов вынужден был прикрикнуть:

— А ну, стой! Оставь его, говорю! Забить хочешь? Молчунов и на кладбище полно.

Пахом, тяжело дыша, отбросил звякнувшую плеть и отошел. Наклонившись, сунул голову в кадку с водой. Шумно заплескался, освежая разгоряченное лицо, забрызганное кровью пленника. Антипа притих, перестал ухмыляться и забился как мышонок, в угол.

— Приведи сюда нашего татарчонка, — велел ему дьяк.

Радуясь возможности очутиться подальше от пыточной и глотнуть свежего воздуха, шут быстро шмыгнул за дверь. Пахом зачерпнул ковшом воды из кадки и плеснул на лицо Данилы. Тот застонал и открыл мутные от боли глаза. Левое веко у него нервно дергалось, словно главарь разбойников хитро подмигивал, приглашая Никиту Авдеевича и Пахома вступить с ним в заговор.

— Чего ради терпишь муки? — покачал головой дьяк. — Ведь это только начало! Вон, в горне железо раскалилось, и дыба наготове. Всем вдосталь угостим, пока язык не развяжешь. Мужичок ты крепкий, не скоро еще Богу душу отдашь. Или охота помаяться перед концом? Я все равно не отступлюсь! Неужели тебе жизнь не дорога?

Услышав шаги, он обернулся. Отворилась дверь, и в пыточную вошел Рифат в сопровождении рослого стрельца с саблей на боку. Следом за ними понуро плелся присмиревший Антипа. Правое ухо у него покраснело и вспухло.

— Руки распускаешь? — зыркнул на татарина Бухвостов. — Чего не поделили?

— Зачем дразнит? — вскинулся Рифат. — Зачем сам драться лезет?

— Идти не хотел, — оправдываясь, шмыгнул носом шут. — Так я его маленько саблей по спине.

— Значит, квиты, — усмехнулся Никита Авдеевич и указал молодому мурзе место рядом с собой. — Сядь!

— Это кто? — Рифат сел и с жадным любопытством уставился на окровавленного Данилу. — Пытаешь? Зачем? Что он сделал?

— Врагам служит, — нехотя объяснил дьяк. — Тайного гонца поймал на границе, да потом сам моим молодцам попался. Теперь вот язык прикусил, не хочет сказать, кто его хозяева.

— Русский? — Глаза молодого мурзы жарко заблестели. — Предатель?

— Да, — вздохнул Никита Авдеевич.

— Предателю должна быть страшная смерть, — поджал губы Рифат. — Надо раскаленными щипцами откусывать у него палец за пальцем, сначала на ногах, потом на руках. Отрезать уши и заставить съесть их.

— Сам будешь резать? — не утерпев, язвительно спросил Антипа.

Не удостоив его ответом, молодой мурза начал расписывать, какие лютые пытки надлежит применять к предателям. Бросая исподтишка взгляды на пленника, Бухвостов заметил, что тот неотрывно смотрит на татарина расширенными от ужаса глазами, в которых уже явственно плещется отчаяние.

— Ты хорошо сделал, Никита-ага, что не дал ему легкой смерти, — одобрил Рифат. — Посади его на кол, а когда сдохнет, отруби голову и пошли его друзьям. Пусть эти собаки знают, как ты умеешь награждать предателей!

— А я вот ему жизнь обещал, — тихо сказал дьяк. — Конечно, если заговорит. Господь велел прощать врагам нашим.

Татарин от неожиданности икнул и непонимающе уставился на Бухвостова: наверно, Никита-ага шутит? На губах молодого мурзы застыла недоверчивая улыбка.

— Пахомушка, — обернулся Бухвостов к палачу. — Ты слыхал, как наш гость распорядился? Давай, милый, начинай!

— Не надо, — чуть слышно прохрипел Данила. — Побожись, что с дыбы сымешь и оставишь в живых.

— А ну, детушки, идите-ка отсюда. — Дьяк почти спихнул Рифата с лавки и подтолкнул к выходу. Татарчонок теперь не нужен, он свое дело сделал: помог сломать пленника страхом. — Мы теперича сами поговорим.

Через минуту в пыточной остались только Бухвостов, палач да висевший под потолком Данила.

— Какого же ты роду? — участливо поинтересовался Никита Авдеевич.

— Демидовы мы, — выдавил из себя пленник. — Побожись!

— Вот те истинный крест, — перекрестился дьяк. — Говори!

Пахом поднес к губам Данилы полный ковш воды, и тот жадно приник к нему, делая большие глотки и часто дергая заросшим кадыком. Напоив пленника, палач сел на пол около кадки и прикрыл глаза. Ему стало скучно: работы больше не предвиделось. Теперь дьяк начнет вести долгие разговоры и вспомнит о мастере заплечных дел, только если Данила вновь заупрямится.

— Демидовы? Это какие, смоленские, что ли? — уточнил Никита Авдеевич.

— Они самые… Ватагу я сколотил за золото и для разбоя, а на твоего человека указал корчмарь.

— Исай? Откуда он знал?

— Про гонца сообщили из Москвы, — сипел Данила. — А корчмарь на него указал, чтобы промашки не вышло.

— Кто сообщил? — подался вперед дьяк. — Кто?

— Нарочный прискакал от Кириллы Петровича.

— От какого Кириллы Петровича? — Бухвостов впился глазами в серое лицо Данилы, боясь пропустить хоть слово.

— Моренина.

Никита Авдеевич отшатнулся, как от удара: Кирилла Моренин предатель? Продался латинянам и полякам? Родовитый, хлебосольный, всегда приветливый и набожный, пекущийся о хозяйстве, отстроивший недавно себе палаты в Занеглименье, — он, оказывается, служит не великому государю, а его врагам?

— Врешь, пес! — задохнулся от волнения дьяк.

— На кресте поклянусь, — дернулся пленник. — Как Бог свят!

Бухвостов рванул ворот рубахи — показалось, что в пыточной сразу стало темно и душно, будто его с головой накрыли толстой периной. Жадно втягивая воздух, Никита Авдеевич принялся массировать левую сторону груди, чтобы отступила внезапно зажавшая сердце боль. Немного отдышавшись, он хлопнул в ладоши и приказал вбежавшим стрельцам:

— Огня! Седлать коней! Этого, — дьяк показал на Данилу, — снять! Перевязать — и наверх!

Уже выходя, резко обернулся и глянул в лицо пленника белыми от ярости глазами. Демидов не выдержал его взгляда, опустил голову и повис на руках стрельцов.

— Я вас этой же ночью лицом к лицу поставлю! — Схватив Данилу за волосы, Бухвостов заглянул ему в глаза. — Смотри, если солгал! — Бухнув дверью, дьяк выскочил из пыточной.

На дворе уже ржали кони, бегали с факелами в руках озабоченные стрельцы. Заботливый Антипа принес хозяину бархатный кафтан, высокую шапку и саблю. Помог одеться и подержал стремя, когда Никита Авдеевич тяжело усаживался в седло. Распахнулись ворота, и дьяк во главе десятка конных стрельцов выехал на улицу.

Город уже окутали сумерки. Ночной прохладой веяло от реки, спокойно катившей свои воды мимо стен кремля. Где-то перекликались караульные, а за заборами, почуяв чужих, лениво взбрехивали цепные псы, показывая хозяевам свое усердие. Временами налетал ветерок, и густые сады шумели листвой.

Никита Авдеевич то ударял в бока коня каблуками, то натягивал поводья, заставляя переходить с рыси на шаг. Словно тень, Бухвостова преследовали сомнения: не поторопился ли, как ошпаренный сорвавшись с места? Что он скажет Кирилле Петровичу Моренину, вломившись на ночь глядя в его дом? Ухватит его за бороду, повалит на пол и, приставив к горлу саблю, заставит признаться в смертном грехе предательства? А тот откажется от всего и завтра же подаст челобитную государю, жалуясь на самоуправство дьяка и требуя наказать обидчика. Чем припереть к стенке хитрого Кириллу? Можно ли верить оговорившему его под пыткой Данилке Демидову? Когда висишь на дыбе, а в горне уже раскалилось железо, покажешь на кого угодно, лишь бы отвязались.

Вспышка ярости, погнавшая за ворота, уже миновала, и вновь вступил в свои права холодный рассудок. Поэтому дьяк и сдерживал коня. Но не поворачивать же обратно с половины дороги?

Страшные времена опричнины, слава Богу, давно миновали, и не окажешься ли теперь заложником собственной глупости, поторопившись крикнуть: «Слово и дело»? В царствование Иоанна Грозного опричники, бывало, брали боярские усадьбы штурмом, как неприступные крепости, с боем отвоевывали сначала ворота, а потом каждую дверь и ступеньку лестницы, ведущей в покои хозяев, — никто не хотел класть голову на плаху, и на защиту родного гнезда вставали все его обитатели. Не встретят ли сейчас в усадьбе Моренина выстрелами в упор и острыми топорами?

Нет, не должны. Не знает Кирилла Петрович о нависшей над ним угрозе и, кроме того, не рискнет оказывать сопротивление государевым людям. Страшнее другое: доказательств его измены, кроме признания Демидова, у Никиты Авдеевича практически нет. Да, поддался ты, Никита, разгоревшемуся на врагов сердцу, поторопился, ох, как поторопился!

Однако как узнал Моренин о тайном гонце? Сказать ему о нем мог только тот, кто постоянно рядом с дьяком!

«У-у-у, змеиное гнездо! — Никита Авдеевич опять почувствовал приступ удушья и начал растирать ладонью левую половину груди. — Значит, надо искать вражину в собственном доме?»

Он вынырнул из тяжелых дум, как из глубокого черного омута, и с удивлением обнаружил, что его конь стоит, мирно пощипывая траву, густо разросшуюся под тыном чьей-то усадьбы. Позади, не решаясь напомнить о себе, остановились верховые стрельцы: таясь от всех, дьяк даже им не сказал, куда они едут.

Зло усмехнувшись, Бухвостов дернул поводья и ударил каблуками в бока лошади: поворачивать назад он не будет — дурная примета! Раз с ним хитрят, пытаются обвести его вокруг пальца, он ответит тем же. Нечего и думать о честном поединке с врагом: пока станешь гадать, как бы кого не обидеть, тебя успеют удавить.

К Моренину он приедет как друг, готовый спасти его от навета, и постарается заманить Кириллу Петровича к себе, а там уж и поставит его напротив Данилки. Как только боярин окажется за крепкими стенами внутреннего двора Бухвостова, дело пойдет проще…

Когда они подъехали к воротам усадьбы в Занеглименье, небо уже совсем потемнело, ярко высветились звезды. Пришлось долго ругаться со сторожем, пока тот не позвал ключника, который неохотно приказал открыть тяжелые створки ворот.

— Кирилла Петрович изволят почивать, — сообщил ключник, встревожено глядя на въезжавших на двор стрельцов.

— Ничего. — Никита Авдеевич тяжело сполз с седла. — Придется разбудить.

— Пожалуйте в горницу, — поклонился ключник. — Обождите, пока я поднимусь к боярину.

— Некогда ждать. — Бухвостов цепко прихватил своей толстой лапой тонкую, как веточка, руку ключника. — Веди! Да не вздумай шуметь!

Заросшая седой бороденкой лисья мордочка ключника испуганно сморщилась, он втянул голову в плечи и пошел, тяжело переставляя ноги. Двое спешившихся стрельцов, вооруженных пистолетами и саблями, отправились следом за Никитой Авдеевичем. В полутемных, запутанных переходах палат по углам жалась челядь, затравленно зыркая глазами на незваных гостей, но дьяк ни на кого не обращал внимания: ну их к лешим, пусть себе зыркают.

— Боярыня где? — поднимаясь по лестнице, спросил он у ключника.

— С детишками в деревеньке, — невнятно промямлил тот.

— Ну и ладно, — облегченно вздохнул Никита Авдеевич. Все будет меньше бабьего визга. — Это спаленка боярина? Он там один?

Ключник кивнул и робко поскребся, не решаясь стучать. Отстранив его, дьяк бухнул по двери кулаком:

— Кирилла Петрович! Поднимайся, гость к тебе нежданный!

За дверью молчали, даже шорохов не было слышно. Бухвостов подергал за кольцо — дверь оказалась запертой изнутри.

«Дворовую девку, что ли, в постель притащил, а теперь стесняется нас впустить?» — подумал Никита Авдеевич и снова постучал. Никакого ответа. Стоявший рядом ключник мелко вздрагивал всем телом, видимо, боясь услышать грозный окрик хозяина.

— Ломайте, детушки! — отступив в сторону, велел дьяк стрельцам.

«Детушки», каждый чуть не в сажень ростом и пудов восемь весом, с разбегу ударили в дверь плечами и сорвали ее с петель. Дубовое полотнище с грохотом рухнуло, и стрельцы влетели в спаленку.

— И-и-и… — дико выпучив глаза, заорал ключник.

На смятой постели, полностью одетый, лежал Кирилла Петрович с перерезанным горлом. Горевшая на столе свеча освещала натекшую под ним лужу крови и темные брызги на чисто выбеленной стене.

Стрельцы изумленно застыли, сдернув с лохматых голов шапки. Бухвостов сначала отшатнулся, но тут же зажал ключнику рот и втолкнул его в комнату.

— Кто тут был?! — встряхнув тщедушного старика, гаркнул он ему в ухо. — Кто приезжал?! Ну!

Но ключник только непонимающе глядел на него помертвевшими от ужаса глазами и шамкал беззубым ртом.

— Да очнись ты, чертова болячка! — снова встряхнул его дьяк. — Кто был у боярина?

— Никого, — наконец выдавил из себя старик.

Бухвостов отдал его стрельцам и подошел к убитому. Зрелище было не из приятных, но он пересилил страх и брезгливость ради дела. Лицо Моренина казалось безмятежно спокойным, только легкая тень недоумения исказила застывшие черты да в уголках губ притаилась боль. Судя по всему, боярин не ждал смерти, она пришла к нему совершенно неожиданно: он даже не успел испугаться, не то, что закричать. Как полоснул злодей по горлу, тут же Кирилла и захлебнулся собственной кровушкой. Но чем полоснули, ножом? Никита Авдеевич пошарил вокруг глазами, наклонился и заглянул под широкую кровать, под стол, потом под лавки у стен и за сундук. Орудия убийства нигде не было. Надо полагать, его унес тот, кто расправился с боярином.

Да, совсем не так рассчитывал дьяк повидаться с хозяином дома, совсем не так… Теперь уж не станешь затевать хитрые разговоры и плести словесную паутину, заманивая Моренина в ловчие сети, — о чем говорить с покойником? Может, душа его и слышит тебя, но ответить не сможет, сколько ни спрашивай. А хорошо бы спросить: говорят, души не умеют лгать! Значит, кому-то было очень нужно, чтобы Никита Авдеевич никогда не побеседовал с Кириллой Петровичем? Кому? Кажется, ничего бы не пожалел, лишь бы узнать!

Дьяк приоткрыл крышку сундука и тут же опустил ее: сразу видно, добро боярина никто не трогал. И дорогие перстни остались на пальцах убитого, и на располосованной шее — золотой нательный крестик. Стало быть, не за поживой пришел злодей, а чтобы заставить Моренина навсегда замолчать. Что же такое знал покойный или кого знал, о чем мог проговориться? Почему убийца так опасался его встречи с дьяком и как проник сюда, если ключник утверждает, что к боярину никто не приезжал?

— Второй выход отсюда есть? — Никита Авдеевич обернулся к ключнику. Тот отрицательно замотал головой.

Бухвостов взял со стола свечу и начал водить ею вдоль стен, надеясь отыскать тягу, если в них скрыта потайная дверца. Как только язычок пламени отклонится, считай это верным признаком, что обнаружил тайный ход. Однако свеча горела ровно. Загадка! Пол в спаленке не может хранить никаких секретов, потолок тоже — внизу другое помещение, а наверху крыша. Остаются только стены.

Внимание дьяка привлек толстый ковер на стене. Один его угол был чуть завернут. Приподняв ковер, Никита Авдеевич увидел ровную каменную кладку, но на ней неясно отпечатался след окровавленных пальцев. Нажав на кирпич в этом месте, дьяк почувствовал, как стена поддалась, а потом начала медленно сдвигаться, открывая темный провал потайного хода.

— А ну! — Бухвостов выдернул из-за пояса одного из стрельцов заряженный пистолет и взвел курок: вдруг лиходей притаился?

Еще нажим — и часть стены повернулась на каменных шарах-опорах, катавшихся в гнездах-желобах. Из образовавшейся щели потянуло холодком, и свеча в руке Никиты Авдеевича замигала.

— На ляшский манер тайник, — пробормотал дьяк, с трудом протискиваясь в щель. И позвал стрельца: — Давай за мной! А то, не ровен час…

Под ноги попалась узкая каменная ступенька. Держа в одной руке пистолет, а в другой — горящую свечу, Бухвостов начал осторожно спускаться по лестнице, задевая широкими плечами за стены. За спиной напряженно посапывал стрелец, бочком протискивающийся следом.

Лестница кончилась. Согнувшись в три погибели, Никита Авдеевич нырнул в низкий лаз с полукруглым каменным сводом. Здесь пришлось пробираться почти на четвереньках, и вскоре дьяк обнаружил, что попал в какой-то деревянный ящик. Дальше хода не было. Бухвостов зло выругался и завозился, как медведь. Задел головой дощатый потолок и понял, что тот легко откидывается. Еще мгновение — и дьяк встал во весь рост в огромном пустом сундуке, вплотную придвинутом к каменной стене темной каморки. Кроме лавки у противоположной стены, в ней больше ничего не было.

Никита Авдеевич выбрался из сундука и осмотрелся. Из каморки вели две двери. Дождавшись, пока вылезет стрелец, дьяк распахнул первую из них и увидел слабо освещенную горницу. Не теряя времени, он кинулся к другой двери. Она вывела их в темный сад. Вокруг ни огонька, ни одной живой души, только гуляет меж стволов деревьев сырой ветер.

— Ушел! — Бухвостов задул свечу и медленно поплелся обратно, опустив тяжелую от дум голову…

Домой НикитаАвдеевич возвращался глубокой ночью. На душе у него было погано, и почему-то не покидало ощущение, что его подло и нагло обокрали, да еще посмеялись над недотепой, которого удалось легко облапошить. И поделом: зачем, отправившись к Моренину, распускал нюни? Наоборот, стоило поторопиться: глядишь, удалось бы поймать сразу двух врагов! В том, что Кирилла Петрович действительно продался, у Бухвостова теперь не было никаких сомнений.

Чего скрывать, все мы горазды после драки кулаками махать. Конечно, всю челядь погибшего боярина взяли под стражу и допросят с пристрастием. Может, и потянется от них какая ниточка, ухватившись за которую куда-то да придешь, но… Оплошал сегодня, чего греха таить, оплошал!

Дома он первым делом кликнул Антипу и спросил, как Данилка. Услышав, что Демидов спит под крепкой охраной стрельцов, дьяк немного успокоился и поинтересовался, не отлучался ли кто из его владений за последнее время.

— Никто, все тута были, — недоуменно уставился на хозяина горбун. — Как вы уехали, ворота тут же закрыли и спустили собак с цепи.

— Так, так… — Никита Авдеевич согласно кивнул и хотел отпустить шута, но заметил, что тот мнется, словно желая еще что-то сказать. — Чего еще?

— Человек тебя ждет наверху.

— Кто таков? — удивленно поднял брови дьяк. Кого вдруг принесло в глухую полночь, или гонец прискакал?

— Приказчик Аббаса, — понизил голос Антипа.

— Его кто видел?

— Нет, он меня к воротам через нищенку вызвал, а потом я его сразу наверх провел

— Ладно, возьми свечу. — Никита Авдеевич отстегнул от пояса саблю, бросил на лавку и следом за шутом поднялся наверх.

Приказчик сидел в углу. Смуглый, горбоносый, закутанный в широкую темную накидку, он походил на огромную нахохлившуюся птицу, забившуюся от студеного ветра под застреху. Увидев хозяина дома, он встал и низко поклонился ему.

Антипа поставил свечу на стол и вышел. Дьяк сел и махнул рукой приказчику, указывая устроиться напротив. До заранее обусловленной встречи с Аббасом оставалось еще несколько дней. Что же заставило всегда такого осторожного и хитрого купца, не дожидаясь личной встречи, прислать к Никите Авдеевичу своего доверенного человека? Неужто опять придется услышать дурные вести?

— Хозяин не может сам прийти в твой дом, поэтому он послал меня. — Голос у приказчика был гортанный, напоминавший клекот орла, закогтившего добычу. Но по-русски он говорил свободно и правильно, почти без акцента, только немножко медленно.

— Сегодня к хозяину пришел человек, — продолжал приказчик. — Купец из Крымской орды. Он хочет увидеть твоего пленника.

— Какого пленника? — прищурился Бухвостов. — И почему он пришел именно к Аббасу?

— Мой хозяин — старейшина восточных торговцев в Москве, — с достоинством ответил приказчик. — А увидеть приезжий купец желает молодого мурзу, которого привезли казаки.

— Вот как?

Сердце у Никиты Авдеевича дрогнуло: неужели это весточка от Макарушки Яровитова? Уже, почитай, больше месяца прошло, как ускакал он на юг, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. Иногда дьяку думалось, что сгинула в проклятой орде забубённая головушка Макарки, но он старался гнать прочь эту мысль, боясь накликать беду. А тут вдруг приезжий купец-татарин хочет поглядеть на Рифата! Но это может быть и простым совпадением. Как могли узнать, где сейчас сын Алтын-карги? Впрочем, слухами земля полнится, а Бухвостов вывозил молодого мурзу в город. Так что его могли видеть.

— Откуда ему известно, что молодой мурза у меня?

— Не знаю. — Приказчик выставил перед собой ладони, словно желая отодвинуть все подозрения хозяина, не позволив им коснуться себя. — Он хочет его видеть.

— И говорить с ним? — вкрадчиво уточнил дьяк.

— Не знаю. Просил моего хозяина помочь увидеть молодого мурзу.

— Вот как? — повторил Никита Авдеевич.

Если Яровитов благополучно добрался до Крыма и начал переговоры с Иляс-мурзой, то вполне резонно, что отец решил проверить, где его наследник и, самое главное, жив ли он. От этого во многом будет зависеть дальнейшее поведение Алтын-карги. Эх, как бы узнать, приложил Макар руку к появлению татарского купца или нет! Но не спросишь же об этом у сидящего напротив истукана в черной накидке: басурман — он и есть басурман!

— Аббас обещал ему помочь?

— Хозяин не любит зря обещать, — усмехнулся приказчик. — Он сказал, что подумает, можно ли чем-нибудь помочь.

— А кто этот купец?

— Рябой Хасан. Знаешь?

— Который торгует украшениями?

— Да, да, — согласно кивнул гость. — Он самый, верно.

Сердце у Никиты Авдеевича снова дрогнуло: рябой Хасан безвыездно сидел в Москве уже месяца два, если не больше! Значит, ему передали приказ из Крыма с кем-то из приехавших купцов. Причем передали не раньше, чем вчера или сегодня утром. Хасан не мог долго тянуть и сразу пошел к Аббасу: Иляс-мурзе многие обязаны, и его просьба равносильна строгому приказу, который нужно выполнять без промедлений.

К кому еще мог обратиться рябой Хасан, кроме как к хитрому персу? Тот знает людей здесь и пользуется уважением. Теперь остается подослать к этим торгашам своего человека, чтобы расспросами или подкупом выяснил, кто передал Хасану приказ. А вдруг приказ отдал не Алтын-карга, а Азис-мурза? Впрочем, задумываться будем потом, сейчас надо что-то решать. Нельзя задерживать гостя, и так время позднее.

— Аббас ничем не рискует, если подскажет, где можно увидеть молодого мурзу?

— Если это будет в городе, то нет.

— Хорошо, — хлопнул ладонью по колену дьяк. — Завтра! После обедни, в храме Покрова на рву. Там! — А сам подумал: «Вот и посмотрим, кто туда придет».

— В церкви? — изумился перс.

— Да, в церкви, — подтвердил Никита Авдеевич. Может быть, Господь дарует ему завтра двойную победу?

— Я передам. — Приказчик встал. — Благодарение тебе и благоденствие твоему дому.

Проводив его, Бухвостов отправился в спаленку, опустился на колени и долго молился перед киотом. Потом разделся, лег в постель и задул свечу…

* * *

Утром у Никиты Авдеевича был большой праздник: Рифата повезли креститься. Методичная и планомерная осада дала долгожданные плоды, которые дьяк намеревался использовать на благо своей семьи и государева дома. Чего только он не предпринимал, чтобы прельстить молодого мурзу! Дошло даже до того, что тайком, через неприметное оконце, показал ему Любашу, когда она мылась. Грех, конечно, но зато потом едва удалось оттащить татарчонка от щелки. Он рвался к оконцу и восхищенно закатывал глаза:

— Якши, чок якши! Ай, какая!

— Твоя будет, — гудел ему в ухо Никита Авдеевич, — твоя! Детишков нарожаете, а государь деревеньку даст за службу, право слово, даст!

Не жалея времени, дьяк каждую свободную минуту отдавал почетному пленнику, справедливо полагая, что для него молодость наследника Алтын-карги — просто неоценимый подарок. Чего мальчишка видел в свои неполных семнадцать лет? Только орду! И отец Василий помогал, а когда Рифата стали приглашать к столу, где он смог хоть немного общаться с племянницей Бухвостова, дьяк понял, что его труды должны увенчаться успехом. Надобно только терпение и упорство.

И вот, наконец, наступил этот день. С утра Рифата вымыли в бане, и одели как московского дворянина. Молодой мурза то без удержу веселился, то вдруг впадал в уныние, но Никита Авдеевич все время был рядом, не оставлял его одного, стараясь укрепить в принятом решении — сменить магометанскую веру на православие.

Скоро начали съезжаться гости: все больше родственники хозяев дома. Каждый из них заранее припас для крестника дорогой подарок, и теперь они, особенно те, кто редко бывал в доме Бухвостовых, с любопытством разглядывали Рифата. Вопреки ожиданиям, он вовсе не был скуластым и косоглазым — ничем не отличался от других молодых людей, разве что иногда задумывался, подбирая в разговоре подходящее русское слово.

Отворили ворота, и шумный поезд направился к храму. Там уже ждали другие приглашенные. По просьбе Никиты Авдеевича поглазеть на его крестничка и потом отведать угощения приехали даже некоторые из старых бояр.

— Смотри, какой тебе почет, — шепнул Бухвостов, высаживая Рифата из возка.

Отец Василий, в парадном облачении по торжественному случаю, встретил их на паперти и повел в храм. Крестным отцом был сам Никита Авдеевич, а крестной матерью согласилась стать жена его давнего приятеля — Трефила Лукьяновича Полянина. Пока шла служба, дьяк незаметно осматривался, отыскивая в толпе того, кто придет поглядеть на его пленника. Наконец заметил скромно стоявшего поодаль рябого мужичка с татарскими чертами лица — тот, явно не зная, куда девать руки, сиял бритой головой и мял шапку. Хасан? Ну да, рябой Хасан!

Бухвостов облегченно вздохнул и перекрестился: слава тебе, Господи! Теперь в орде будут точно знать, что наследник Алтын-карги не только жив и здоров, но и стал христианином

Тем временем Рифат бодро ответил на вопросы священника, прочел «Отче наш» и «Верую». Начался обряд крещения. Татарин отрекся от магометанства и от лукавого и был назван Петром в честь одного из первых апостолов.

Пожалуй, больше всех радовался крестный отец: он просто сиял, поглаживая большой рукой бороду, и ласково улыбался крестнику. Еще бы не радоваться — теперь дорога в орду Петру-Рифату навсегда отрезана. Одно омрачало торжество: до сей поры Макар Яровитов не давал о себе знать. И еще томила неизвестность с польскими делами. А как Царьград, где сейчас Демьян? При воспоминании о нем у дьяка почему-то болезненно сжималось сердце. Но прочь дурные мысли! Сегодня у Никиты Авдеевича большой праздник, который он честно заслужил неустанными трудами.

Из храма поехали в усадьбу Бухвостовых, где уже были накрыты столы. Молодой мурза улыбался и принимал подарки: ловчего сокола и дорогое, шитое шелками седло; чеканный серебряный пояс и булатную саблю, которую крестный отец тут же отобрал под благовидным предлогом; шитый золотом кафтан и соболью шапку, очень дорогое по тем временам рукописное Евангелие и икону Казанской Божьей матери в серебряном окладе с каменьями. Один из бояр вручил ему золотую чарку и торжественно сообщил, что ею жалует сам великий государь в знак своей милости и надеясь на верную службу. Петр-Рифат опустился на колени и почтительно принял царский дар. Щеки его пылали, как у девушки, узнавшей о приезде сватов.

Крестный отец подарил ему золотисто-рыжего тонконогого жеребца, а его жена поднесла красивую уздечку, удивительно подходившую к седлу. Но больше всего, пожалуй, молодого человека порадовал подарок Любаши: незамысловатая клетка с простой лесной певчей птичкой. Или это был не просто подарок, а намек, что ее сердце тоже попало в плен?

За столом, справляя крестины, пили романею и водку с бадьяном, а еще подавали душистый квас, настоянный на изюме, и легкое виноградное вино, привезенное в подарок хозяину из далеких стран. Никита Авдеевич был рад отдохнуть душой от забот и хоть ненадолго сбросить с себя тяжкий груз постоянных невеселых размышлений. Поэтому он только отмахнулся, когда заметил в щели приоткрытой двери бледное лицо Антипы, делавшего ему непонятные знаки.

Однако настырный горбун не уходил. Он открыл дверь пошире и начал манить хозяина, закатывая глаза и проводя ребром ладони поперек горла, чтобы показать, насколько важное у него дело. Едва сдержав готовое прорваться раздражение — даже в такой день нет покоя, — Бухвостов поднялся и потихоньку вышел

— Ну, чего тебе?

— Беда, хозяин. — Горбун привстал на цыпочки, чтобы дотянуться до уха рослого Никиты Авдеевича. — Данилка отходит.

— Как это? — непонимающе уставился на него дьяк.

Экую ересь несет Антипка! Небось, хлебнул лишнего в людской, вот и мелет невесть что. Но тут до слегка затуманенного романеей и водочкой с бадьяном Бухвостова внезапно дошел весь страшный смысл сказанного шутом. Он сграбастал его большой рукой за грудки и поднял, легко оторвав от пола тщедушное тело.

— Что?!

— Помирает он. — Антипа засучил ногами, и дьяк отпустил его, а сам бессильно привалился к стене.

— С утра ничего был, а сейчас согнулся весь и посинел, — зачастил шут, поправляя перекинутый через плечо ремень, на котором висела большая деревянная сабля. — Уже едва дышит.

— Пошли!

Дьяк торопливо спустился по лестнице, выскочил в заднюю дверь, пересек двор и протиснулся в открытую караульным стрельцом калитку. Одышливо отдуваясь, взбежал на крыльцо потайного дома и застучал каблуками по коридору. Вот и дверь комнаты, в которой устроили Демидова. Около нее с виноватым видом переминался с ноги на ногу стороживший пленника Иван Попов.

Не слушая его оправданий, Никита Авдеевич шагнул через порог и сразу понял: все! Данила лежал на широкой лавке, лицом к стене, как-то неестественно подвернув руки Низкорослый и крепкий, он сейчас казался тощим и странно вытянувшимся в длину. С завернутой за спину руки ржаво стекала цепь, которой он был прикован к вбитой в бревна скобе.

Бухвостов подошел, тронул Данилу за плечо, перевернул на спину, и увидел его покрытое темными пятнами лицо. Зубы покойника были жутко оскалены: Демидов словно хотел напоследок цапнуть ненавистного дьяка Посольского приказа, да не успел. Его остановившиеся, уже успевшие остекленеть глаза смотрели куда-то мимо Никиты Авдеевича, в такую даль, что заглянуть в нее не хватит духу ни у кого из живых. Бухвостов закрыл ему веки и сердито пробурчал:

— Раззявы! Сумели взять, а вот…

— Господи, да кто ж его знал-то? — чуть не плача, простонал Иван. — Похлебки дали, он несколько ложек съел и за живот схватился. Я к нему: что да как? Антипку кликнул, а пока он за вами бегал, Данилка в одночасье и преставился.

— Похлебка где? — резко обернулся дьяк.

— Вона стоит, — показал стрелец.

Никита Авдеевич осторожно взял деревянную миску, поболтал в остывшем вареве ложкой, немного зачерпнул и понюхал, с опаской втягивая ноздрями ароматный дух укропа и чеснока.

— Тащи кошку! — велел он горбуну.

Тот кинулся на улицу и вскоре вернулся, держа жалобно мяукавшую мурку. Зажал ее между колен и силой заставил открыть пасть. Дьяк влил в нее ложкой похлебку. Кошка фыркнула, но Антипа быстро сжал ей морду, заставив проглотить насильно поднесенное угощение.

— Дверь прикрой, чтоб не убежала, — бросил он Попову. — Жалко, конечно, Божья тварь.

— Людей не жалеют, — проворчал дьяк, внимательно наблюдая за кошкой.

Сначала она кругами ходила по комнате, стараясь держаться подальше от лавки с покойником, потом забеспокоилась, выгнула спину дугой, подняла хвост, заурчала, стала кататься по полу и внезапно затихла. Желтоватые глаза ее подернулись мутной пленкой, лапы судорожно дернулись…

— Кто тут был? — свистящим шепотом спросил Бухвостов. — Кто похлебку варил, кто ее принес, кто дал? Чего молчите, онемели?

— Дак ведь… — запинаясь, проговорил Попов. — Все как обычно было, как заведено. И чужих никого. А похлебку я ему дал. Вот какое дело.

Никита Авдеевич почти не слышал его. Хотелось завыть от отчаяния и биться головой об стенку, чтобы вытряхнуть из черепа сводившие с ума мысли. Обошли, обошли его злыдни, со всех сторон обложили, будто волка травят, и куда ни кинься, всюду погибель! Из-под носа у него человечков воруют и навек заставляют умолкнуть, а теперь и в собственном доме завелся помощничек старухи с косой. Да что в доме — в святая святых! А он и не углядел, старый дуралей! Кому теперь верить, на кого положиться?

— Веди сюда Петруху-татарчонка! — глухо приказал Бухвостов.

— Чего? — не понял стрелец.

— Антипа! — зло гаркнул дьяк. — Тащи татарина сюда, живо!

Горбун бросился выполнять приказание Когда хозяин в таком гневе, лучше не медлить и не перечить, какими бы дурными и странными ни казались его распоряжения. И зачем ему сейчас Рифат?

— Цепь-то можете снять, — не оборачиваясь, сказал Никита Авдеевич. — Никуда он теперича не убежит.

В коридоре раздались торопливые шаги, и в комнату вошел молодой мурза. Увидев лежавшего на лавке покойника, он слегка вздрогнул. Игравшая у него на губах улыбка исчезла.

— Видишь? — вздохнул дьяк.

Крестник молчал, не зная, что ответить. Минуту назад он сидел в пронизанной солнечными лучами горнице за веселым столом, принимал подарки и поздравления, украдкой поглядывая на Любашу, и вдруг…

— Отравили его. — Никита Авдеевич хмуро кивнул на тело Демидова. — В похлебку зелье сыпанули.

— Зачем? — наконец разлепил губы Рифат.

— А чтобы молчал, — горько усмехнулся дьяк и вдруг схватил молодого человека за плечо. Жарко задышал в самое ухо, щекоча бородой: — Тебе только, Петруха, верю! Как самому себе. Враг в доме! Глаз не смыкай, не пей, не ешь, а найди!

Крестник слегка отстранился и пытливо поглядел в глаза Бухвостову: не шутит ли? Но во взгляде дьяка читалось столько горечи и надежды, что молодой человек понял — его крестный отец серьезен, как никогда.

— Найду, — поклонился Рифат…

* * *

Когда Паршин переходил площадь, направляясь к дому, раньше принадлежавшему работорговцу Сеиду, а теперь ставшему канцелярией, его окликнул оборванец, сидевший на корточках у стены. Федор замедлил шаг. Бродяга был загорелым до черноты, в драной шапке, давно потерявшей форму и цвет. Сквозь прорехи б татарского покроя халате просвечивало жилистое смуглое тела. До глаз заросший бородой, он с ног до головы был покрыт пылью.

— Погоди, есаул, — повторил оборванец, и Паршин остановился, но на всякий случай положил руку на эфес сабли. Наметанным глазом он уже заметил, что под дырявым халатом бродяги спрятан кинжал.

Бродяга бросил быстрый взгляд по сторонам и поманил Федора грязным пальцем:

— Поди ближе.

Есаул был не робкого десятка, однако и поберечься не мешало: кто его знает, что за человек? Да еще с кинжалом за пазухой. Прыгнет на тебя и всадит кинжал в грудь. Поэтому он не двинулся с места.

— Не узнаешь? — усмехнулся оборванец.

Федор пристально всмотрелся в его лицо. Нет, обожженная солнцем, заскорузлая от грязи и покрытая пылью рожа бродяги ему не знакома. Шапчонка надвинута низко, но все равно видно, что голова нищего была обрита на татарский манер. И креста на груди у него нет. А ведь обычно любой побирушка носит на шее хоть деревянный, пусть самодельный крестик. Иначе как же просить подаяния, гнусаво выводя: «Подайте, Христа ради!» Впрочем, с чего он взял, что этот человек побирается? Может, он нарочно вырядился нищим? Ан нет: вон ногти черные и обломанные, ноги босые и побитые, щеки ввалились. Так не вырядишься.

— Не признал?

Бродяга вскочил — по-молодому пружинисто, и Паршин рванул из ножен клинок, но тут же со стуком бросил его обратно. По фигуре, по посадке головы, развороту плеч и озорному блеску в лукавых глазах он узнал!

— Макар?!

— Тс-с-с! — Яровитов оглянулся по сторонам. — Пошли к тебе. Там никого?

— Давай за мной!

Час был ранний, на улицах Азова еще не шумела казацкая вольница. Федор отпер дверь, пропустил гостя и снова запер ее, уже изнутри. Провел Макара в дальние комнаты, на всякий случай завесил тряпкой окно и обнял гонца:

— Живой! А я уж и не чаял!

— Поесть бы?.. — смущенно попросил Яровитов.

— Щас, милый, щас. — Есаул засуетился и вскоре поставил перед таким долгожданным гостем сковороду с жареной рыбой, положил ломоть хлеба и налил в кружку свежей воды. — Ешь, ешь. И рассказывай! Достал до Алтын-карги? Отчего ты пеший? И в таком виде? Где пропадал?

— Достал, — с набитым ртом невнятно ответил Макар. Заметно было, что он оголодал. Разрывая грязными руками жирную рыбу, жадно запихивал большие куски в рот, откусив от ломтя хлеб, глотал, почти не прожевав, чтобы поскорее наполнить истосковавшийся по пище желудок. Запивал водой из кружки и снова тянулся к рыбе.

Федор терпеливо ждал, пока он насытится. Видать, несладко пришлось гонцу Никиты Авдеевича в Крымской орде. Так несладко, что даже без сапог обратно пришкандыбал.

Наконец Яровитов насытился и блаженно полуприкрыл глаза, словно его клонило в дрему.

— Рассказывай, рассказывай! — попросил Паршин. — Или спать хочешь?

— Потом посплю. — Макар растер щеки ладонями, поглядел на свои черные пальцы и невесело улыбнулся. — В баню сводишь?

— Какой разговор! Все будет: и баня, и чистая рубаха, и кафтан с портами… Что приключилось-то?

— Так, закрутило маленько шалым ветром… С Алтын-каргой я вот так же, как с тобой, сидел и разговаривал.

— Договорились? — не вытерпел есаул. Как тут утерпеть, если важные вести можешь узнать прямо сейчас, раньше самого Никиты Авдеевича! Пока гонец доскачет до Москвы, пока довезет грамотку, а Макар — вот он, рядом, рукой можно пощупать. И живой, чертяка, живой!

— Поглядеть еще надо, — уклончиво ответил Яровитов. — Мурза мужчина суровый, недоверчивый, бывает, гневается сильно. Но, по-моему, своему слову он верен. Я к нему под видом нищего пришел, а потом он меня от чужих глаз в горах прятал. Там у него дом-крепость есть. Башня такая, на утесе стоит. Обратно отправил честь по чести: пристроил к старому мукавиму, то есть караван-баши. С ним я должен был до моря добраться, а там на лодке сюда.

— И что? Тонуть стали?

— Тонул один я, — засмеялся Макар. — Караван пришлось бросить. Нашелся там один, начал выспрашивать, мог стражникам выдать. Хорошо, мукавим дал коня. Я и ускакал ночью.

— Стражникам? — удивленно поднял бровь Федор. — Это что же, Азис-мурза про тебя узнал? Донесли?

— И про это тебе расскажу, — вздохнул гость. — Так вот, сел я на обещанную лошадку, а команда там оказалась из таких разбойников, что пришлось сигануть за борт, пока не прибили.

— Во как! А не хотел ли это мурза от тебя избавиться?

— Не, разбойнички на мое золотишко позарились. Мурза, думаю, ни при чем.

Есаул недоверчиво улыбнулся и покрутил головой. Да, хлебнул Макарушка лиха, мало не покажется.

— И где же ты сиганул?

— А посередь моря, — равнодушно сообщил гонец, почесывая голую грудь. — Разбойнички пьяны были и не углядели, что я вынырнул и за корму их фелюги уцепился. Пока они там разбирались, я влез в лодку, которая болталась на причалке, обрезал веревку и пустился по волнам. Потом всяко случалось. Хорошо, в лодке весло нашлось, ну, я и греб помаленьку. Когда решил, что Крым позади, пристал к берегу. Уж больно пить хотелось. Да едва ноги от татар унес! Опять в море болтался, пока лодку о камни не разбило штормом. Шел пешком. Добыл коня, да он вскоре пал. Ну, дошел все-таки!

— М-да, — крякнул Паршин.

— И золото донес. — Макар похлопал себя по животу.

— Что золото, — махнул рукой Федор. — Сам живой! И дело сладил.

— А это еще поглядим, — слегка нахмурился гонец. — Пока тут все не решим, я домой не поеду.

— Кончай говорить загадками, — насторожился есаул, — выкладывай, что там у тебя за душой!

И Яровитов начал выкладывать. Слушая его, Паршин нервно покусывал кончик длинного уса и зло сверкал глазами. Что же получается: он тут вроде голый перед татарами? Как ни таись, а все быстро становится им известно. Несомненно, что от татар получают сведения турки, затаившиеся, как зверь в засаде, перед нападением на Азов, — в том, что они рано или поздно придут под стены крепости, есаул не сомневался.

Зачем Алтын-карге обманывать гонца, который принес ему вести о похищенном сыне? Значит, он не врал, когда сказал, что Макара ищут стражники Азис-мурзы. Конечно, они искали не определенного человека, а того, который ночью уплыл в Крым. Откуда начальник ханской стражи узнал об этом? Только от предателя, затаившегося здесь, в Азове. Услышав, что изменник выходит из крепости к татарскому разъезду, кочующему по степи, Федор еще больше помрачнел и опустил голову.

— Гнида, — процедил он сквозь стиснутые зубы. Лицо его закаменело, резко обозначились скулы, глаза почернели от гнева.

— Давить эту гниду нужно, — вздохнул Макар. — Найти — и к ногтю!

Есаул не ответил. Легко сказать: «Найти!» И так всю голову сломал, выискивая вражеского лазутчика, к каждому присматривался, чуть ли не обнюхивал, как собака, прислушивался к разговорам, а не нашел. Сам Федор постоянно у всех на виду, а предатель спрятался среди многих сотен людей, и попробуй вытащить его на белый свет. Он прекрасно понимает, какая участь его ждет, если попадется. Любого казака, завязавшего кривую дружбу с ордынцами, круг приговорит к лютой смерти! А умирать никому не хочется, даже гниде.

С той поры, как принес погибший серб страшную весть об измене, Паршин не знал ни минуты покоя. Уже начал за собой замечать, что пытливо вглядывается в глаза каждому казаку, прикидывая, не он ли продал своих братов басурманам? Тяжко жить, неся такой груз, будто холодный камень, сдавивший сердце. И главное, сколько ни скрывайся от вражеского глаза, он все равно все видит и доносит в орду! Вот лихоманка!

Теперь новая печаль — с кем ловить в степи татарскую заставу? Люди для такого дела нужны надежные и проверенные, на которых нет даже тени подозрения. И еще думай, как скрывать от предателя свои приготовления, не предупредить его об опасности собственными действиями? Чтобы прищучить татар, не меньше двух десятков казаков потребуется, а об этом непременно узнают другие казаки. И лазутчик узнает. Вот и возьми его к ногтю, ежели сам стоишь под фонарем, а он — во мраке. Ты шагнул вперед, подняв над головой фонарь, а он отбежал подальше в темень и смеется: попробуй, излови!

— Теперь ниточка к этому гаду есть, — напомнил о себе Яровитов. — Татарская застава в степи.

— Ниточка? — поднял голову Федор. — Слушай, навряд ли они через степь идут: долго! Скорее связь с Крымом держат через море. Лодку в плавнях спрятать нетрудно, а в условном месте на ордынском берегу ждут наготове верховые.

— Хочешь с двух сторон ударить? — прищурился Макар. — Одни пойдут перенимать в степи татарский разъезд, а другие проверят плавни?

— Да. Никому нельзя дать ускользнуть, иначе вся затея пойдет прахом. И кого-то из татар обязательно следует взять живым, чтобы указал, где они встречаются с лазутчиком. Вывести туда пленного татарина и взять предателя с поличным. Если промахнемся, второго случая может не представиться.

— Верно, — согласился гость. — Почует опасность и зароется в ил, как налим. Ищи потом, когда он и носа не высунет.

— Ладно. — Есаул встал. — Не обессудь, но придется под замком поскучать: не хочу, чтобы тебя раньше времени увидели. Отдыхай. Как помыться и переодеться, сообразим.

— Погоди, — остановил его Яровитов. — Ты подкинь этой гниде приманку, пусть он сам к ордынцам кинется. Тут мы его и…

Макар сделал жест, будто вцепился в горло невидимого врага и начал его душить. Федор понимающе усмехнулся и вышел. Щелкнул ключ в замке, и гонец остался один…

* * *

К вечеру с десяток казаков собрались на ночную рыбалку. Заводилой был Никола Фролов, высокий, носатый, с длинными, почти до колен жилистыми руками, отменный рыболов и всем известный кулачный боец. Редко кто мог устоять на ногах после его удара: на спор Никола разбивал голым кулаком толстую доску.

Покидали в легкие челноки сети и отплыли, дружно налегая на весла. Дни стояли ясные, тихие, вода в реке хорошо прогрелась, и рыбалка обещала быть знатной: все не раз слышали, как играли крупные рыбины, ударяя ночью хвостами по воде с такой силой, будто кто пальнул из ружья. Какое сердце не загорится! Тот не казак, кто не рыбак!

Когда стены крепости почти потерялись из вида, рыболовы обмотали весла тряпками, старательно смазали уключины и стали держать совет.

— Сначала попробуем по левую руку, — предложил Никола. — До утра должны управиться.

— Может, лучше разделиться? — спросил кто-то.

— Дурья голова. — Фролов покрутил пальцем у виска. — Как мы потом друг другу знак подадим? Из пушки стрелять? Да и потерять друг друга недолго. А ты знаешь, сколько их там? Нет? Ну, тогда и говорить не о чем. Пошли!

Два смоленых челнока, в каждом из которых сидело по пять казаков, повернули и заскользили вдоль берега. Багровый диск солнца низко висел над краем моря, уже почти купаясь в волнах. Постепенно начали опускаться сумерки, загустели тени в низинках Казаки молча гребли, стараясь не плескать водой под веслами. На их счастье, стоял штиль, и только почти незаметная рябь иногда пробегала по гладкой поверхности моря. Берега казались вымершими: нигде ни огонька костра, ни поднимающегося к небу дыма. Не проскачет конник, не взлетит спугнутая птица. Пусто, только пожелтелая под солнцем трава, камни и песок. Однообразие пейзажа и монотонная работа на веслах притупляли внимание, глаза бездумно отмечали серый язык отмели или промытую водой яму, прибитую волнами к берегу разломанную пустую бочку или обломок доски. Но казаки были упрямы: сменяя друг друга на веслах, они гнали черные челноки вдоль берега, пока наконец Фролов не приказал поворачивать.

— Так далеко они забираться не станут, — решил он.

— И то, — откликнулся один из гребцов. — С другой стороны плавни гуще и берег неровный. Опять же им к дому ближе.

— Может, и так, — нехотя согласился Никола. — Навались! Громче зажурчала вода, разрезаемая носами челнов. На темном небе высветились звезды и выплыла неправдоподобно огромная луна.

— Ага, вот и наше солнышко, — повеселели казаки.

Прошли гирло Дона и опять начали красться вдоль берега, напряженно вглядываясь в него и прислушиваясь к каждому шороху; слева раскинулось посеребренное луной море, а справа залегла темная степь. Вскоре начались плавни, береговая линия будто сломалась, превратилась в бесконечную череду мелких бухточек, скрытых большими камнями. Движение челноков замедлилось.

— Слухайте, браты. — Старый Софрон неожиданно бросил весло. — Не то мы делаем!

— Ты чего, белены объелся? — зашипел на него Фролов.

— Да погоди ты, — отмахнулся Софрон. — Я эти места хорошо знаю. Дальше нужно искать.

— Почем знаешь?

— Воды тута нету, а как им без пресной воды?

— Верно говорит, — признали казаки: — За Каменным мысом речка есть. Вот рядом с ней и пошукаем.

— Ладно, пошли за мыс. — Фролов сам сел на весла и мощными гребками погнал челнок вперед.

Стоило поторопиться — ночь не такая длинная, как кажется, да и луна не будет светить до утра, а Паршин строго наказал все закончить к рассвету. И откуда он только пронюхал, что в плавнях спрятана басурманская лодка? Может, нету там ее вовсе, промыкаются они впустую, а есаул потом еще и попеняет, что плохо, мол, искали, поленились во все углы заглянуть, и упустили татарских лазутчиков. Оправдываться перед Федором не хотелось. Лучше уж действительно все облазить, все осмотреть, чем потом стоять с повинной головой, опустив глаза в землю.

Вскоре прошли мимо мыса, прозванного Каменным. За ним море круто вдавалось в берег, густо заросший камышами: самое местечко для басурман Здесь и днем, при ярком свете, их не сыскать, а уж ночью…

Подгребли ближе к берегу, спрятали челны в его угольно-черной тени. Двое казаков разделись, зажали в зубах длинные острые кинжалы и бесшумно соскользнули в воду. Нырнули и пропали, словно растворились в темноте Потянулись томительные минуты ожидания разведчиков. Про сети, брошенные на дно челноков, никто не вспоминал Какая рыбалка! Здесь дело серьезное, и пахнет оно не тиной и рыбьей чешуей, а большой человеческой кровью.

Вдруг Софрон, отличавшийся очень острым слухом, настороженно поднял голову

— Кажись, плывет?

Через несколько минут и другие услышали легкий всплеск. Вскоре появилась мокрая голова пловца, и его рука ухватилась за борт.

— Ну? — помогая ему влезть в челнок, нетерпеливо спросил Никола.

— Пусто, — натягивая порты и рубаху, глухо ответил казак. — Я с этого краю смотрел. Аксен дальше поплыл.

Теперь ждали возвращения Аксена. Тот был молод, дерзок и неутомим. Но что делать, если и он вернется ни с чем? Софрон вертел во все стороны головой, приставляя к уху ладонь, но, кроме плеска волн, ничего не слышал. Фролов сидел на доске, заменявшей носовое сиденье, и молился, прося у Богородицы удачи. Еще час или полтора — и начнет светать: небо на востоке посереет, потом станет розовым, и медленно поднимется жаркое солнце.

Аксен вынырнул совершенно неожиданно. Никола перегнулся через борт, подхватил его под мышки и рывком вытащил из воды.

— Есть! — не дожидаясь вопроса, выдохнул казак. Все разом зашевелились.

— Где? — загорелся Фролов. — Где они?

— Насилу отыскал, — обтираясь куском холстины, начал рассказывать Аксен. — Хитро запрятались, почитай, случаем наткнулся, когда возвращаться хотел.

— Где они? — прервал его Никола.

— Саженей этак сотни две будет от речки. По правому берегу. Затончик тама, камыши, камни.

— Сколько их?

— Трое или четверо. Я близко подплывать побоялся, чтобы не спугнуть. Один на корме сидел, караулил.

— Так, один челнок войдет в речку. Высадитесь — и бегом по бережку: перерезать дорогу, чтобы по суше не улизнули, — начал распоряжаться Фролов. — А мы подберемся поближе — и вплавь. Живыми брать!

Предупреждать, чтобы не стреляли, он не стал: ни ружей, ни пистолетов у казаков не было. Ведь расчет — застать басурманов врасплох, а на крайний случай действовать кинжалами. Но лучше обойтись без этого. Пока выгребали к устью речушки, Никола разобрал лежавшую на дне челнока сеть и отмахнул от нее кинжалом большой кусок. Свернул его и привязал к голове.

— Добро переводишь, — недовольно пробурчал Софрон.

— Ниче, новую сплетем, — весело оскалился Фролов. — Табань!

Вторая лодка вошла в речку и скрылась в темноте. Оставив Софрона на веслах, четверо казаков быстро разделись и поплыли за Аксеном. Однако вскоре начались заросли камыша, вода едва доходила до пояса, так что пришлось брести по топкой грязи. Пробиравшийся впереди Аксен остановился и поднял руку. Впереди неясным пятном смутно темнела узкая и длинная татарская лодка. На ее корме сидел человек, похоже — дремал.

«Хорошо устроились, — подумал Никола. — Крепость далеко и в то же время почти рядом. И как только есаул о них проведал?»

Он отвязал от головы сеть, передал ее Аксену, ткнул себя пальцем в грудь и показал на сидевшего на корме. Потом осторожно двинулся вперед, затаив дыхание и боясь выдать себя всплеском или хрустом сломанного камышового стебля. Чужая лодка словно медленно выплывала из темноты: судя по острому, чуть приподнятому носу и плавным обводам бортов, она была очень быстроходной. Скорее всего, у нее есть и мачта, которую басурманы сняли. Ну, осталось пять шагов, не больше. Четыре, три, два…

Неожиданно сидевший на корме человек вздрогнул: он увидел рядом с собой высокого голого человека и схватился за лежавшее на коленях ружье. Но Фролов оказался быстрее. Его тяжелый кулак впечатался караульному в висок.

Аксен мигом развернул сеть и набросил на татар, спавших в лодке. И тут же на них, не успевших понять, что случилось, навалились казаки, приставив к горлу каждого острый кинжал.

— Вяжи их, — вытягивая из воды незадачливого караульного, велел Никола. — Рты заткните, чтоб не орали.

Вместе с караульным татар оказалось четверо. Их по одному вытащили из-под сети, связали, забили рты тряпьем. Но поговорить можно было только с тремя — караульный валялся без сознания.

— Кто такие? — Никола вытащил кляп у старшего седобородого татарина.

— Рыбаки, бедные рыбаки, — ответил тот. — Мы ни с кем не воюем, нам есть надо.

— Врет, — усмехнулся Аксен.

— Зачем мне врать? — задергался старик. — Правду говорю.

Никола резко выбросил вперед длинную руку и крепко ухватил его за бороду. Потянул ее в сторону, выворачивая челюсть.

— Рыбак? А рыба где? Сети где? Из ружьишка по рыбке пуляешь?

Татарин выпучил глаза и присел от жуткой боли. Почувствовав, что хватка на бороде немного ослабла, жалобно простонал:

— Ничего не знаю, ничего. Непогода сюда загнала.

— Опять брешет, — равнодушно отметил Аксен. — Который день на небе ни облачка и море спокойное. Сколько же ты тут прячешься?

— Да ну его в болото! — обозлился Фролов. — Потом поговорим. Беги на берег, скажи, что взяли. Пусть сюда идут. Устроим засаду, а второй челнок отправим в город: порадовать есаула вестями…

* * *

Казаков для охоты за скрывающейся в степи татарской заставой есаул отбирал, наверно, более придирчиво, чем бояре выбирали невесту для царя. Наконец определил почти два десятка, среди которых было несколько опытных сакмогонов, поскольку без них искать басурман в широкой степи дело гиблое. Никто из них не знал, куда, с кем и надолго ли он отправляется. Все выехали за ворота поодиночке и собрались в балочке, верстах в пяти от крепости. Конечно, жаль оставлять бедного Макара под замком, но с затеянной Федором облавой нельзя было больше медлить. Есаул твердо решил не успокаиваться, пока не вскроет наболевший гнойник.

Он вывел казаков к морю, раскинул их цепью и велел неспешно ехать вдоль побережья, отыскивая следы татарских лошадей: старые они или свежие, не имело значения. Важно зацепиться за след и начать его разматывать. Эта идея родилась у него после того, как он догадался, что вести в Крым идут морем. Значит, те, кто встречался с изменником в степи или под стенами крепости, должны приехать на берег.

Время близилось к полудню. От земли поднимался настоянный на травах дух, в воздухе дрожало знойное марево. Кони часто обмахивались хвостами, отгоняя надоедливых оводов, и поворачивали головы в сторону моря: им, как и людям, хотелось оставить пыльную и жаркую степь, сменив ее на прохладу пенистых волн.

Только непосвященному кажется, что степь однообразна, и в ней трудно отыскать след конника. Для хорошего следопыта покрытая травой равнина подобна открытой книге. Вот здесь недавно охотилась степная лиса, а на том кургане пировал беркут, закогтивший добычу. Дальше прятался в норе пугливый суслик, предпочитающий всегда держаться поближе к своей кладовой, набитой зернышками. Но он бывает и очень любопытным: встанет столбиком у входа в норку, вытянет шею и смотрит, смотрит, тонко посвистывая от страха, а любопытство все равно сильнее.

Хорошим следопытом Федор себя не считал, поэтому ехал ближе к каменистому берегу, где едва ли могли сохраниться следы конных татар. Есаул твердо решил, что, если в светлое время не удастся ничего сделать, будут продолжать поиск ночью: вдруг появится далекая светлая точка чужого костра? Ну а если ничего не найдут, придется все повторять снова и снова. Враг должен быть уничтожен!

Доехали до берега Дона и развернулись в обратную сторону, захватывая широкой полосой новый участок степи. Тонко позвякивали удила, поскрипывали седла, глухо стучали копыта, надоедливо жужжали противные мухи. Лился с неба солнечный жар, и не было ни одного, хоть махонького облачка, чтобы закрыть разъяренное светило, дать передышку людям и лошадям. И ветер, всегда вольно гуляющий по просторам, сегодня куда-то запропастился, — ах, как не вовремя! Но ни ветру, ни солнцу не прикажешь. Терпи, казак!

Прошли вторую полосу и вновь развернулись. Теперь уже к реке. Сколько раз еще придется проехать шагом по степи, прежде чем отыщется след басурманских коней?

— Есть! — Афонька Ханеев свесился с седла и впился глазами в землю.

Сдавленный вскрик заставил всех вздрогнуть и натянуть поводья. Неужели нашел? Не может быть! Федор подскакал к нему и осторожно спешился, боясь затоптать следы. Еще несколько казаков тоже соскочили с коней, и подошли ближе.

— Где? Где, покажи?

— Да вона, гляди левее. — Афонька показал на сухой, успевший посереть комочек земли, вывороченный копытом коня. — Ей-богу, нашли!

— Не радуйся прежде времени, — осадил его Наум Васильев. Он осторожно пощупал кончиками пальцев комок земли и разочарованно причмокнул: — Давно прошли, совсем сухая.

— А жара? — не сдавался Ханеев. — Печет-то как!

Он тоже спешился и начал ходить кругами, отыскивая новые следы. Многие последовали его примеру, и вскоре Наум призывно свистнул. Все кинулись к нему.

— Во! — Он торжественно показал наконечник стрелы.

— Ну-ка? — Паршин взял наконечник. Нет сомнений, стрела татарская, со свистулькой. Степняки специально их делают, чтобы нагнать на противника побольше страха.

— Наши тоже татарские стрелы имеют, — сплюнул Афонька. — Они, почитай, у каждого второго.

Но тут другой казак нашел вывороченные комья земли. Ханеев подполз к ним на четвереньках и принялся рассматривать с разных сторон, чуть не тыкаясь носом. Наконец он встал и отряхнул колени.

— Так что четверо их было, есаул. Пришли из степи к побережью, а потом, думаю, повернули и вдоль моря погнали к речушке. И было это два дня назад, не позднее.

— А может, и вчера ночью, — возразили ему. — Жарко, земля быстро сохнет.

— И то, — согласился Наум и обернулся к Паршину: — Нашли, стало быть? Афоньке чарка полагается!

— Веди. — Есаул кивнул Ханееву и вскочил на коня. Афоня выехал вперед и пустил лошадь шагом, напряженно всматриваясь в землю. Гордый тем, что ему первому удалось найти кончик ниточки, ведущей к татарам, он не хотел теперь ударить в грязь лицом, потеряв долгожданный след. Однако басурманы не петляли — видимо, были уверены, что их никто не станет искать, если они сами не попадутся по дурости на глаза новым хозяевам Азова. След был прерывистый, но вполне ясный: он уводил все глубже и глубже в степь. Судя по всему, ордынцы проехали здесь ночью. Поэтому и не таились, чувствуя себя в степи как дома.

Примерно через час добрались до неглубокой балочки. Приготовили оружие, но балочка оказалась пуста. Афонька и Наум, как лучшие сакмогоны, спустились в нее и облазили вдоль и поперек.

— Кони ихние там стояли, — выбравшись, сообщил Наум. — Костра не жгли.

— Трое тут ждали четвертого, — уточнил Афонька. — Как он прискакал, они снялись — и к морю. Должно быть, дальше след разделится.

— Пойдем по следу троих, — решил есаул. — А ты запомни место, потом проверим, откуда к ним четвертый прибежал.

Теперь впереди скакали Афонька и Наум. Поскольку следов заводных коней казаки не обнаружили, они полагали, что дневка татар неподалеку: басурманы никогда не отправятся на дальние расстояния без запасного коня.

— Они мне живые нужны, — напомнил Паршин.

Скакавший с ним бок о бок пожилой казак только крякнул в ответ: загадывать в таком деле не стоило. Кто знает, кого клюнет горячая пуля или ударит стрела?

Неожиданно след запетлял, закружил по степи. Паршин с тревогой поглядывал на сакмогонов: как они? Но их лица были спокойны: уже близко логово татар, поэтому те и путали след, переняв эту хитрость у степных хищников.

— Там! — Афоня махнул рукой куда-то в сторону, и Федор понял, что это он о притаившихся ордынцах.

— Откуда знаешь, где они? — Паршин догнал сакмогона.

— Нутром чую, — огрызнулся тот, захваченный азартом, и вдруг вскрикнул: — Гляди!

Из узкой длинной балки, разрезавшей степь примерно в полутора верстах от казаков, внезапно выскочили около десятка конных с заводными лошадьми и наметом пошли к юго-западу, подбадривая себя и коней визгливыми, гортанными воплями, хорошо слышными даже на расстоянии.

— Уйдут! — Наум выпучил глаза и огрел коня нагайкой. Жеребец прыгнул вперед чуть не на две сажени и понес.

— Лошадей бей! — Федор поскакал следом, уже ощутив в груди знакомый холодок предчувствия опасности.

Неладно вышло! Не удалось захватить степняков врасплох: видать, они выставили пешую сторожу, которая и предупредила о приближении казаков. Имея свежих заводных лошадей, татары вполне свободно могут уйти. Вся надежда сейчас на резвость казачьих коней и речку, которую ордынцам придется переходить вброд. Пусть речушка невелика, зато правый берег у нее крутой, с маху конному не влететь, и это неизбежно заставит татар потерять драгоценное время. Или им придется скакать по берегу, к переправе, где берега более пологие. Конечно, хорошо бы окружить всю степь и потихоньку сжимать кольцо. Тогда враги оказались бы в мешке, и оставалось лишь затянуть его, но где же набрать столько людей для такого дела?

Кони неслись стрелой. Казаки, низко пригнувшись в седлах, рассыпались полумесяцем, концы которого были направлены в сторону уходивших от погони татар. Понимая, что их могут взять в кольцо, ордынцы не жалели лошадей: они и так замешкались, выбираясь из глубокой балки, и расстояние между ними и казаками не превышало версты. Мало-помалу оно сокращалось: медленно, почти незаметно для глаза, но сокращалось. Сейчас главное — приблизиться к ордынцам хотя бы на расстояние прицельного выстрела из ружья.

— Гей, гей! — кричали станичники.

Их уже захватил азарт погони, в упоении бешеной скачкой растворилось напряженное ожидание схватки, уступив безудержному желанию догнать врагов во что бы то ни стало. А там как Бог рассудит — кому навек остаться в степи, а кому вернуться к родным куреням.

Татары неслись сломя голову, стараясь оторваться. Каждая сажень, отвоеванная казаками, приближала ордынцев к смерти или плену, что зачастую было еще страшнее. Степняки боролись за жизнь с мужеством и отчаянием обреченных. Нет, и не может быть мира в Диком поле, краю вечных войн и набегов! Здесь один закон: либо ты, либо тебя!

Наум Васильев, жестоко нахлестывая коня, вырвался вперед и вскинул ружье. Сухо щелкнул выстрел. Последний из татар нелепо взмахнул руками и упал под копыта. Остальные, даже не оглянувшись, мчались к речке. Выбитый пулей из седла ордынец застыл, как уродливая кочка среди травы, и Федор понял, что этот враг уже никогда не уйдет.

— На переправе, залпом! — крикнул он казакам. Татарские лошади влетели в речку, подняв тучи брызг, сверкнувших в лучах солнца, как дорогие самоцветы. С тревожным ржанием, фыркая и храпя, пошли к противоположному берегу, но не смогли одолеть его с первой попытки: уж больно крут был косогор. И тут к реке подскакали казаки. Грохнул ружейный залп. С десяток татарских коней рухнули, придавив всадников и пятная прибрежные камни алой кровью. Несколько заводных лошадей оборвали поводья и шарахнулись в сторону. Бухнуло еще несколько выстрелов, и донцы, выхватив сабли, вошли в реку…

Через несколько минут все было кончено. Пятерых ордынцев захватили живыми, троих убили. У казаков был только один легкораненый — пуля задела плечо Наума Васильева.

— Где десятый? — Есаул подъехал к молодому ордынцу, которого держали два казака.

Татарин молчал. Его раскосые черные глаза горели злым огнем, на губах играла презрительная усмешка.

— Где десятый? — повторил Федор.

— Не понимаю, — отвернулся ордынец.

— Там, — Паршин показал плетью за реку, — лежит один. Здесь трое убитых и пять живых. Всего девять. У тебя был десяток! Где десятый?

— Не знаю, — буркнул десятник. — Ушел.

Казаки ловили разбежавшихся татарских лошадей, собирали оружие. Солнце давно перевалило за полдень, и есаул решил не тянуть. Вместе с пленными донцы переправились на пологий берег речки и остановились неподалеку от того места, где Наум застрелил первого татарина. Приволокли убитого. Пуля попала ему в спину, перебив хребет. Неудачника бросили рядом с телами других погибших степняков.

— Хочешь жить? — Федор подошел к безучастно сидевшему на земле десятнику. — Вызови из города того человека, который вам помогает. Отдай его мне и уходи!

— Мы не договоримся. — Лицо татарина стало непроницаемо равнодушным, как у каменной бабы на кургане.

— Жаль, — вздохнул есаул. — У меня нет времени уговаривать тебя. Кто хочет обменять свою жизнь на жизнь человека из города?

Он обвел глазами лица пленных. Под его взглядом они понуро опускали головы и отворачивались.

— Огня! — сердито хлопнув плетью по голенищу, приказал Паршин.

Казаки разложили костер, и вскоре загудело пламя. К белесому от зноя небу потянулась тонкая струйка невесомого дыма. В горячие угли сунули отобранный у одного из ордынцев длинный кинжал. Наблюдая за этими зловещими приготовлениями к пытке, пожилой татарин, сидевший за спиной десятника, изменился в лице и, брызгая слюной, закричал:

— Отдай им уруса! Пусть возьмут его жизнь вместо наших!

Десятник, не оборачиваясь, буркнул что-то непонятное, и пожилой татарин замолчал.

«Они опасаются друг друга, — догадался есаул. — Боятся, что если выдадут лазутчика, то окажутся заложниками того, кто смолчал».

— Ну-ка, растащите их, — велел Федор.

Татар быстро рассадили так, чтобы они не могли слышать, о чем говорят у костра.

— Боишься Азис-мурзы? — Паршин присел на корточки перед молодым десятником. — Он ничего не узнает.

— Ты не знаком с мурзой, — криво усмехнулся татарин и бросил на есаула быстрый взгляд.

— Твои люди никогда не вернутся в Крым, — глядя ему прямо в глаза, заверил Федор. — Ты всегда сможешь сказать, что предал кто-то из них, или свалить вину на убитых. Где твой десятый?

— Если я ничего не скажу, ты будешь меня пытать?

— Нет, — засмеялся есаул, — ты будешь смотреть, как пытают твоих людей. Кто первый сознается и согласится нам помочь, получит в награду жизнь и свободу. Ты увидишь все, но если кто-то откроет рот раньше тебя, не взыщи. Остальные мне будут уже не нужны.

— Они много не знают. — Татарин облизнул пересохшие губы. — Ты зря потратишь время.

— Значит, им придется умереть из-за твоего упрямства, — жестко ответил Федор. — Твой десятый ночевал в лодке?

Татарин побледнел, зажмурил глаза и застонал от бессильной злости.

— Наверняка Азис-мурза велел тебе опасаться шайтана Паршина. Так? Теперь ты встретился с ним. Я — Паршин.

Ордынец сжался, будто его хлестнули плетью, и начал раскачиваться из стороны в сторону, бормоча молитву.

— Ты молодой, здоровый, — продолжал есаул. — Зачем тебе расставаться с жизнью ради интересов мурзы? Отдай мне предателя — и получишь в обмен жизнь!

— Остальных убьешь? — Татарин открыл глаза и впился взглядом в лицо казака.

— Это мое дело. Но в Крым они не вернутся, — сухо ответил Федор.

— Поклянись, что отпустишь, — потребовал десятник.

— Христом Богом клянусь, — перекрестился есаул.

— Разожги дымный костер за курганом, — прохрипел татарин. — Ночью он выйдет из города и начнет выть степным волком. Надо идти на вой.

— Как он вызывает вас?

— Дает знак фонарем со стены.

— Хорошо. — Паршин поднялся. — Ночью ты поедешь со мной. Если мы возьмем лазутчика, ты получишь коней, оружие и свободу…

Наверное, никогда еще Федор с таким нетерпением не ждал наступления темноты. Казалось, солнце никогда не опустится за горизонт, и на небе никогда не появятся луна и звезды. Разведенный казаками за курганом костер давно прогорел, на траве остался большой черный круг выжженной земли. Дым этого костра не мог заметить только слепой. Но видел его предатель или нет? Если он в Азове, то непременно видел!

Как ни подгоняло нетерпение, есаул, сдерживая себя, тщательно готовился к поимке лазутчика. Пленных татар оставили в балке под охраной восьми казаков, а с собой Паршин взял дюжину донцов и молодого ордынского десятника, безропотно подчинявшегося его приказам, — рассчитывал вместе с ним подъехать к предателю, чтобы захватить вражину с поличным.

Наконец на степь опустились сумерки. В Азове начали загораться тусклые огни: караульные казаки выходили на стены крепости. Татарину принесли накидку из тонкого войлока. Такую же накидку набросил есаул. Казаки должны были незаметно окружить место встречи, не дать предателю бежать, если тот вдруг почует неладное.

— Пора! — Паршин подошел к коню.

— Торопишься, — усмехнулся татарин. — Еще рано: он не выйдет, пока не станет совсем темно. Пусть твои люди идут позади нас пешими. Урус очень осторожен и, если услышит топот коней, не откликнется.

Из балки выбрались в полной темноте. Федор ехал рядом с ордынцем, держа в руке конец веревки, которой тот был связан. Обмотанные кусками овчины копыта лошадей мягко шлепали по сухой земле. Чуть отстав от них, неслышно крались пешие казаки.

— Как услышите вой, начинайте окружать, — напомнил им есаул. — Упустите — головы оторву!

— Не боись. — Афонька Ханеев коротко хохотнул. — Не упустим!

Теперь уже все знали, какую великую тайну доверил им Паршин, и горели решимостью изловить проклятого гада, даже если это будет стоить жизни. Проехав примерно две версты, остановились и начали слушать степь. Но вокруг было тихо до звона в ушах. Каждый шорох казался чуть ли не громовым раскатом.

Время шло. Томительное ожидание выматывало, иногда чудилось, что скрытый темнотой лазутчик сам подобрался почти вплотную, а теперь уползает, как змея, злорадно посмеиваясь над незадачливыми охотниками, самонадеянно возмечтавшими поймать неуловимого и перехитрить хитрого. Федор уже весь измучился, когда, наконец, откуда-то издалека донеслось протяжное «о-у-у-у-а…» — так степной волк зовет свою подругу разделить с ним добычу. Неужели лазутчик вышел из крепости?

— О-у-у-у-а… — снова поплыл над степью протяжный волчий вой.

— Он? — Есаул повернулся к татарину.

— Да. Надо ответить и ехать навстречу.

Федор приложил ладони ко рту и завыл: тоскливо, зовуще, мастерски подражая голосу одинокого серого разбойника. Потом тронул коня и вместе с татарином поехал туда, откуда донесся до них сигнал предателя. Из темноты снова раздался вой, уже ближе.

— Урус? Где ты, урус? — Десятник привстал на стременах. Никто не откликался. Проехали еще несколько шагов, и татарин снова позвал: — Урус, ты где?

Внезапно из темноты появилась фигура пригнувшегося человека, и странно знакомый Паршину голос окликнул:

— Давай сюда!

Есаул и десятник послушно повернули коней. Федор почувствовал, как его охватывает нервная дрожь: вот он, тот, кто предал своих братьев врагу и сам стал для них страшным врагом! Если он и сейчас сумеет исчезнуть, Паршину не будет прощения, и душа несчастного серба Ивко не успокоится на небесах, пока презренного Иуду не настигнет заслуженное возмездие. Разве зря поклялся Федор найти предателя?

Он незаметно вытащил из-за пояса пистолет и взвел курок. У предателя оказался отменный слух: едва раздался слабый щелчок взводимого курка, он насторожился. Однако, видя перед собой знакомого татарина, успокоился и подошел ближе.

— Зачем звал? Случилось что?

Когда он вновь заговорил, есаул чуть не вскрикнул и еле сдержался, чтобы не назвать предателя по имени. Вот, оказывается, кто продавал их татарам и туркам! А он верил этому человеку и только по чистой случайности не отправил его искать лодку в плавнях и не взял с собой в степь.

— Случилось, — эхом откликнулся татарин. — Ты проиграл, урус!

— Ни с места! — Федор вскинул пистолет.

Но предатель оказался ловок и увертлив. Он метнулся к татарину — раздался хрип, потом вскрик, — хотел вскочить на коня, стащив с седла десятника, но слишком поздно понял, что тот привязан.

— А-а-у-а! — в отчаянии заорал Иуда и забился в крепких руках подоспевших казаков. Не обращая внимания на его отчаянное сопротивление и вопли, те повалили вражину на землю и ловко связали. Потом рывком поставили на ноги.

Татарин свесился набок и странно хрипел. Федор взял его за плечо, но тот не выпрямился. Тогда есаул обхватил ордынца, надеясь поддержать, — пальцы наткнулись на рукоять кинжала, глубоко всаженного в бок. Десятник был мертв.

— Огня!

Оставив татарина, которому уже никто не мог помочь, есаул спрыгнул с коня и сорвал пук травы. Афонька высек огонь и запалил заранее припасенный факел. Федор схватил предателя за волосы, поднял его голову и пучком травы стер сажу с лица.

— Сысой Мозырь! — ахнул кто-то.

Паршин зло скрипнул зубами: да, Сысой Мозырь. Именно он готовил коней для выездной станицы, отправившейся в Крым. Он знал о Куприяне Волосатом и приехавшем от отца Зосимы молодом казаке Тимофее Головине. Знал о его товарищах, о Макаре Яровитове!

— Убей! — прошипел Сысой. — Твоя взяла, не успел я тебя в землю отправить!

— Нет, — покачал головой есаул. — Судить будет Круг. И смерть тебя ждет лютая…

* * *

После неожиданной и страшной кончины Данилы Демидова, отравленного похлебкой, Иван Попов не мог найти себе места: ему казалось, что Никита Авдеевич нарочно избегал его, видимо, считая косвенным виновником гибели пленника. А в чем вина Ивана? Не он ли вместе с Павлином пытался спасти гонца в корчме, а потом, рискуя жизнью, проник в разбойничий дом у трясины, где и схватил Данилку? Сколько трудов стоило довезти его до Москвы в целости. И как был тогда рад дьяк. Правда, радость его смешалась с горем, но он хвалил стрельцов, наградил за верную службу. Все-таки в тяжелую минуту они не растерялись, верой и правдой послужили делу государеву, не жалея животов своих. За то и награда!

Так в чем вина? Разве он плохо стерег Данилку, допустил к нему чужого или, спаси Бог, сам подсыпал ему зелья в похлебку? Так ведь нет! Караул Иван нес как положено, с пленником в разговоры не вступал, никого к нему не допускал. Да и кто чужой может появиться на тайном подворье Бухвостова? Со всех сторон оно огорожено высоченным тыном, вдоль которого бегали огромные злющие псы, натасканные сразу хватать человека за горло. Ворота охраняли стрельцы — люди проверенные, отобранные самим Никитой Авдеевичем.

И все-таки Демидова отравили. Похлебку эту ели в обед и караульные стрельцы, но никто из них даже животом не занедужил. Сварили ее там же — стряпней занималась старая бабка, хорошо известная дьяку, в котлы нос никто не совал, но… Данилка выхлебал несколько ложек и загнулся. Кто его отправил в мир иной, кому он костью встал поперек горла? А главное, кто мог знать, что он у Бухвостова под замком, и не только знать, а проникнуть к узнику и отравить его? Загадка! Неужто кто-то из своих переметнулся на чужую сторону? Видно, не зря дьяк позвал татарчонка и велел ему искать врага в доме…

Минул день, потом другой. Как-то проходя по двору, Попов увидел Никиту Авдеевича: дьяк сидел в тенечке на лавке и блаженно щурился, как сытый кот. Иван замедлил шаги, надеясь шмыгнуть в какую-нибудь щель, но Бухвостов уже поднял голову, заметил оробевшего стрельца и поманил его пальцем:

— Поди сюда!

Иван подошел. Дьяк хлопнул широкой ладонью по лавке. Попов сел.

— Прячешься? — усмехнулся Никита Авдеевич.

— Да я…

— Прячешься, — утвердительно повторил дьяк. — Зря! Я на тебя сердца не держу и ни в чем не виню. Дело наше такое: по-всякому, бывает, поворачивается.

— Надо было мне самому похлебку попробовать, — вздохнул Попов.

— Да? Это ты дельно придумал. Только если в другой раз кого отравить захотят, ты первым и помрешь… Но порядок такой завести нам надо и животину какую для пробы приспособить. Иначе я без стрельцов останусь. Собаку, что ли, первой кормить? А?

— Можно и собаку, — рассмеялся Иван. На душе у него полегчало.

— Ладно, иди, — махнул рукой Никита Авдеевич. — Что раньше с тобой словом не перемолвился, так просто недосуг. Хлопот много. Завелся змей подколодный, так и жди, где еще ужалит. Ты тоже поглядывай!

После такого разговора Иван повеселел и решил зайти в кабак, выпить чарку, а потом и домой. Сегодня служба закончена, дело к вечеру, а тут еще встретился давний, приятель, Лаврушка 3ахаров, с которым росли на одном конце улицы. Вот и получилась компания.

— Только по чарке, Лавруха, и домой, — предупредил Попов. Он прекрасно знал, что Захаров иногда любил заглянуть бочке на дно. В такие дни его вытаскивали из кабака всей семьей, а то и соседей приходилось звать на помощь.

— Конечно, — немедленно согласился Лаврушка, блестя глазами и оживленно потирая руки. — Конечно, по одной.

Иван недоверчиво покосился на него, но промолчал. Вскоре они вошли в шумный, битком набитый питухами кабак неподалеку от торга. Дородный кабатчик принял деньги, налил им по чарке, и приятели с трудом отыскали свободное местечко за длинным столом.

Вокруг гудели пьяные голоса, раздавался визгливый смех гулящей девки, которую, не стесняясь, лапали два патлатых мужика, кто-то божился, призывая в свидетели всех святых, кто-то плакал, размазывая по щекам слезы и жалея себя, горемычного, а кто-то похрапывал, свалившись под лавку и не имея ни сил, ни денег, чтобы пойти с чаркой на новый круг. Хлебнув водки, Лаврушка еще больше оживился и путано начал объяснять, как лучше поливать огород. По его словам выходило, что он чуть ли не первый огородник на Москве, но Иван слушал рассеянно.

На дальнем от них конце стола сидели четверо мужичков, попивали водочку и закусывали ржаными лепешками. Лицо одного из них — крепкого детины с окладистой бородой, в низко надвинутой лохматой бараньей шапке — показалось Попову странно знакомым. Не слушая назойливо бубнившего Лаврушку, стрелец пытался вспомнить: где он встречался с этим человеком? Но, будто назло, вспомнить не удавалось — вертится что-то в голове, а нужное никак не вылезет.

И вдруг, словно заново открылись глаза, и неприятный холодок закрался под сердце. Перед мысленным взором Ивана возникли широкий двор корчмы предателя Исая, распахнутые ворота и кучка разбойников около них. Точно, этот бородач держал в руках ружье, из которого подбежавший Данила выстрелил в коня Терентия Микулина. Однако не обознаться бы, не то потом сраму не оберешься. В комнате охотничьего дома, где захватили Демидова, бородача не было. Значит, он спал в людской или вообще отсутствовал. Эх, кабы еще знать, сгорел дом или нет? Вроде, когда они с Павлином уезжали, крыша занялась, и даже дым повалил. Но разбойнички могли выбраться и потушить пожар.

Так, что теперь делать? Бежать за караулом и вернуться со стрельцами? А мужик в лохматой шапке возьмет да и уйдет, пока ты носишься по улицам. Не лучше ли дождаться, когда он распрощается с дружками, и потихонечку отправиться за ним, а потом доложить все Никите Авдеевичу? Стараясь не смотреть в сторону разбойника, Иван напряженно прислушивался, надеясь уловить хоть обрывки разговора. Но мужички говорили тихо, а в кабаке стоял шум и гам, поэтому услышать ничего не удалось. Жаль, но ничего не поделаешь.

Узнать Попова мужик в лохматой шапке не мог: на корчму разбойники напали ночью, да и некогда было в драке разглядывать друг друга, а потом Павлин и Иван убежали и из кустов на опушке наблюдали за развитием событий. Нет, корчма отпадает, там бородач не мог его запомнить.

В доме у болота тоже все случилось довольно быстро. Если бородатый и был в людской, то через узкие окна-бойницы, да еще в сером предутреннем свете, он тоже не мог разглядеть Ивана. Тем более, Попов тогда был одет приказчиком, а теперь на нем стрелецкий кафтан. По фигуре тоже не узнать: такой приметной внешностью, как у Павлина, отличавшегося могучей статью и гигантским ростом, Попов не обладал.

— Вот молодец! — Мужик в лохматой шапке стукнул приятеля по спине и хрипло захохотал.

Его громкий возглас заставил сердце Ивана болезненно сжаться: он узнал этот голос. Теперь все сомнения отпали — почти рядом, за одним столом с ним в московском кабаке сидел разбойник, промышлявший на польской границе. Именно он той страшной ночью убеждал во дворе корчмы покойного Данилу Демидова, что сбежавшие стрельцы никуда не денутся. Но каким злым ветром занесло сюда головореза? Что ему нужно в Москве? И ведь не опасается ходить по кабакам и пить водку! Хотя чего ему бояться, если тут нет знакомых, а на глаза Ивану он попался совершенно случайно. Просто слепая судьба решила выкинуть неожиданную шутку и свела нос к носу смертельных врагов, каким-то чудом заставив их сойтись в одном и том же месте в одно и то же время. Бородач в лохматой шапке на такой поворот явно не рассчитывал.

Приятели разбойника допили водку и поднялись из-за стола. Увидев это, Попов затормошил Лаврушку.

— Все, пора по домам! Договаривались по одной чарке.

— Не-е-е, — пьяно погрозил ему пальцем Захаров. — Ей там одной скучно будет. Возьми еще! Я потом отплачу!

Он похлопал себя по впалому животу, показывая, где скучает одинокая чарка, и просительно заглянул в глаза Ивану, надеясь на дармовое угощение. В другой раз стрелец, может быть, и пожалел бы этого тощего, нескладного человека и скрепя сердце купил ему еще водки, но не сейчас! Разбойник со своими собутыльниками уже пробирался к выходу, вот-вот хлопнет за ним дверь кружала, а потом ищи ветра в поле.

— Как знаешь, а я домой. — Попов нахлобучил шапку и торопливо вышел, не слушая, что скулил ему вслед быстро опьяневший Лаврушка. Не иначе, у старого дружка опять питейное настроение, теперь он застрянет здесь надолго.

Выскочив из кабака, Иван увидел, что разбойник направился в сторону Ильинских ворот. Один из мужиков, сидевших с ним за столом, попрощался и исчез в темноте. Иван постарался его запомнить, но следить за ним не стал, а пошел за бородачом.

Не доходя до Ильинки, еще один спутник бородача свернул к Котельникам. Разбойник и оставшийся с ним мужик миновали ворота и двинулись к Земляному валу: Вскоре они вошли в калитку большого бревенчатого дома с затейливым петушком на печной трубе. Иван облегченно перевел дух: привел-таки, злодей, на место. Вряд ли он отсюда еще куда направится, поскольку дело к ночи. Пожалуй, стоит некоторое время приглядеть за этим домиком, а после ноги в руки — и поскорее на подворье дьяка: Никита Авдеевич найдет, как приставить к бородачу надежные глаза и уши.

Однако надеждам стрельца не суждено было сбыться — меньше чем через полчаса разбойник вышел из калитки. Его сопровождали собутыльник из кабака и незнакомый мужик в темной рубахе, подпоясанной алым кушаком. Оглядевшись по сторонам, они прошли через Ильинские ворота и начали спускаться с горки к Яузе. Пришлось тащиться за ними.

В душу Ивану закралось беспокойство: долго еще ему таскаться за бородачом и его приятелями? Сабли у него нет, пистолетов тоже, лишь за голенищем сапога торчал нож, с которым он никогда не расставался. Ножичек был не простой, с черной костяной ручкой и булатным клинком. С одной стороны рукояти мастер вырезал бегущую собаку, а с другой — бычью голову с длинными рогами. Эту вещицу Иван получил в подарок от отца, а тот взял как трофей, когда с князем Пожарским громил поляков.

Разбойник и мужик завернули в кабак под стеной Китай-города. Пойти за ними стрелец не решился и пристроился на бревнах, сложенных неподалеку от его дверей. Конечно, место неудобное, у всех на виду, но куда деваться? Дело нужно доводить до конца.

От Москва-реки тянуло прохладой, в потемневшем небе зажглись первые звезды. Желто светились окна кружала, а за ними плясали черные тени. Неожиданно сидевшего на бревнах Ивана окружила шумная пьяная ватага.

— Чего пригорюнился, стрелец? Пошли, чарку нальем!

— Да я уже. — Попов хотел отшутиться, благо успел принять вместе с Лаврушкой, и теперь от него попахивало перегаром, но двое мужиков цепко схватили его за руки.

— А ну, ребята, не балуйте! — Иван попытался вырваться, однако это не удалось: его заставили подняться и потащили за собой.

— Пошли, пошли, — захохотал один. — Мы тебя вдоволь напоим!

Пьяные мужики, подталкивая стрельца в спину, чуть не бегом заторопились к реке.

«Влип», — понял Попов. Он сильно рванулся, освободил правую руку и коротко, без замаха, двинул в ухо того, который вцепился в левый рукав. Мужик упал, увлекая стрельца за собой.

— Сука! Бей его! — заорали ватажники.

Иван перекатился и шустро вскочил на ноги, чувствуя, что его охватила шалая, хмельная ярость, желание рвать зубами, кусать, душить, давить! Он, было, сунул руку за спрятанным в сапоге ножом, но кто-то въехал ему кулаком в скулу. Перед глазами вспыхнули искры, в голове загудело. Еще ничего не видя перед собой, он наугад отмахнулся, прыгнул назад и рубанул одного из мужиков кулаком по затылку так, что у того слетела с головы шапка и покатилась по земле. И тут ему больно съездили ногой по ребрам. Иван утробно хрюкнул и вцепился в противника, пытаясь поймать его руки.

Однако тот оказался ловким и сильным. Сойдясь с ним вплотную, Иван понял, что он совершенно трезв. Внезапно откинувшись назад, он боднул стрельца головой в лицо. Лоб у него был словно чугунный: губы у Ивана сразу стали какими-то чужими и будто непомерно увеличились в размерах. Во рту возник медный привкус крови. Стрелец дернул противника на себя, упал, уперся ему ногой в живот и перебросил через голову. Вскочил, но сзади уже повисли на плечах, пригнули к земле, подбили под колени и чем-то тяжелым треснули по голове.

Иван рванулся и оставил воротник кафтана в чужих руках. По щеке потекла горячая струйка. Он выхватил из-за голенища нож, лягнул кого-то каблуком и развернулся лицом к нападавшим.

Нож он пустил в ход, как только опять кинулись на него. Бил точными, расчетливыми ударами, коротко, жестоко, распарывая бритвенно-острым клинком сукно кафтанов и живое, напряженно трепетавшее тело. Не жалея, резал жадно тянувшиеся к нему руки, успел полоснуть по чужому, заросшему щетиной горлу. Залившись кровью, нападавший упал, забился на грязной, истоптанной земле. Захлебнулся и затих.

Выталкивая пересохшими глотками сиплый мат, ватажники вывернули из забора колья, и Иван отступил к воде. Получив сильный удар жердью в грудь, он выронил нож, и тут же другой кол обрушился ему на голову…

— Митроху прирезал. — Один из ватажников зло пнул бесчувственное тело стрельца.

— Давай их в воду. — Главарь шайки ухватил Ивана за ноги. — Нашего тоже оставлять не следует.

Попова подтащили к мосткам и скинули в реку. Раздался шумный всплеск, за ним второй — оставшиеся в живых кинули недавних непримиримых врагов в общую глубокую могилу: медленно текущая черная вода равнодушно приняла и того и другого.

— И это туда. — Ватажник размахнулся, чтобы закинуть в Москва-реку нож Ивана, но главарь остановил его:

— Ну-ка, дай глянуть! Занятная вещица. — Он вытер окровавленный клинок и сунул себе за голенище. — Пошли, и так нашумели…

Как только стихли их шаги, из зарослей кустов боязливо высунулся человек. Его согнутое годами тощее тело покрывала драная ряса, на изрядно облысевшую голову была натянута порыжелая скуфейка, пояс заменяла веревка из мочала, а за спиной висела торба. Подобрав длинную жердь, он спустился к воде и начал напряженно вглядываться в ее темную поверхность.

— Сапоги же на их были, — бормотал он, — а тут неглубоко.

Наконец его слезящиеся глаза различили неясное черное пятно на воде. Старик оживился, забрался на мостки и попробовал дотянуться до пятна жердью. Это было тело одного из погибших, упавшее на скрытую водой песчаную отмель.

С третьей попытки он сумел зацепить жердью за одежду утопленника и начал потихоньку подтягивать его к берегу — так, как опытный рыболов вываживает крупную рыбину. Еще немного, и старик, дотянувшись рукой, намертво впился в холодное мокрое сукно и, кряхтя и охая от натуги, потащил тело на береговой песок.

— Господи, тяжель какая, — жаловался он, вытирая градом катившийся по лбу пот. Но желание добыть сапоги заставляло не выпускать утопленника: если обувку сейчас не снять, то ноги мертвеца задубеют и голенища придется резать. А что тогда проку от сапог?

Старик вытер мокрое лицо и наклонился над погибшим, намереваясь пошарить у него за пазухой: может, найдется монетка на кабак? Внезапно он почувствовал, как его руку сжали жесткие ледяные пальцы, а потом раздался жуткий, загробный хрип. Не помня себя от ужаса, старик рванулся, хотел кинуться прочь, но споткнулся и упал. Дрыгая ногами, он визгливо закричал:

— Чур меня, чур!

— Заткнись! — угрожающе прохрипел «мертвец» и попытался сесть, но опять повалился и сдавленно застонал.

Старик замолк, но весь трясся и икал. Первый приступ страха прошел, и он уже понял, что вытащил не покойника, а живого человека. Мертвенькие, они не разговаривают, зато от живых одни неприятности.

— Ты кто? — спросил раненый.

— Побираюсь, — прошамкал бродяжка. — Христарадничаю… Ты, эта… Я только сапоги хотел.

— Помоги встать, — мотая головой, с которой стекали кровь и вода, попросил раненый. — Будут тебе сапоги, кафтан и все, что захочешь.

— А не врешь?

Старик с опаской подошел ближе, еще не решив, как быть: немедленно брать ноги в руки и бежать отсюда, пока не приключилось какого лиха, или по-христиански помочь попавшему в беду? В конце концов, победили не страх или христианская добродетель — победила жадность…

Тащиться пришлось почти через весь город. Только поздней ночью они доплелись до высоких ворот богатой усадьбы. Погремели кольцом на калитке, слушая, как заливались злобным лаем сторожевые псы. В калитке открылось окошечко, раненый что-то шепнул, и вскоре с фонарем в руке за ворота выскочил маленький горбун в иноземном платье. Увидев такое чудо-юдо, старик хотел удрать — ну их, сапоги, до зимы еще далеко, — но следом за горбуном появились два огромных стрельца. Один подхватил на руки раненого, а другой грубо взял бродяжку за шиворот, и втащил во двор.

Вскоре они очутились в большой горнице. Раненого положили на покрытую ковром лавку, а старика посадили в углу на другую голую лавку. Заскрипели под тяжелыми шагами ступеньки лестницы, и в горницу вошел высокий дородный человек с холеной бородой. Горбун подал ему резное кресло, тот сел и стал шептаться с раненым.

— Побудешь пока у меня, наверху. Пусть думают, что ты утоп. — Хозяин встал и коснулся кончиками пальцев плеча раненого. — Жене велю сказать, что срочно послал тебя по важному делу. Так, а ты кто такой? — Он обернулся к притихшему старику, которого охранял дюжий стрелец.

Под тяжелым взглядом хозяина бродяжка сполз с лавки и бухнулся на колени. Ударил лбом об пол:

— Не губи, боярин! Христарадничаю я…

— Ему сапоги и кафтан обещаны, — слабым голосом сказал раненый, которого горбун и стрелец уже понесли наверх.

— Сапоги? — усмехнулся Бухвостов, разглядывая побирушку. — Ладно. Берите и этого наверх, чтобы языком у кабаков не молол. Да сначала пропарьте в бане, а одежду сожгите, не то еще блох нанесет!..

Глава 12

Фасих-бей отдыхал в садовой беседке. Удобно устроившись на подушках, он с нескрываемым удовольствием рассматривал стоявшего перед ним жирного Джафара.

— Путешествие пошло тебе на пользу. — На губах старика появилась язвительная улыбка. — По-моему, ты немного похудел? По крайней мере, цвет лица от морского воздуха улучшился. Ну, какие новости ты привез?

Толстяк низко поклонился, подобострастно глядя в глаза хозяину.

— Тургут оказался хорошим капитаном, мой высокочтимый бей. Его галера с честью выдержала шторм и пришла в Стамбул. На ней и прибыл сюда твой недостойный слуга.

— Хорошо! А другой корабль?

— К сожалению, — маленькие глазки Джафара хитро сощурились, — Карасман-оглу был плохим мореплавателем…

— Был? — поднял седые брови Фасих.

— Да, — толстяк печально опустил голову, — галиот Карасман-оглу на наших глазах разбился о скалы. Он не сумел справиться ни со стихией, ни с прикованными к скамьям гребцами. Они взбунтовались и убили его.

— Бедняге сильно не повезло. — Фасих-бей сочувственно прищелкнул языком.

Джафар изобразил на лице постную мину и трагическим жестом прикрыл ладонью глаза: если старику нравится этот спектакль, то почему бы его не продолжить. Можно подумать, евнух заранее не знал, какая судьба ждет грубияна Карасман-оглу, и сейчас действительно скорбит, услышав о его гибели. Ха, как бы не так!

Джафар и Али сделали все, чтобы капитану галиота проломили голову, а гребцы перепилили цепи и получили свободу. И приказал им сделать это не кто иной, как сам Фасих-бей.

— Что ты скажешь о человеке гяура, крымских делах и пленнике Азис-мурзы? — резко изменил тон старик.

Толстяк подобрался. Речь пошла о серьезных вещах, и если хозяин перестал паясничать, то же надлежит и слуге.

— Мурза выполнил твой приказ, — поклонился Джафар. — Урус сидел в башне, его нормально кормили и не пытали. Потом уруса взял Сеид и продал мне на невольничьем рынке, а я приковал его к веслу на галиоте Карасман-оглу — на одной скамье со шпионом итальянца. Все, что происходило на берегу после кораблекрушения, я наблюдал с галеры Тургута. Рабы сумели выбраться на берег, и урус ушел в горы. Дальше распоряжался Али. Я дал ему сигнал выстрелом из носовой пушки. Думаю, он не замедлит с известиями.

Слушая Джафара, старик согласно кивал: скоро нужно ожидать разворота новых событий, таких разных по значимости и влиянию на судьбы отдельных людей и всего мира, но связанных его, Фасих-бея, волей в один тугой узел. И он обязательно будет в центре узла, не позволяя ему развязаться раньше времени или затянуться на его горле удушающей петлей.

— Сеид выполнил мою просьбу? — прищурился старик.

— Да, высокочтимый, я привез красивую невольницу, — подтвердил Джафар. — Это несравненная пери севера. Весной этого года ее взяли при набеге на Русь.

— Любопытно, — оживился Фасих. — Она здесь? Я хочу взглянуть! — Он хлопнул в ладоши.

Через несколько минут слуги привели Анастасию, с ног до головы закутанную в темное шелковое покрывало. По знаку Фасих-бея покрывало сняли, и девушка увидела уже знакомого ей толстяка, подобострастно согнувшегося перед лежавшим на подушках тощим старикашкой в богатой турецкой одежде. Его безбородое лицо было сухим, желчным и сморщенным, как печеное яблоко. Небольшие темные глаза горели злым огнем и в то же время холодно блестели, как у змеи. Если бы не мужская одежда, его можно было принять за высохшую вздорную старуху. Но за поясом сморчка — так окрестила его про себя Анастасия — торчал ятаган, украшенный золотой насечкой.

«Господи, — подумала девушка, — неужели теперь этот начнет домогаться моей любви? Ведь он, наверное, уже одной ногой в могиле!»

— О-о, — восхищенно округлил рот евнух. — Действительно пери севера! Ты постарался, Джафар.

Анастасия настороженно прислушивалась к звукам гортанной, непонятной речи, пытаясь угадать, что ее ждет. Ясно одно: она попала к туркам, скорее всего — в Царьград. И сейчас перед ней лежит на подушках ее новый хозяин.

— Наш приятель будет рад. — Фасих-бей встал и обошел вокруг новой рабыни.

— Да, да. — Кланяясь, Джафар отступил на несколько шагов, дабы не мешать старику.

— Мы ее переоденем, — вернувшись на подушки, решил Фасих. — Татарский костюм мне не нравится.

— Нарядим турчанкой? — уточнил толстяк.

— Не знаю, не знаю, — задумчиво протянул евнух. — Может быть, одно взять от татарского костюма, другое — от греческого, а третье… И обязательно наденем на нее яшмак! [31] Вернее, обозначим его полупрозрачной, затканной золотыми блестками тканью. Это придаст ей некоторую таинственность.

— Прекрасная мысль! — польстил Джафар. — Но как гяур будет объясняться с ней? Она ведь не знает турецкого языка.

— А это не наше дело, — засмеялся Фасих-бей. — Пусть договариваются, как хотят. Ты думаешь, в гареме султана одни турчанки? Но все там исправно служат своему повелителю.

— Она непокорна и строптива, — почтительно склонившись к уху евнуха, сообщил Джафар.

— Это тоже не наше дело, — отмахнулся старик. — Когда дарят кобылу, никто не спрашивает, хорошо ли она объезжена. — И сам засмеялся своей двусмысленной шутке. Внезапно оборвав смех, он дал знак увести невольницу и обернулся к Джафару: — Я доволен. Пусть рабыню приведут в порядок после долгой дороги и приготовят к завтрашнему дню. Она должна поразить воображение и завоевать сердце нашего гостя.

Толстяк понимающе улыбнулся: такая красавица заставит Джакомо больше времени проводить под негласным присмотром верных слуг Фасиха и меньше ездить в город, где за ним значительно труднее следить.

— Кстати, — старик поднял палец, призывая к вниманию, — наш дорогой гость перестроил дом. Я позволил ему это сделать: пусть переделывает внутренность клетки по своему усмотрению, лишь бы не пытался перепилить прутья!

Джафар выпучил глаза и открыл рот, выражая восхищение мудростью и предусмотрительной хитростью хозяина. Он сделал шаг к ложу евнуха и тихо сказал:

— В доме эфенди Джакомо одни мужчины.

— И правда. — Старик ненадолго задумался. — Ты молодец, что напомнил об этом. Сделаем так: дадим вместе с рабыней двух старух, чтобы ей прислуживали. Найдешь?

— Да, высокочтимый, — поклонился Джафар.

— Отлично! И еще нужна надежная женщина, которая будет ходить с невольницей в баню, мыть ее и массировать. Вечером ты скажешь мне, удалось ли найти таких старух.

Приказ хозяина толстяку не понравился: вместо заслуженного отдыха после стольких трудов и долгой дороги он должен высунув язык носиться по городу. И уладить все до вечера, а солнце уже перевалило за полдень. Однако недовольство Джафар оставил при себе: Фасих-бею лучше не перечить. Он поклонился и хотел уйти, но евнух задержал его:

— Ты сам видел шпиона итальянца на галиоте Карасман-оглу?

— Этими глазами, высокочтимый. — Толстяк прикоснулся кончиками пальцев к своим векам.

— Я получил письмо Али раньше, чем пришла твоя галера, — лукаво улыбаясь, признался старик. — Стража вырезала всех рабов, которые остались на берегу, но уруса и шпиона среди них не было! Видно, человек итальянца действительно ловкая бестия, если сумел втереться в доверие к урус-шайтану. Или он просто прилип к нему и потянулся следом? Но если таков слуга, то каков его хозяин? Смотри, Джафар, будет большая беда, если Джакомо удается обвести нас вокруг пальца!

— Разве топор расколет свою рукоять? Разве итальянец не связан с нами кровными интересами? Разве одно слово высокочтимого Фасих-бея не может отправить его на плаху?

— Там, где главную роль играют интересы сильных мира сего, нет места кровным интересам шпионов! Даже таких высокооплачиваемых, как Джакомо. Одно его слово, сказанное нашим врагам, может и нас отправить к жестоким дурбаши [32]. Иди, и помни об этом.

Пятясь, Джафар вышел из беседки и медленно побрел по выложенным узорной мраморной плиткой дорожкам тенистого сада. Последние слова евнуха вызвали у него серьезное беспокойство: уж если сам хитроумный Фасих побаивается ушлого итальянца, то что остается делать бедному толстому Джафару? Искать нового хозяина?

Всегда стоит обезопасить себя заранее, но кто захочет с ним связываться, зная, что он долгое время был верным подручным старого евнуха, прославившегося как отъявленный интриган, не брезгающий никакими средствами в достижении своих целей? Наверно, нового хозяина найти будет не так просто. А что же делать, по-прежнему держаться за Фасиха? Всеми силами помогать ему и тем самым сохранять собственную голову? Пожалуй…

С другой стороны, еще не случалось, чтобы Фасих-бей опростоволосился или оказался в дураках: даже в опале он сохранил прежние связи и богатство, не говоря уже о том, что сумел сохранить жизнь! А не секрет, что немилость султана или валиде чаще всего приводила на плаху. Поэтому, оставшись верным сторонником Фасиха, можно больше приобрести, чем потерять: спаси Аллах, если евнух дознается, что ты решил переметнуться к его врагам! Он расправится с тобой еще быстрее, чем палачи падишаха, — тот же Али или кто другой сунет сзади нож под лопатку, а ты даже за мгновение до смерти не будешь подозревать, как близко она подкралась к тебе.

Да, а как быть с итальянцем? Старик поселил его в доме, где каждый слуга доносит о любом вздохе Джакомо и неусыпно стережет его, чтобы тот не вздумал внезапно исчезнуть. Теперь Фасих-бей решил подарить ему красивую невольницу, — надо полагать, отдаривает за рыжую кобылу: вряд ли девка поможет евнуху получить больше сведений о делах и мыслях венецианца. Впрочем, старик на это, скорее всего, не очень-то и рассчитывает. Но что бы придумать, что?

Внезапно Джафар остановился и захохотал, радостно хлопая себя по огромному чреву. Как это раньше не пришло ему в голову? Или он отупел, качаясь на волнах, и только сейчас, ощутив под ногами привычную твердь земли, начинает приходить в себя? Ведь у итальянца есть пожилой слуга — неприметный, тихий, молчаливый. А молчуны всегда таят за душой нечто, способное проявиться самым неожиданным образом. Как же его зовут? Кажется, Руфино? Да, точно, — Руфино. Наверняка на службе у Джакомо тот не нажил ни сундуков с золотом, ни обширного участка земли, ни хорошего дома, где можно спокойно встретить неумолимо приближающуюся старость. Почему бы не предложить ему немножко разбогатеть? Джафар еще не встречал людей, которые бы отказывались от обеспеченного будущего. Неужели молчун Руфино станет первым?

Решено! Еще до захода солнца Джафар найдет способ наедине потолковать со слугой венецианца и предложит ему хороший домик с тенистым садиком, где так приятно будет отдыхать, вспоминая минувшие дни. Конечно, надо быть волшебником, чтобы поставить такой дом на ладонь и, показывая его со всех сторон, искушать старого слугу. Нет, Джафар не волшебник, но он знает чудодейственное средство, способное заставить дрогнуть самых верных слуг. Имя ему — золото!

Кошелек, набитый монетами, даст все, что только пожелаешь: домик, садик, хороших коней, жаркий огонь в очаге и котелок с наваристой похлебкой. Только дуракам, когда они слышат звон золота, не грезятся чарующие картины, а Руфино, похоже, не дурак.

«Да, Джафар, отдохнуть тебе сегодня не удастся», — искренне пожалел себя толстяк и почти бегом заторопился по выложенным узорной мраморной плиткой дорожкам сада…

* * *

Увидев Анастасию, наряженную в разноцветные полупрозрачные шелка, дель Белометти был просто сражен. Маленькие ножки рабыни искушенный в гаремных делах Фасих приказал обуть в ярко-красные сафьяновые туфельки. Зеленоватые шальвары позволяли оценить стройность ее ног. Талию Анастасии туго стянули алым, затканным золотом широким кушаком, на голову надели маленькую шапочку с пышным пером, которое удерживал аграф из сверкающих фальшивых камней. На настоящие евнух не разорился, справедливо рассудив, что прекрасная невольница сама драгоценный алмаз.

Сверху на рабыню накинули некое подобие туники, вышитой по вороту и подолу серебряной нитью, а довершала наряд короткая бархатная курточка, малиновая, ярко расшитая шелками, с золочеными пуговицами. Лицо девушки до глаз закрывал яшмак из кисеи с золотыми блестками, колыхавшийся при каждом ее вздохе.

Прежде чем показать невольницу итальянцу, Фасих-бей сам придирчиво осмотрел ее со всех сторон. Недовольно поджав губы, приказал вплести в роскошные волосы Анастасии нитки с обточенным перламутром, и приказ немедленно исполнили. Наконец евнух остался доволен и велел спрятать рабыню за занавесью…

И вот теперь Джакомо получил сюрприз. В первый миг, когда, по знаку Фасих-бея, откинули занавеску, итальянец даже отступил на шаг и издал восхищенный возглас. Невольница была прекрасна какой-то незнакомой, нездешней красотой, непривычной для южан, но завораживающей глаз и необъяснимо притягательной. Почти не слыша, что говорил ему Фасих-бей, венецианец, не отрываясь, смотрел на Анастасию и гадал, откуда ее привезли в столицу султанов. Где родина этой красавицы, как ее имя? Разве может такая девушка, с ее гордой осанкой, неземной красотой и полным достоинства взглядом, быть рабыней? Нет, такие рождаются, чтобы стать повелительницами мужчин, а не их служанками.

— Ты доволен моим подарком? — спросил евнух.

— Кто она? — прошептал венецианец.

Старик едва сдержал презрительный смешок: и этот жеребчик готов бежать за кобылкой, потеряв голову и позабыв обо всем на свете, лишь бы удовлетворить свою похоть.

Печально, когда зов плоти заглушает голос разума, лишая мужчину холодного рассудка. Но ведь именно на это и рассчитывал Фасих, когда приказал отыскать и привезти самую красивую невольницу. Значит, тщательно подготовленный им удар достиг цели!

— Воины хана Гирея взяли ее при набеге на селение урусов, — объяснил евнух.

— Она из Московии? — невольно вздрогнул Джакомо.

— Да, — подтвердил не заметивший этого Фасих-бей: он был слишком занят своими мыслями.

Белометти почувствовал какую-то необъяснимую тревогу: оказывается, девушка родилась в тех краях, куда его стараниями должны вторгнуться орды турок и татар. Уж не с намеком ли евнух сделал этот неожиданный подарок?

Но как она прекрасна! Боже, если в Московии такие женщины, почему отец Паоло не послал его туда, а загнал на берега Босфора? Лучше жить среди льдов, и каждый день видеть такую красоту, чем пировать с лукавым Фасихом, вдыхать дурманящие ароматы роз и ждать, пока дневной зной сменится ночной прохладой.

Однако если у московитов такие женщины, то каковы мужчины? На память вдруг пришли слова иезуита о том, что храбрость русских в бою подобна беззаветной стойкости древних легионов гордого Рима. Да, такие женщины должны рожать красивых и смелых воинов! Вот как ему впервые привелось увидеть землю урусов, которую теперь для него олицетворяет эта статная девушка, наряженная евнухом в тонкие шелка.

— Она тебе нравится? Ты доволен подарком? — напомнил о себе Фасих-бей.

— Я принимаю твой дар с большим удовольствием, — церемонно поклонился ему Джакомо и подумал, что сегодня же нужно выбрать в заветной шкатулке самый лучший драгоценный камень и преподнести евнуху. — Как ее зовут?

— Ты можешь сам придумать для нее имя, — равнодушно пожал плечами старик.

— Как тебя зовут? — Венецианец обратился к девушке на турецком, но она даже бровью не повела в ответ.

Тогда он повторил свой вопрос на итальянском, французском, греческом. Невольница молчала, и в душу Джакомо закралось сомнение: вдруг у этой несравненной жемчужины есть скрытый изъян? Неужели небо, дав девушке неземную красоту, наказало ее, лишив дара речи?

— Она немая? — испуганно спросил он Фасиха.

— О, это было бы великолепно, — засмеялся старик. — Немая красавица! О такой можно только мечтать… Не бойся, она умеет говорить, но не понимает ни одного из тех языков, на которых ты пытался с ней объясниться. Она знает только свой родной язык.

— Но я не знаю его! — вскричал Белометти.

— Есть еще язык любви, — лукаво улыбнулся евнух. Кажется, его план удался даже более, чем он предполагал.

Наверняка венецианец захочет поговорить с невольницей, а для этого нужно научить ее какому-нибудь из знакомых ему языков или самому выучить язык московитов. И то и другое потребует много времени. Конечно, Белометти может нанять толмача, но захочет ли он прибегать к помощи переводчика, чтобы овладеть сердцем девушки, а не только ее телом? А то, что он будет желать ее любви, видно сразу: сам никогда не любивший, евнух умел тонко подмечать это чувство у других и даже использовать его в своих интересах.

— У нас не принято, чтобы невольнице знатного господина прислуживали мужчины, — назидательно сказал Фасих. — Поэтому я дарю тебе еще и служанок для северной пери. — Он махнул в сторону двух скромно стоявших поодаль пожилых женщин, на которых занятый красавицей Джакомо не обратил внимания. — И еще к тебе будет приходить достойная и проверенная турчанка, чтобы водить рабыню в баню, массировать ее тело и втирать в него благовония. Ее зовут Айша. Она хорошо знает свое дело, и твоя гурия будет всегда свежа, как только что распустившаяся роза.

В ответ на цветистую речь венецианец улыбнулся и поспешил откланяться: ему хотелось поскорее увезти дивную северянку в свой дом. Плевать, что в придачу к неземной красавице ему всучили двух старых уродин и предупредили, что время от времени будет появляться еще одна. Естественно, эти старухи — шпионки Фасиха, как и слуги в доме. Но коли он научился ладить с садовником, сторожем, дворецким, поваром и прочей челядью, то как-нибудь поладит и со старухами-турчанками. Кажется, еще греческий царь Филипп, отец Александра Македонского, любил говорить, что он не знает ни одной неприступной крепости, которую не мог бы взять осел, нагруженный золотом. А слуги и служанки отнюдь не крепости с несговорчивым гарнизоном: здесь можно обойтись без тяжело нагруженного мула — достаточно нескольких золотых.

Красавица из Московии настолько поразила воображение Джакомо, что он всерьез задумался: какое впечатление она может произвести на светское общество Рима или Венеции? Европейское платье и украшения только подчеркнут удивительную красоту невольницы, вызовут восхищенные взгляды кавалеров и завистливый шепот дам. Впрочем, не стоит загадывать, время покажет, как поступить, — пока нужно суметь хоть как-то объясниться с ней.

Дома он сам распахнул перед рабыней двери и повел ее по комнатам, без умолку болтая то на итальянском, то на турецком, расточая комплименты и улыбаясь. Ему хотелось, чтобы она привыкла к звуку его голоса, запомнила названия предметов, на которые он указывал, по несколько раз повторяя обозначавшие их слова. Ему казалось, что красавица понимала, о чем он говорит, и бросала на него заинтересованные взгляды, но как только Джакомо велел слугам удалиться и попытался обнять ее, девушка неожиданно уперлась ему в грудь ладонями и оттолкнула с такой силой, которую трудно было предположить при ее грациозном сложении.

Белометти отлетел на несколько шагов, не удержался на ногах и плюхнулся на диван. Рабыня метнулась к стене, сорвала с нее старинный ятаган и угрожающе взмахнула им:

— Не подходи! Или я убью тебя!

Джакомо поразился происшедшей в ней перемене: куда девались холодность и бесстрастие? Щеки девушки пылали, глаза горели, высокая грудь бурно вздымалась. Перед ним была разъяренная львица! Что она сказала? Судя по тону и жестам, невольница грозится убить его или себя, если он приблизится.

— Не бойся, я не хочу причинить тебе зла, — миролюбиво улыбнулся венецианец, не испытывая, впрочем, особой надежды, что будет правильно понят. Да, как это ни странно, по всей вероятности, ему придется завоевать любовь этой северянки, иначе исход событий просто непредсказуем. Поэтому о насилии не может быть и речи: только планомерная осада.

Что ж, пусть так! Здесь она не увидит ни одного мужчины; кроме своего повелителя, и волей-неволей привыкнет к нему. Джакомо, благодаря своей внешности, остроумию и умению обольщать, всегда пользовался успехом у женщин. Конечно, сейчас задача осложняется: не зря говорят, что женщина любит ушами! А как говорить комплименты и ласковые слова, если тебя не понимают? Но остаются взгляды, подарки и многое другое, что можно придумать для завоевания сердца девушки, постоянно пребывающей под одной крышей с тобой. Тем более он будет встречаться с ней, когда захочет, а она не имеет возможности уклониться от этих встреч, как уклоняются от них светские дамы, избегая назойливых кавалеров.

— Ты порежешь свои прелестные пальчики. — Поднявшись, Джакомо сделал шаг к невольнице и протянул руку, намереваясь отобрать у нее ятаган, но острый клинок мелькнул у него перед глазами, чуть не перерезав горло.

— Уйди!

Белометти резко отскочил и прищелкнул языком от досады: амазонка держит оружие как опытная фехтовальщица. С ней надо быть настороже, иначе распрощаешься с жизнью. Обидно погибнуть от руки красавицы, благосклонности которой ты решил добиться. Не только обидно, но и нелепо, поскольку она твоя невольница! Ладно, пусть пока оставит себе ятаган, со временем он ей больше не понадобится, в этом Джакомо был полностью уверен. Но пока это время еще не наступило.

— Хорошо, хорошо. — Он обошел ее на безопасном расстоянии и хлопнул в ладоши. В комнату вошли старухи турчанки. — Она будет жить наверху, напротив моих комнат, — распорядился венецианец. — Пусть ходит по дому, где захочет. Я предупрежу слуг, чтобы не высовывались из своих каморок. Да, вы будете жить вместе с ней… И не отнимайте у нее ятаган, если он ей так нравится.

Девушку увели. Вернее, она шла сама за одной из старух, гордо подняв голову и сжимая в руке ятаган, а вторая старуха замыкала это странное шествие.

Джакомо вышел в сад и немного посидел у бассейна, приводя в порядок мысли, стараясь вернуться к делам и хоть на время забыть о прекрасной северянке. Ничего не скажешь, Фасих-бей сделал ему удивительный подарок. Притягательный и опасный одновременно, способный лишить покоя и навеять негу. Тем сладостнее будет победа, тем упоительнее ласки неприступной красавицы из далекой Московии.

Но отчего так тревожно дрогнуло сердце, когда он ее увидел? В дурные предзнаменования и приметы Белометти не верил, считая их отрадой слабовольных людей, с охотой готовых оправдать собственные неудачи плохим расположением звезд в гороскопе или перебежавшей дорогу черной кошкой. Однако к собственным ощущениям он привык прислушиваться, поскольку беспокойная кочевая жизнь, полная опасностей и приключений, научила его заранее четко предугадывать грозящую опасность.

Найдя ответ, он успокоился: наверное, он просто предугадал безумную выходку невольницы, когда она сорвала со стены ятаган. Это, без преувеличения, была реальная опасность! Девушка умеет держать в руках оружие и, по всей вероятности, может, не задумываясь, пустить его в ход. Да, она нисколько не похожа на изнеженных светских красавиц, но тем и притягательнее.

Вскоре его мысли перескочили на другое. Султан Мурад уже вернулся в Константинополь, а коварный евнух молчит, словно воды в рот набрал. Будет война или нет? Пойдут турки на московитов или предпочтут ждать, что предпримет русский царь: возьмет Азов, а может, откажется от него? Что-то зреет в турецкой столице. Чувствуется, что за плотно закрытыми дверями дворцов знати и гарема варится какая-то адская похлебка — так чувствуется приближение грозы по изменению цвета облаков и резким порывам ветра. Что-то непременно произойдет, но что? Смена султана на троне? Или начнется новая, большая война? Нет, скорее первое.

К сожалению, ему пока не остается ничего другого, как терпеливо ждать. Он и так уже сделал все, что только мог, и даже более того. К счастью, Фасих-бей не подозревает, зачем Джакомо перестроил дом. Теперь он может попасть из своих комнат в ту часть подвала, откуда заветный люк ведет в подземелье, и никто из слуг не сумеет ему помешать. Подвал поделили на две неравные половины, и в меньшей, хранящей тайну катакомб, Белометти устроил свой винный погреб…

* * *

Гуссейн-паша читал «Мевлюд» — житие пророка Мухаммеда, когда в комнату, неслышно ступая, вошел его старший сын. Увидев, чем занят отец, он осторожно кашлянул, чтобы обратить на себя его внимание. Паша недовольно вскинул голову, но при виде наследника гнев в его глазах угас, и он молча указал Сулейману место напротив себя. Юноша почтительно поклонился и сел на подушки, поджав под себя ноги.

— Я осмелился побеспокоить вас, отец, поскольку есть интересные новости.

Гуссейн заложил книгу фазаньим пером и бережно опустил на резной низкий столик. Любопытно, чем его хочет развлечь или озадачить сын?

— Город всегда полон интересных новостей, — сдержанно улыбнулся паша. — Но говори, я внимательно слушаю тебя.

— Вы приказали мне следить за евнухом Фасихом, — напомнил Сулейман.

Услышав имя Фасиха, паша помрачнел и нахмурился. Хвала Аллаху, позор с бритой крысой не стал достоянием всего Стамбула, досужие языки не обсуждали нанесенное ему оскорбление на базаре, не издевались над проглотившим обиду Гуссейном. Но не в его правилах забывать такие вещи и отказываться от мести. Если Аллах хочет кого-то наказать, он лишает его разума. Только безумец мог решиться послать Гуссейну такой страшный подарок. Что ж, придет час, и безумец пожнет плоды собственной глупости.

— Да, говори, я внимательно слушаю, — повторил паша. — Что тебе удалось узнать о проклятом калеке?

— Мои люди следили за Фасихом и его слугами, — понизив голос, начал рассказывать сын. — А золотые отмычки открывают любые замки и заставляют выдать самые сокровенные тайны.

Гуссейн сделал пренебрежительный жест: мол, зачем говорить о том, что и без того хорошо известно?

— Евнух завел тесную дружбу с чужеземцем, приехавшим из Кызыл-Элме. — Сулейман понял, что отцу не терпится узнать главное. — Его зовут Джакомо дель Белометти. Сначала он жил у торговца Рибейры, а потом Фасих подарил ему один из своих домов на окраине вместе со всеми слугами.

— Щедро, — недобро усмехнулся паша. — С чего бы это хорошо известный своей скупостью евнух стал делать чужестранцу такие подарки? Старик еще никогда и никому ничего не давал без какой-то выгоды для себя. Но в чем здесь его выгода?

— Они часто встречаются, ведут долгие беседы и не раз говорили о войне с Московией.

— О! — изумленно поднял брови Гуссейн.

— Да, да, — подтвердил Сулейман. — Мне удалось узнать, что этот Джакомо пользуется большим доверием верховного имама христиан, которого они называют Папой.

Паша крякнул и засопел, сдерживая рвущуюся из груди ярость: если бы он мог закричать во всю силу своих легких, он изрыгнул бы самые чудовищные проклятия всему роду Фасиха! Вот, оказывается, в чем дело! Не зря он велел Сулейману приглядеть за этой кастрированной старой обезьяной, сыном оспы и исчадием ада! За спиной султана, валиде и великого визиря якобы удалившийся от дел скопец ведет тайные переговоры с посланцем верховного имама гяуров! Поэтому они и толковали о войне с московитами! Вот почему между этими проходимцами возникла такая трогательная дружба, вот почему они постоянно встречаются. Отнюдь не из любви друг к другу, а сплетая хитрую сеть интриг! Какая может быть дружба или приятельство между старым Фасихом, лишенным мужского естества, и молодым, красивым чужестранцем — паша однажды видел Белометти.

Но нельзя выдать свои чувства перед сыном, нельзя обмолвиться хотя бы словом о своей догадке: за разговорами Фасиха с итальянцем стоят страшные дела, тут можно поплатиться головой. А мальчишка еще только начинает жить. Вдруг ляпнет что-нибудь в кругу приятелей? Столица полна шпионов, жадно собирающих сплетни, готовых донести на любого, чтобы получить за навет две-три мелкие монеты. Хватает и недоброжелателей, завидующих Гуссейну, а ставить под удар благополучие семьи, жизнь сына и уже созревший заговор против Мурада — тем более смерти подобно.

Нет, надо сдержаться, ни в коем случае не объяснять сыну, до чего он, сам того не ведая, докопался. Но, может быть, все это просто домыслы?

— Откуда известно, что чужестранец пользуется доверием верховного имама христиан? — с деланным безразличием поинтересовался Гуссейн.

— Об этом сказал Рибейра, — охотно объяснил Сулейман. — Я уже говорил вам, отец, что золото заставляет выдавать самые сокровенные тайны. Увидев увесистый кошелек, португалец тут же шепнул моему человеку несколько слов.

— Понятно, — вздохнул паша. Мальчишка явно горд достигнутыми успехами и не понимает, совладельцем какой грозной тайны он оказался. — А кто сказал, что Фасих и чужестранец болтают о войне с урусами?

— Один из слуг в доме евнуха. Еще итальянец зачем-то отдал толстому Джафару и Али своего слугу, и они увезли его из города. Джафар недавно вернулся и привез, судя по рассказам слуг, удивительно красивую невольницу, которую Фасих подарил чужестранцу.

Паша криво усмехнулся: разве может хоть какая-то подлость, затеянная евнухом, обойтись без жирного Джафара и тощего Али? Такого еще не случалось: в любых кознях кастрата его любимчики на первых ролях. Но что задумал Фасих, зачем ему понадобился человек итальянца? Может, просто убрали соглядатая? Но стоило ли увозить из города того, кому можно просто перерезать горло и бросить в море?

Подарок тоже в духе евнуха: что еще он может подарить, кроме рабыни, если большую часть жизни провел среди наложниц в гареме? Однако в таком подарке тоже скрыт некий тайный смысл, пока известный только самому Фасиху. Наверняка он подарил невольницу не просто так, иначе ни за что не стал бы на нее раскошеливаться: самому кастрату женщины не нужны. Ладно, об этом еще будет время подумать, а сына нужно заставить молчать о том, что он узнал, и пока отправить куда-нибудь подальше от столицы. Назревают серьезные события, и лучше, если мальчишка поживет немного в одном из имений. Заодно проверит, как там идут дела.

— Люди Фасиха следят за греческим купцом Спиридоном из Крыма, — истолковав молчание отца как разрешение продолжать, тихо сказал юноша. — Но самую главную новость я приберег напоследок.

— Какую? — поднял на него глаза Гуссейн.

— Фасих только выдает себя за турка. На самом деле он перс.

Изумленный паша схватил себя за бороду и выпучил глаза: вот это действительно новость! Фасих не турок? И этот мерзкий проходимец еще имеет наглость претендовать на место рядом с троном? Хочет стать великим визирем, если не… Нет, спаси Аллах! Скорее Гуссейн задушит евнуха собственными руками, чем допустит к власти!

— Как ты узнал об этом?

— Золото, — самодовольно улыбнулся Сулейман.

Паша опять задумался. Обычай кастрировать слуг ввел древний персидский царь Кир еще задолго до рождения Пророка. Но ислам строго запретил уродовать правоверных, поэтому кастратов вывозили из Грузии, Армении, Египта, Абиссинии и других стран. Крайне редки случаи, когда евнухами становились турки, чаще всего это было связано с уродством мальчиков, их врожденными пороками. Как же скопцу удалось выдать себя за турка и сколотить огромное состояние? Ну, положим, каким образом он разбогател, догадаться нетрудно: у царедворцев целая система поборов и взяток, кроме того, они беззастенчиво обкрадывают казну. Но как он вдруг стал турком?

— Это правда? — Гуссейн пытливо поглядел сыну в глаза.

— Аллах свидетель. — Юноша прижал правую руку к сердцу. — Мне не удалось узнать его настоящее имя, однако история его превращения известна.

— Говори, говори, — поторопил паша, нервно перебирая зерна четок.

— Много лет назад действительно существовал человек по имени Фасих, который из-за своего уродства стал евнухом, чтобы помочь семье, испытывавшей трудности. Лжефасих тогда был мальчиком, и его в своих целях пригрел старый хитрец Нами, чернокожий кастрат-нубиец: он решил прибрать к рукам землю, принадлежащую настоящему Фасиху, и умертвил его, а всем сообщил, что умер мальчик-скопец из далекой страны. Так этот мальчик стал Фасихом. Потом Нами извел семью настоящего Фасиха, однако к тому времени Лжефасих подрос и не захотел делиться со своим чернокожим покровителем.

— Нубийцу пришлось умереть и унести тайну в могилу? — догадался Гуссейн.

— Он расстался не только с жизнью, но и со всеми своими богатствами, — подтвердил сын. — Его наследником стал Фасих, через некоторое время превратившийся в того Фасих-бея, которого знают все.

— Это только занятная сказка, или живы люди, которые еще помнят настоящего Фасиха и его родственников? Кто-нибудь готов подтвердить, что евнух присвоил чужое имя, выдав себя за природного османа? То, что он сумел присвоить чужое имущество, мало кого заинтересует.

— Боюсь, таких людей уже не найти, — сокрушенно вздохнул Сулейман — Кастрат умело заметал следы.

— Неудивительно. — Паша встал, отбросил четки и начал мерить шагами комнату. В какой сложный клубок сплелось все, что связано со старым скопцом! Тайный посол верховного имама христиан, присвоение чужого имени, разговоры о возможной войне с урусами, загадочные поездки толстого Джафара и проходимца Али, подаренная красавица невольница и слежка за купцом из Крыма. Кстати, кажется, у Фасиха прочные связи со многими мурзами из ханства Гирея? Уж не туда ли он отправлял Джафара и Али вместе с человеком Белометти?

Пока ясно одно: Сулеймана необходимо убрать подальше от этих странных и опасных дел.

— Завтра утром ты отправишься в наше имение в Анатолии, — приказал Гуссейн. — Проверь, как там идут дела, и пришли мне подробный отчет. Вернешься, когда я позову. Постарайся немедленно забыть все, о чем ты мне рассказал, и крепко держи язык за зубами! Еще кто-нибудь знает об этом?

— Нет, отец, — поклонился юноша.

— Хорошо, — немного смягчился паша. — Напиши мне имена тех, кто дал сведения о Фасихе, и тех, кто собирал эти сведения. В городе больше не появляйся. Собирайся в дорогу. В провинциях шалят разбойники, поэтому возьмешь с собой охрану… Иди, я доволен тобой. Но помни о молчании!

— Да пребудет на вас милость Аллаха, — уже у дверей снова поклонился Сулейман.

Проводив его, Гуссейн облегченно вздохнул: в Анатолии наследник будет в большей безопасности, чем в столице. Хотя у евнуха руки длинные, словно щупальца у осьминога. Надо хорошенько подумать, как побыстрее обрубить их, а потом свернуть его морщинистую шею. Теперь в борьбу вступит сам паша, продолжив незримый поединок с проклятым уродом, присвоившим чужие владения и чужое имя. Либо он сумеет уничтожить евнуха, либо тот прорвется к власти и сметет с лица земли весь род Гуссейна, как некогда уничтожил семью несчастного Фасиха, у которого украл имя.

Внезапная догадка заставила Гуссейна застыть посреди комнаты. Все предельно просто: Фасих готовит политический союз с Папой против урусов, надеясь с его помощью упрочить свое положение, когда достигнет власти! Он, как азартный игрок, поставил на кон крепость Азов, ханство Гирея, армию империи и возможность стать великим визирем против интересов верховного имама христиан на Балканах и в далекой Московии. Раз за разом бросая кости, призывая на помощь хитрость и злые козни, старик надеется на выигрыш.

Впрочем, все кажется простым сейчас, когда он многое узнал от сына и дополнил его рассказ своими наблюдениями, сведениями из тайных доносов и некоторыми откровениями, почерпнутыми в беседах с доверенными людьми валиде Кезем. Наверняка Фасих придумал свой собственный заговор и умело спрятал его внутри заговора против султана Мурада!

Можно ли доверить кому-нибудь из сторонников томящегося в заключении брата султана то, что стало известно о старом евнухе? Или лучше поберечь свою голову, не высовываться, пока еще не можешь убрать кастрата, не уверен в полной победе над ним? Наверно, разумнее до времени молчать и готовить решительный удар. Не жалеть золота на подкуп, не скупиться на обещания, не знать усталости, пока проклятый Фасих не окажется полностью в твоих руках…

* * *

Весь день, ожидая возвращения Бажена, отправившегося в город, Куприян не находил себе места. На улицах сегодня царило необычное оживление. Иногда казаку чудилось, что он слышит отдаленную пушечную пальбу, вопли многотысячной толпы и глухие удары в огромные барабаны. Потом все смолкло, но через некоторое время ему вновь казалось, что в центре Константинополя ревут трубы, исполняя непонятную мелодию, от которой пробегает мороз по коже. А то вдруг, совсем не вовремя, завопил муэдзин с минарета расположенной неподалеку мечети и давай рвать сердце заунывными воплями.

Что там творится? Уж не объявили ли турки кому-нибудь войну? Или они разом сошли с ума и, как угорелые, бегают по огромному городу, паля из пушек и трубя в трубы? А Сухоборец, как назло, совсем запропастился! Легко ли сидеть взаперти, не высовывая носа за ворота, когда вокруг творится невесть что?

Волосатый выбрался на крышу и попытался разглядеть, нет ли в небе дыма пожаров: когда горит, турки обычно шумят, как будто наступил конец света. Но дыма нигде не видно, шум, похоже, стал стихать, а Бажен все не возвращается. Уж не случилось ли с ним чего? Здесь все время ходишь как по лезвию ножа: стоит только туркам дознаться, кто ты есть на самом деле, пощады не жди! Никакие заверения, что хочешь мира, а не войны, не помогут спастись от руки палачей, но смерть придет к тебе только после долгих и страшных мучений.

Вот и думай, где Бажен и почему его до сей поры нет, хотя обещался вернуться к обеду. Невольно в голову полезут разные мысли, особенно когда османы расшумелись. Вроде сегодня нет у них никакого праздника. Но почему муэдзин орал задолго до намаза? И не разобрать, чего он кричал: ветер дул в другую сторону, уносил слова, да и расстояние велико, а окликнуть кого-нибудь из прохожих и спросить, в чем дело, Куприян не решился.

Наконец во дворе стукнула калитка, потом послышались торопливые знакомые шаги. Казак бросился навстречу другу, но невольно остановился, увидев его хмурое лицо.

— Что стряслось, Бажен?

— Султан Мурад умер! — Сухоборец сел на диван и вытянул ноги, гудевшие от долгой беготни по городу. Пораженный известием, Куприян ошарашенно покрутил головой, словно вытрясал воду из ушей. Ничего себе новость!

— Он же был здоровехонек! — вскричал Куприян. — Недавно вернулся в столицу, и что же — в одночасье скончался?

— Хрен их там разберет, — стягивая пыльные сапоги, сердито отозвался Сухоборец. — Турки они и есть турки! Вчера был здоров, а сегодня помер.

— Помогли, наверно, — предположил Волосатый.

— Может, и помогли. Теперь на престол сядет султан Ибрагим. Новый султан, новый великий визирь, новые решения.

Бажен зло сплюнул и бросил сапоги к порогу. Честно признаться, такого быстрого и резкого поворота событий он не ожидал. Чувствовал, что готовится нечто, но не предполагал, что смена султанов случится со дня на день.

— И кто теперь великий визирь — Фасих или Гуссейн? — прищурился Куприян.

— Не знаю, пока вроде никто.

— А новый падишах османов?

— Что новый падишах? — неожиданно разозлился Бажен. — Знаешь, как говорят на Востоке: змея меняет кожу, а не нрав!

— Понятно, — вздохнул Куприян. — В общем, один другого стоит.

— Стоит, — согласился Сухоборец. — Любой — не мёд с орехами.

Волосатый вздохнул и отправился за кувшином с водой и тазиком, чтобы Бажен мог смыть уличную пыль. Пока тот плескался, казак собрал на стол и позвал приятеля обедать. За столом опять неизбежно вернулись к разговору о делах.

Сухоборец рассказал, что по городу гуляют разные слухи. Одни утверждают, что султан Мурад скончался вчера вечером, во время пира, а другие говорят, что он умер ночью от внезапного приступа неизвестной болезни. На базаре какой-то дервиш кричал, что Мурада зарезали, но старика этого схватили стражники и увели. Никто толком ничего не знает, власти молчат, и люди высказывают самые невероятные предположения — от отравления вином до сказок о слетевшем с неба ангеле смерти Азраиле, утащившем в ад великого грешника, постоянно нарушавшего законы шариата.

Куприян вяло жевал, размышляя над тем, что последует за воцарением Ибрагима. Не секрет, что к власти пришла хитрая и коварная валиде Кезем, которая будет из гарема руководить сыном. Долго ли усидит на троне Ибрагим? Какие решения он примет в отношении Азова, захочет ли войны с русскими? Кого приблизят к трону — Фасих-бея или Гуссейна? Кажется, задумка столкнуть их лбами дала некоторые результаты. Бажен узнал, что Сулейман, старший сын Гуссейн-паши, вертелся вокруг людишек евнуха, смущая их подачками и посулами: не иначе, выведывал что-то об их хозяине. Но самое интересное, что старый Фасих завел дружбу с молодым красивым итальянцем и даже подарил ему дом. Хотя для обладавшего огромными богатствами евнуха подарить кому-то один из своих многочисленных домов не составит особого убытка.

Сухоборец обратил внимание на необычную дружбу и начал исподволь собирать сведения о венецианце. Вскоре выяснилось, что Джакомо дель Белометти прибыл в Константинополь из Рима и первое время жил у португальского негоцианта Вейги Рибейры, тесно связанного с Ватиканом. Это заставило внимательнее приглядеться к красавцу Джакомо и его дружку Рибейре. Если португалец довольно прибыльно торговал, то Белометти вел праздный образ жизни: посещал базары, любил развлечения, заводил новые знакомства, часто бывал во дворце Фасих-бея и часами беседовал с ним наедине. О чем могли так долго говорить приехавший из Рима итальянец и старый евнух, мечтавший о власти?

Бажен и Куприян почти до хрипоты спорили, пока не сошлись на том, что Джакомо может быть тайным агентом Папы, посланным в Константинополь, чтобы прощупать возможные варианты сговора с османами против русских. За домом итальянца установили наблюдение, следили за Рибейрой и приехавшим с Белометти человеком, но тот вдруг исчез. Это сильно обеспокоило Сухоборца, особенно когда ему удалось выяснить, что к исчезновению спутника Джакомо имеют отношение подручные старого евнуха — толстый Джафар и албанец Али.

Недавно жирный Джафар вернулся и привез во дворец Фасиха новую рабыню. Бажен узнал в порту, что это была русская невольница, и самое удивительное — евнух подарил ее Белометти, который увез рабыню в свой дом на окраине Константинополя. Вместе с рабыней Фасих подарил итальянцу двух старух.

А вскоре появилась и третья, умелая массажистка и банщица Айша. Бажен сразу повеселел: один из его надежных людей дружил с сыном Айши, кузнецом Бахиром…

— Сегодня я снова спрашивал о девушке, — сообщил Сухоборец. — Айша пыталась поговорить с ней, но та не знает турецкого и вообще очень замкнута. Айша за свою жизнь повидала в банях множество женщин, но, по ее мнению, невольница итальянца — редкая красавица.

— Как ее зовут? — поинтересовался Куприян.

— Никто не знает ее имени и откуда она родом. Известно только, что русская.

— Она может быть и полячкой.

— Может, — кивнул Сухоборец. — Ее могли украсть на Украине, в Польше или на Руси. Айша слышала, старухи прислужницы шептались, что эта невольница приносит несчастье своим хозяевам. Сначала ее купил татарский мурза — и тут же потерял сына. Два корабля, на одном из которых везли ее сюда, попали в страшный шторм, и второй разбился на скалах. А в тот день, когда Джакомо привез к себе полонянку, она чуть не убила его. Сорвала со стены ятаган и пригрозила перерезать ему горло, если он к ней приблизится.

— Как пригрозила? — недоверчиво прищурился Куприян. — Она же не знает турецкого. Или она говорила на латинском?

— Пригрозить можно и без слов. Иногда жесты даже красноречивей.

— Ее избили за это?

— Нет, — задумчиво пощипывая бороду, отозвался Бажен. — Как ни странно, Джакомо не велел отнимать у нее ятаган. Она ходит с ним даже в баню.

Куприян захохотал, хлопая себя ладонями по ляжкам. Сухо борец недоуменно уставился на него.

— Что тебя развеселило?

— Она русская, точно! — вытирая выступившие от смеха слезы, сказал Куприян. — Наверняка казачка или родом с окраин Дикого поля. Только там такие девки, что самого черта не боятся.

— Итальянец, по всей вероятности, решил обольстить рабыню, а не брать ее силой, — продолжил Важен. — Сейчас она нам очень нужна. Если мы с ней договоримся, то более надежного человека рядом с Белометти не найти. Понимаешь?

— Пока не очень.

— Фасих имеет доступ к валиде Кезем, — начал развивать свою мысль Сухоборец. — И если он вступил в сговор с итальянцем, то непременно сообщит ему, что решил султан в отношении Азова. Пожалуй, это не самый простой, но зато самый короткий путь узнать то, что станет известно Джакомо. Девушка свободно перемещается по дому.

— Но она не знает языка, на котором говорит Белометти, и не знает турецкого, — немедленно возразил Куприян.

— А вдруг знает? То, что она упорно молчит, еще ничего не доказывает. — Бажен встал и зажег свечи.

На улице темнело, в комнате стало сумрачно. Суматошный, полный неожиданностей день потихоньку угасал.

Конечно, Куприян прав: неизвестная невольница может не знать ни турецкого, ни татарского, ни тем более латинского языка. Но как все-таки заманчиво договориться с ней и из первых уст слышать о том, что предпринимает Белометти. Естественно, существуют иные пути — достаточно извилистые и опасные, — чтобы узнавать о решениях нового султана. Но эта девушка отчего-то никак не шла из головы.

— Попробуй послать ей записку, — посоветовал Куприян. — Или давай я сам попытаюсь с ней переговорить.

— Записку я уже передавал, — бледно улыбнулся Важен. — Она бросила ее в огонь, не читая. А где ты хочешь с ней говорить? В женской бане? Это невозможно, а дом охраняется слугами.

— Может, и родной грамоты не разумеет? — крякнул Куприян. — Вот незадача!

— Гуссейн заранее знал, что произойдет: два дня назад он отправил старшего сына из города, — переменил тему Сухоборец.

Не в его правилах было вертеться в разговоре вокруг одного и того же. Коль скоро не нашел решения, подожди, оно может родиться чуть позже. Так уже не раз бывало, и не стоит жевать словесную жвачку.

— Думаешь, как узнать о решении нового султана через Гуссейна? — тут же подхватил Куприян.

— Я думаю о другом, — признался Бажен. — Поверит Джакомо слову Фасиха или нет?

— Он наверняка хитер и недоверчив, иначе его не послали бы сюда. Но какие подтверждения своему слову даст ему евнух? Не принесет же он фирман султана?

— А вдруг? Если не сам фирман, то его копию. Белометти не повезет в Рим пустые звуки, он должен показать бумаги — без них ему не будет веры.

— Но это петля на шее Фасих-бея!

— Почему петля? — не согласился Важен. — Они могут составить тайный договор, особенно если евнух станет великим визирем.

— Это страшная война, — помрачнел Куприян.

— Да, если султан Ибрагим, валиде Кезем и ее приближенные согласятся на тайный союз с Папой. Фасих-бей будет за этот союз, но станет ли он великим визирем? — Сухоборец помолчал. Мысленно он пытался предугадать, как поведут себя турецкие вельможи, окружающие трон султана. — Сам Ибрагим, валиде Кезем, Гуссейн и другие спят и видят Балканы под своей безраздельной властью. Папа тоже хочет взять их под свою руку. Уступят ли ему османы такой лакомый кусок за обещание ударить по Руси с Запада?

— Папа может предложить им что-то другое.

— Что? — иронично усмехнулся Бажен. — То, что им и так принадлежит? А воевать за интересы Ватикана турки не станут. Фасих тоже не попрет рогом против всей империи: пока ему нужно взобраться по ступенькам трона, он будет обещать, что заключит договор, и даже подпишет его, а потом — разорвет… Ладно, давай отдыхать. Утро вечера мудренее.

Ни он, ни Куприян еще не знали, какие новые неожиданности принесет им грядущий день…

* * *

В Константинополь въехали ранним утром. Накануне Тимофей устроил ночевку неподалеку от столицы османов, чтобы изменить внешность своих спутников. Помня о метках на стенах караван-сараев и предупреждении отца Доната, он прикинул, что предателю, если он рядом, не удастся сообщить туркам, как теперь выглядят разыскиваемые ими люди. Пусть продолжают искать янычара, мальчика и гуребов. Под благовидным предлогом он оставил товарищей и купил новую одежду. Ночью, у костра, началось очередное переодевание. Казак превратился в небогатого дерибея — помещика, путешествующего в сопровождении верных слуг, вооруженных на случай встречи с разбойниками. Злату нарядили в женский турецкий костюм и закрыли ей лицо, как положено по обычаю: темный яшмак позволял увидеть только озорные глаза.

К затее Тимофея все отнеслись по-разному: Жозеф скептически хмыкнул, Кондас промолчал, Богумир ее воспринял как должное, а Сарват вдруг заартачился и начал доказывать, что наряд гуреба ему значительно больше подходит. К удивлению Головина, его поддержала Злата, не желавшая расставаться с мужским костюмом. Стоило труда уговорить их согласиться.

Ночь прошла спокойно, от костра никто не отлучался, и Тимофей мысленно похвалил себя за предусмотрительность: здесь негде оставить загадочную метку. На рассвете он тщательно осмотрел стоянку, не нашел ничего подозрительного и повел маленький отряд в столицу султанов.

Увидев раскинувшийся перед ними огромный город с зелеными садами, куполами мечетей и дворцов, крепостными башнями и стенами, все как-то присмирели. Даже француз прикусил язык, подавленный необыкновенным величием древнего Константинополя. Ворота миновали легко. На них просто никто не обратил внимания: все были заняты своим делом, события последних дней владели умами, давая неисчерпаемую тему для разговоров. Кому тут до жалких провинциалов? Из разговоров прохожих Тимофей узнал, что вчера умер султан Мурад и на престол вступил его брат Ибрагим. Но особой печали на лицах он не заметил: Константинополь торговал, спорил, ссорился, мирился, принимал и отправлял корабли. Стучали молотками сапожники, вздували горны кузнецы, возводили стены каменщики, шили одежду портные, стояли у своих чанов красильщики.

Головин сообщил новость своим спутникам и предупредил их на всякий случай, чтобы не вздумали бурно веселиться. Новость все тоже восприняли по-разному. Сарват воинственно подкрутил черные усы и пробормотал:

— Туда ему и дорога.

Богумир злорадно усмехнулся. Кондас равнодушно пожал плечами и спросил:

— Это меняет наши планы?

— Нет, но нужно быть осмотрительнее, — ответил Тимофей.

Злата промолчала, а Жозеф только пренебрежительно отмахнулся. Его больше занимали прохожие на улицах, лавки купцов, дворцы и площади.

Устроив спутников в караван-сарае, казак заторопился на базар. На прощанье он попросил никого не отлучаться до его возвращения.

— Когда нам тебя ждать? — поинтересовался болгарин.

— Вечером. Но может быть, вернусь завтра, — предупредил Головин.

— Ты отправляешься искать нужных людей? — поднял бровь Жозеф. — Возьми меня с собой. Или ты мне не доверяешь?

— Прекрати! — поморщился грек. — Вечно ты суешь нос, куда не следует.

— Я иду узнать, что тут и как, — примирительно улыбнулся казак, хотя слова француза заставили его насторожиться.

Выйдя из караван-сарая, Тимофей покружил по улицам, но вскоре убедился, что самостоятельно отыскать дорогу к базару ему не удастся. Тогда он остановил прохожего, расспросил его и спустя некоторое время очутился у торговых рядов.

Увиденное ошеломило его. Какими бедными и жалкими, маленькими и убогими показались виденные им ранее торжища в Азове или Крыму. Константинопольский базар был огромен, многолик и древен, как и сам город, который словно некогда вырос вокруг шумного торга, давшего ему жизнь и ставшего его сердцем. Он был неотъемлемой частью города, в то же время существовал сам по себе, жил по своим собственным законам, не подвластный ни падишахам, ни времени. Казалось, он был центром всего: города, страны, мира, вселенной! И вел себя соответственно — высокомерно поглядывал вокруг, но принимал всех и вся, кто решился нырнуть в его крикливое, шумное, многолюдное и необъятное чрево. Он глотал и выплевывал людей, товары, деньги, тяжело нагруженные караваны верблюдов и нескончаемые вереницы носильщиков. У Головина возникло ощущение, будто ему предстояло войти в насквозь прогретую солнцем, отдающую болотиной, покрытую вязкой ряской воду и целиком, достав до самого дна, погрузиться в нее. Сейчас толпа раздвинется, пропуская его, а потом равнодушно сомкнётся. Вынырнет ли он из нее вновь?

От обилия разных товаров рябило в глазах. На циновках горками лежали диковинные фрукты, на тонких столбах навесов, защищавших торговцев от палящего солнца, связками висели дорогие уздечки, ласкали глаз яркие шелковые ткани, в лавках оружейников ждали своего часа грозные булатные клинки, сверкали золотой насечкой щиты и шлемы, поражали диковинные седла для верблюдов и вышитые бисером попоны.

Над головами покупателей и продавцов тонкими струйками вился синеватый, ароматный дымок мангалов, далеко вокруг распространяя запах жареного мяса. Большие черно-желтые осы лениво ползали по ярко-красной мякоти разрезанных арбузов, прилипая к застывшим каплям сладкого сока. Янтарно светились спелые дыни, а с ними откровенно соперничали прозрачные гроздья винограда.

— Подходи, ага! Смотри, какой товар! Мой меч разрубит врага сразу до седла, — зазывали оружейники.

— Бак, бак! Смотри, смотри! — Ловкие руки купца подкидывали невесомую ткань, заставляя ее переливаться всеми цветами радуги.

— Хурма, хурма! — заунывно тянул торговец фруктами.

— Вот стремена! В них не стыдно поставить ногу самому падишаху!

— Вода, холодная вода!

Тимофея вынесло к центру базара. Он перевел дух и осмотрелся. Здесь было значительно тише и меньше людей, чем в торговых рядах. В тенечке, поставив перед собой низенькие столики с деревянными ящичками-кассами, устроились менялы. В их длинном ряду сидел старик в засаленной зеленой чалме. Есть ли у него бельмо на глазу? Казак прошелся мимо столиков. Да, у старика в зеленой чалме один глаз закрыт мутноватой белой пленкой.

— Пусть хранит вас Аллах, — обратился к нему молодой человек. — Что вы дадите мне за эту монету?

Он положил перед менялой полученный от отца Доната неровный кусочек серебра, на котором были выбиты лики давно умерших царей. Сухие цепкие пальцы старика схватили монету и поднесли поближе к зрячему глазу.

— Э-э-э, очень старая, — недовольно пробурчал он. — Хочешь три медных? Только из уважения к тебе, ага.

Тимофей прекрасно помнил, что он должен получить пять медяков. Кроме того, восточный базар всегда предполагал торг, иначе продавец терял к тебе интерес и уважение. Поэтому Головин ответил:

— Хочу семь.

Меняла предложил четыре, начал призывать в свидетели Пророка и бормотать об ожидающих его дома голодных детях, каждый день требующих хлеба. Казак попросил шесть монет, старик заохал, настороженно ощупывая его зрячим глазом, но серебро из рук не выпускал. Эта сценка была обычной, и на них никто не обращал внимания.

— Хорошо, пусть будет пять, — хитро прищурился меняла. — Согласен?

Серебро отца Доната исчезло в кошельке, висевшем на поясе старика, а его пальцы один за другим выложили на столик пять медяков. Внимательно наблюдавший за его руками Тимофей отметил, что третья монета немного больше остальных. Пожелав меняле благополучия, он сгреб медяки и отправился отыскивать ряд медников. Старик проводил его взглядом, незаметно подозвал болтавшегося поблизости шустрого мальчишку и шепнул ему на ухо несколько слов. Тот понимающе кивнул и убежал.

Ряд медников Головин отыскал быстро. Там изгибали лебединые шеи изящные высокогорлые кумганы, сверкали медные тазы и покрытые затейливой чеканкой блюда. В самом конце ряда, около выхода с базара, на пожелтевшем от времени и непогод лошадином черепе сидел заросший до глаз бородой побирушка. На его плечах болтался драный халат из тонкого войлока, подпоясанный обрывком толстой веревки. Гнусаво распевая молитвы, он протягивал за подаянием до блеска отполированную ладонями чашку, сделанную из половинки скорлупы кокосового ореха.

— Аллах воздаст вам за доброту вашу! Аллах велик, всемогущ и милосерден! Он простит вам грехи ваши!

Казак бросил в его чашку медную монету, полученную от кривого менялы. Быстро взглянув на нее, нищий тут же затянул:

— О, щедрый! О, великодушный! Пусть Аллах ниспошлет тебе удачу во всех делах и долгие годы благоденствия!

Не задерживаясь, Тимофей прошел по ряду медников и стал прицениваться к посуде, краем глаза наблюдая за нищим. Теперь нужно дождаться, пока тот закончит собирать подаяние, и пойти следом. Однако побирушка не торопился. Он удобно устроился на лошадином черепе и громко выкрикивал:

— Молитесь и подавайте милостыню и за все сотворенное благо будете вознаграждены Аллахом! Когда солнце сольется с луной и настанет день суда, грешники предстанут перед судьей своим, потому что не взывали к нему и не верили в него. Ведь Аллах поистине велик и милосерден!

Казалось, его голосовые связки не знали усталости, а покрытое рваным халатом тело не ощущало палящего зноя.

«Долго еще это будет продолжаться?» — недовольно подумал казак. Он уже обошел весь ряд медников, ничего не купил и начал прицениваться к коврам. Солнце перевалило за полдень, торговля шла вяло: и продавцы и покупатели размякли от жары.

Какой-то босоногий мальчишка подал нищему кусок лепешки. Тот замолк и стал жадно есть. Прожевав, взял сучковатый посох и медленно побрел прочь от базара. Немного выждав, Головин отправился за ним.

Побирушка не оглядывался. Опираясь на посох, он не спеша брел по узким улочкам, не обращая внимания на редких прохожих, — в этот час многие предпочитали спрятаться от зноя. Вскоре в просвете между домами показалось море: бирюзово-зеленоватое, оно сверкало под лучами солнца слепящими глаз искрами… И тут нищий оглянулся. Увидев следовавшего за ним в отдалении Тимофея, он подошел к крыльцу ветхого, покосившегося домика, положил на ступени монету, трижды стукнул в дверь посохом и поплелся дальше.

Молодой человек осмотрелся: не зная города, трудно понять, куда тебя завели. Ясно одно — неподалеку побережье залива. Но, проделав долгий путь, не стоит колебаться и поворачивать обратно. Поступить так по меньшей мере глупо. Казак решительно подошел к крыльцу и поднял лежавшую на ступенях монетку. Возникло ощущение, что из-за деревянных ставень, прикрывающих окна верхнего этажа, за ним наблюдают чужие внимательные глаза. Он почти физически, всей кожей ощущал их взгляд.

Головин поднялся по ступенькам и трижды стукнул в дверь, но не получил ответа. Тогда он открыл ее и шагнул за порог. Перед ним была сумрачная, пустая комната с узким окном, почти не пропускавшим света. Справа лестница на второй этаж, а в противоположной стене — еще одна дверь. Осторожно ступая по скрипучим половицам, он подошел к ней и трижды постучал. С той стороны щелкнул отодвинутый засов, как бы приглашая войти. И он вошел.

Едва успел переступить порог, как очутился между двух крепких мужчин в турецкой одежде. Лица их были закрыты до глаз темными платками. Тот, что слева, приставил к груди казака пистолет с взведенным курком.

— Чего ты ищешь? — спросил второй мужчина, стоявший справа. Говорил он на турецком.

— Пристанища, — ответил Тимофей и, как учил отец Донат, показал медную монетку.

— Сдается, я знаю этого молодца, — неожиданно раздался сзади удивительно знакомый низкий голос. Казак хотел обернуться, но справа в бок ему уперся длинный кинжал и раздался строгий окрик:

— Не шевелись!

Глаза мужчины, державшего пистолет, хищно сузились, и молодой человек понял, что, если он не подчинится, тот выстрелит…

Господи, но где же он слышал этот голос? И тут в памяти всплыл вечер в Азове, в доме есаула Паршина. Потрескивание свечей на столе и пожилой казак, прогудевший низким басом: «Дождь будет»…

— Сгиб?!

— Отпустите его, — приказал бас, и мужчины отступили в стороны. Тимофей обернулся.

Сзади стоял Куприян Волосатый. До черноты загорелый, кряжистый, как старый, но еще могучий дуб, с подстриженной на турецкий манер бородкой. На его обритой голове красовался тюрбан. Плечи покрывал тонкий цветастый халат, перетянутый в талии ярким кушаком.

— Иди за мной. — Куприян поднялся на второй этаж и знаком предложил Головину присесть на один из пустых бочонков, стоявших в комнате.

«Это он смотрел на меня из-за ставен», — понял Тимофей.

— Как ты тут очутился? — Куприян сел напротив.

— Вот. — Казак размотал пояс, расстегнул клинок и подал Куприяну. — Гонец говорил, что это важно.

— Гонец? — Сгиб принял клинок и бросил на казака испытующий взгляд. — Какой гонец?

Головин вынул изо рта два знака тайного братства и положил их на ладонь.

— Он погиб на одном из перевалов в горах Болгарии.

— Погоди, — нахмурился Куприян. — Мы расстались в Крыму. Какие же ветры занесли тебя на другой берег моря?

— Лихие, — горько усмехнулся Тимофей и сжато рассказал историю неудачного похищения, описал бой на побережье и свой плен, заточение в башне и невольничий рынок в Кафе.

— Значит, тебя купил толстый турок по имени Джафар? — уточнил Куприян. — Даже не толстый, а жирный, с огромным пузом?

— Да, он, — подтвердил казак. — Переправил на галиот и приказал приковать к скамье гребцов. Сам он вскоре перешел на пятидесятивесельную галеру. Мне показалось, что на ней везли девушку. Я мельком видел ее, когда суда подошли друг к другу.

— Так, так, — еще больше заинтересовался Куприян. — Продолжай!

Головин поведал ему о шторме и бунте рабов, счастливом спасении и блужданиях по горам, бае Славчо и его дочери Злате, неожиданном появлении раненого всадника и переданном им перед смертью аравийском клинке, который просил доставить в Царьград. Не умолчал он и о Горном монастыре, встрече с отцом Донатом и своих спутниках. Под конец рассказал о непонятных метках и возникшем подозрении, что рядом с ним оказался турецкий шпион.

— Где сейчас твои люди? Они знают, куда ты пошел? — подался вперед Куприян.

— Им ничего неизвестно, — успокоил его Тимофей. — Они знают только, что я стремился в Константинополь. Теперь они ждут меня в караван-сарае. Я обещал им вернуться сегодня вечером или завтра.

— Но они видели, как ты ходил в Горный монастырь, — помрачнел Куприян. — Могли видеть клинок, могли подслушать твой разговор с умирающим…

— Им неизвестно, кто меня ждал в монастыре, — начал оправдываться Головин. — По совету отца Доната я сказал, что в монастыре нет тех, кто должен помочь, и повел их дальше, запутывая следы. Коней и оружие я получил в тайном месте.

— Ладно. — Куприян остановил его, подняв ладонь. — Какое оружие у тебя еще есть?

— Никакого, — обиженно буркнул казак.

— Сиди здесь и жди. — Куприян поднялся и тихонько свистнул. Заскрипели ступеньки лестницы, и в комнату вошли мужчины с закрытыми платками лицами.

— Пусть он побудет здесь, — распорядился Куприян и ушел, захватив с собой клинок и знаки тайного братства.

Мужчины устроились напротив Тимофея и положили перед собой на бочонки заряженные пистолеты с взведенными курками. Медленно потянулись минуты томительного ожидания…

* * *

Второй день Фасих-бей не находил себе места, метался по дворцу, как разъяренный зверь, пойманный ловцами и водворенный в клетку. Слуги попрятались по закоулкам, стараясь не попадаться ему на глаза, а когда он звал их, неохотно вылезали из разных щелей и шли на зов повелителя, словно на плаху. Впрочем, разница не так и велика: в порыве гнева хозяин мог приказать лишить жизни любого.

Первая причина, по которой старый евнух бесновался, заключалась в том, что султан все еще не решил, кого назначить великим визирем. Фасих готов был собственными руками задушить Ибрагима и его мать, валиде Кезем: разве он мало сделал для них, разве коварная гречанка не обещала ему место рядом с троном? Но можно ли верить обещаниям распутной и злокозненной женщины? Когда она жаждала свалить Мурада, евнух был хорош, а как только на престол сел Ибрагим, о тех, кто помог его посадить, можно забыть? Старик нутром чувствовал, насколько сложная и напряженная игра идет вокруг нового султана, и приходил в отчаяние, что никак не может сейчас открыто заявить о себе. Попробуй только потребовать обещанного — тут же лишишься головы! Нет, придется терпеливо ждать и, если ничего не получится, начать все сначала. Но где взять столько терпения? Жизнь человека тоже не бесконечна!

— Они мне за все заплатят, — шептал евнух и зло кусал бледные губы.

Ничего, еще придет его час, и недруги будут ползать у ног нового повелителя. Он украсит их головами шпили башен Стамбула, по улицам всех городов империи будут скакать верховые, держа пики с насаженными на них головами казненных. И первыми в руки палачей попадут Кезем и ее сын, а за ними на эшафот поднимется проклятый Гуссейн — никогда уже не перебежит ему дорогу к власти.

Где запропастился Али? Ему давно пора быть здесь, а он шляется по провинциям и даже не присылает писем с отчетом. Это было второй причиной ярости Фасих-бея, тесно связанной с первой: Али должен помочь выявить и раздуть заговор славян. Без этого Фасих не решался на открытое столкновение с Гуссейном и Кезем. Когда у него будут все необходимые сведения, о» возьмет в одну руку славянский заговор, в другую — мешок с золотом и пойдет требовать назначения великим визирем. А получив назначение, пустит в ход свой собственный заговор, сменив золото на острый меч!

Бледный до синевы слуга доложил о приезде Джакомо дель Белометти. Евнух скривился, как от зубной боли: наверняка проходимец явился, чтобы напомнить о заключенном между ними соглашении. Какой теперь толк злиться, сам виноват, не нужно было завлекать итальянца обещаниями. Теперь тот хочет знать, что решил султан Ибрагим в отношении Азова и войны с Московией. А султан еще ничего не решил! Но решать придется, причем в самые ближайшие дни.

Надо ли отталкивать Джакомо? Наверное, нет. Схватка за власть в самом разгаре, и никто с полной уверенностью не сможет сказать, кому удастся выйти из нее победителем: проклятому Гуссейну или ему, Фасих-бею. И никто не знает, каким образом станут развиваться события после победы одного или другого.

— Приведи его сюда, — проскрипел евнух и постарался придать лицу приветливое выражение.

Белометти приехал верхом, в турецкой одежде. Веселый, улыбающийся, он вошел в комнату, протянув руки навстречу хозяину.

— Мой дорогой Фасих-бей! Благословение вашему дому и удачи вам во всех начинаниях.

— Это было бы весьма кстати, — буркнул старик.

— Какие новости? — с места в карьер начал итальянец.

— Никаких, — развел руками евнух. — Мы с нетерпением ждем решения султана и примем его с должным почтением и покорностью, как подобает правоверным.

— А я, честно говоря, надеялся принести поздравления.

— Надежды могут свести с ума хуже любого горя, — философски заметил Фасих-бей. — Не стоит торопить события, все идет своим чередом, наберитесь терпения. — И желчно усмехнулся, вспомнив свои недавние размышления.

Однако гость истолковал его усмешку на свой лад.

— Меня начинают беспокоить все эти задержки, — вкрадчиво сказал Джакомо. — Они не могут быть связаны с резким изменением интересов?

— Чьих интересов? — покосился на него старик. — И каких интересов?

— Например, султана Ибрагима… Или досточтимого Фасих-бея?

— Ты… Ты не веришь мне? — даже задохнулся от возмущения евнух, хотя про себя подумал, что на месте венецианца он тоже не стал бы огульно доверять старому царедворцу.

Но эту мысль тут же заслонила другая: нельзя упустить Белометти! Если он сейчас уйдет с сомнением в душе, кто поручится, что этот хитрец тут же не переметнется к Гуссейну и тем самым даст ему в руки сильнейший козырь? Конечно, можно приказать слугам удавить или прирезать Джакомо, но он еще нужен, очень нужен, а если убить, то где потом взять другого Джакомо?

Несколько секунд старик стоял, опустив голову, словно сраженный услышанным, потом схватил итальянца за рукав и почти силой подтащил к столику у окна.

— Досточтимый Фасих-бей, — Белометти попытался высвободиться, но евнух не отпускал, — я совершенно не желал вас обидеть или выразить сомнение…

— Ты видишь? — Фасих выпустил рукав итальянца, взял со столика толстую рукописную книгу и торжественно поднял над головой. — Это Коран! Хочешь, я поклянусь тебе на Коране?

— Я совершенно… — начал Джакомо, но старик опять прервал его.

— Молчи! — сказал он загробным голосом, благоговейно опустил книгу на столик и возложил на нее руки. — Клянусь небом, обладателем башен, и днем обещающим, и свидетелем, и тем, о ком он свидетельствует, клянусь посылаемыми поочередно, и веющими сильно, и распространяющими бурно, и различающими твердо, и передающими напоминание, извинения или внушения: то, что вам обещано, готово случиться!

Лицо Белометти, слушавшего слова древней и страшной клятвы на Коране, окаменело.

— Я клянусь, — продолжал Фасих, — что, как только султан Ибрагим примет решение о войне с урусами, ты сразу узнаешь об этом! Теперь ты доволен? Теперь ты веришь?

— Хотелось бы не только узнать, но и получить фирман султана Ибрагима, — тихо сказал Джакомо.

— Хорошо, — неохотно согласился старик. — Клянусь! Ты получишь фирман. Но обещай, что, получив его, ты немедленно уедешь. Это опасное дело. Потом я буду ждать твоего возвращения. Ведь ты мне как сын, хотя Аллах не судил мне иметь детей!

Старик всхлипнул и отвернулся, вытирая рукавом халата набежавшие слезы. Этот простонародный жест растрогал Джакомо, и он почувствовал себя неловко. Может быть, впервые в жизни.

— Прошу простить меня. — он поклонился. — Я наберусь терпения.

— Моя клятва нерушима! — Евнух взял гостя под руку и повел к дверям, нежно поглаживая скрюченными пальцами рукав куртки Джакомо. — Жди, я извещу тебя!

Как только Белометти вышел, Фасих вернулся к столику и открыл лежавшую на нем книгу: это была поэма «Месневи» великого Джелялетдина Руми, четыре сотни лет назад основавшего в городе Коньи дервишский орден «Мевлеви».

— Ты хотел, чтобы я клялся тебе на Коране? — Злорадно рассмеявшись, евнух небрежно забросил поэму в дальний угол комнаты. — Чтобы я поклялся тебе, гяуру? Глупец!

А насчет фирмана неплохая мысль! Как итальянец проверит, настоящая на нем тогра — личная печать султана Ибрагима — или поддельная? Среди слуг Фасиха есть умельцы, которые изготовят тогру и фирман, ничем не отличимые от подлинных.

Ибрагим примет решение об Азове и войне в ближайшие дни, поскольку откладывать более нет возможности. Несомненно, его решение тут же станет известно Фасиху. Но каким будет решение султана, пойдет ли он войной на урусов? Если бы великим визирем уже стал Фасих, то война была бы объявлена сегодня, а с Папой заключен тайный союз.

Ладно, если Ибрагим решится на войну, то обманывать Белометти не имеет никакого смысла. А если не решится? Тогда венецианец получит поддельный фирман и, подняв паруса, полетит по волнам в Кызыл-Элме порадовать верховного имама христиан. Пусть сами ударят по урусам, надеясь, что и османы не замедлят с ударом на Московию с юга, и по степям пойдет в лихой набег татарская конница, а на берегах Дона загремят пушки турецких кораблей. Разве не высшая мудрость столкнуть лбами гяуров и заставить их убивать друг друга, а потом поднять над горами их трупов зеленое знамя Пророка? Зачем Джакомо знать правду, если он сам будет рад войти в расставленные сети лжи?

Настроение евнуха немного улучшилось, и он довольно прищелкнул языком, злорадно ухмыляясь над попытками хитреца Белометти обвести его вокруг пальца. Не на того напал, дружок, тебя еще и на свете не было, когда Фасих-бей уже умел плести тонкие интриги, которые заканчивались плачевно для его врагов. А когда ты делал первые шаги, Фасих давно служил при дворе султана, где одно неосторожное слово или жест могли стоить головы. А это прекрасная школа для тех, кто хочет достичь вершин власти!

Занавесь на дверях колыхнулась, и вновь появился слуга. Он сообщил, что приехал Али.

— Немедленно веди его ко мне! — Бей радостно хлопнул в ладоши. Наконец-то все начинает сдвигаться с мертвой точки. Недаром говорят, удача приносит удачу!

Албанец, видно, только слез с седла. Почерневший от солнца, пропахший дымом костров и запыленный, он вошел в комнату и склонился перед хозяином.

— Где ты болтался? — Фасих считал, что всегда лучше начать с упреков, чем с похвалы. — Ты заставил меня ждать и даже не соизволил сообщить, как продвигаются дела.

— Я обогнал свои донесения, — еще ниже склонился Али.

— Ну? — притопнул Фасих. — Говори, говори!

— Все прибыли в столицу, мой господин.

— Вот как? — Евнух радостно засмеялся. — Урус притащил приятелей сюда? Зачем? Ты узнал, зачем он сюда приехал?

— Да. Человек итальянца действительно хороший шпион. Аллах милостиво отдает в твои руки врагов.

— При чем здесь Аллах? — дернул плечом Фасих. — Я пока не очень понимаю, о чем ты толкуешь. Урус ушел с берега вместе со шпионом, об этом ты мне писал, а дальше?

— Паша, который держит свой бунчук у Днестра, получил сообщение о тайном гонце из Москвы. Его люди настигли посланца урусов на одном из перевалов в горах Болгарии. Гонец вез важные вести, его хотели взять живым, но он сумел вырваться из засады и ускакал. Само провидение привело его туда, где прятался урус и бежавшие вместе с ним рабы. Гонец умер, но перед смертью передал свою тайну молодому урусу, и тот направился в Стамбул. Шпион итальянца и остальные последовали за ним.

Евнух вскинул голову, в его маленьких, воспаленных бессонными ночами глазах загорелся злобный огонек.

— Кто здесь ждет вестей из Москвы? — тихо спросил он.

— Пока мы этого не знаем, — вздохнул Али.

— Ты не знаешь, — поправил его хозяин. — Но должен узнать! Здесь, в столице султанов, притаились шпионы урусов!

— Молодой урус-шайтан приведет нас к ним, — твердо ответил албанец.

— Да уж, теперь мы их не выпустим, — энергично потер сухие ладошки евнух. — Но никому ни слова! Где они?

— Шпионы?

— Дурак! Где молодой урус и его спутники?

— Остановились в караван-сарае. Шпион итальянца с ними. В последние дни он доставил нам хлопот, — пожаловался Али. — Начал ставить непонятные значки, и мы терялись в догадках, пытаясь понять их смысл.

— А-а, — отмахнулся бей и скорчил пренебрежительную гримасу. — Главное, все здесь! Я даже не рассчитывал на такую удачу. Что же касается человека итальянца, то он нам все равно скоро будет не нужен. Ты меня понял?

— Да, хозяин.

Фасих улыбался, что случалось в последнее время довольно редко. Как хорошо все сошлось, словно нарочно судьба расставила его врагов так, чтобы он мог покончить с ними одним ударом. Надеялись перехватить гонца и узнать, к кому он направляется, а тот сам выдал тайну урусу, даже не подозревавшему, что его вели на веревке, как жертвенного барана. Нет, теперь урус, пожалуй, не баран, а козел! Обычно во главе стада ставят козла, чтобы он вел баранов на бойню. Вот и урус приведет целое стадо под острый нож хитроумного Фасиха. Скорей бы только! Но не будем гневить Аллаха излишней торопливостью.

В комнате незаметно появился Джафар, тихо встал в сторонке. Фасих поманил его пальцем:

— Поди-ка сюда! Ты слышал новости, которые привез Али?

— У меня тоже есть новость, — потупился Джафар. — Боюсь, она не обрадует досточтимого Фасих-бея.

— Что? Решили, кто будет великим визирем? — вскинул подбородок евнух.

— Нет, мой повелитель. Пропал купец Спиридон.

— Как пропал? — не понял Фасих. — За ним следили? Он что, уехал?

— Грек отлучился из лавки и больше туда не вернулся, — сокрушенно вздохнул Джафар. — Заглянул к соседу-купцу и, пока его ждали на улице, вышел через заднюю дверь и скрылся. Тех, кто его упустил, я велел посадить в подвал. Может, он еще вернется?

Толстяк с надеждой поглядел на хозяина, но тот не разделил его надежд. Лицо Фасиха потемнело от гнева, и он тихо процедил:

— Не вернется. Я не удивлюсь, если скажут, что молодой урус отлучился из караван-сарая. — И вдруг сорвался на визгливый крик: — Кто за кем следит? Кто кого обманывает?! Мы урусов или они нас?!

Тяжело дыша и сжав кулаки, Фасих вплотную подступил к Джафару и легким, почти незаметным движением схватил толстяка за ухо, заставив опуститься на колени. Али застыл, как изваяние, стараясь не дышать.

— Ты найдешь Спиридона, — глядя в глаза Джафару, раздельно произнес старик. — Ты узнаешь, где он прячется, и кто его предупредил. Кто был у него?

— О-обычные п-покупатели, — заикаясь, проблеял Джафар.

— Обычные, — выпустив его ухо, издевательски передразнил Фасих. — Но кто-то из них предупредил его! Следи за всеми: за итальянцем, за его шпионом, за молодым урусом, за теми, кто следит за ними! Никто не должен сделать и шага без нашего ведома!

— Сегодня же я пошлю на улицы наших дервишей. — Толстяк бухнул лбом об пол. Кажется, самое страшное миновало?

— За всеми! — повторил Фасих, глядя на жирные складки шеи Джафара, налившейся темной кровью…

Тимофей уже устал сидеть, сложив руки, перед молчаливыми мужчинами с пистолетами. Солнце, заглядывавшее в щели между ставнями, заметно клонилось к закату, а Куприян не возвращался. За все время ожидания стражи Головина не проронили ни слова. Только когда он шевелился, они сразу вскидывали пистолеты, и молодой человек видел черные зрачки стволов, один из которых смотрел ему в лоб, а другой — в грудь.

Изредка в комнату доносился шум улицы: крики ребятишек, цоканье копыт, резкий голос торговца или лай бродячей собаки. Но эти звуки не могли до конца разорвать гнетущую тишину: даже назойливое жужжание случайно залетевшей мухи казалось, чуть ли не громовыми раскатами. Тишина и неизвестность давили, как тяжкий груз, заставляя снова и снова вспоминать, все ли он рассказал Куприяну, ничего не упустил, не ошибся ли в чем? Законы тайного братства суровы и неумолимы. Те, кто в нем состоял, постоянно рисковали жизнью, особенно во вражеской стране, и если в отношении кого-либо из них возникали серьезные подозрения, дело кончалось одним — подозреваемый исчезал. И винить в этом было некого, кроме самого себя.

Вскоре начала мучить жажда, потом захотелось есть. Где же Куприян, почему его до сих пор нет?

И вдруг мозг Тимофея пронзила паническая мысль; что делать, если ему не поверят? Раньше он думал об этом как-то отстраненно, словно не о себе самом, однако нервное напряжение, вызванное долгим ожиданием, начало душить, заставляя предполагать самое дурное. Здесь никто не станет устраивать суд и слушать его оправдания. Просто всадят пулю между глаз и похоронят во дворе заброшенного дома на окраине.

Бежать? Справиться с вооруженными стражами он сумеет — в монастыре еще не такому учили, но что потом? Побегом он как бы признает свою вину, и останется только превратиться в изгоя, собрать шайку разбойников и вместе с Сарватом выйти на большую дорогу грабить купеческие караваны… Но ведь он ни в чем не виноват, чист перед Богом и своими братьями по оружию! Господи, за что Куприян обрек его на муку неизвестности? Разве мог Тимофей предполагать такое, когда обещал умирающему гонцу добраться до Царьграда и передать заветный клинок. Ожидание давно превратилось в жестокую, нечеловечески изощренную пытку неизвестностью, выматывающую душу и лишающую разума…

На лестнице послышались тяжелые шаги. Стражи Головина схватили свои пистолеты, насторожились, а казак невольно похолодел: сейчас решится его судьба.

Поднявшийся в комнату Куприян выглядел усталым и озабоченным. Первым делом он дал знак стражам опустить оружие, и у Тимофея немного отлегло от сердца. Потом размотал свой пояс, расстегнул спрятанный под ним клинок и рукоятью вперед протянул молодому казаку. Тот понял, что его по-прежнему считают одним из братьев.

— Покараульте во дворе, — велел стражам Куприян, и те спустились вниз.

Дождавшись, пока стихнут их шаги, Куприян отдал Тимофею его знак тайного братства и развязал принесенный с собой узелок. В нем оказались лепешки, большой кусок мяса и несколько персиков.

— Небось, голодный, — усмехнулся старый казак. — Ешь! Важные вести ты доставил, очень важные, надо бы тебе за это чарку добрую налить, да не время.

Второй раз приглашать Тимофея не пришлось: он жадно впился зубами в мясо и заработал челюстями, стараясь поскорее насытиться, чтобы восстановить силы, потерянные за время томительного ожидания.

— Пока останешься в караван-сарае. — Куприян устроился напротив и взял себе румяный персик. — Надо узнать, кто из твоих приятелей подавал знаки туркам, а через это выяснится многое другое… Ты Джафара хорошо запомнил?

— Еще бы! — с набитым ртом промычал Тимофей.

— Ага, тогда ладно. Значит, если встретишь, узнаешь? Хорошо. Тут, брат, дела разные крутятся, только поспевай отбиваться. Да, ты говорил, что видел на корабле девушку. Ее тоже сможешь узнать?

— Она была во дворце Алтын-карги, когда мы украли его сына, — пояснил Тимофей. — Я ее на всю жизнь запомнил.

— Во как? — Куприян удивленно поднял лохматые брови. И было непонятно, чему он больше удивился: тому, что девушка жила у татарского мурзы, или тому, что Тимофей ее запомнил на всю жизнь. — Доедай и пошли, покажу тебе эту красавицу.

— Как это?

— Очень просто. Поглядишь и скажешь, она это или нет. Молодой человек торопливо запихал в рот оставшиеся куски и поднялся:

— Я готов.

Куприян вывел Тимофея на улицу и, легко ориентируясь среди проулков, потащил за собой в глубь квартала, тесно застроенного домишками. Несколько раз пришлось перелезть через заборы, потом пересекли пустырь и увидели высокую каменную ограду, за которой шумели стройные чинары.

— Сюда. — Куприян свернул к густо разросшимся кустам. Пробравшись через заросли, они очутились около высокого дерева. Тимофей скинул сапоги и полез на него. Как белка, карабкался он по толстому стволу, перебирался с ветки на ветку, потом спрятался среди листвы и поглядел за ограду. Посреди сада стоял красивый дом с большими террасами. Около крыльца оживленно болтали о чем-то два турка, судя по всему — слуги. Благоухали цветущие розы, белели среди кустов скамьи, а на одной из них… Сердце Тимофея замерло: неужели она? На таком расстоянии недолго и ошибиться, особенно когда солнце почти село, и в саду стало сумрачно.

Неожиданно из дома вышел красивый мужчина в европейской одежде, с длинной шпагой на боку. Он прикрикнул на слуг, и те шустро юркнули за угол. Мужчина немного постоял, потом медленно пошел по дорожке туда, где на скамье сидела девушка. Приблизившись к ней, он сдержанно поклонился и хотел сесть рядом, но девушка тут же вскочила и быстро направилась по дорожке к дому. Мужчина бросился следом, а за ним побежали две старухи в черном, которых раньше

Головин не заметил: наверно, притаились в кустах. Вдруг девушка резко обернулась, и Тимофей чуть не вскрикнул: она! Только одета по-другому, еще более богато. Но что же там происходит и кто этот мужчина в немецком платье?

Тем временем девушка скрылась в доме, за ней ушли старухи, а мужчина начал прохаживаться по дорожкам, задумчиво опустив голову. Решив, что больше ничего интересного увидеть не удастся, казак спустился с дерева.

— Видал? — встретил его вопросом Куприян.

— Да, — кивнул молодой человек, натягивая сапоги. — Она! Похоже, я видел и хозяина. Кто он?

— Итальянец, родом из Венеции. Есть там такой город. Джакомо дель Белометти, по-нашему Яшка, — хитро усмехнулся Куприян. — Дружит тут с одним важным турком. Думаю, тот ему точно скажет, что решил султан насчет войны. Хорошо бы и нам это узнать, но латинянин не откроется.

— Это почему? — хмуро поглядел на него Тимофей. — Как только он столкуется с турком, надо его брать прямо в доме. И все откроет, куда денется.

— Этот дом с пушками надо воевать, — вздохнул Куприян. — Вот ежели хитростью пролезть! Тут старые подземные ходы есть, почитай под всем берегом, но как найти тот, который ведет именно в этот дом? Пробовали с девушкой договориться, да куда там: никого до себя не допускает, а латинянина грозилась зарезать. Мы к ней старуху подсылали, которая ее в хаман водит.

— В баню? — оживился Головин. — Я все устрою, она будет говорить!

— Кто же тебя в женскую турецкую баню пустит? — засмеялся Куприян. — Ошалел?

— Со мной приехала девушка-болгарка, Злата. Она пойдет со старухой в баню, а я дам ей одну вещь…

— Забыл, что кто-то из твоих метки туркам оставлял? А кто? Ты знаешь?

— Но не Злата же? — начал оправдываться Тимофей.

— А вдруг ее брат? Или этот, арнаут. Да любой из них мог!

За разговорами они выбрались из кустов, пересекли пустырь и запетляли среди проулков, выбираясь на проезжую улицу.

— Прикажешь затаиться, как суслику в норе? — обиженно брюзжал Тимофей. — Сам подумай! Если ко мне враг прилепился, ему не фрязин-итальянец нужен. Турки его и без нас обложили. Давай рискнем? Девушка может нам двери в дом открыть, тогда и пушки не понадобятся.

Куприян задумался: сейчас многое решало время, на которое ты успеешь опередить противника, а также скрытность и решительность действий. Ну, в скрытности и решительности Сухоборец никому не уступит, а вот время…

Предложение Головина, с помощью Златы вызвать невольницу венецианца на откровенный разговор, весьма заманчиво. Однако опять неизбежно наткнешься на проклятого соглядатая, притаившегося рядом с Тимофеем: как все скрыть от шпиона, чтобы не донес туркам? Фасиху тоже хитрости не занимать. Вот и ломай голову, каким образом действовать тайно и быстро? Искать выход из катакомб в дом Белометти — дело гиблое; Куприян сам облазил древние галереи, где во времена римских императоров были первые базилики христиан, тайные убежища беглых рабов и даже бани. Столетиями там постоянно брали камень для строительства, вырубая ведущие в разные стороны штольни, а теперь попробуй разберись, что у тебя над головой? У Бажена есть примерный план подземелий, но далеко не полный и не точный.

Если Джакомо получит от Фасиха нужные сведения, самое милое дело неожиданно нагрянуть к нему и завладеть турецкой тайной. Девушка тут может оказать неоценимую услугу, но… Опять путается под ногами соглядатай османов! Нужно помочь Тимофею срочно избавиться от него. И нельзя оставить без помощи его спутников, испытавших ужас турецких галер, а это возможно, только отыскав подколодную змею и размозжив ей голову, чтобы не вонзила в тебя ядовитые зубы.

Спрятать Тимофея у Сухоборца нельзя: парня знают в лицо толстый Джафар и неизвестный соглядатай. Как ни прячь казачка, рано или поздно его выследят, а тогда доберутся до Бажена и его людей. Убить Джафара недолго, но останется шпион! Если убрать Джафара, турки сразу догадаются, что дело не чисто, и шпион исчезнет. Они будут охранять его, как самую великую ценность, и с его помощью начнут искать Тимофея. Заколдованный круг!

Как встречаться с Тимохой, если за ним начнут следить? Получается, что встречаться нельзя, но и не встречаться нельзя. Наверно, стоит посоветоваться с Баженом. По крайней мере, сейчас у турок на виду только Тимофей: купца Спиридона удалось вовремя предупредить и переправить в надежное место.

— Чего молчишь? — прервал размышления Куприяна уставший ждать ответа Головин.

— Думаю, — буркнул Куприян. — Посоветоваться мне кое с кем надо. Ты завтра утречком приходи на базар. К менялам больше не суйся, иди в шорный ряд. Если там ничего не шепнут, послезавтра придешь в ряд оружейников…

Глава 13

После торопливых похорон погибшего гонца Павлин вдруг почуял такую тоску, что впору встать на четвереньки, поднять к небу голову и завыть в голос, как дикий зверь. Отчего-то показалось, что расстались они с Поповым навек и больше никогда им не свидеться на этом свете. Но поддаваться злой кручине Тархов не привык: только дай ей, проклятой, взять тебя холодной рукой за сердце, только дай подступить к горлу глухим рыданиям — и нет человека! Останется лишь его жалкое подобие, придавленное к земле горем и неспособное разумно рассуждать. Поэтому он стиснул зубы и погнал коней, отмахивая версту за верстой. Вещички Терентия стрелец постоянно держал при себе. Постоялым дворам и корчмам он теперь доверяться опасался и предпочитал ночевать в лесу, прячась в овражках, чтобы не заметили лихие люди огонек одинокого костра. Провизию покупал в деревнях, ел два раза в сутки: вечером, когда останавливался на ночевку, и утром — перед дорогой. Маленько отощал, кафтан насквозь пропах дымом, но зато появилась уверенность, что по его следу никто не идет.

О том, что делать в Варшаве, Павлин думал все время: он не знал тайного человека Никиты Авдеевича и тот его никогда не видел. А найти надо, хоть кровь из носу! Получалось почти как в старой сказке: пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. Однако жизнь не сказка, у нее свои непреложные законы, и грамотка должна попасть в руки того, кому предназначена.

В итоге долгих размышлений Тархов решил по приезде открыть торговлю и ждать. Коль скоро Терентий ехал под видом купца и вез товары, Павлину надлежит занять его место. Каждому покупателю он будет ненароком показывать кое-какие вещички Микулина и осторожно заводить разговоры, а если из этого ничего не получится, придется выждать неделю и, сбыв с рук все побрякушки, как про себя презрительно называл бусы, серьги и колечки, отправляться обратно: налегке проще и быстрее добираться домой.

Когда до Варшавы остался один дневной переход, Павлин заехал на постоялый двор. От разбойничков здесь далеко, авось не найдут и не достанут, а появляться в городе в грязном кафтане, провонявшем дымом, означало навлечь на себя подозрения. Купец должен иметь приличный вид и уметь обходиться с покупателями, особенно с капризными паненками, охочими до украшений: только появись перед ними немытым и нечесаным, тут же начнут морщить носики и отворачиваться. Какая тогда торговля?

Хозяйкой постоялого двора была разбитная пани Анеля — полная, круглолицая, уже не первой молодости, — она умело управляла своим беспокойным домом, поспевая появиться на кухне, прикрикнуть на нерадивых слуг, навестить конюшни и склады. Стрелец наелся от пуза, похвалил стряпуху, сходил к цирюльнику, а потом вымылся в бане.

На следующее утро Тархов въехал в Варшаву. Торговля для него была делом хорошо знакомым: тут он обмишуриться не боялся. Уже после обеда Павлин получил место на торге и разложил «побрякушки». Наверно, собирая в дорогу Терентия, дьяк взял товары у восточных купцов, и теперь диковинные ожерелья, чеканные браслеты с бирюзой и тонкие головные обручи, украшенные мелкими кораллами, быстро привлекли первых покупательниц. Павлин цену не ломил, но и себе в убыток не отдавал — помнил, что торгует казенным добром, за которое придется отчитаться. Бойкая торговля шла до вечера, но ни один мужчина не подошел к его прилавку, а Тархов ждал именно мужчину. Он был твердо уверен, что тайный человек Никиты Авдеевича ходит в штанах и сапогах со шпорами, а не в юбке и чепце с лентами.

Следующий день тоже не принес успеха. Нет, успехи, конечно, были, но только в торговле: он выгодно сбывал «побрякушки» и улыбался покупательницам, однако долгожданный человек опять не появился. Так, заглянул какой-то шляхтич с огромными рыжими усами, выбрал недорогое колечко, пренебрежительно отмахнулся от предложения показать вельможному пану другой товар, расплатился и ушел. Заходил молодой парень, по виду сын зажиточного крестьянина. Купил серьги. Другие товары Павлин даже не стал ему предлагать.

Вечером, оставшись один в комнате, которую снял у набожной старушки в тихом предместье, Тархов разложил перед собой имущество покойного Терентия и вновь рассмотрел каждую вещь. Сабля? Нет, не то. Пистолеты? Вряд ли они скрывают в себе какую тайну. Одежда? Вполне возможно, в ней что-то и зашито, но не станешь же распарывать все швы? Он поочередно разглядывал пороховницу, огниво, небольшой кинжал в ножнах из толстой бычьей кожи, костяной гребень, кошелек из сафьяна. Все не то, не то, не то…

А вот и зеркальце иноземной работы, скорее всего немецкой. Красивая вещица! Микулин был мужчина видный, осанистый, однако Павлин никогда его не видал с зеркальцем в руках. Хотя часто ли они виделись? Тархов повертел в толстых пальцах зеркальце, тяжко вздохнул и отложил в сторону: не исключено, что как раз в нем и хранится тайна, за которую Терентий заплатил жизнью, но колупать редкую вещичку стрелец не стал.

Третий день принес одни разочарования: и торговля не ладилась, и нужного человека опять не дождался. Прибегали молодые девки, шумели, все перемерили, но ничего не купили. Следом заявился пожилой пан, долго выспрашивал что почем, гладил сморщенной ладошкой вислые седые усы, сокрушенно вздыхал и тоже ничего не купил. Ближе к вечеру зашел статный моложавый господин в ладном кунтуше и с красивой саблей на боку. Сердце Павлина дрогнуло, но и здесь оказалось пусто: щеголь поинтересовался бусами, серьгами, кольцами, браслетами и приобрел мелкую безделушку для дамы сердца. На всякий случай Тархов показал ему саблю гонца, пистолеты и заветное зеркальце. Покупатель похвалил клинок, пощелкал курками пистолетов, спросил, сколько купец хочет за зеркало, но продать его Павлин не решился и ответил, что хранит эту вещь как память о покойном друге. Вот и все события.

Шагая к домику старушки, в котором он квартировал, стрелец мысленно подвел неутешительные итоги: из тех дней, которые он сам себе отвел на пребывание в Варшаве, миновало три. Осталось еще четыре. Пока все шло к тому, что придется возвращаться несолоно хлебавши.

Утром он вновь открыл торговлю и, пряча уныние, любезно улыбался паненкам, заглянувшим к нему после службы в костеле. Они долго выбирали «побрякушки», купили колечки и уже собирались уходить, как вдруг появились два шляхтича. Первый — молодой, румяный, с пышными пшеничными усами — тут же начал заигрывать с девицами. Второй — старше годами, с зеленоватыми насмешливыми глазами — заметил приятелю:

— Дорогой пан Войтик, прекрасные дамы любят не только ласковые слова, но и подарки, — и обратился к Павлину: — Нет ли у вас, уважаемый пан купец, чего-нибудь для подарка прелестной пани?

Стрелец достал из сундучка и выложил на прилавок оставшиеся украшения восточной работы.

— Я думаю, пан Казимир — сказал молодой шляхтич, — что ушки девушек лучше всего украсят серьги.

— Согласен, — засмеялся зеленоглазый и купил две пары дешевых сережек. Войтик пожелал самолично вдеть их в розовые ушки паненок, а пан Казимир небрежно поинтересовался:

— Что еще может предложить пан купец?

Павлин разложил товар, нахваливая работу мастеров, показывал игру камней, однако покупатель остался равнодушным. Не заинтересовали его ни сабля, ни пистолеты Терентия. Скользнув меланхоличным взглядом по зеркальцу, которое словно ненароком вытащил стрелец, пан Казимир кивнул на прощание и ушёл вместе с румяным Войтиком.

Тархов едва удержался, чтобы не плюнуть с досады: четвертый день он торчит на торге, а все напрасно! Но тут пришла новая покупательница, и ему пришлось на время забыть о мрачных мыслях. Как только она ушла, и мнимый купец остался наедине с товаром, уныние вновь вернулось, будто караулило за дверью, терпеливо дожидаясь своего часа…

Вечером, закрыв лавку, Павлин поплелся в предместье. Под мышкой он нес небольшой сундучок с самым дорогим товаром, который не решался оставить без присмотра. Зеркальце спрятал за пазухой, а за голенище сапога сунул кинжал: кто его знает, что может приключиться, — любителей поживиться за чужой счет везде хватает.

Путь его пролегал по тихим, малолюдным улочкам, поэтому Тархов сразу обратил внимание на поджарого, одетого в простое платье пана, державшего большую корзину, прикрытую белым полотном. Тот вышел из ворот невзрачного домика и направился навстречу стрельцу. Что-то в походке и фигуре этого человека показалось Павлину странно знакомым. Еще несколько шагов — и он ясно различил узкое загорелое лицо с длинными черными усами. Где он его видел, где?!

И тут как ударило: однажды ночью он провожал этого человека из дома Бухвостова до заставы! На прощанье Никита Авдеевич тихо сказал ему: «Смотри, Фрол, только из рук в руки!»

Стрелец загородил незнакомцу дорогу и вежливо сказал на польском:

— Добрый вечер пану! Сдается, мы знакомы?

— Добрый вечер, — поклонился ему черноусый. Ни один мускул не дрогнул на его лице, глаза смотрели спокойно и ласково. — Шановный пан ошибся, мы не знакомы.

— Фрол, — шепнул Павлин.

— Цо? — Легкая улыбка скользнула по губам черноусого. — Пусть шановный пан извинит, я очень тороплюсь. — Он ловко обошел огромного Тархова и направился своей дорогой.

Немного выждав, стрелец пошел за ним. Он был уверен, что не ошибся, может, Фрол тоже узнал его, но остерегся разговаривать на улице? Сейчас у Павлина вновь воскресла надежда разыскать того, кому предназначена тайная грамотка. Упустить черноусого было никак нельзя: наверно, не стоило его останавливать, но уж больно неожиданно он встретился.

Тем временем черноусый свернул в узкий переулочек, потом в другой, пролез в щель между прутьями ограды старого кладбища, запетлял среди могил и скрылся за углом костела — древнего, сложенного из фигурного темно-красного кирпича. Храм был уже закрыт, кладбище пустынно. Быстро темнело. Павлин прибавил шагу, боясь потерять в сгущающихся сумерках торопливо уходившего Фрола. С трудом протиснувшись в щель между прутьями ограды, стрелец почти бегом кинулся по тропинке к костелу, спотыкаясь о куски расколотых надгробий. Свернул за угол и…

— Хе-е!

Спас его сундучок с товаром. В самый последний момент он решил переложить его с правой руки на левую и держал перед животом. Еще доля секунды — и лежать бы Павлину на земле, заливаясь горячей кровью, и затуманенным болью взором видеть, как сизой массой выползают кишки из его распоротого брюха.

Острый, длинный нож Фрола угодил прямо в сундучок. Клинок хрустнул и сломался от сильного, точного удара. Противник хотел отпрыгнуть, но Павлин успел поймать его за руку и вывернуть ее. Бросив сундучок, он сграбастал черноусого, оторвал от земли и прижал спиной к своей груди.

Фрол забился в его ручищах, как раненая птица, пытаясь ударить затылком в лицо, лягнуть по ногам каблуками. В поджаром, мускулистом теле оказалась недюжинная мощь, и стрельцу стоило немалого труда заставить его притихнуть. Зажав так, что чуть не хрустнули кости, он загудел ему в ухо по-русски:

— Свой я! Свой! Вспомни, года два назад, ночью, тебя провожали в Москве до заставы. Я тот стрелец, который ехал с тобой! Ну? Никита Авдеевич на прощанье сказал: «Смотри, Фрол, только из рук в руки!»

— Чего тебе надо? — Фрол говорил на польском. — Кто ты такой? Я бедный человек, у меня нечего взять.

Для Тархова лучшим доказательством того, что он не ошибся, служила попытка Фрола убить преследователя. Наверное, он специально заманивал его сюда, чтобы потом спрятать тело в одной из могил. Кто додумается искать мертвого на кладбище? Это все одно что искать лист в лесу. И Павлин решился:

— Грамотку я привез, а кому отдать, не знаю. Гонца убили в корчме за Смоленском. Помоги, Фрол! Только гонец знал, как найти нужного человека, а я тут словно слепец.

— Какая грамотка? Какой гонец? — Фрол снова рванулся, и стрелец выпустил его. Морщась от боли в помятых ребрах, черноусый поднял свою корзину. Исподлобья поглядел на стрельца:

— Я не понимаю, о чем пан толкует.

— Твое право не верить, — вздохнул Павлин. — Скажи кому надо, что меня можно найти в лавке на торгу или в доме Комаровской, что недалеко от моста в предместье. Мое окно крайнее слева.

— Пан, наверно, сумасшедший, — перекрестившись на католический манер, пробормотал Фрол и начал пятиться, намереваясь юркнуть в кусты.

— Под тобой в ту ночь была чалая кобыла, — вспомнил Тархов, — а седло черкесское. На мне лазоревый стрелецкий кафтан, а конь вороной. У заставы я тебя хлопнул по плечу, а ты засмеялся: «Небось, подковы ломаешь?»

Ничего не ответив, черноусый метнулся в заросли и исчез. Послышался хруст сломанных веток, и все затихло. Стрелец еще раз вздохнул, подобрал обломки ножа, спрятал их в сундучок, взял его под мышку и поплелся в домик старухи вдовы, твердо решив дорогой, что пора убираться из Варшавы: шут с ним, с товаром, дело важнее, а рисковать больше нет смысла…

Поужинав, Павлин проведал коней, стоявших в старой конюшне на задах дома Комаровской, — именно из-за этого он здесь и остановился, чтобы кони были рядом, — поужинал, вычистил и проверил оружие, зарядил пистолеты и начал собирать вещи. Утром он сходит в лавку, возьмет оставшийся там товар, увяжет его в тюк и подастся на Смоленск. Надо честно признать, что задуманное им не сладилось, и лучше повиниться перед Никитой Авдеевичем за самонадеянность и отдать ему вещи погибшего Микулина. Пусть Бухвостов, не мешкая, шлет другого гонца. Если разрешит, Тархов поскачет вместе с ним.

В мыслях он постоянно возвращался к встрече с Фролом: нет слов, тот очень осторожен и, даже если узнал Павлина, не выдал себя ни вздохом, ни взглядом. Ошибки нет — это точно Фрол, но раз не признался, стало быть, на то свои причины: он тут тоже не кисель хлебает.

Услышав осторожный стук в окно, стрелец задул свечу и сдвинул прикрывавшую окно тряпку. Приник глазом к щели в ставнях, но за слюдяным окошком ничего не разобрать — на улице кромешная темень. Он приоткрыл раму и глухо спросил:

— Кто тут? — Не подумав, спросил по-русски, мысленно обругал себя за это, но из темноты шепотом ответили на родном языке:

— Выдь сюда, поговорить надо.

Тархов онемел от изумления: Фрол! Торопливо закрыл раму, сунул за пояс заряженные пистолеты, взял саблю Терентия и потихоньку выбрался в сени. Немножко постоял, давая глазам привыкнуть к темноте, потом открыл дверь. У крыльца мелькнула темная тень.

— Иди за мной!

— Говори здесь! — велел Павлин.

— Там тебя человек ждет. — И, не дожидаясь ответа, Фрол направился к воротам.

Мгновение поколебавшись — уж больно все неожиданно, — стрелец последовал за ночным гостем, решив, что не след отказываться от разговора, на котором он сам настаивал перед заходом солнца. Но и поберечься не мешало, поэтому он отстал от провожатого на пяток шагов и постоянно оглядывался, опасаясь внезапного нападения: Исай тоже вроде был свой, а поди же ты! Людишки, они со временем меняются.

Фрол двигался уверенно, будто шел не в темноте, а ясным днем. Наверное, он хорошо знал предместье, поскольку вскоре вывел к зарослям у моста. Чиркнул кресалом, зажег потайной фонарь и направил его свет на лицо стрельца. Тот загородился рукой.

— Повернись туда. — Фрол показал на кусты. — Лицо открой!

Павлин послушался: наверное, в зарослях прятался тот, кто хотел убедиться, что перед ним действительно посланец Бухвостова.

— Гаси, — донесся из кустов незнакомый голос.

Фрол задул огонек в фонаре, и опять стало темно. Зашелестела листва, обозначились неясные очертания мужской фигуры, и тот же голос спросил:

— Где погиб гонец?

— Какой гонец? — пробасил Тархов. Он на всякий случай решил использовать уловки Фрола. — Ты о чем?

— О том, что Никита Авдеевич велел тебе его беречь, а ты не углядел. — Мужчина говорил по-русски свободно, но с каким-то легким акцентом. И это насторожило Павлина.

— Кончай ерунду молоть, — сплюнул он себе под ноги. — Чего надо?

Фрол стоял рядом, но не вмешивался в разговор, только тихо сопел и переминался с ноги на ногу.

— Ты узнал Фрола? — спросил незнакомец. — Вещи гонца у тебя? Среди них есть зеркальце работы любекского мастера Иоганна Бремера. Отдай зеркальце Фролу и жди его утром в лавке. Он скажет, что тебе делать дальше.

Павлин призадумался: откуда неизвестный мужчина знает, что у Терентия было зеркало, сделанное Иоганном Бремером? Хотя зеркальце видели в лавке многие, в руки Тархов его никому не давал. Рискнуть, отдать Фролу? А как потом отчитываться перед Бухвостовым?

— Когда вернешься, скажешь: Любомиру зеркало передал, — словно подслушав его мысли, сказал незнакомец. — Где гонца убили?

— За Смоленском, — нехотя выдавил из себя стрелец. — В корчме.

— У Исая?

— Да.

— Ладно, все. Зеркало отдашь Фролу. Если не веришь, возвращайся и все расскажи Никите Авдеевичу. Прощай, Фрола не ищи, не то беда будет. Он сам придет. — Снова прошелестела листва, и незнакомец исчез.

— Ну? — выдохнул Фрол.

— А шут его знает, — честно ответил Павлин. — Это кто?

— Сам Любомир, — уважительно сказал казак. — Ты прости, что вечером эта… Я тебя потом припомнил. Там еще парнишка горбатенький вертелся в немецком платье, Антипка, кажись? А насчет зеркальца не сомневайся, все правильно. Любомир должен был его у гонца в лавке получить, а ты слов нужных не знаешь.

— Хорошо, пошли, — решился Тархов. — Отдам! Но гляди, ежели…

— Не сомневайся, — повторил Фрол. — Теперь все правильно.

У ворот стрелец велел ему подождать, зашел в дом и быстро вернулся с зеркалом. Ощупью найдя в темноте руку казака, сунул в нее сверток в тряпице.

— Чего еще там? — ощупав сверток, поинтересовался Фрол.

— Ножичек твой, — усмехнулся стрелец. — На память…

* * *

Расхаживая по комнате, Казимир с нетерпением ждал возвращения Окулова. Отдаст ему этот похожий на медведя мужик заветное зеркало или увезет тайную грамотку обратно в Москву? Конечно, проще было получить послание Бухвостова заранее оговоренным путем, но все сложилось иначе. Лекарь не знал, кто будет гонцом, ему лишь сообщили, что тот приедет под видом купца и откроет торговлю. И вот купец прибыл, но в ответ на просьбу подобрать что-нибудь для подарка прелестной пани он не выложил на прилавок условленных предметов. Поэтому Казимир не стал продолжать разговор и ушел, теряясь в догадках: что могло случиться? Потом по чистой случайности лжекупец встретил Окулова и узнал его. Прибежав домой после стычки на кладбище, Фрол рассказал все как на духу и признался, что он тоже вспомнил огромного стрельца, провожавшего его от дома Бухвостова до заставы. Рассказ Окулова все поставил на свои места: оказывается, гонец погиб, а стрелец решился на свой страх и риск продолжить путь. К счастью, риск оправдался, но до конца ли?

Раздались знакомые шаги, и пан Казимир резко обернулся. Увидев улыбку на лице казака, он облегченно вздохнул: стрелец отдал зеркальце! Лекарь взял у Окулова сверток и приоткрыл дверь в соседнюю комнату: там, лежа на спине, мерно дышал и слегка похрапывал пан Марцин Гонсерек. Пусть спит, ему еще рано покидать этот гостеприимный дом. Казимир плотно притворил дверь и знаком приказал Фролу караулить около нее, а сам сел к столу, достал зеркало и внимательно его осмотрел — ошибки нет, то самое, и его никто не вскрывал. Щелкнув потайным замочком, он раскрыл зеркальце и вынул из него плотно свернутую полоску пергамента, испещренную непонятными значками. Наморщив от усердия лоб, принялся разбирать тайнопись.

— Просто счастье, что это вовремя попало в мои руки, — прошептал лекарь.

Он тщательно расправил грамотку и начал греть пергамент над пламенем свечи. Постепенно под действием тепла между черных строк проступали коричневатые — сначала слабо, потом все яснее и яснее.

Чарновский вновь принялся за расшифровку. Закончив, он изрезал грамотку на мелкие кусочки и бросил их в печь. Отряхнув ладони от золы, подошел к Окулову, сторожившему сон пана Гонсерека.

— Спит?

— Хоть из пушки пали, — усмехнулся Фрол.

— Прекрасно. — Пан Казимир потер ладонями щеки, отгоняя дремоту. — Утром навестишь нашего купца. Скажи, чтобы не уезжал без моего ведома. Пусть поднимет цену товара и сидит на торгу!

— У него и так товара хватит.

— Тем лучше… Завтра должен пожаловать пан Лаговский: наверно, со дня на день прибудет посланец отца Паоло. Нам надо знать, где и когда Лаговский его встретит.

— Послушаем, о чем станут шептаться Гонсерек и Лаговский?

— Ни в коем случае! — Чарновский округлил глаза в притворном испуге. — Я уже видел пана Лаговского и надеюсь с ним справиться. А ты приготовь побольше вина. Если откажется угоститься шановный пан, напоим его слугу. Но так, чтобы в усмерть!

— Сделаем, — заверил Фрол. — Какие вести?

— Разные, — уклончиво ответил лекарь и предложил: — Давай-ка и мы на боковую…

Утром Окулов сбегал в торговые ряды: передал Павлину строгий приказ продолжать торговлю и ждать новых указаний. Особо он подчеркнул сердечную благодарность таинственного Любомира за доставленную грамотку. Тем временем Чарновский осмотрел пана Марцина, разрешил ему, наконец, садиться и теперь ждал прихода Лаговского. Тот появился в середине дня.

Среднего росточка, с пухлыми, почти женскими губами и маленьким скошенным подбородком, скрытым вьющейся бородкой, пан Иероним Лаговский часто улыбался и был со всеми любезен. Он носил сапоги с высокими каблуками, дорогую шапку, украшенную белым пером, и широкий темный кунтуш, позволявший скрыть уже наметившееся брюшко. С ним пришел слуга — угрюмый детина, из которого, в отличие от хозяина, невозможно было выжать и двух слов. Его Чарновский поручил заботам Окулова.

Пана Иеронима проводили к раненому и оставили их наедине. У постели Гонсерека гость просидел долго. Когда он вновь появился в гостиной, пан Казимир, следуя законам гостеприимства, предложил ему отобедать.

— Соглашайтесь, здесь хорошая кухня, — посоветовал пан Марцин.

— Боюсь стеснить вас, — мило улыбнулся Лаговский, — но если пан Гонсерек рекомендует…

— Прошу, пан Иероним. — Чарновский взял его под руку и увел в дальнюю комнату, где уже был накрыт стол. — Для меня большая честь принимать в своем доме одного из истинных шляхтичей, еще сохранивших в своем сердце рыцарский дух.

Неприкрытая лесть пришлась по вкусу гостю, а в сочетании с закусками и графинами на столе она произвела просто магическое действие. Лаговский сел напротив хозяина и воздал должное искусству его повара. Угощаясь паштетами и жарким, пан Иероним непринужденно болтал о всяких пустяках, но не преминул поинтересоваться, когда, наконец, пан Марцин поднимется с постели. Лекарь не стал скрывать, что смерть уже стояла рядом с паном Гонсереком.

— Клинок вошел очень глубоко, — печально вздохнул Казимир. — Когда я его нашел, то подумал, что передо мной лежит труп.

— Вы спасли ему жизнь! — патетически воскликнул пан Иероним. — Наверно, недаром вас многие считают колдуном? — Его маленькие глазки хитро посмотрели на хозяина, как бы призывая оправдаться.

— Просто нужно по-христиански относиться к больным. И тогда пан Езус, — лекарь набожно поднял глаза к потолку, — услышит и увидит, а святая дева Мария пошлет исцеление. Но есть и некоторые секреты. Например, многие травы и драгоценные камни способствуют успешному лечению.

Он достал из шкафчика резную шкатулку, откинул ее крышку и показал гостю разложенные по маленьким ячейкам самоцветы.

— Вот рубин. — Пальцы пана Казимира коснулись темно-красного камня. — Он помогает остановить кровь. Это бирюза, если ее растолочь и смешать с розовой водой, больной избавится от болей в почках. А это горный хрусталь. Хотите проверить остроту своего зрения? Смотрите сюда!

В руке лекаря появился маленький шарик; он загадочно мерцал в лучах солнца, словно впитывал его свет. Чарновский держал шарик между большим и указательным пальцами левой руки и слегка поворачивал его, показывая со всех сторон.

— Смотри сюда! — властно приказал он. — Смотри!

Внезапно пан Иероним почувствовал, что не может пошевелиться, — колдовской шарик притягивал взгляд, как магнит. Казалось, в его прозрачной глубине вспыхивали яркие разноцветные искры — вспыхивали, пропадали в молочно-белом тумане и возникали вновь. Как-то незаметно туман начал выползать из шарика и постепенно заполнил всю комнату — он колыхался и закручивался в спирали, потом легко подхватил Лаговского, и тот ощутил, будто тело его вдруг стало невесомым и медленно поплыло неизвестно куда по туманной реке.

Глаза гостя остановились и остекленели, губы размякли, рот безвольно приоткрылся, а на подбородок потекла тонкая струйка слюны, как у деревенского идиота. Внимательно наблюдавший за ним лекарь заметил, что пан Иероним стал очень похож на большую старую крысу.

— Где ты должен встретить посланца отца Паоло?

Пану Лаговскому давно не было так хорошо, как сейчас. Пожалуй, с младенческой поры он не испытывал такой неги и умиротворения, а тут сладостные грезы нарушил чей-то голос, мешая предаваться неземному блаженству. Что этому человеку надо? Кажется, он спрашивал про посланца отца Паоло?

— Он едет в Пруссию, — брызгая слюной, забормотал Лаговский. — Завтра, в корчме «Золотой щит».

— Он знает про тебя?

— Нет, — простонал Иероним. Боже, когда ему позволят полностью отдаться наслаждению? Золотистые искры из блестящего шарика роем вились вокруг него, как трудолюбивые пчелы, но они не мед собирали, а уносили его горести и печали, освобождая усталую душу.

— Как он выглядит? Что ты должен сказать ему?

Что за мучение, почему он помимо собственной воли обязан выныривать из золотого роя и отвечать на вопросы, которые задаются этим противным голосом?

— Приедет в карете, четвериком, кони рыжие, — зашлепали губы Лаговского. — Он в шляпе с красными перьями и зеленом бархатном камзоле. Я назовусь и передам привет от пана Гонсерека. И сделаю вот так. — Он скрестил указательный и безымянный пальцы левой руки и погладил ими правую бровь. Потом слезливо пожаловался: — Я устал.

— Сейчас все будет хорошо, — успокоил голос. — Что он тебе даст?

— Не знаю, — всхлипнул пан Иероним. — Больше ничего не знаю. Отпусти меня.

— Отпущу. — Голос прозвучал милостиво. — Сейчас ты закончишь обед и отправишься домой. Забудь о корчме «Золотой щит» и посланце отца Паоло! Завтра ты выпьешь много вина и ляжешь спать. Забудь, что сейчас с тобой случилось, забудь о просьбе Гонсерека… Забудь! Тебе хорошо?

Гость блаженно прикрыл глаза и уронил голову на грудь. Он спал. Чарновский спрятал блестящий шарик и обернулся. В дверях стоял Фрол.

— Ты… колдун? — испуганно спросил он свистящим шепотом.

— Я — врач, — усмехнулся пан Казимир. — Заставить говорить человека во сне умели еще в древности. Я научился этим фокусам на Востоке. Что слуга?

— Валяется под столом, — ответил Окулов и покосился на спящего пана Иеронима.

— Дотащи его до первого кабака и брось в канаву, — велел лекарь. Потом легонько потряс гостя за плечо: — Шановный пан утомился?

— А-а? — Лаговский с трудом поднял отяжелевшие веки и уставился на хозяина мутным взглядом. — Прошу прощения, кажется, я…

— Пустое, — засмеялся Чарновский. — Мы еще не выпили за прекрасных дам и скорейшее выздоровление пана Гонсерека!

— Да, да. — Гость вытер салфеткой мокрый рот и поднял бокал. — Итак, за прекрасных дам, а потом непременно за вас, дорогой пан Казимир!..

Поутру лекарь приготовил снадобья и стал осматривать раненого, а Фрол побежал к дому Лаговского, чтобы выяснить, чем занят пан Иероним. Когда Окулов вернулся, Чарновский уже собрался уходить: на нем был темный кунтуш и шапка с белым пером.

— Ну, как? — спросил он вошедшего в комнату казака.

— Слугу палкой дубасил, — усмехнулся тот, с интересом наблюдая, как Казимир перед зеркалом прикладывает к подбородку фальшивую рыжеватую бородку. — Наказывал за вчерашнюю пьянку. А потом сам надрызгался до чертиков.

— Прекрасно! — Казимир приклеил бороду и накинул на плечи широкий плащ. — Пригляди за Гонсереком. Конь готов?

— Привязан у ворот. — Фрол тайком перекрестил спину уходившего лекаря и поплелся караулить у дверей комнаты, в которой строчил новые письма заметно окрепший пан Марцин…

Чарновский скакал на север, к корчме «Золотой щит». План его был предельно прост: дождаться запряженной четвериком рыжих коней кареты и представиться посланцу отца Паоло, как пан Иероним Лаговский, конфидент [33] Марцина Гонсерека. Получится — хорошо, а если посланец вздумает сам навестить раненого или откажется от разговора, Казимир быстро найдет повод для ссоры и заставит его скрестить с ним сабли. Этот скорпион не должен уползти с тайными инструкциями в Пруссию!

Однако все случилось иначе, чем предполагал лекарь. До корчмы «Золотой щит» оставалось еще несколько верст, когда впереди показалось облако пыли. Он пришпорил коня и вскоре догнал большую карету, запряженную четверкой лошадей. Позади нее скакали несколько вооруженных верховых… Пожалуй, посланец отца Паоло имел возможность избежать многих неприятностей, связанных с риском для жизни. Конечно, если эта карета принадлежала именно ему. Поравнявшись с ней, Чарновский пригнулся и заглянул внутрь через толстое стекло дверцы.

— Эй, эй! — заорал один из сопровождавших карету верховых, но Казимир уже увидел развалившегося на стеганых подушках полного темноволосого человека в зеленом бархатном камзоле. Шляпы на нем не было, но, наверное, это тот, кто ему нужен.

— Стой! Стой! — крикнул лекарь.

— Прочь с дороги! — орали верховые, размахивая плетьми.

За стеклом дверцы белым пятном мелькнуло лицо пассажира, и кучер начал осаживать коней. Видимо, в карете дернули за шнурок, протянутый к колокольчику рядом с возницей.

— Кто такой? — Чарновского окружили верховые.

— Мне нужно сказать несколько слов вашему пану, — объяснил лекарь.

— В чем дело, Милош? — Толстяк приоткрыл дверцу и холодно посмотрел на догнавшего его незнакомца.

Говорил он на итальянском, но с заметным французским акцентом. Один из слуг, которого назвали Милошем, ответил на польском:

— Он хочет говорить с вашей милостью.

— Да? — Нижняя губа, толстяка презрительно оттопырилась. — Кто он?

— Я пан Иероним Лаговский из Варшавы. — Казимир решил взять инициативу в свои руки. Раз посланец отца Паоло понимает, что ему говорит слуга, он поймет и его. — Шановный пан едет в корчму «Золотой щит»?

— Допустим, — процедил толстяк. Теперь он тоже перешел на польский.

— Если шановный пан носит шляпу с красными перьями, я должен передать ему кое-что.

Толстяк протянул руку, взял с сиденья шляпу и показал Казимиру.

— Шановному пану кланяется пан Марцин Гонсерек. — Лекарь скрестил пальцы левой руки и коснулся ими правой брови.

— Отдайте коня Милошу и садитесь в карету, — приказал толстяк.

Чарновский повиновался. Как только он захлопнул дверцу, карета тронулась.

— Почему не приехал сам пан Марцин? — подозрительно прищурился толстяк. — Где он?

— Пан Гонсерек был серьезно ранен на дуэли и еще не в состоянии самостоятельно передвигаться.

— Женщина? — Лицо толстяка искривила презрительная гримаса.

— Да, — печально вздохнул лекарь. — Пан Марцин просил передать вам свои извинения. Я скакал в корчму, однако увидел вас на дороге и решился остановить, чтобы не устраивать встречу на людях.

— Разумно, — кивнул толстяк. — Теперь я не стану там останавливаться. Вы можете называть меня Франциском.

«Почти святой Франциск, — подумал Чарновский. — Как тебя зовут на самом деле, ты все равно не сознаешься, разве только под дулом пистолета. Да и то соврешь».

— Когда вы видели Марцина? — продолжал допытываться Франциск.

Понимая его недоверие, Казимир описал внешность Гонсерека и рассказал о дуэли, предусмотрительно опустив некоторые детали. Потом заверил, что раненый не находит себе места, зная о приезде пана Франциска, поэтому просил своего друга и единомышленника встретить почетного и дорогого гостя.

— Он приобщил вас к святому делу? — поднял брови Франциск.

— Думаю, ещё не полностью, — скромно потупился лекарь. Он напряженно ждал, что решит толстяк: поедет повидать Гонсерека или нет?

Под плащом у Чарновского был спрятан небольшой двуствольный пистолет. Ничего не стоит быстро выхватить его и выстрелить иезуиту в сердце. Но тогда погибнешь сам, так ничего и не узнав. За окнами кареты промелькнула корчма «Золотой щит», а кучер все погонял и погонял лошадей. Франциск не собирается поворачивать к Варшаве и навещать раненого? Тем лучше.

— Жаль, что пан Марцин был неосторожен, — проскрипел толстяк. — Передайте ему мое неудовольствие. И скажите, что его духовный отец с нетерпением ждет подробного письма. От себя я передам пану Гонсереку небольшой подарок. — Он открыл дорожный ларец и вынул из него пухлый молитвенник. — Пусть Господь пошлет пану Марцину разум и здоровье. — Отдавая молитвенник лекарю, толстяк ехидно усмехнулся. — Все, я вас более не задерживаю. Когда вы увидите больного?

— Сегодня же, — честно ответил Чарновский. Франциск дернул за шнурок, звякнул колокольчик, и карета остановилась. На прощание он протянул пухлую руку, и Казимир почтительно приложился к ней губами. Его так и подмывало спросить, не заедет ли толстяк в Варшаву на обратном пути, но он сдержался.

— К сожалению, у меня не будет возможности увидеть пана Гонсерека на обратном пути, — неожиданно сказал Франциск. — Но я проверю, прислал ли он письмо. Пусть читает молитвенник, это наставит его на истинный путь! Прощайте.

Пан Казимир захлопнул дверцу, и карета тронулась. Милош на скаку бросил ему поводья коня и умчался следом за каретой. Чарновский спрятал молитвенник на груди и сел в седло. Естественно, пан Марцин не увидит подарка. Наверняка в нем спрятаны или зашифрованы инструкции отца Паоло. В Москве будет очень любопытно узнать, что он приказывает своим подчиненным, обосновавшимся в Польше.

Вот и пришел час стрельцу собираться домой, чтобы отвезти в подарок Никите Авдеевичу заветную книгу иезуита…

* * *

Едва проснувшись, пан Гонсерек спросил, не приходил ли пан Иероним Лаговский? Узнав, что не приходил, вяло позавтракал, дал себя осмотреть и строго наказал Фролу-Матею провести к нему пана Лаговского, как только тот появится. Ближе к полудню раненый совсем извелся и потерял всякое терпение. Чарновскому пришлось послать Окулова за приятелем пана Марцина.

Пан Лаговский пришел часа через полтора. Помятый, небрежно одетый, с мешками под опухшими глазами, он далеко вокруг распространял запах перегара и глупо ухмылялся. Лекарь проводил его в комнату больного. Вскоре оттуда послышались громкие голоса, потом крик, и дверь распахнулась. На пороге стоял красный и взъерошенный пан Иероним.

— Лайдак! — вслед ему вопил разъяренный пан Марцин.

— Что такое? — забеспокоился Чарновский.

— Он сошел с ума. — Лаговский захлопнул дверь, чтобы не слышать истошных криков пана Марцина. — У него помутился рассудок!

Он неуклюже поклонился и ушел, а лекарь бросился к раненому. Тот уже откинул одеяло и собирался вскочить с постели. Пан Казимир едва успел удержать его:

— Лежите! Вам нельзя вставать, может открыться рана!

— Плевать! — брызгая слюной, орал пан Марцин. — Где это животное? Ушел? Я прибью его, как собаку! Холера ясна! Проклятый пьяница! И он еще смеет утверждать, что я сошел с ума?

— Успокойтесь! — Лекарь заставил его лечь и дал воды. — Честно говоря, мне тоже показалось, что пан Иероним сегодня несколько не в себе.

— Да? — Пан Гонсерек чуть не поперхнулся. — Не в себе? Да он пьян, как свинья!

— Проспится, — улыбнулся Чарновский. — И вы помиритесь.

— Ха! Как можно? Третьего дня я попросил его об одном маленьком одолжении, а сегодня он заявляет, что впервые об этом слышит!

— А вы ничего не перепутали? — осторожно спросил Казимир.

— И вы туда же? — простонал Гонсерек и откинулся на подушки. — Оставьте меня!

Лекарь тихо вышел. Кажется, его усилия начинают приносить свои плоды: пан Марцин остался без инструкций и успел разругаться с помощником. Что последует дальше?

Обедал больной без всякого аппетита и в полном молчании. Его лицо выражало печаль и крайнюю степень озабоченности. Во второй половине дня он попросил Казимира послать к нему домой слугу, чтобы тот узнал, нет ли каких известий. Фрол сходил и вернулся ни с чем. Гонсерек еще более помрачнел и повернулся лицом к стене. Так прошло время до вечера. К удивлению Чарновского, пан Марцин попросил его отужинать вместе с ним. — Вы не можете себе представить, как подвел меня Иероним, — обгладывая крылышко цыпленка, пожаловался раненый.

«Почему же, отлично представляю», — подумал лекарь, но сказал совсем другое:

— Не стоит отчаиваться, все наладится.

— Возможно, но мои интересы связаны с очень отдаленными местами. Вчера здесь был проездом один мой друг. Я просил Лаговского повидать его, а эта пьяная скотина… Быдло!

«Теперь он уже не величает Иеронима паном», — отметил Казимир.

— Ваши интересы связаны с деньгами?

— О да! — с жаром подтвердил Марцин. — Именно с деньгами.

— Обидно, — посочувствовал лекарь. — Деньги всегда кстати.

— Хотите получить несколько сотен золотых? — Гонсерек метнул в него испытующий взгляд.

— Смотря как их зарабатывать. Мне хватает на жизнь, но я не отказался бы.

— Отлично! Если вы поможете мне, я обещаю поделиться с вам к доходом. Слово шляхтича!

— В чем будет заключаться моя помощь? — Чарновский отставил бокал с вином и пересел поближе к постели.

— Нужно съездить в Москву.

— В Москву? — Казимир достаточно натурально изобразил крайнее изумление. — Мне?

— Зачем вам. — Пан Марцин отбросил обглоданное крылышко. — Разве я сказал, что должны поехать вы? Нет, просто нужно устроить такую поездку одному человеку с надежным провожатым или провожатыми. На дорогах неспокойно.

Гонсерек долго ждал вестей от Данилы Демидова, который должен был перехватить гонца к тайному человеку Бухвостова, чтобы узнать, кто этот человек. Но совершенно не подозревал, что именно он сидит сейчас рядом с его постелью. От Кириллы Петровича тоже ни слуху ни духу, а отец Паоло потребует отчета о русских делах. Пан Гонсерек понял: придется посылать гонца в Смоленск и Москву. Размышляя в часы долгого вынужденного досуга, он решил пристроить гонца к кому-нибудь, чтобы не вызвать подозрений. Ах, если бы он сам был на ногах, если бы его не подвел скотина Иероним! Разве стал бы он тогда распинаться перед лекаришкой?

— Узнайте, может быть, туда поедет кто-то из купцов?

— Хорошо, — охотно пообещал Казимир. — И за это вы дадите мне сотню злотых?

— Вы получите деньги, когда этот человек вернется. Но это не все. Вам не приходилось бывать в Италии?

— Я не настолько богат, чтобы совершать подобные поездки, — улыбнулся Чарновский. «Он не знает, что встреча с посланцем отца Паоло все-таки состоялась, и хочет оправдаться перед иезуитами, опасаясь наказания», — подумал он.

— Ваше путешествие будет полностью оплачено, — заверил Марцин.

— Что мне там делать? Решать ваши денежные дела?

— Вот именно! Нужно отвезти несколько писем важным персонам. Это богоугодное и прекрасно оплачиваемое дело. Все расходы я беру на себя. Согласны?

— Не знаю, что и ответить. Ваше предложение так неожиданно. Я же не могу все бросить и завтра же ускакать? Да и вы еще нуждаетесь в уходе. И… сколько я за это получу?

Услышав последний вопрос, Марцин облегченно откинулся на подушки. Тон его быстро изменился: теперь он обращался к пану Казимиру так, как обращаются к уважаемому, заслуживающему доверия, но все же слуге:

— Завтра ехать не обязательно, я еще не написал письмо. Сначала найдите провожатого в Москву, а потом окончательно решим с путешествием в Италию.

— Хорошо, — согласился Чарновский.

Пан Гонсерек наконец-то открыл рот, и теперь ему же не вырваться из западни, которую скромный лекарь приготовил для пособника иезуитов. В Москву человека Марцина проводит стрелец, и, даст Бог, ему удастся пройти по всей вражеской цепочке и добраться до главного предателя. Как это лучше обставить, еще есть время подумать. А в Рим придется ехать самому Казимиру…

* * *

Илью помог отыскать Фрол. Следуя указанию пана Гонсерека, он отправился все к тому же пану Лаговскому, который еще обиженно пыхтел и дулся, но просьбу срочно найти и прислать к раненому «охотника» обещал выполнить. Вечером в двери дома лекаря постучал скромно одетый мещанин и сказал, что он и есть тот самый «охотник». Ничего примечательного ни Казимир, ни Окулов в нем не нашли: тощенький, остроносенький, похож на воробышка-заморыша. Даже шапка, кафтан и штаны на нем были серые. Оружия «охотник» не носил. Говорил тихо, слегка шепелявил и в польскую речь иногда вставлял белорусские слова, из чего лекарь заключил, что он уроженец Пинского или Могилевского каштелянства.

Его провели к раненому. Пан Гонсерек изволил почти два часа беседовать с ним, а потом сказал лекарю, что этого человека нужно проводить к русским, но не в Москву, как договаривались раньше, а только до Вязьмы. Провожатый получит три золотых задатка и пять монет при расставании с «охотником» в Вязьме. Пан Чарновский получает десять золотых задатка и тридцать — по возвращении посланца.

— Вы уже нашли провожатого? — прищурился пан Марцин.

— Сейчас здесь торгуют несколько купцов из Московии, — ответил лекарь. — Один из них собирается домой и согласен взять попутчика. Естественно, ему ничего не известно о ваших делах.

— Что за купец?

— Торгует женскими украшениями. Крупный мужчина, но я не знаю, как его зовут. — Чарновский чуть смущенно улыбнулся и развел руками. — С ним говорил Матей, мой слуга. Но сам я тоже видел купца, поскольку покупал у него сережки для одной прелестной паненки.

— Хорошо, — кивнул Гонсерек. — Пусть «охотник» сам поглядит на него, а потом будете договариваться.

«Скорее всего, про Москву он ляпнул сгоряча, под впечатлением размолвки с Лаговским, — решил пан Казимир. — А теперь петляет, путает следы. Наверно, в Вязьме или около нее у них есть тайный приют, и оттуда в Москву отправится другой человек, а не „охотник“.

Фрол-Матей сводил Илью поглядеть на купца. Видимо, «охотник» остался доволен смотринами, поскольку вскоре пан Марцин приказал — именно приказал, а не попросил — договориться с провожатым. Две ночи подряд Окулову и Тархову не удалось заснуть ни на минутку: они обсуждали предстоящую поездку и придуманный Любомиром план действий. Наконец, когда все оговорили, Фрол подарил Павлину небольшой двуствольный пистолет и отдал наглухо зашитый в толстую кожу четырехугольный предмет.

— Тут твоя смерть, — грустно усмехнулся он. — Любомир долго сомневался, передавать ли это с тобой или нет, но время не ждет, а послать в Москву просто некого. Приехали бы вы, как думалось, втроем…

— Чего уж теперь. — Стрелец принял посылку и прикинул ее вес на ладони. — Тяжеловата! Золото, что ли?

— Дороже. Под кожей стальная шкатулка, а в ней книга и твое зеркальце. Если чужой распорет кожу, то шкатулку не откроет: в ней ни замочной скважины для ключа, ни щели, куда сунуть нож. Но уж коли взломают… Смерть покажется избавлением. На крайний случай попробуй отговориться, что, мол, согласился отвезти сверток в Москву за деньги: мол, незнакомый человек дал за это несколько золотых и сказал, что там за ним зайдут к тебе в лавку и заплатят еще. Но берегись!

— Ладно, — обреченно махнул рукой Тархов. — Мой попутчик тоже, небось, свою смерть с собой потащит. Так что квиты будем.

— А вот и последний подарок Любомира. — Фрол достал свернутую в махонький узелок чистую тряпку, развернул и показал Павлину несколько темных крупинок, похожих на зерна конопли: — Бросишь одну маковку в напиток, и человек заснет как убитый. Кидать можно в воду, вино, пиво. У этого снадобья нет ни вкуса, ни запаха, и растворяется сразу, будто ничего не было. Если бросишь все маковки, то больше человек не проснется.

— Спать-то крепко будет? — Стрелец бережно спрятал узелок.

— Любомир говорил, каленым железом можно жечь — все одно не почует…

Вскоре Павлин отправился в обратный путь. Вместе с ним из Варшавы выехал невзрачный, тщедушный мужичонка, назвавшийся Ильей. Он свободно и чисто говорил по-русски, виртуозно матерился, и умело обращался с лошадьми. Кроме тощей дорожной котомки, никаких вещей у него не имелось.

Он оказался хорошим попутчиком: ловко сидел в седле, стойко переносил долгие переходы, не жаловался на зной и пыль, а самое главное — не докучай пустыми разговорами и расспросами. Его вполне удовлетворило то, что Павлин сообщил о себе: зовут его, мол, Прохор, он приказчик богатого московского купца, а теперь возвращается домой. В ответ «охотник» дал три золотых и обещал дать еще пять, когда доберутся до Вязьмы. Тархов чувствовал, что попутчик поначалу вел себя настороженно, однако потом вроде успокоился: все шло гладко, приказчик не проявлял досужего любопытства, а его богатырская стать невольно внушала уважение и доверие. Обычно люди, от природы наделенные громадной физической силой, по натуре добродушны и не отличаются хитростью.

Приглядываясь к Илье, стрелец опытным взглядом определил, что тот практически безоружен, если не считать ножа за голенищем. В отличие от него, Павлин имел саблю и пистолеты, а за пазухой прятал подарок Любомира — двуствольную немецкую игрушку. Попутчику стрелец объяснил, что оружие он носит для защиты от лихих людей. Как-никак, везет хозяину выручку и нераспроданные остатки дорогого товара.

— И ты рискнул ехать один в такую даль? — усмехнулся Илья.

— Вдвоем ехали, — вздохнул Тархов. — Да второй приказчик дорогой занедужил и вернулся. А торговлишка дело такое: упустил время — упустил выгоду!

Зашитую в кожу шкатулку, кошель с выручкой и самые дорогие из оставшихся непроданными украшений Павлин постоянно таскал с собой в большой суме, висевшей через плечо. Ночью он клал ее под голову, а под подушку прятал два пистолета. Попутчик относился к этому с полным пониманием, и сам проверял, хорошо ли закрыты ставни и задвинут ли засов на двери. Ночевали они обычно в одной комнате, столовались тоже вместе. Тархова так и подмывало проверить вещички Ильи, но решился он на это только за Могилевом.

К вечеру остановились на постоялом дворе, расседлали лошадей, поставили их в конюшню, отнесли тюки в амбар и пошли ужинать. Павлин заранее достал одну крупинку из узелка Любомира и, улучив удобный момент, бросил ее в кружку попутчика. Тот выпил.

Когда поднялись в отведенную им комнату, Илья начал зевать, глаза у него слипались, и он, не раздеваясь, повалился на кровать, пробормотав, что жара и дорога его сегодня порядком измотали. Вскоре он начал похрапывать. Стрелец немного выждал и попытался растолкать попутчика, но тот никак на это не реагировал. Тархов запер дверь, завесил окно, стянул с Ильи сапоги и одежду и при свете лучины старательно прощупал все швы, подкладку на портах, кафтане и рубахе, вытащил стельки из сапог, однако ничего не обнаружил. Распарывать швы и отдирать подметки он не решился. Неужели Илья ничего не везет? Павлин повертел в руках его нож. Обыкновенная деревянная рукоятка, в которой ничего не спрячешь, и на клинке никаких надписей нет.

Любомир не обманул: его зелье действовало сильно и безотказно. Тархов раздел Илью догола и проверил исподнее, но и в нем не нашел тайного послания. Оставался только нательный крест на гайтане — большой, массивный, чем-то похожий на наперсные кресты священников. Не в нем ли таится разгадка? Приподняв голову безмятежно посапывающего попутчика, Павлин снял с него гайтан и подивился, каким легким оказался массивный на вид крест. Надо полагать, внутри он пустой и должен как-то открываться. Но сколько стрелец ни бился, обнаружить потайную защелку или разобрать крест ему не удалось. Пришлось вновь накинуть гайтан на шею Ильи и натянуть на него исподнее.

Тархов разделся и лег, задул лучину и долго ворочался с боку на бок. С каждым днем они все ближе к родной стороне, с каждой пройденной верстой все ближе граница. Скоро наступит день и час встряхнуть ничего не подозревающего попутчика: Павлин и Фрол под руководством хитроумного Любомира приготовили для Ильи небольшую западню, не предполагая, какие потрясения готовит для них самих переменчивая и коварная судьба…

Через несколько дней они были уже за Минском. Тархов старательно считал дни и отмечал, какие деревушки они проехали, чтобы не пропустить заранее условного места. Постоялые дворы он выбирал сам, попутчик полностью доверял ему в этом — интересовался только, сколько верст отмахали за день и сколько еще ехать до Вязьмы.

О внезапно сморившем его сне Илья не вспоминал. Утром он встал с тяжелой головой, жаловался на сухость во рту и бесовские сновидения, мучившие всю Ночь напролет. Павлин объяснил это тем, что в дороге напекло голову, — палило и вправду немилосердно, стояла великая сушь, земля растрескалась без дождей, и с деревьев раньше времени начал падать сухой лист, словно наступила осень. Хлеба, не успев созреть, осыпались на корню, и по церквам служили молебны о ниспослании дождя.

В тот вечер все было как обычно. Лишь только солнце начало клониться за лес, Тархов предложил подумать о ночлеге. Еще до наступления сумерек они доехали до постоялого двора, где и остановились на ночь. Стрелец проследил, как поставили лошадей, проверил товар, осмотрел комнату и отправился ужинать. Проезжих оказалось немного, и хозяин постоялого двора подсел за стол к торговым гостям. Он жадно выспрашивал последние новости: как там, в больших городах, почем товар на базарах и правда ли, что в Пинске бунтовали и чуть не убили тамошнего пана каштеляна?

Илья только ухмылялся, работал ложкой да прихлебывал из кружки бражку, поднесенную хозяином. Тархов успокоил корчмаря: в Пинске ничего такого они не видали и разговоры о бунте сплошное вранье, — а потом подробно рассказал о ценах на разный товар. Сам он поинтересовался, не шалят ли на дорогах и почем здесь нынче мера овса для лошаденок.

Поужинав, поднялись наверх. Перед тем как лечь, Павлин отправился проведать лошадей. Пройдя через слабо освещенный луной двор, он свернул за угол конюшни и трижды гукнул, подражая крику филина. В ответ из зарослей за плетнем дважды тихонько свистнули. Успокоившись, стрелец заглянул в конюшню и вернулся в дом. Илья еще не лег. Тархов запер дверь, скинул кафтан и начал стягивать сапоги.

— Ну вот. — Он поглядел на попутчика. — Бог даст, завтра доберемся до Смоленска. Там и заночуем.

— Хорошо бы, — согласился Илья. Он тоже разделся, улегся на лавку и задул лучину.

Под утро их разбудили вопли хозяина, причитания его жены и топот ног внизу. Сквозь щели в ставнях пробивался серый предрассветный сумрак. Где-то прокричал ястреб, суля ясный день и возвещая о начале своей охоты на пернатую мелочь. Глаза еще слипались от сладкого сна, и вставать не хотелось, но вопли не умолкали.

— Пожар, что ли? — Павлин поднял голову и прислушался.

— Не похоже, — отозвался Илья. — Воют, как по покойнику… — Он сунул ноги в сапоги, накинул на плечи кафтан и выскочил за дверь.

Тархов не успел даже потянуться, как попутчик вернулся. Лицо его было хмурым:

— Беда, Прохор! Коней свели ночью!

— Что? — Павлин даже подпрыгнул и как был, босой и в исподнем, бросился во двор.

Бледный, заспанный хозяин метался около пустой конюшни. Его жена причитала на крыльце, а по двору бестолково сновали другие постояльцы, тоже оставшиеся безлошадными.

— Товар?! — выпучив глаза, заорал Тархов и схватил хозяина постоялого двора за грудки. Рванул так, что у того затрещала рубаха и голова замоталась, как у тряпичной куклы. — Товар цел?! Кони где? Убью!

Хозяйка завизжала от ужаса, к Павлину кинулись постояльцы и успевший спуститься вниз Илья. Повисли на руках, оторвали от хозяина, увели в сторону и начали увещевать:

— Он же не виноватый, у всех коней свели, не только у тебя! Товар цел, амбар не тронули.

Стрелец покорился, дал себя увести и посадить на лавку. Обхватив голову руками, он застонал:

— Разорение какое, Господи! Что купцу скажу? В кабалу теперя идти?

— Ах, чтоб их в мать… — Илья зло сплюнул. — И надо было им сюда заглянуть! Нет бы, еще день обождали.

— Чего теперь делать? — Павлин поднял на него полные слез глаза.

— Новых коней покупать.

— Да? А на какие шиши? Хозяйскую выручку тратить? И как теперь с товаром? На горбу тягать до Москвы?

— Надо добыть хоть ледащую лошаденку, — настойчиво повторил Илья.

— Красть мы не обучены, — хмуро буркнул стрелец. — Где ее добудешь? Теперь надо договариваться, чтобы хозяин товар на сбережение принял.

— Добудь хоть какую животинку, — упрямо твердил попутчик. — Нам бы только до одного места добраться. Это тут, недалеко. А там будут нам лошади. И товар свой заберешь, и до Москвы доедешь.

— Ладно. — Павлин тяжело поднялся. — Слезами горю не поможешь, а в доме вещички без призора осталися…

«Ловко Фрол сработал, — подумал он, глядя, как постояльцы роют носом землю, надеясь найти следы своих пропавших лошадей. — Только бы его не поймали, не то забьют до смерти. Мужики, они на конокрадов лютые».

Одевшись, стрелец перекусил, взял свою суму и отправился искать лошадей. Илья остался на постоялом дворе: он обещал сговориться с хозяином о сбережении товара.

Вернулся Павлин в середине дня. Он притащил за веревочную узду низкорослого крестьянского маштачка с выпирающими ребрами и грустными глазами.

— Вот, лучше не нашлось.

— М-да. — Илья обошел вокруг маштака, с кислой миной разглядывая облезлый хвост, разбитые копыта и свалявшуюся шерсть. — Хоть бы второго купил.

— Нету, — сердито буркнул Павлин. — Насчет товара договорился?

Услышав утвердительный ответ, он немного смягчился, но все же сам переговорил с хозяином постоялого двора. В том, что лошадей здесь достать невозможно, Илью лучше всего убедили завистливые взгляды оставшихся безлошадными проезжих и предложения перепродать дряхлого одра. За него предлагали цену хорошего жеребца. Но он отказался.

После обеда кое-как вдвоем взгромоздились на одра и погнали его по дороге на Смоленск. Под тяжестью огромного стрельца маштачок приседал и всхрапывал, но трусил тряской рысцой, шлепая разбитыми копытами по сухой, выжженной зноем земле. Вскоре начались знакомые места. Тархов вертел по сторонам головой, узнавая непроходимые дебри, в которые он забирался на ночлег. Тут недалеко и затерявшаяся в лесу могилка Терентия Микулина. Заехать бы, поклониться, да нельзя сейчас сворачивать.

Однако сидевший впереди Илья сам дернул веревочные поводья и заставил маштачка повернуть. Но не налево, где стрельцы похоронили гонца, а направо. Сердце Павлина сжало нехорошее предчувствие: уж не к болотному ли гнезду разбойничков ладится его попутчик? А ну, как оно не сгорело, и там сейчас остался кто-то из тех, кто приезжал в ту страшную ночь на постоялый двор Исая? Тогда каюк! Если после ночной схватки в корчме его могли не запомнить, то уж после их налета с Иваном на охотничий домик точно узнают.

— Куда это мы? — толкнул он в бок Илью. — Лес кругом.

— Ничего, не бойся, — усмехнулся тот. — И в лесу жилье бывает.

«Не добраться, видно, нам до Вязьмы, — с тоской подумал стрелец. — Придется Илюшку придушить, забрать его вещички, и давай ноги в руки. Купить под Смоленском коня и гнать в Москву… Да, но как быть, если он должен своим что-то передать на словах?»

А под копытами маштачка уже хлюпала гать, проложенная по болотистой низинке. Тархов еще больше приуныл. По всему получалось, что каждый из седоков маштака едет на верную гибель, с той лишь только разницей, что один из них знает об этом, а другой даже не подозревает о грозящей опасности, приближающееся с каждым шлепком разбитых копыт старого одра. Впрочем, нет, — гибель грозит обоим, но только один останется в живых.

Дорога еще больше сузилась, лес подступил к ней вплотную. Начался подъем, за которым будут кусты, а за ними раскинется поляна. Один ее край обрывается в бездонную трясину, затянутую зеленоватой ряской с редкими пятнами желтоватых кувшинок. Знакомые места, слишком знакомые! На обрыве покажется дом, обнесенный высоким тыном, тогда придется сдавить шею Илюшки и заставить его повернуть назад. Таиться уже не будет смысла: или он все расскажет, как на духу, отдавшись на волю Павлина, или получит нож под сердце и успокоится навеки в лесу.

Екая селезенкой, маштак взобрался на пригорок, миновал кусты, и открылась поляна.

— Твою мать!.. — в сердцах выругался Илья. — Да чтоб им!..

Тархов поглядел вперед и облегченно вздохнул: спас Господь! Услышали святые угодники его молитву! Охотничьего домика больше не было. Торчали потемневшие от копоти бревна тына, а за ними, как гнилые зубы, обгорелые остатки стен и провалившиеся кровли с облупившейся печной трубой. Стало быть, разбойнички не сумели погасить пожар. Ну и слава Богу!

— Ну, чего теперь? — сплюнул стрелец. — Где твои лошади?..

Павлину хотелось петь и хохотать во все горло: словно тяжкий груз упал с души, словно заново на свет родился. Но пришлось зажать буйную радость в кулак и сделать вид, что обозлен и раздосадован.

— Жилье, — фыркнул Тархов. — Даже погорельцев не видать.

— Погоди, я погляжу. — Илья хотел соскочить с лошади, но Павлин удержал его:

— Чего глядеть? И так все видно. — Ему совсем не хотелось отпускать попутчика от себя в этом страшном месте: скорее надо уезжать, от греха подальше. — Даже крыша провалилась. Поворачиваем, только время зря потеряли.

— Но я же не знал, — начал оправдываться Илья. — Сам видишь, тут дом стоял.

— Вижу. — Стрелец завернул маштака и ударил его каблуками по тощим ребрам. — Ну, пошел живей!

Мотая головой, усталый маштачок затрусил обратно. Снова под его копытами чавкает гать, а дорога впереди становится все шире и шире. Вот уж никак Тархов не думал, что ему доведется еще раз навестить разбойничье гнездо. Ладно, нет худа без добра: зато можно потом сказать Никите Авдеевичу, что своими глазами видел пожарище, а Илюшке теперь не отвертеться. Нет, не отвертеться!

— Куда едем? — спросил Павлин, когда выбрались на проезжую дорогу.

— Тут неподалеку постоялый двор был, — нерешительно протянул Илья..

— М-да? — хмыкнул стрелец. Час от часу не легче! Теперь его хотят заманить к предателю Исаю. — Может, пока лошаденка переставляет ноги, двинем к Смоленску?

— Хорошо, — решился Илья. — Поехали!

Миновать постоялый двор Исая им все равно не удалось: самая короткая дорога на Смоленск пролегала мимо него. Увидев на месте постоялого двора пепелище, стрелец второй раз за сегодня вздохнул с облегчением, а Илья нахмурил брови.

Поздно ночью они забарабанили в дверь корчмы при постоялом дворе, приткнувшемся у дороги уже по ту сторону границы, во владениях великого государя. Хозяином тут был разбитной мужичишка по имени Давыд. Раз или два Павлин останавливался здесь, когда ездил по делам Бухвостова под видом торгового человека, поэтому встречи с Давыдом он не опасался. Однако, путешествуя в компании с Ильей, следовало быть предельно осторожным.

В оконце корчмы затеплился огонек. Давыд долго выспрашивал из-за двери, кто и зачем пожаловал, потом, наконец, впустил. Из комнаты хозяев выплыла его дородная заспанная жена и нехотя начала собирать на стол приблудившимся в ночи постояльцам.

— Вроде знакомый? — вглядываясь в лицо стрельца, неуверенно улыбнулся Давыд.

— Встречались, — подтвердил Тархов.

— А я вижу. — Давыд выставил на стол кувшин с пиром. — Ты, помню, человек торговый, так? А где ж товар?

— Лошадей у нас свели, — мрачно сообщил Илья. — На польской стороне. Пришлось товарец на хранение оставить, а сами купили одра и подались сюда. Конями разживемся в Смоленске?

— Свели? — хлопнул себя ладонями по толстым ляжкам Давыд. — Экое дело! А я, признаться, струхнул, как в дверь застучали. Тут такие новости!

Он подсел к столу, налил себе пива и давай рассказывать, как ночью разбойники напали на постоялый двор Исая, кого-то там убили и ограбили, а усадьбу и корчму пожгли. Илья слушал с большим вниманием, а Павлин только притворялся, что его занимает рассказ Давыда. Его больше интересовало, почему хозяин воспринял появление Ильи как нечто должное, словно ждал его. Да, путешествуя с таким попутчиком, нужно постоянно держать ухо востро, а глаза широко открытыми. Приглядываться, все подмечать и откладывать в копилочку памяти. Уж не ходит ли Давыд по той же кривой дорожке, что и Исай?

В боковой пристройке нашлась свободная комната, и Давыд проводил их туда. Утром Илья поднялся первым, быстренько умылся, позавтракал и стал о чем-то шептаться с хозяином, изредка бросая косые взгляды на Павлина, уплетавшего яичницу. Стрелец тоже не забывал поглядывать по сторонам и скоро приметил, что в разных углах корчмы сидят с кружками крепкие мужики. Это показалось ему странным: в поле работы полно, огороды пересохли, земля воды просит, а мужички и в ус не дуют. С самого утра уже в корчме. И где они только деньги берут?

И тут как осенило: да это же Давыдкина охрана! А может, даже и разбойнички, которые уцелели после разгрома их гнезда на болоте, — перекочевали сюда и затаились под крылышком хозяина постоялого двора.

Подошел Илья, сел рядом и прошептал:

— Можем до Вязьмы добраться с богомольцами. Их тут целая ватага.

«Ватага? — подумал Тархов, — Это о богомольцах-то? Скорее так скажешь о разбойниках. Нет, нужно как-нибудь от этих „богомольцев“ отвертеться, не то еще придушат ночью. Да и зачем я Илюшке, если он надумает с ними отправиться?»

— Пехом? — вытирая корочкой хлеба сковородку, усмехнулся Павлин. — Долго будет. Ты как знаешь, а я на одра — и в Смоленск! Может, там кто из знакомых купцов торгует, попрошу коней на время. Сгоняю за товаром, и домой.

— Тебе не нужны золотые?

— Почему не нужны? Но ведь ты, как я понял, хочешь идти с ватагой?

— Нет, это долго. Ты правильно сказал. Если Давыд даст коней, поедешь со мной?

— Чего же не поехать? От Вязьмы до Москвы всяк ближе, чем отсюда. К тому же тогда с тебя и причитаться будет. Но можешь мне вместо денег дать коня, я не откажусь.

— Посмотрим. — Илья поднялся. — Пойду, скажу хозяину. Сейчас и поедем. Время не ждет…

Снова они ехали стремя в стремя, молча отмахивая версту за верстой по дороге, бесконечной лентой петлявшей то среди дремучих лесов, то среди широких полей, то сбегавших к мостам через речки, то взбиравшейся на крутые косогоры. Мелькали и уплывали назад деревеньки, а в городах путников не раз останавливали заставы, и служивые люди придирчиво выспрашивали, кто такие, куда и по какой надобности едут.

До Вязьмы добрались без приключений, но в город Илья не поехал. Предложил свернуть на проселок, и вскоре впереди показалась большая усадьба на берегу речки — тихой, светлой, с густым зеленым кустарником по берегам. За рекой раскинулось поле с полосками жнивья, а почти вплотную к нему подступал лес. Вся усадьба, словно крепость, была обнесена высоким тыном с глухими тесовыми воротами. Из-за тына виднелись шатровая кровля терема, деревянная луковка домашней часовенки с крестом и крытые дранкой крыши хозяйственных построек. Павлин заметил, что у подножия тына змеей тянулся глубокий ров. По его краю ровными валками лежала выкошенная трава: хозяева следили за порядком.

Илья смело подъехал к воротам и постучал:

— Эй! Кто там есть?

— Чего надо? — сердито спросили с той стороны тына.

— До Кириллы Петровича с вестями. Отворяй!

Однако отворили не сразу. Путникам пришлось довольно долго ждать, пока дворня распахнет тяжелые створки ворот. Не успели они въехать на двор, как лошадей схватили под уздцы дюжие холопы. Стрелец быстро осмотрелся: не угодил ли он часом в смертельную западню?

По левую руку стоял красивый терем, рядом с ним подняла к небу тонкий крест часовенка. От высокого крыльца терема ко входу в часовню вела вымощенная камнем дорожка. Справа теснились конюшни, амбары и сараи. Посредине широкого двора, заросшего неистребимой травой-спорышом, стоял кряжистый мужчина в долгополом кафтане и красной шапке.

— Кто пожаловал? — прищурился он, разглядывая нежданных гостей.

Павлин и Илья слезли с лошадей, и холопы тут же повели их в дальний угол двора, к коновязи. Это стрельцу не понравилось, но в чужой монастырь со своим уставом не ходят, и он промолчал. Благо при нем сабля, пистолеты и неразлучная дорожная сума.

— Кто такие? — рявкнул кряжистый мужик. — Ну? Илья подошел к нему поближе и тихо сказал несколько слов.

Лицо неприветливого мужчины смягчилось, на губах даже появилось подобие улыбки, но глаза по-прежнему смотрели хмуро.

— А это кто? — спросил он и показал на Павлина. — Что за медведь?

— Прохор, попутчик мой, — объяснил Илья. — Купеческий приказчик из Москвы.

— Ладно, — буркнул мужчина. — Обождите здесь. — Почти бегом он бросился к терему. Гулко хлопнула закрывшаяся за ним дверь.

— Давай рассчитаемся, и поеду я, — поглядывая на окруживших их холопов, попросил Тархов. — Хозяева уж больно нелюбезные.

— Успеешь, — не поворачивая головы, ответил Илья. — Не бойся, получишь свои золотые.

— Дал бы то Бог… — вздохнул стрелец.

Тем временем мужчина в долгополом кафтане поднялся на второй ярус терема и вошел в горницу. Переступив порог, склонился в поклоне перед сидевшим в большом кресле дородным человеком в белой вышитой рубахе и широких штанах из тонкого полотна. Положив на низенькую скамеечку, украшенную инкрустацией из рыбьего зуба, босые ступни с желтоватыми мозолями на пятках, он слегка шевелил пальцами ног, разглядывая их с таким интересом, будто заморскую диковинку.

— Кто там, Архип?

— «Охотник» прибег с польской стороны. Говорит, с вестями до Кириллы Петровича. Но ведь он… Как прикажешь, боярин?

— «Охотник»? — Боярин почесал большую темную бородавку около левого уха. — А с ним кто?

— Попутчик. Зовут Прохор, приказчик купца. Его в Варшаве подрядили «охотника» сюда проводить. За восемь золотых.

— Ему лучше заплатить тридцать сребреников, — зло ощерился боярин. — Видал я их в окошко. Это Павлин Тархов, стрелец Никиты Бухвостова! Понял, дурак, кого твой «охотник» притащил?

Архип побледнел и упал на колени. Забормотал, не смея взглянуть на хозяина:

— Исправим, боярин, все исправим!

— Молчи! Чего ты исправишь? Никитка уже до Варшавы свои лапы дотянул, к нашему горлу подбирается!

Боярин сердито пристукнул кулаком по подлокотнику: ну, Никита, ну, змей! Выходит, обложили его людишки пана Гонсерека, охмурили, заставили плясать под свою дудку?! Дела…

— На корм ракам отправлю, — прохрипел Архип. — Обоих! Боярин задумался. Пожалуй, Архип прав: живым отсюда нельзя выпустить ни «охотника», ни стрельца. А пана Марцина надо предупредить: пусть опасается того, кто присватал ему такого провожатого для тайного гонца. А еще лучше — немедля уничтожить этого человека. Иначе тут не одна голова ляжет на плаху.

— Вели баньку истопить, — приказал боярин. — Отправь их туда, пусть рабы божьи чистыми предстанут перед Господом. Как разденутся и пойдут мыться, тут их и кончайте! Вдвоем им по дороге в рай не скучно будет. Мне принесешь их вещички. У «охотника» энколпион должен быть. Так ты погляди особо, чтобы не пропал он в суматохе.

— Что? — не понял Архип.

— Энколпион, — терпеливо повторил хозяин. — Крест такой нательный. Большой, створчатый, как для мощей. Уразумел? Да рожу свою расправь, не хмурься! Нечего их настораживать…

Мужик в долгополом кафтане шустро скатился с крыльца во двор и тут же начал покрикивать:

— Митька! Беги баньку топить для дорогих гостей. Живо!

— Истоплена уже, — отозвался один из холопов.

— Вот и ладно, — ласково заулыбался Архип. — Проводи, пусть грязь смоют. А потом за стол — и о делах поговорим. Пошли, пошли!

Он подхватил Илью и Павлина под руки и потянул в сторону реки. Тархов поразился случившейся в нем перемене и смекнул, что мужичок не зря бегал в терем: не иначе, на приезжих поглядывал из окошка кто-то поважнее ключника. Он и распорядился насчет баньки и обеда. Значит, Илюшку признали. Тогда можно и в баньку, зачем спешить, коли удача сама идет в руки? Но отчего же муторно на душе? Такое ощущение он испытывал памятной ночью в корчме, когда убили Терентия Микулина.

Банька стояла у самого тына, спускавшегося почти к урезу воды. Оно и понятно: не таскать же ведра от колодца, если река рядом. В предбаннике под потолком висели березовые веники, вдоль стен стояли выскобленные до желтизны лавки. Приятно пахло парным теплом и луговыми травами.

— Вота, разболакайтесь. — Архип приоткрыл дверь в парную и потянул носом. — Ух, хорошо протопили… Как помоетесь, кликните Митьку. — Он дробненько рассмеялся и вышел.

Тархов заглянул в парилку. Пусто, никого. В большой банной печи рдели от жара раскаленные камни. Спорник, что покрупнее, светился багровым, а конопляник, который помельче, казался ярко-алым. Стояли на лавке деревянные шайки и ушаты, лежал ковшичек, бочки полны свежей речной воды. Илья скинул кафтан, стянул сапоги, снял исподнее. Поверх положил свой крест. Почесывая впалую, узкую грудь, с недоумением уставился на Павлина:

— Ты чего? Попаримся с дороги.

Стрелец вздохнул и нехотя начал разоблачаться, аккуратно складывая одежду. Илья уже вошел в парилку и плеснул на камни воды из ковша. К потолку метнулась горячая белая струя пара, с легким шипением стала расползаться по углам. Тархов выбрал себе веник и нырнул в пахучий пар, чувствуя, как тело сразу отозвалось приятным зудом, будто по коже побежали сотни мурашей, щекоча ее махонькими лапками.

— Поддай! — азартно крикнул он Илье и, не дожидаясь, сам плеснул на камни холодной воды из ковша.

Попутчик присел, спасаясь от жара, а стрелец начал охаживать себя веником, до красноты нахлестывая широченную грудь и бугрившиеся огромными мускулами руки. Потом взял шайку и налил в нее горячей воды. Да что там горячей, просто крутого кипятка! Илья постанывал от наслаждения, развалившись на нижнем полке.

Неожиданно дверь распахнулась, и в парилку ворвалась струя прохладного воздуха. Вместе с ней ворвались несколько дюжих холопов с длинными кинжалами в руках. Не долго думая, Павлин схватил шайку с кипятком и выплеснул прямо в лицо нападавшим.

— А-ай-у! — дико взвыл кто-то от жуткой боли, а Тархов уже обрушил разбухшую посудину на голову ближайшего противника.

«Не зря, стало быть, сердце щемило», — мелькнуло в мозгу, а руки работали сами, намертво укладывая холопов одного за другим, направо и налево раздавая страшные удары шайкой, выдолбленной из цельного куска столетней липы и для крепости стянутой обручами.

Один холоп хотел, было, кинуться стрельцу в ноги, но тот пинком отшвырнул его, как котенка, прямо на раскаленную печь. Другому шайка угодила по голове, заставив распластаться на мокрых досках пола, третьему досталось по спине, и он тут же встал на карачки, но Павлин добавил ему ногой по ребрам, и холоп затих. Все было кончено.

Тархов метнулся в предбанник, схватил свою одежду и сумку в охапку: теперь его не взять! Побежал назад, смахнул с полка сжавшегося Илью:

— Бежим!

— Куда? — дернулся тот.

— Убьют! — гаркнул Тархов и потянул его к выходу. Путаясь в ворохе одежды, вытащил рывком пистолет и ударом ноги распахнул дверь.

По двору к баньке бежали холопы с вилами и кольями. Не целясь, Павлин бабахнул по ним из пистолета и, подталкивая перед собой Илью, заметался вдоль тына: где тут калитка или ворота, иначе как они берут воду из речки? Ага, вот она!

В одно мгновение он отодвинул засов и вышвырнул попутчика за тын. Следом выскочил сам. Эх, припереть бы чем-нибудь калитку, да некогда: топот погони уже совсем рядом и, что самое неприятное, заливаются лаем псы, спущенные с цепи.

— Давай на тот берег!

Схватив Илью за руку, стрелец потащил его в воду, показавшуюся после баньки обжигающе холодной. Ничего, Бог милует, только бы уйти! Речушка не широкая, на том берегу кусты и близко лес, а в лесу и с собаками не сыщут — не впервой следы путать.

Фыркая, как лошадь, Павлин поплыл. Рядом, бледный до синевы, барахтался Илья. Противоположный берег приближался страшно медленно, казалось, что им никогда до него не добраться, не нащупать под ногами твердого дна: так и будут плыть и плыть чуть не до скончания века. От тына бухнул выстрел, и около головы Тархова звонко шлепнула по воде пуля, подняв маленький фонтанчик брызг. Но Павлин уже встал на ноги и, шумно отдуваясь, рванул к кустам, не забывая помогать Илье, — он был его самой дорогой добычей, и расставаться с ним стрелец не собирался.

В кустах Тархов оглянулся. Несколько холопов торопливо стягивали одежду, намереваясь вплавь переправиться через реку. Другие, во главе с мужиком в долгополом кафтане, бежали к лодке, третьи науськивали собак, понукая их кинуться за беглецами в воду.

— Живей, Илюха!

Не обращая внимания на попадавшиеся под ногами острые сучки и камни, не чувствуя, как колет босые ступни стерня, они рванули через поле к лесу. Злобный собачий лай за спиной подгонял, заставляя не останавливаться ни на секунду. Однако Илья быстро начал уставать, и стрельцу пришлось почти волоком тащить его за собой.

Наконец они очутились под пологом леса. Не слушая жалобных стонов попутчика, Тархов упрямо тянул его в самую чащу, каким-то безошибочным, почти звериным чутьем отыскивая единственно верную дорогу к спасению. Если не найти поблизости болотца, их загонят собаки, а следом прибегут и люди с оружием, чтобы довершить то, что не удалось в баньке.

— Не могу больше, — хрипел Илья, запаленно хватая воздух широко открытым ртом.

— Убьют! — жарко дышал ему в лицо Павлин и снова тащил через заросли папоротников — верных предвестников близкой сырости.

Вскоре под ногами зачавкало, однако собачий лай тоже неумолимо приближался, становился все громче и громче. А потом стали слышны возбужденные возгласы погони. Голые, распаренные бегом тела облепили злые оводы, но сгонять их не было ни сил, ни времени. Увидев темную, стоялую воду, подернутую ряской, и ярко-зеленую осоку, беглецы кинулись туда. И тут их догнала первая собака.

Остервенело скалясь, она бросилась на стрельца, но тот успел выхватить саблю и ткнул собаку в шею. Она только взвизгнула, упала на бок и забилась. Из раны широкой темной струей хлынула дымящаяся кровь. Беглецы вошли в теплую, отдававшую тухлятиной воду болотины и, осклизаясь на топком дне, медленно побрели среди высокой осоки от островка к островку. Будь Павлин один, преследователи давно бы отстали, потеряв его след в лесу, но с ним был Илья, уже едва державшийся на ногах.

На минуту Тархов остановился и прислушался. Кажется, он вовремя убил собаку: погоня завернула по краю болота, огибая его широкой дугой. Может, хотят оцепить все топкое место, чтобы не дать беглецам вырваться из западни? Велика ли болотина и нет ли в ней гиблой трясины? Не то, спасаясь от собак и людей, найдешь другую лютую смерть, и только леший станет хохотать над тобой, прыгая с кочки на кочку.

— Там. — Грязной, дрожавшей от усталости рукой Илья показал на полусгнивший ствол дерева, за которым желтел песок.

Скорее всего, это маленький сухой островок, а где-то рядом должен быть чистый ключ. Прозрачный родник часто дает жизнь и светлой речке, и болоту одновременно, а то и великие реки берут начало в болотистых местах.

— Пошли. — Павлин первым направился к островку. Все равно, другого ничего не оставалось: на себе попутчика по болотине не потащишь, а пересидеть где-то нужно. Авось здесь собаки их не учуют.

Кусочек суши оказался маленьким, со всех сторон закрытым камышом и осокой. Илья устало рухнул на песок, крестом раскинул тонкие, жилистые руки, покрытые порезами и коркой грязи. Даже не верилось, что недавно он лежал на банном полке. Павлин присел на корточки и начал наводить порядок в своем хозяйстве, выясняя, что удалось унести при поспешном бегстве. Главное, драгоценная сумка с посылкой Любомира при нем, а остальное — ерунда, как-нибудь перемелется.

Вот сабля, которой он убил собаку, вот рубаха, кафтан, порты, один сапог, а где другой? М-да, второй, видимо, или где-то в трясине, или на дне реки. Обидно!

Как оказалось, еще он потерял один из пистолетов, шапку, кушак и почти все вещички Ильи, кроме его штанов и загадочного креста.

— Дай сюда! — приподнялся попутчик, увидев, что Павлин разглядывает крест.

— Лежи, — усмехнулся стрелец. — Хватит, поносил. Чуть на тот свет из-за него не отправились.

— Да ты… Ты откуда знаешь? — Илья вскочил, сжал кулаки и подступил к Тархову. Тот лишь рассмеялся: тщедушный попутчик едва доставал ему головой до середины груди.

— Охолони малость. — Павлин слегка толкнул его кончиками пальцев, и Илья свалился, застонав от бессильной ярости. — Жить хочешь? Тогда не за крест, а за меня держись, понял? Выведу к добрым людям.

— Куда же мы, голые? — пробурчал Илья.

— А голый — что святой: беды не боится! На вот, портки твои, а рубаху мою наденешь. Ну а мне придется накинуть кафтан на голое тело и босиком. Ничего, отсидимся. Жаль, пожевать у нас нету.

— Отдай крест! Сам не знаешь, чего схватил.

— Знаю, — прищурился стрелец. — Твои дружки нас порешить хотели, а не вышло. Теперь пора к моим дружкам подаваться. Все, замри, слышь, опять собаки гавкают!

— Долго мы тут будем сидеть? — вздрагивая от холода, шепотом спросил Илья.

— Сколько надо, пока не уйдут…

Из болота они выбрались только на третий день, распухшие от укусов комаров, голодные, грязные, с лихорадочным блеском в глазах. Павлин еще держался, а Илья был совсем плох — его тряс озноб, а в животе урчало так, что слышно было чуть не за версту. Поддерживая ослабевшего попутчика, Тархов повел его в сторону Вязьмы…

Глава 14

Макар Яровитов вернулся в Москву накануне больших торжеств в доме Бухвостова. Уже все было продумано и оговорено, куплены подарки и сшиты наряды, приглашены гости, дворовая челядь сбивалась с ног, готовясь к широкому пиру: Никита Авдеевич выдавал племянницу Любашу замуж за молодого татарского мурзу Рифата, нареченного при крещении Петром.

От имени жениха дьяк подал великому государю челобитную. Царь, выказав свое благоволение предстоящему браку, пожаловал его будущего родственника деревенькой и повелел впредь именовать выходца из орды Петром, сыном Ильиным. Никита Авдеевич посетил на торжище лавку Аббаса ар-Равина, пошептался с ним о делах, а после перс преподнес ему подарки для жениха и невесты. Но главным было не это, хотя восточные ткани, златотканая парча и бархат тоже пришлись кстати. Купец передал дьяку тяжеленный кожаный кошель с золотом.

— Это прислал отец жениха, — шепнул он. — Выкуп за невесту. Его человек видел Рифата.

— Рябой Хасан? — усмехнулся в бороду Никита Авдеевич и прикинул вес золотишка: пожалуй, в кожаном мешочке найдется еще одна деревенька и богатый дом для молодых. Быстро, однако, успел связаться ордынский купец с Алтын-каргой, а от Макара по-прежнему ни слуху ни духу.

Не успел Бухвостов вернуться с торга домой, как его ожидала новая радость: вернулся долгожданный Макар! Живой, невредимый, с письмами от Иляс-мурзы и есаула Паршина, сообщавшего о поимке изменника, его допросах и казни по приговору казачьего Круга.

— Слава тебе, пресвятая Богородица. — Никита Авдеевич перекрестился на образа. — Вырвал Федор ядовитую занозу!

Яровитова дьяк не отпускал до вечера, желая знать даже о мельчайших подробностях его разговоров с Алтын-каргой: как тот относится к хану Гирею и Азис-мурзе, что думает о возможности войны между русскими и татарами, готов ли он отложиться от орды и перейти под руку великого государя? Никита Авдеевич жадно слушал рассказы Макара о дворце Иляса, его нукерах, доме в горах и приключениях на обратной дороге, внимательно прочел послание мурзы к сыну и со всех сторон разглядел жемчужину.

— Иляс беспокоится за сына. Когда убедится, что с Рифатом все в порядке, будет помогать нам, — заключил Яровитов.

— Отчего же ему тут должно быть плохо? — засмеялся Бухвостов. — Окрестился, великий государь ему деревеньку пожаловал за будущие службы, а скоро и свадьба. Глядишь, к следующему лету порадуют мурзу внуками.

Пригласив Макара на свадебные торжества, дьяк отпустил его и велел позвать Петра-Рифата. Тот сразу прибежал. Лицо молодого мурзы было спокойно, но глаза смотрели настороженно: что могло стрястись, почему Никита Авдеевич позвал его в неурочный час?

За последнее время Рифат научился носить русскую одежду, перестал дичиться, завел несколько приятелей из числа боярских детей и уже не раз, под присмотром надежных стрельцов, выезжал на охоту, где показал себя азартным ловчим и лихим наездником. Он послушно ходил в церковь, садился за общий стол с хозяевами и больше не вставлял в свою речь татарские слова. Бухвостов видел, с какой радостью воспринял Рифат согласие отдать за него Любашу, с каким нетерпением ждал свадьбы. Но дьяк помнил и старую пословицу: сколько волка ни корми…

— Зачем звал? — Рифат поклонился.

— Смотри. — Никита Авдеевич протянул на раскрытой ладони жемчужину Алтын-карги. — Знакома тебе сия вещица?

— Отец? — Молодой человек поднял на дьяка полные тревоги глаза. — Это жемчужина отца! Что с ним?

— Успокойся. — Бухвостов подал ему письмо. За время странствий гонца шелк изрядно истрепался, однако все же дошел до адресата. — Иляс-мурза шлет тебе свое отцовское благословение. Матушка твоя тоже, слава Господу, жива и здорова.

Рифат впился глазами в строки письма: нет никаких сомнений, это рука его отца! Значит, кто-то из людей дьяка недавно побывал в Крыму.

— Я могу написать ответ?

— Пиши, — согласился Никита Авдеевич. — Только не болтай никому: кроме тебя и меня, ни одна живая душа не должна знать о письмах. А то не было бы худа в орде!

— Я буду нем, как камень, — заверил Рифат и неохотно вернул послание отца. — Когда мурзе передадут мое письмо?

— Ты сначала напиши, — усмехнулся дьяк. Ишь какой шустрый, все-то ему нужно знать. — Иди, милай, завтра у нас большой день, а у меня еще много дел.

Проводив молодого мурзу, Бухвостов взял небольшой сверток и, тяжело отдуваясь, поднялся на самый верх терема. Постучал в неприметную дверь и назвал себя. Ему открыли. На пороге стоял рослый стрелец с саблей на боку и с пистолетами за поясом.

— Что там? — спросил Никита Авдеевич.

— Сегодня лучше, — с поклоном ответил стрелец.

— Бог милостив, — перекрестился дьяк.

Он прошел через комнату со сводчатым деревянным потолком и открыл дверь, ведущую в низенькую светелку. В ней на широкой кровати лежал Иван Попов, похудевший, с забинтованной головой.

— Не вставай, — предупредил его движение Бухвостов. — Зашел вот тебя проведать. Лекарь говорит, что ты уже молодцом, скоро хоть на коня. Давай, дружок, выздоравливай, некогда валяться. Голова болит?

— Болит, — поморщился Иван. — Крепко меня приложили, как только жив остался… Что у меня дома?

— Все хорошо, — успокоил его дьяк. — Ждут твоего возвращения из дальней поездки. Не тревожь сердце, я твоих домашних заботами не оставляю.

— Спасибо. А что бродяжка, который меня сюда приволок?

— Я его под стражей в дальнее именьице отправил, — улыбнулся Никита Авдеевич. — Нечего ему тут глаза мозолить. Конечно, расспросили его с пристрастием, да он к разбойникам отношения не имеет. Говорит, бежал из монастыря — всю жизнь мечтал стать бортником. Вот его в деревеньке при пчелах и определят. Хватит по белу свету шататься, пусть пользу приносит… А я тебе подарочек приготовил.

Попов приподнялся на локте и заинтересованно поглядел на сверток в руках дьяка. Тот неторопливо развернул кусок суровой холстины, и стрелец ахнул, увидев булатный нож с черной костяной ручкой — тот самый, подаренный ему отцом. Но как нож попал к Никите Авдеевичу?

— Признал? — довольно засмеялся дьяк. — Бери, второй раз, может, и не вернется.

— Да как же?..

— Лежи, лежи! Скажу как. Ребятушки мои постарались, нашли дом, на который ты указал. Вчерашний день разорили гнездо под Москвой, где вражины прятались в усадьбе одного предателя, снюхавшегося с латинянами. Там и ножичек твой нашли. Ну, мне пора. Завтра большой день, нужно еще похлопотать…

Наутро в доме Бухвостова все пришло в движение: из погребов выкатывали бочки и бочонки, накрывали столы. Стряпухи месили тесто, а на заднем дворе забивали кур и гусей. Конюхи вплетали яркие ленты в гривы лошадей и подвешивали к дугам звонкие колокольцы. Сиденья возков покрывали дорогими коврами, а коней — красивыми попонами. В светлице, как положено по обычаю, распевая песни и заливаясь слезами, готовили под венец Любашу. Негоже, конечно, когда жених и невеста еще до свадьбы живут под одним кровом, но чего уж теперь поделать, коли им так судьба наворожила?

Невеста осиротела и была взята в дом родни, куда лихие степные наездники привезли украденного в орде молодого мурзу. Вот так и связались в незримый узел жизни молодых людей. Никита Авдеевич, уже в праздничном кафтане, заглянул на минутку к драгоценной супруге. Та уже собралась в церковь и с помощью сенных девушек вдевала в уши золотые серьги с жемчужными подвесками. Увидев мужа, она прижала руку к сердцу:

— Ох, Никита! Лишенько мне. Ведь за басурмана Любушку отдаем! Как жить-то будет голубка наша?

— Тьфу, пропасть! — топнул рассерженный хозяин. — Опять за свое? Сколько тебе твердить, что не басурманских он кровей? Бабка и прабабка нашенские, мать русская! Какой же он басурман, ежели окрещенный? Государь ему деревеньку пожаловал, милость свою явил. Собирайся живей! Чтобы сей же час ехать!

В сердцах хлопнул дверью и отправился глядеть на жениха: как бы этот чего не выкинул перед самым венцом. Жену облаял, а у самого нет-нет да кошки на сердце заскребут.

Рифат встретил его веселой, радостной улыбкой, и у дьяка немного отлегло от сердца. Лицо молодого человека раскраснелось, глаза сияли, он нетерпеливо прохаживался по горнице, поглядывая в окно на запряженных в возки разукрашенных лентами лошадей, и то и дело спрашивал:

— Когда ехать?

— Скоро, — успокоил его Никита Авдеевич и для порядка добавил: — Не спеши с холостяцкой жизнью расставаться.

Наконец выехали. Невеста была немного бледна — этого не могли скрыть даже наложенные на щеки румяна. Ее тетка, наоборот, пылала как маков цвет. Она изредка бросала на мужа сердитые взгляды, которые тот старался не замечать: если обращать внимание на всякие женские капризы, то никакой жизни не будет.

«Только бы не сорвалось, — подумал Бухвостов. — Тьфу, тьфу, чтобы не сглазить!»

Храм был полон народа: приглашенные на торжество, родня Никиты Авдеевича и его супруги, просто любопытные — все с нетерпением ожидали приезда молодых. От множества горевших свечей и дыхания людей в церкви казалось душновато. Отец Василий начал службу. Дьяк облегченно вздохнул и перекрестился: Бог даст, все обойдется…

Возвращались после венчания весело: шумный свадебный поезд катился по улицам под заливистый звон бубенцов и громкие возгласы неугомонной молодежи. Нищих щедро одарили милостыней, праздным зевакам Никита Авдеевич приказал дать ведро вина: пусть помнят, как венчалась его племянница!За свадебным столом молодых усадили на почетном месте, по бокам от них — посаженые отец и мать, потом дружки молодого мужа, и пошел пир горой. Любаше и Рифату поднесли стеклянные кубки. Они выпили до дна и с маху швырнули их на пол, раздавив осколки каблуками.

— Горько! — крикнул Бухвостов, подняв чарку с медом.

— Горько! Горько! — поддержали его гости. — Горько! Невеста смущенно закрыла лицо рукавом подвенечного платья, но жених нежно отвел ее руку и жарко поцеловал в губы.

Слуги едва успевали подносить новые блюда и наполнять кубки вином, звенели гусли, глухо рокотали бубны, кто-то из захмелевших гостей уже пустился в пляс, и тут Никита Авдеевич с ужасом увидел, что Любаша сидит одна, Рифата рядом нет. Что за бестолочь, куда он подевался?

Стараясь, чтобы на него никто не обратил внимания, дьяк потихоньку выбрался из-за стола и отправился на поиски: усадьба охранялась стрельцами и покинуть ее жених не мог. Значит, он где-то здесь, но почему ушел от юной и прекрасной жены? Перебрал старого меда? Если так, дело поправимое, а если… Вдруг не зря на сердце кошки скребли? Рифат малый резкий, ловкий и отчаянный, кто его знает, что может выкинуть?

Ни в соседней горнице, ни в сенях его не оказалось. Бухвостов равнодушно прошел мимо выставленных напоказ богатых подарков жениху и невесте, спустился во двор. У крыльца мелькнула тень, из сумрака появился верный Антипа. От шута сильно попахивало вином.

— В конюшне, — шепнул он.

Дьяк направился в конюшню. Осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. При свете фонаря на полу корчился связанный конюх, а Рифат седлал лучшего жеребца, торопливо затягивая подпругу. Никита Авдеевич вошел, подкрался поближе и спросил:

— Куда собрался?

Молодой мурза вздрогнул от неожиданности и отпрыгнул в сторону. В руке его тускло сверкнул нож.

— Уйди, — прохрипел он.

Бухвостов, словно не заметив ножа, взял ведро, перевернул вверх дном и тяжело сел.

— Бежать, что ли, решил? Неужто в Крым?

Рифат молча прижался спиной к стене и тяжело дышал, часто облизывая пересохшие губы.

— Жену с собой возьмешь? — зевнув, поинтересовался дьяк.

— Вместе уедем! — выкрикнул жених и шагнул к Никите Авдеевичу. — Уходи. Она теперь моя, а я все сделал, что ты хотел! Отец меня зовет!

— Отец тебя уму-разуму учит. Куда ты побежишь, да еще с молодой женой? До Крыма тысячи верст! И кому ты там нужен, окромя родителей? Чужие тебе теперь ордынцы, они веры другой. Может, хочешь, чтобы твоего отца хан обвинил в измене, а Любашу забрали в гарем Гирея или Азис-мурзы? Тогда валяй, прикажу ворота открыть, но отпущу тебя одного, а родню свою на поругание не дам!

Рифат отшатнулся, будто его толкнули в грудь, а дьяк поднялся и пошел на него, пристально глядя в глаза и не переставая говорить:

— Иляс-мурза хочет род продлить, передать тебе и детям твоим свои славу и богатство, а ты решил подрубить все под корень и бросить под ноги Гирею? Государь наш милостивый тебе деревеньку пожаловал, я тебе дал жену-красавицу. Кто мне взялся врага в доме сыскать, кому я верил, считая мужчиной, а не сосунком?

Подойдя вплотную к Рифату, Никита Авдеевич внезапно вырвал у него нож и откинул в сторону. Потом размахнулся и дал Рифату крепкий подзатыльник.

— А ну пошел к жене! И дурь из головы выбрось! Ишь, чего удумал, в Крым бежать!

Молодой мурза зло скрипнул зубами, однако разом присмирел. Бочком он обошел дьяка и выскочил из конюшни. Бухвостов вытер пот со лба и облегченно перевел дух — мог ведь и пырнуть, пьяный дурачок! Хмель в голову ударил, вот и натворил бы сдуру делов. Ничего, ночью ему не до того будет, а утром проспится.

Дьяк развязал конюха и велел ему помалкивать. Тот понимающе кивнул и поплелся расседлывать жеребца…

Когда Никита Авдеевич вернулся в дом, молодых уже собирались провожать в сенник, где на тридевяти снопах постелили попоны, а поверх них чистое льняное полотно. По углам брачной постели поставили мед в глиняных кружках, в головах — две горящие свечи и кадь с пшеницей. Дружка жениха взял жареного петуха и обернул в чистую скатерть. Посаженая мать осыпала Любашу и Рифата хмелем и дала отведать петушиного мяса: жениху протянула голову, а невесте — шею, чтобы вертела мужниной головой. Молодые улыбались, будто ничего не произошло. На дворе цокали подковы: один из дружек, по обычаю, всю ночь должен караулить верхом и с обнаженной саблей под окнами сенника, охраняя покой молодых, а пир тем временем будет продолжаться своим чередом.

«Неужто и Любаша собиралась с ним в Крым скакать? — провожая молодых, подумал дьяк. — Да нет, быть того не может! Ничего, обойдется, ночная кукушка всех дневных перекукует! Шалишь, милый, я тебя теперь никуда не выпущу: не для того окрестил и женил, чтобы ты в Крым сбежал. Когда до конца поймешь, что обратная дорога тебе навсегда заказана, не станет у орды злейшего врага, чем ты!»

О том, что он готов выехать в Италию, пан Казимир сообщил Гонсереку только после возвращения Фрола. В одну из ночей казак свел с постоялого двора всех лошадей, чтобы заставить Илью обратиться за помощью к своим пособникам, притаившимся где-то неподалеку от границы. Украденных лошадей Окулов тут же продал барышникам, дабы развязать себе руки. Кажется, все случилось именно так, как задумал Чарновский: стрелец подал условный знак, что затея удалась.

Пока Окулов отсутствовал, пан Марцин то и дело спрашивал у Казимира, закончил тот свои дела или еще нет. И каждый раз в этом вопросе слышался прозрачный намек: я тебя купил со всеми потрохами, а ты все тянешь и тянешь!

И вот, наконец, пана Гонсерека перевезли в его дом и поручили заботам старого слуги. Чарновский долго наставлял его, как ухаживать за раненым, оставил множество пузырьков с микстурами и притираниями, подробно объяснив, что, когда и сколько давать больному. Но пан Марцин уже совершенно потерял терпение:

— Ерунда, пан Казимир! Надеюсь, ваши бальзамы мне не понадобятся. Лучше побыстрее собирайтесь — и в дорогу!

За его капризным брюзжанием чувствовался тщательно скрываемый страх: Гонсерек боялся наказания и спешил оправдаться перед иезуитами.

— Письма давно готовы, — продолжал Марцин. — Кроме них, вы захватите подарки для моих знакомых. И отправляйтесь поскорее!

Вскоре наступил день отъезда. Накануне лекарь посетил пана Гонсерека, и тот вручил ему несколько писем, разные безделушки и две статуэтки — святой Терезы и святой Урсулы верхом на медведе, с младенцем Иисусом на руках. Статуэтки надлежало передать в собственные руки духовному отцу пана Марцина, а как его увидеть, подскажут люди, которым адресованы письма.

«Добраться до отца Паоло не так просто», — понял Чарновский.

Фрола он решил взять с собой: нечего тут казаку болтаться в ожидании возвращения лекаря из далекого путешествия, да и мало ли что может случиться в его отсутствие, а вдвоем и ехать веселее. Присматривать за домом пан Казимир поручил экономке, собрал необходимые вещи и ранним утром вместе с Окуловым оставил Варшаву. Путь предстоял на Вроцлав, Прагу, Мюнхен и Милан.

Отъехав на три десятка верст от города, Чарновский остановился на постоялом дворе, занял отдельную комнату и закрылся в ней вместе со слугой. Его интересовали письма и посылки пана Гонсерека. Рассматривать и вскрывать их дома он не решился, опасаясь неожиданного визита кого-нибудь из знакомых Марцина, посланного с просьбой немедленно вернуть или принести больному письма и статуэтки: кто знает, что взбредет в голову беспокойному и недоверчивому Гонсереку? А здесь его уже не достать.

Начал пан Казимир с писем. Ловко вскрыл их, нагревая через небольшой медный поднос на пламени свечи, и углубился в чтение. За строчками вставал образ пана Марцина — хитрого проходимца и в то же время пустого позера, безудержного хвастуна и мошенника. Но в чем ему не откажешь, так это в скрытности, умении при необходимости держать язык за зубами. Каким бы странным ни показалось столь удивительное сочетание человеческих качеств, тем не менее это факт.

Большинство писем было на латыни: Гонсерек рассыпался в любезностях перед знакомыми, рекомендовал им пана Казимира Чарновского как достойного и заслуживающего доверия человека и просил устроить ему встречу с отцом Паоло. Сколько ни бился лекарь, никаких признаков шифра в письмах ему обнаружить не удалось. Переписывать эту галиматью тоже не имело смысла, поэтому он пометил для памяти имена адресатов и сосредоточил все внимание на статуэтках. Ведь не просто так его торопили в дорогу! Из-за обычных писем с приветами и светскими любезностями Гонсерек и пальцем бы не шевельнул, не то, что раскошелился на оплату поездки и премиальные. Что скрывают в себе святые Тереза и Урсула, непринужденно восседавшая на диком лесном хозяине? Деревянные фигурки святых были примерно в локоть высотой и сделаны искусным мастером, вложившим душу в свои творения. Потом над ними потрудился умелый художник, это действительно произведение искусства, которое не стыдно подарить высокому церковному сановнику. Но не таков пан Гонсерек, чтобы делать подарки, не имеющие особого значения.

Лекарь попытался найти потайные полости в фигурках святой Терезы, в медведе, на котором сидела Урсула, в подставках. Однако нигде не удалось обнаружить даже намека на замазанную краской щель или вставленную деревянную пробку. Неужели сами статуэтки служат неким шифром, несут в себе скрытый от непосвященных смысл? Вполне вероятно, что, отправляя отцу Паоло статуэтки именно этих святых, подчиненный ему иезуит передавал тем самым определенное сообщение, понятное только тем, кто владел ключом к заранее обусловленным символам. С таким же успехом, ничем не рискуя, пан Марцин мог доверить своему посланцу фигурки, например, кого-то из двенадцати апостолов; пантеон католических святых велик, выбирай на любой вкус, а фантазия отцов иезуитов изощренно развита. Расшифровать такую «переписку» невозможно, если только адресат или отправитель не посвятят тебя в свои тайны. Но они и не подумают!

Зато пан Гонсерек день и ночь думал, как оправдаться перед иезуитским начальством. Он знал, сколь сурово и неотвратимо оно карает отступников и наказывает своих нерадивых слуг. Марцину мало униженно припасть к стопам генерала ордена и молить о прощении за промах — он должен как-то оправдаться, доказать, что на нем нет вины. Могут ли выполнить такую непростую задачу раскрашенные деревянные фигурки? Много ли они откроют отцу Паоло из того, о чем страстно желает поведать провинившийся Гонсерек? Нет, они немы: дерево, оно и есть дерево. Обязательно должно быть письмо! Но где оно?

И пан Казимир вновь начал методично изучать фигурки, придирчиво разглядывая их со всех сторон и прикидывая, куда бы он сам запрятал послание. Не исключено, что святые Тереза и Урсула изготовлены по специальному заказу, тогда в них непременно отыщутся тайники. Где их могли устроить?

Фрол тихонько сидел в углу и с любопытством наблюдал, как лекарь возится с деревянными статуэтками, чутко ощупывая их пальцами, простукивая, чуть ли не обнюхивая.

— Медведя брось, — наконец не выдержал он. — Терезу смотри! Может, попробуем вместе?

— Что ты имеешь в виду? — поднял голову Казимир.

— Видал я игрушки, которые надеваются друг на друга, да так плотно, что и щели не отыскать, — объяснил Окулов. — Давай я возьмусь за голову, а ты — за подставку. И потянем. Вдруг откроется?

Не дожидаясь согласия, он встал, подошел к столу и цепко ухватился за фигурку святой Терезы: — Тяни!

Чарновский взялся за основание статуэтки, но она выскользнула из его пальцев, когда казак сильно рванул. Попробовал еще; теперь Казимир намертво впился ногтями в край основания, а Фрол стал тянуть, слегка выкручивая фигурку, словно свинчивая ее с резьбы, И тут дерево тонко хрустнуло, заскрипело и нехотя поддалось их усилиям: подставка начала отделяться! Через несколько секунд в руках лекаря остался низкий широкий конус, а Окулов держал фигурку с полостью внутри.

— Ну вот, — довольно рассмеялся он. — Хитро сработано! Смотри, край одежды закрывает подставку. Когда вставили и стукнули молотком, не осталось зазоров и щелей. Если бы я про игрушки не вспомнил, век не догадаться.

Лекарь выхватил из его рук верхнюю часть статуэтки, перевернул ее и заглянул в полую часть. Есть! Значит, он был на правильном пути: Гонсерек отправил письмо отцу Паоло! Вот она, туго скатанная трубочка, перевязанная тонким шелковым шнурком. Еще мгновение — и он развернул послание. Оно было написано шифром — в строках перемежались арабские и римские цифры, непонятные буквы, черточки, кружочки и даже геометрические фигуры: квадраты, треугольники, ромбы. Конечно, верхом наивности было надеяться, что пан Марцин отправит генералу ордена иезуитов послание, смысл которого может стать доступным любому грамотному человеку. Но такой замысловатый шифр Казимир видел впервые. Лист заполняли три аккуратных вертикальных столбца по восемнадцать строк в каждом. С налету этот орешек не разгрызть — зубы обломаешь, и мозги свернешь набекрень.

— Кажется, тебе не придется увидеть древний Рим, — обернулся лекарь к Окулову.

— Мы не едем к латинянам?

— Да нет, ехать придется, но только мне одному, — вздохнул Чарновский. — А тебе скакать в Москву! Повезешь копию письма Гонсерека. Там найдут способ прочесть эту тарабарщину..

— Как же ты один?

— Справлюсь! Лучше подумай, как добираться: через Белую Русь или через Украину?

— На Смоленск дорога уже знакома, — усмехнулся казак. — Аккурат следом за стрельцом и поспею.

Казимир благодарно пожал ему руку и достал лист бумаги: пан Марцин прав, время не ждет! Надо скопировать его письмо и отправить Фрола в дорогу еще до захода солнца…

* * *

За юго-западной границей Речи Посполитой бушевала тридцатилетняя война — последняя крупная религиозная война в Европе, которая еще до своего окончания [34] из непримиримого конфликта между протестантами и католиками переросла, в запутанную, полную коварства, крови, лживых обещаний и неприкрытой ненависти борьбу династий.

С одной стороны стояли австрийские католики Габсбурги, с другой тянули к себе французские католики Бурбоны, а с третьей стороны в это дело влезли представители шведской протестантской монархии. Все армии и отдельные отряды, больше похожие на шайки озверелых разбойников с большой дороги, желали есть, пить, получать свежих лошадей, новое оружие и порох, развлекаться с женщинами и грабить захваченные города. В результате жестоких боев Германия и многие области прилегающих к ней стран оказались опустошенными и разоренными дотла — города и деревни разрушены и разграблены, население истреблено или угнано завоевателями.

В этих условиях ехать в Рим одному было бы сущим безумием, поэтому Франциск и путешествовал с эскортом до зубов вооруженной охраны. Поразмыслив, Казимир решил нанять слугу, а то и двух слуг, и приобрести заводных лошадей. Кто знает, найдутся ли лошади в разоренных войной землях?

Фрол давно уже скакал к Москве, и Чарновский не знал, доведется ли им встретиться вновь. Когда придет время, он найдет способ подать о себе весть и попросить прислать помощника. Хорошо, если им опять станет Фрол, к которому он уже так привык, и хорошо бы это время поскорее наступило. А сейчас надо думать, как добраться до Рима.

На одном из постоялых дворов внимание лекаря привлекли двое бедно одетых людей: они скромно сидели в углу корчмы за скудным ужином, состоявшим из куска хлеба, луковицы, кружки с водой и одной миски жидкой похлебки на двоих. Медальоны с изображением девы Марии на шляпах бедняков свидетельствовали, что это паломники, отправляющиеся к святым местам. Один из мужчин был средних лет, поджарый, загорелый, с длинными черными усами. Что-то в его облике напомнило Чарновскому уехавшего Фрола. Второй выглядел моложе, его темно-русые волосы падали на лоб, мешая рассмотреть черты лица, обезображенного широким шрамом на щеке. Он был широкоплеч, кряжист и, судя по всему, отличался большой физической силой.

Лекарь подсел к ним, угостил вином и кулебякой. Изголодавшиеся паломники ели жадно и охотно отвечали на вопросы. По странному стечению обстоятельств оказалось, что черноусого зовут Матей, а второй, Игнац, был его сводным братом. Оба попали в войска коронного гетмана, участвовали в сражениях и среди ужасов войны поклялись, что, если им доведется по милости Господа остаться в живых, они совершат паломничество в Рим. Конечно, им хотелось бы добраться до Иерусалима, но это неосуществимая мечта: в карманах ни гроша, а святые земли под властью мусульман.

Казимир предложил им поступить к нему в услужение: обещал сводным братьям кормить их, купить новую одежду, а также дать коней и помочь быстро доехать до вечного города. За это они должны прислуживать ему в дороге и охранять от разбойников. В Риме они могут считать себя свободными. Паломники немного посовещались и согласились — ехать верхом и быть сытыми значительно лучше, чем шагать пешком натощак. А разбойники их не пугали. В любом случае братья не нарушали данного ими обета, поскольку не клялись дойти до Рима пешком.

Нанимая их, Чарновский преследовал еще одну цель; если за ним присматривали шпионы иезуитов, то они непременно отметили бы, что лекарь выехал из Варшавы в сопровождении слуги, а в Рим прибыл один. Старший из братьев похож на Фрола и даже носит имя, которое дал казаку пан Казимир. Пусть этот Матей и станет на время тем Матеем, который служил в доме Чарновского в Варшаве.

Вскоре Вроцлав остался позади, и трое всадников пересекли границу. Братья оказались людьми покладистыми и бывалыми. У Казимира не было причин укорять себя за решение взять их на службу, однако он предпочитал держать язык за зубами и ничего не рассказывал им ни о себе, ни о цели своей поездки. Впрочем, ни Матей, ни Игнац не проявляли любопытства. Когда начались чешские земли, Чарновский сменил свой костюм и переодел слуг: здесь царили иные моды и польская одежда не раз вызывала любопытные взгляды, а привлекать к своей персоне излишнее внимание пан Казимир не любил. Поэтому он сменил кунтуш и саблю на длинную шпагу, бархатный камзол, шляпу с пером и ботфорты. Паломникам достались шляпы без перьев и куртки.

В Праге немного задержались — лекарь сделал некоторые покупки, — потом отправились дальше, с каждым днем все приближаясь к заветной цели. Иногда Чарновский ловил себя на мысли, что, может быть, он поступил неразумно, переоценил собственные силы, когда решил лично проникнуть в тайны отца Паоло, руководившего сетью шпионов иезуитского ордена. Это не простодушный и недалекий Войтик, не тихий пьяница Лаговский, не кичливый магнат и не охочая до развлечений прекрасная паненка. И даже не подозрительный, осторожный, но отнюдь не блещущий умом пан Гонсерек. Здесь придется вступить в поединок с изощренно коварным и очень опытным противником, обладающим гигантской мощью и небывалыми возможностями.

Что он в силах противопоставить ему, кроме собственного опыта, отваги и хитрости?

Да, на его стороне есть определенные преимущества, например внезапность, поскольку отец Паоло не ожидает гонца из Варшавы. Однако можно ли утверждать это с полной уверенностью? В любом случае поединок придется вести по тем правилам и в том положении, которое навяжет генерал иезуитов. А он способен заставить сражаться не только на коленях и со связанными руками, но и с повязкой на глазах. И еще попробуй добраться до него! Что делать, если иезуит будет держать тебя на расстоянии, но и не отпускать из Рима? Его подручные, которым адресовал письма пан Марцин, начнут ежедневно кормить обещаниями аудиенции, а тем временем о тебе будут наводить справки, внимательно следить за каждым твоим шагом. При малейшем подозрении тебя схватят и упрячут в одну из тайных тюрем инквизиции, откуда никто никогда не вышел на своих ногах. Такого исхода очень не хотелось, и пан Казимир хмурился, сердито покусывая кончик уса.

А дорога уже привела их в южнонемецкие земли и забралась в горы. Позади остался живописный Мюнхен. Потом миновали Милан и по старым дорогам, еще помнившим тяжелую поступь железных легионов Цезаря, поскакали к вечному городу…

Братья-паломники не переставали удивляться: в Германии их господин говорил на немецком, а здесь начал болтать с хозяевами гостиниц и отпускать шуточки на местном певучем диалекте. Воистину, они на свое счастье повстречали этого доброго и ученого человека, который помог им сократить дорогу до святого города.

Наконец в одно прекрасное утро они увидели раскинувшийся на холмах древний Рим. Верный своему слову, пан Казимир рассчитался со спутниками и поблагодарил их за помощь. Братья уважительно поклонились ему, приняли деньги и отправились по своим делам, а Чарновский нашел недорогую, но приличную гостиницу и снял отдельную комнату. Устроившись на новом месте, он отправился наносить визиты знакомым пана Гонсерека.

Первый из них оказался тучным негоциантом. Его маленькие глазки внимательно ощупали нежданного гостя, однако, когда он услышал имя пана Марцина, настороженность исчезла, уступив место радушию. Лекаря пригласили к обеду, на славу угостили и долго расспрашивали о Варшаве, пане Гонсереке и его приятелях. Письмо было прочитано со всем вниманием и бережно спрятано в шкатулку. На прощанье негоциант вроде бы невзначай поинтересовался, кому еще должен здесь передать приветы дорогой гость, и предложил свою помощь — он прекрасно знаком с синьором Франкони и готов оказать пану Казимиру услугу, лично представив его.

На следующий день они отправились к синьору Франкони, седому и важному господину, занимавшему прекрасный особняк с роскошным садом. Здесь лекаря тоже угощали обедом, дотошно расспрашивали и предложили свои услуги. Казимир понял, что отказываться не следует, и с благодарностью принял предложение, чем явно порадовал гостеприимного синьора.

Следующие дни до отказа были заполнены посещениями разных лиц, скользкими, двусмысленными разговорами: гостя словно прощупывали со всех сторон бесконечными расспросами и давали туманные обещания. В глазах просто рябило от хоровода разновозрастных синьоров и синьор, роскошного убранства парадных залов дорогих вилл и блеска украшений. И повсюду, как самый преданный друг, не оставляя ни на минуту, пана Чарновского сопровождал синьор Франкони. Он даже провожал его до гостиницы, словно желая удостовериться, что Казимир действительно отправился туда. Так прошла почти неделя, и наконец любезный синьор Франкони спросил:

— Кажется, вы упоминали, что пан Марцин просил вас передать подарок своему духовному наставнику?

— Да, — подтвердил Чарновский, хотя готов был поклясться, что ни разу не обмолвился об этом. — К сожалению, я даже не представляю, где мне найти его: в Риме великое множество церквей и монастырей. Может быть, вы знакомы с ним?

— Может быть, — лукаво усмехнулся Франкони. — Отец Паоло весьма занятый человек, неустанно пекущийся о делах веры. Но я постараюсь устроить вам свидание с ним.

— Буду крайне признателен.

— А вы не хотите передать этот подарок через меня?

— Не могу нарушить слово, данное мной пану Марцину, — примирительно улыбнулся Казимир. — Я обещал ему вручить подарки лично.

— Хорошо, — легко согласился Франкони. — Не теряйте надежды и ждите. Но придется набраться терпения.

— Я потерплю, — заверил лекарь.

Терпеть пришлось недолго: уже через день сияющий Франкони торжественно объявил, что отец Паоло готов принять прибывшего из далеких краев посланца своего духовного сына и ждет его во второй половине дня. Синьор Франкони сам вызвался проводить Чарновского. Кстати, тучный негоциант как-то незаметно исчез и о нем никто даже не вспомнил. По всей вероятности, он был для иезуитов слишком мелкой сошкой.

Известие, что он сегодня же увидит загадочного отца Паоло, взволновало Казимира: хотя он каждый день ждал этойвстречи и готовился, она все-таки оказалась для него несколько неожиданной. Что будет? Удастся ли понравиться генералу иезуитов и войти к нему в доверие? От этого зависело очень многое, даже сама его жизнь…

* * *

Во второй половине дня, когда зной уже начал понемногу ослабевать, синьор Франкони привел лекаря на узкую улочку неподалеку от церкви Тринта деи Монте. Уверенно подойдя к калитке в глухих воротах одного их особняков, он постучал висевшим на медной цепочке изящным молотком. Калитка распахнулась, и провожатый подтолкнул пана Казимира вперед, но сам остался на улице. Решив ничему не удивляться, Чарновский вошел.

Он очутился в прохладном дворике, окруженном крытой галереей. В середине двора тихо журчал мраморный фонтан, притаившийся среди кустов роскошных роз. Сюда не доносился шум улиц, и, казалось, даже палящее южное солнце не имело здесь власти.

— Синьор Чарновский? — почтительно осведомился рослый, похожий на отставного солдата чернобородый привратник.

— К вашим услугам, — кивнул лекарь. — Я хотел бы видеть отца Паоло.

— Вас ждут. — Бородач поклонился, закрыл калитку на массивный засов и повел гостя в дальний конец галереи.

Навстречу им вышел низкорослый полный человек в шелковом камзоле. Его круглое лицо расплылось в приветливой улыбке, но Казимир внутренне сжался от ужаса. Это был Франциск!

Матерь Божья! Вот кого лекарь меньше всех хотел бы здесь увидеть! Быстро же успел обернуться посланец иезуитов, так некстати вернувшись в Рим одновременно с Чарновским. Сначала Казимир хотел повернуться и бежать — при нем шпага, и он сумеет прорваться на улицу, и там как повезет, — но усилием воли заставил себя сохранять спокойствие. Еще теплилась надежда, что иезуит его не узнает. Встреча с Франциском состоялась не так давно, но она была очень недолгой, и тогда Казимир был одет совершенно по-другому, да еще с наклеенной фальшивой бородой. Сколько людей встречал иезуит за время своего вояжа: десятки, сотни? Неужели его память сохранила приметы каждого из случайных знакомых? И кто знает, увенчается ли успехом попытка прорваться на улицу, — здесь против его шпаги могут неожиданно выдвинуть иные, более весомые аргументы. Например, многочисленную вооруженную стражу или предательский выстрел в спину из пистолета. Нет, раз уж пришел, надо попробовать выкрутиться.

Пан Казимир поправил завернутые в тонкую ткань фигурки святых, которые он держал под мышкой, смело подошел к улыбающемуся Франциску, снял шляпу и вежливо поклонился:

— Добрый день, синьор!

— Вы синьор Чарновский из Варшавы? — Франциск ответил на поклон и небрежным движением руки отпустил привратника. Тот неслышно удалился.

— Совершенно верно. — Казимир тайком облегченно вздохнул: по крайней мере, теперь за спиной не торчит мрачный бородатый верзила. — Уважаемый синьор Франкони обещал мне, что здесь я смогу увидеть досточтимого отца Паоло. Я привез ему подарки от его духовного сына.

— Мы не встречались с вами раньше? — Глаза Франциска словно ощупали Чарновского с ног до головы и задержались на лице.

— Возможно, — совершенно невозмутимо согласился тот. — Дело, которым я занимаюсь на родине, сводит меня с самыми разными людьми, и это случается достаточно часто. Я врач, уважаемый синьор?..

— Франциск, — услужливо подсказал иезуит, не спуская глаз с гостя, но на лице Казимира не дрогнул ни один мускул.

— Уважаемый синьор Франциск, — тут же подхватил лекарь. — Мой долг оказывать помощь страждущим. У всех врачевателей есть в лице нечто общее, как и у служителей церкви.

— Да, несомненно, — важно кивнул Франциск. — Они облегчают страдания души, а вы — страдания грешного тела. Жаль, что сам Марцин не смог навестить нас, весьма жаль. Пойдемте, падре ждет.

Он взял гостя под руку и повел в глубь галереи. Пройдя несколько шагов, они свернули за угол и увидели сидевшего на мраморной скамье худого человека в грубой монашеской рясе с большим капюшоном, откинутым на спину.

— Отец Паоло, — шепнул Франциск и отступил в сторону. Чарновский, держа шляпу в руке, подошел к скамье и, как ревностный католик, опустился на колено, выражая свое уважение высокопоставленному церковнику. Аскетичное лицо монаха тронула легкая улыбка, и он, благословив приезжего, указал ему место рядом с собой. Однако лекарь, прежде чем встать с колен, подал иезуиту сверток с подарками.

— Что это? — Паоло развернул ткань и увидел статуэтки. — Чудесно сделано, чувствуется рука истинного мастера.

— Я передаю скромный дар вашего духовного сына, пана Марцина Гонсерека, — заметил Чарновский, поднимаясь с колен. — Святая Урсула особо почитаема в тех краях, где он родился.

— Да, я слышал об этом, — слегка наклонил голову монах. — А где родились вы, сын мой?

— Неподалеку от Вильно. Мой отец был мелкопоместным шляхтичем, примерным прихожанином костела.

— Похвально. Вы прекрасно говорите на итальянском, и я, было, подумал, что мы соотечественники. Вы бывали раньше в Италии, сын мой?

— Нет, падре. Но профессия врача невозможна без знания латыни, прародительницы всех языков. Отсюда и мое знание итальянского.

— Так вы врач? Я слышал, синьор Гонсерек был тяжело ранен? Уж не ваши ли заботы подняли его с одра болезни?

— Я просто выполнял свой долг христианина, — потупился Казимир, мучительно пытаясь вспомнить, где он раньше мог видеть аскетичное лицо отца Паоло.

Господи, не может быть! Ведь он точь-в-точь лакей, прислуживавший за столом на одном из званых обедов, куда Чарновского затащил неутомимый Франкони. Выходит, отец Паоло не чурается переодеваний, чтобы заранее увидеть того, кто добивается у него аудиенции? Занятно.

— Не надо скромничать, — усмехнулся отец Паоло. — Искусство врача тоже сыграло немалую роль. Вы приехали один, без слуг?

— Путешествовать сейчас небезопасно, поэтому я прибыл сюда со своим слугой Матеем и его сводным братом. Они давно мечтали поклониться святым местам, и я счел себя не вправе удерживать их после приезда в Рим.

— Вы хорошо поступили, сын мой. — Монах встал, давая понять, что встреча подошла к концу. — Прощайте, мне необходимо вернуться к делам. Желаю вам всего доброго. Подождите здесь немного, синьор Франциск принесет вам письмо для моего духовного сына. Благодарю, что вы откликнулись на его просьбу и проделали столь долгий путь. Господь вознаградит вас за это!

Он благословил гостя и медленно направился к неприметной двери в стене, открывшейся при его приближении. Франциск последовал за ним, сделав Чарновскому знак ждать его возвращения. Проводив их почтительным поклоном, пан Казимир сел на скамью и подумал, что Франциск может вернуться не с письмом, а с несколькими вооруженными слугами, чтобы препроводить визитера в казематы мрачно знаменитого замка Ангела…

— Ну что? — спросил монах, поднимаясь по ступеням лестницы, ведущей в его кабинет.

— Это он, — уверенно ответил следовавший за ним Франциск. — Это он взял у меня молитвенник на дороге под Варшавой. Я узнал его. Кликнуть стражу?

— Сначала посмотрим, что пишет нам Гонсерек, — остановил его отец Паоло. — Наш гость никуда не денется: отсюда не так-то просто выйти. — Он своим ключом открыл дверь кабинета и первым вошел в огромную, почти лишенную мебели комнату с мозаичным полом. — Посмотрим, — повторил он, развинчивая статуэтку святой Терезы. Вытащил письмо пана Марцина, развернул, быстро пробежал по нему глазами, отыскивая нужное место, и удовлетворенно хмыкнул: — Гонсерек не получил молитвенника. Кому ты его отдал?

Франциск заметно побледнел и прижал правую руку к сердцу, словно пытаясь умерить его бешеный стук.

— На дороге мою карету остановил незнакомец, назвавшийся паном Лаговским, другом Марцина. Он знал условленное место нашей встречи с Гонсереком, мои приметы и необходимые тайные знаки. Марцин не раз писал о Лаговском, и я не мог заподозрить такой подлости! Теперь выясняется, что Чарновский и Лжелаговский — одно и то же лицо. Само провидение позволило мне раньше, чем предполагалось, вернуться в Рим, чтобы я мог разоблачить проклятого лекаришку: еще до рассвета он расскажет мне все, вывернув душу наизнанку!

Аскетичное лицо отца Паоло осталось бесстрастным, и это испугало Франциска — неужели его тоже подозревают в измене? Тогда придется разделить незавидную участь нежданного гостя, и она будет ужасной: никому не позволено безнаказанно шутить с генералом ордена иезуитов. Чем доказать свою преданность? Если надо, он готов собственными руками задушить лазутчика.

— Торопливость гневит Бога и тешит дьявола. — Монах назидательно поднял длинный палец. — Ты уже поторопился отдать молитвенник, а теперь торопишься отдать лекаря в руки палачей. Стоит ли спешить?

— Я не понимаю. — Лицо Франциска стало вдруг пунцовым от прилившей к нему крови, а горло сжали спазмы панического страха. — Мы должны узнать, куда он дел молитвенник и зачем приехал сюда!

— Вот именно, — усмехнулся Паоло. — А если он ничего не скажет даже под пыткой? — Монах небрежно отбросил письмо и подошел к окну.

Франциск натужно сопел, уставившись ему в спину, и с тревогой ожидал, какое решение тот примет. Сейчас в руках Паоло, медленно перебирающих узловатыми пальцами зерна четок, жизнь самого Франциска, оставшихся в Варшаве Гонсерека и Лаговского, а также судьба ничего не подозревающего гостя.

Впрочем, чужие жизни и судьбы мало волновали Франциска — он давно привык заботиться о самом себе, а не о людях, которые служили всего лишь орудиями в руках иезуитов. Но сейчас из-за неприятности с молитвенником его собственная жизнь и судьба оказались тесно связанными с чужими.

— Еще не было случая, чтобы кто-то смолчал под пыткой!

— Ты уверен? — не оборачиваясь, спросил монах, и по его тону Франциск понял, что отец Паоло улыбается. — На меня наш гость произвел впечатление достаточно твердого человека. Твердого и умного! Мне кажется, он понял, что ты узнал его.

— Ему нельзя позволить уйти!

— Наоборот. — Генерал иезуитов обернулся. — Мы отпустим его, как ни в чем не бывало! Пусть считает, что ему удалось нас провести. Ты сам проводишь его до ворот и пригласишь посетить нас вновь через несколько дней, чтобы взять письмо к Гонсереку.

— Вы хотите позволить ему безнаказанно уйти? — Франциск вытер выступивший на лбу пот. Что задумал монах?

— Конечно, пусть идет. Но, прежде чем он покинет наш дом, его должны ждать на улице соглядатаи. Я хочу знать каждый шаг этого человека, я хочу знать, куда он отправится из Рима, и с кем будет встречаться. Я хочу знать, кому он служит! А тогда решим, что с ним делать: взять его никчемную жизнь мы всегда успеем. Важнее добраться до тех, кто отдает ему приказы! Ты немедля поедешь в Варшаву, и все выяснишь на месте. Особенно важно установить, откуда появился этот Чарновский, кто его друзья-приятели и кто враги. Но Гонсерека и Лаговского пока не трогай. Лекарю скажешь, что дела не позволили мне сейчас написать письмо. Пусть еще немного побудет в Риме. Иди.

Франциск поклонился и выскочил из кабинета. Пробежав по коридору, он распахнул дверь в комнату, где сидели несколько одетых в темное мужчин.

— Живо! — Толстяк ткнул пальцем в сторону черноволосого мужчины в синем камзоле. — За мной!

Тот поднялся, взял со стула длинную шпагу и шляпу. Кивнул подчиненным, и еще трое ничем не примечательных людей поднялись со своих мест. Франциск подвел их к потайному оконцу и показал сидевшего на скамье пана Казимира.

— Не спускать с него глаз ни на минуту! Если он даже отправится в преисподнюю, вы должны последовать за ним! Докладывать лично отцу Паоло.

— А если он вздумает выехать из Рима? — разглядывая Чарновского, уточнил мужчина в синем камзоле.

— Я же сказал: даже если он отправится в преисподнюю, — зло прошипел Франциск.

Услышав шаги за спиной, лекарь встал, к нему с виноватой улыбкой на лице подошел Франциск.

— Ах, уважаемый синьор. — Толстяк ласково взял пана Казимира под руку. — Отец Паоло приносит вам свои глубочайшие извинения. Срочные и важные дела церкви не дают ему сейчас возможности написать своему духовному сыну.

— Жаль, — покосился Чарновский. он пытался угадать, что замыслили иезуиты. — Пан Гонсерек так чтит своего духовного отца, но если…

— Он получит письмо, непременно получит, — расплылся в улыбке Франциск. — Надеюсь, вы не откажете в любезности навестить нас еще раз на следующей неделе? Письмо будет готово, и отец Паоло лично вручит его вам. Я тоже приношу вам свои извинения за эту досадную задержку. Синьор Франкони сообщит, когда падре сможет вновь принять вас.

Продолжая расточать ласковые улыбки, он проводил лекаря до калитки и дал знак бородатому привратнику выпустить гостя. Обменявшись с Франциском поклонами, Чарновский с облегчением шагнул за порог резиденции генерала ордена иезуитов…

* * *

Франкони нигде не было видно, и пан Казимир медленно направился в сторону церкви Тринита деи Монте: надо полагать, его провожатый выполнил на сегодня свою роль и объявится вновь, как только ему прикажут иезуиты.

Важнее другое: узнал ли Франциск в нем того человека, который взял молитвенник на дороге неподалеку от Варшавы? Этот вопрос более всего занимал Казимира. Вопреки мрачным ожиданиям, подручный генерала иезуитов вернулся в галерею не с вооруженными стражниками. Значит, либо Чарновский остался неузнанным, либр его переселение в замок Ангела по каким-то причинам временно откладывается. Считать Франциска недоумком, по меньшей мере, наивно. Удалившись с отцом Паоло, он наверняка поделился с ним своими сомнениями или прямо сообщил монаху, что узнал в госте некоего Лаговского, выполнявшего в Польше поручение раненого Гонсерека. А дальше чего проще: там этот пан называл себя Лаговским, а здесь именуется Чарновским…

Почему же тогда они дали ему свободно уйти да еще пригласили посетить их вновь? Ответ напрашивается сам собой: неожиданная встреча с Франциском, который, по всем расчетам Казимира, еще должен был пылить в карете по дорогам Европы, смешала все карты. Теперь иезуиты попытаются выяснить истинное лицо приезжего. В Риме им нечего опасаться: они тут полные хозяева. Мало того, они даже могут выпустить его из города, но тайно потянутся следом. Однако могут и не выпустить, а отдать в руки палачей, надеясь заставить говорить. Раз так, дело плохо: хитроумный монах заманивает нежданного гостя в западню, одновременно делая его приманкой, как говорят рыбаки, «живцом», на которую надеется поймать более крупную добычу. Ни попадать в мышеловку, ни становиться «живцом» не хотелось, поэтому Чарновский решил немедленно проверить свои предположения.

Он зашел в храм, преклонил колено перед тускло мерцавшим позолотой алтарем, потом скромно уселся на скамью и сделал вид, что целиком поглощен мысленной беседой со Всевышним. Почти следом за ним в церковь вошли две пожилые женщины и сухопарый мужчина в темном костюме. Женщины задержались надолго — видно, у них накопилось немало просьб к Господу, — а мужчина помолился перед изображением Мадонны и удалился.

Немного выждав, лекарь покинул храм. Старухи за ним не последовали, и на маленькой площади перед церковью он не обнаружил мужчины в темном костюме. Однако это еще ничего не доказывало — если иезуиты установили за ним слежку, то они не поручат такое дело недотепам. Наоборот, соглядатаи постараются держаться в тени, чтобы не спугнуть жертву. Что ж, придется как-то заставить их высунуться. Сейчас на карту могла быть поставлена жизнь Казимира, а вместе с ней и дело, которому он служил. И лекарь начал неутомимо кружить по улицам. Сумерки сгущались, кое-где уже зажглись фонари, в ясном небе замерцали первые звезды, прохожих стало значительно меньше. Ноги Чарновского гудели, живот подвело от голода, в горле пересохло от жажды — он ни разу не присел за последние несколько часов и даже стакана воды не выпил, — но зато ему удалось выяснить, что отец Паоло или Франциск приставили к нему, по меньшей мере, трех провожатых. Это были ничем не примечательные мужчины в скромных темных костюмах, однако каждый из них был вооружен шпагой. Они отлично знали свое дело: за несколько часов каждый попался на глаза лекарю не больше чем два-три раза. Однако ему и того было достаточно, чтобы понять, от соглядатаев отделаться не удастся. К тому же они наверняка знали, где он остановился. Если пан Казимир хочет сохранить голову, нужно немедленно придумать, как исчезнуть из города. А о новой встрече с монахом даже и помышлять нечего.

Чарновский решил попробовать усыпить бдительность преследователей и отправился в гостиницу. Естественно, кто-то из них останется рядом с ней караулить его до утра, но в комнате есть окно, из которого при известной ловкости можно выбраться на крышу, а с нее перепрыгнуть на соседнюю. Конечно, он рискует сломать себе шею, но что еще ему оставалось? Самое обидное, что и в Варшаву теперь дороги тоже нет — выскользнув из римской западни, он может угодить в другую, если вернется домой. Пока ясно одно: как можно скорее вон из пределов Италии!

Казимир заметил гостеприимно распахнутую дверь дешевой таверны и решил зайти, чтобы немного подкрепиться. Кто знает, как повернутся события, а желудок настоятельно требовал пищи, да и в горле скребло, напоминая, что пора промочить его если не вином, то хотя бы водой. Спустившись по грязным ступеням, лекарь попал в длинный зал со сводчатым потолком, освещенный слабо горевшей лампой с масляными рожками. На стене у входа висело потемневшее деревянное распятие, под ним давно пересохшая чаша для святой воды. Напротив жарко пылал огромный очаг. Около него возился хозяин заведения в несвежем фартуке, он лениво поворачивал ручку вертела с насаженной на него тушкой то ли кролика, то ли кошки. Пол был залит вином и жиром. Сильно пахло чесноком и прокисшими бурдюками для вина. Скорее всего, здесь собиралось всякое отребье, и рассчитывать на приличное угощение в таком заведении нечего.

В одном углу пировали несколько лодочников и попрошаек в живописных лохмотьях. Закуской им служили зеленые яблоки. В другом углу одиноко сидел рослый светловолосый мужчина в черной просторной рубахе и кожаном колете, чем-то напоминающем кирасу. Рядом с ним на лавке лежала внушительных размеров шпага с медной рукоятью и черная шляпа с засаленной лентой.

— Эй, хозяин! Долго еще ждать жаркого? — недовольно крикнул он с явным южно-германским акцентом.

В ответ трактирщик буркнул нечто невразумительное и продолжал лениво вращать ручку вертела, не удостоив посетителя даже взглядом.

Поддавшись наитию, пан Казимир, осторожно ступая по скользкому от грязи полу, направился прямо к столу светловолосого мужчины и, церемонно поклонившись, сказал на немецком:

— Если не ошибаюсь, мы соотечественники? Позвольте представиться: Карл Фридрих Ларс.

— О! — Светловолосый незнакомец оживился и с интересом уставился на Чарновского. — Вы не ошиблись! Я — Георг фон Штронсе из Богемии. Присаживайтесь, господин Ларс. Каким ветром вас занесло в это свинячье стойло?

Он был навеселе и, безусловно, принадлежал к многочисленному шумному, заносчивому и драчливому племени наемников, кочевавших из одной армии в другую в поисках удачи. Об этом свидетельствовали шрамы на его лице, выражение глаз, манера разговаривать и рейтарская шпага. Георг, несомненно, обрадовался встрече с земляком: появилась надежда на даровую выпивку.

Лекарь решил угостить Георга, тем более что каким-то необъяснимым образом предчувствовал: судьба посылает ему шанс на спасение в образе этого рыжеватого богемского немца, в данный момент наверняка нищего как церковная мышь и одновременно презрительного, гордого, как Люцифер.

— Хозяин! Вина и жаркого! — повелительно приказал Чарновский.

Услышав голос нового посетителя, трактирщик оглянулся и, тут же верно оценив его кредитоспособность, бросился к бочке с вином. Через минуту перед лекарем стояли кувшины и кружки, тарелки с жареными ломтями мяса и лепешками из пшеничной муки.

— Свиньи! — Георг проводил трактирщика уничтожающим взглядом и жадно осушил кружку с вином. — Страна скотов! Я пытался набрать здесь солдат, поскольку на берегах Рейна уже почти не осталось мужчин, способных носить оружие, но итальянцы оказались слишком трусливы и легкомысленны.

— Да, времена кондотьеров прошли, — согласился Чарновский. — А вы не пробовали попытать счастья в Венеции?

— Пустая трата времени, — пренебрежительно отмахнулся немец, — Их больше интересуют собственные кошельки. К тому же там живут одни мошенники!

«Он спустил там все деньги, играя в кости, — догадался лекарь. — И теперь не горит желанием возвращаться в армию Габсбургов. Что ж, тем лучше!»

— Считайте, что вы уже нашли лейтенанта в свой отряд, — улыбнулся он.

— Вашу руку! — привстал фон Штронсе. Ладонь у него оказалась жесткой от поводьев и оружия, а железные пальцы сжали кисть пана Казимира как тисками. Определенно с Георгом шутить не стоило. — Я с первого взгляда понял, что передо мной настоящий воин, — польстил он новому знакомому, опрокинув в себя еще одну кружку и разрывая зубами мясо. И тут же перешел на «ты»: — Бывал в деле?

— Приходилось, — уклонился от прямого ответа Чарновский, прекрасно понимая, что вояке вовсе не интересно слушать о ком-то другом: ему хочется поговорить о себе. И не ошибся.

Немец пустился в воспоминания о сражениях, в которых ему довелось участвовать, и славной добыче, взятой в разных городах. Его бесцветные глаза загорелись, лицо сделалось пунцовым от возбуждения, ноздри раздувались, словно он вновь почуял запах порохового дыма, а бычья шея вздулась веревками вен.

Краем глаза лекарь заметил, что в таверну спустились двое мужчин в темной одежде, и решил попробовать избавиться от прилипших к нему соглядатаев иезуита с помощью фон Штронсе.

— Смотри, — прервал он немца. — Вон еще двое. Чем не солдаты?

— Что? Ах да… Эй, вы! — Георг поднялся из-за стола и призывно помахал рукой новым посетителям. — А ну, идите сюда! Я хочу, чтобы вы выпили со мной по кружке вина! Живей, приятели, я не люблю, когда пренебрегают моим обществом. Хозяин! Еще два кувшина!

Чарновский опустил руку в карман, ощупью открыл маленькую коробочку со снотворным зельем, и спрятал две крупинки под ногтем указательного пальца.

Шпионы отца Паоло нерешительно остановились и начали перешептываться, настороженно поглядывая на возбужденного немца и пана Казимира. Видимо, они никак не ожидали, что им предложат сесть за один стол с тем, за кем приказано следить. Однако грозный вид наемника произвел на них впечатление, и, стараясь избежать скандала, они робко присели на скамью.

Лекарь поспешил навстречу трактирщику и взял из его рук кувшин. Одно движение, и спрятанные под ногтем крупинки снотворного растворились в темном вине. Он проделал это с ловкостью фокусника прямо на глазах у соглядатаев. И тут же наполнил их кружки.

— За удачу! — Георг выпил, и под его тяжелым взглядом шпионы вынуждены были тоже выпить, а Чарновский вновь налил им вина и отставил пустой кувшин. Теперь оставалось только ждать. — Меня зовут Георг фон Штронсе, — подкрутив рыжеватый ус, самодовольно усмехнулся немец. — Позвольте, господа, узнать ваши имена?

— М-м-м… Бенедикт, — вяло промычал один из шпионов, но наемник не стал вдаваться в подробности и выяснять имя второго.

— Вы носите шпаги? — захохотал он и крепко пристукнул по столешнице кулаком. — Не пора ли покрыть их славой?

— Что вы имеете в виду? — осторожно уточнил второй соглядатай.

— Как «что», черт вас раздери! Идет война, и армии нуждаются в храбрецах! Я предлагаю вам вступить в мой отряд. Война — единственное настоящее занятие для мужчины.

Бенедикт вдруг закрыл глаза, обмяк и сполз со скамьи под стол. Второй шпион сидел с отсутствующим видом: он явно уже плохо понимал, о чем идет речь, и был готов последовать примеру приятеля.

— Ну их к дьяволу! — сказал Чарновский. — Неужели не видишь, они пьяны как сапожники! Какие из них солдаты? Кстати, здесь довольно дрянное вино, да и мясо жестковато. Пошли, я знаю более приличное заведение.

Он бросил на стол несколько мелких монет и поднялся. Ему нетерпелось поскорее убраться из таверны, оставив шпионов хозяину и явно заинтересовавшихся ими бродягам и лодочникам — те уже предвкушали поживу. Наверняка подручные иезуитов придут в себя утром в какой-нибудь канаве ограбленными и раздетыми. Если вообще останутся в живых.

Георг допил вино прямо из кувшина, роняя капли на кожаный колет, надел перевязь со шпагой и нахлобучил шляпу. — Идем, Карл. Там играют в кости?

— Конечно, — заверил пан Казимир, и первым вышел из таверны. Вроде все получилось как нельзя лучше, но беспокоила мысль о третьем шпионе: вдруг тот на улице поджидает возвращения приятелей?

Немец вывалился из таверны, шумно гремя шпорами и рассыпая проклятия всем жителям этого города, где даже не умеют пить вино. Подхватив Георга под руку, лекарь увлек его к набережной. Вопреки опасениям, наемник твердо держался на ногах после нескольких кувшинов вина и был готов продолжать попойку, а это никак не входило в планы Чарновского. Немного удалившись от таверны, он обернулся и показал немцу на две темные тени, следовавшие за ними в десятке шагов.

— Кажется, за нами следят? У вас есть здесь враги, Георг?

— Лучше сказать, что сегодня я нашел тут единственного друга, — усмехнулся наемник и схватился за рукоять шпаги.

Расчет оказался верным — фон Штронсе был не прочь подраться, хотя бы для развлечения и чтобы дать выход скопившейся от неудач злости.

— Какого черта вам нужно? — заревел он, выдернул из ножен клинок и сделал шаг к притаившимся в темноте фигурам. — Ну?

Дальше все произошло настолько быстро, что Чарновский не успел вмешаться в ход событий. Размахивая шпагой, немец кинулся в темноту. Один из шпионов благоразумно отступил, но второй, видя перед собой пьяного, опрометчиво решил проучить задаваку и выхватил свою шпагу. Клинки со звоном скрестились, и с первого же выпада Георг проткнул противника. Когда лекарь подбежал, уцелевший соглядатай уже успел метнуться в таверну, громко призывая на помощь, а наемник стоял над телом шпиона, вытирая окровавленное лезвие.

— Святые угодники! — нагнувшись над соглядатаем, воскликнул пан Казимир. — Ты уложил его!

Опытным взглядом он успел заметить, что шпион жив и его рана не так опасна, как могло показаться: выпитое вино все же оказало свое действие, и клинок попал не в сердце, куда метил Георг, а пронзил только верхнюю часть левого плеча. Но и этого достаточно.

— Бежим! — Лекарь схватил фон Штронсе за руку. — Его приятель сейчас поднимет всех на ноги!

Дважды повторять не пришлось. Наемник кинулся следом за паном Казимиром и только на набережной перешел на шаг и убрал шпагу в ножны.

— Я не хотел его убивать, — хмуро сказал он. — Что мы теперь будем делать? Где твое приличное местечко, в котором подают хорошее вино и играют в кости?

— Какие кости? — вытаращил глаза Чарновский. — Ты сошел с ума! Если тебя задержат стражники, то уже утром накинут петлю на шею!

— За что? — искренне удивился Георг. — За этого мозгляка? Глупости! Он сам во всем виноват.

— Ты слишком долго пробыл на войне. — Казимир потянул его к причалу, где стояли лодки. — Они с удовольствием вздернут нас обоих. Нужно немедленно исчезнуть из города. Давай наймем лодку, спустимся по реке к морю и сядем на корабль.

Пожалуй, для него это был самый лучший выход из создавшегося положения. Наплевать на оставшиеся в гостинице вещи и лошадей! Надо спасаться, пока волей случая удалось ускользнуть от недреманного ока иезуитов.

— На корабль? — озадаченно переспросил немец. — Куда ты собираешься плыть?

— Лучше всего во Францию, — быстро решил Чарновский.

— Бурбоны, — скорчил кислую мину Георг. — Я их не очень люблю. Габсбурги обещали мне чин капитана.

— Лучше Бурбоны и чин лейтенанта, чем виселица в Риме, — резонно заметил лекарь. — Неужели два таких молодца, как мы, не отыщут себе достойное место в армии французского короля?

В конце концов, если наемник пожелает остаться, это его право. Естественно, еще до рассвета он окажется в лапах стражников, а следом появятся и шпионы отца Паоло. Тогда Георг будет вынужден сообщить им, куда отправился господин Карл Фридрих Ларс, а Чарновский, в свою очередь, учитывая это обстоятельство, будет вынужден изменить маршрут и вместо Франции плыть в Испанию, чего бы ему ни хотелось. От Франции значительно ближе до Польши, куда лекарь надеялся все-таки вернуться. Пусть и под чужим именем.

— Ладно, — вздохнул Георг. — Бурбоны так Бурбоны! Где тут лодочники? Наверное, эти свиньи уже спят?..

* * *

Из болота Илья и Павлин выбрались оголодавшими, изъеденными комарьем, полураздетыми и босыми. Тайными тропками, скрываясь от чужих глаз, Тархов привел «охотника» в Вязьму и поздним вечером стукнул в окошко знакомого дома. Там беглецов приняли, накормили и обогрели. В ту же ночь хозяин отправил в Москву верхового с письмом. Ответ оказался неожиданным. Вместе с возвратившимся посыльным в дом постучали четверо конных стрельцов, вооруженных саблями и ружьями. С ними прибыл и пятый — на большой телеге, запряженной парой крепких лошадей. Приказ дьяка гласил: пленника связать, никому его не показывать и везти на телеге прямиком в Москву, спрятав под какой-нибудь рухлядью. Дорогой нигде не останавливаться и поспешать, не щадя коней! Илье спутали руки и ноги крепкими сыромятными ремнями, заткнули рот и, для верности, еще закатали его в толстую рогожу. Потом уложили на дно телеги, сверху навалили сена, а на него поставили большие решета для просеивания муки. Стрельцы прыгнули в седла и погнали лошадей, свято соблюдая строгий приказ Бухвостова нигде не останавливаться на ночлег…

Их встречал Антипа. Телегу загнали во двор, сняли решета и, не разворачивая куль, унесли пленника в терем, где нетерпеливо прохаживался по горнице сам Никита Авдеевич. Поклонившись дьяку, Павлин вручил ему зашитую в кожу посылку Любомира, кратко рассказал о своих приключениях и отдал крест Ильи.

— Будет тебе награда, — похвалил его дьяк и тут же скрылся в своей спаленке.

Пленника извлекли из рогожи и сняли с него путы. К удивлению Тархова, Илью не увели за тын и не посадили в поруб, а оставили под стражей в тереме. Кормил его горбун Антипа, подавая яства со стола самого Никиты Авдеевича. Тут-то стрелец и узнал, что приключилось с Данилкой.

В горницу, неслышно ступая, словно большой сытый кот, вошел Петр-Рифат. Прищурил глаза и кивнул Павлину как старому знакомому. По губам молодого мурзы скользнула легкая, хитрая улыбочка. И тут же исчезла, словно не было ее вовсе. Поглядев на пленника, жадно уплетавшего угощение, татарин крутнулся на каблуках и, не сказав ни слова, вышел.

«Чудеса, — подумал стрелец. — Молодой мурза гоголем ходит да по-хозяйски щурится. Не иначе, обратал его Никита Авдеевич и приручил. Ну, да дьяку виднее, как поступать».

Вскоре вошел и сам Бухвостов. Илья глянул в хмурое лицо дьяка и поперхнулся куском, однако тот не удостоил его внимания и велел горбуну закладывать лошадей, Антипа, весело скаля зубы, от души треснул, ладонью по спине пленника, чтобы тот не давился, и, оставив его на попечение караульных стрельцов, горохом ссыпался по лестнице.

— Поди сюда. — Бухвостов поманил пальцем Тархова и шепнул: — Домой пока не отпущу. В светелке заночуешь. Там тебе и поесть подадут. Так надо.

Знакомый стрелец повел Павлина в светелку под самой крышей. Там их встретил другой вооруженный стрелец, распахнул дверь смежной комнаты и подтолкнул в нее Тархова:

— Отдыхай!

Со света Павлин не сразу разглядел, что он здесь не один. В полумраке, разорванном слабым огоньком лампады, кто-то заворочался на широкой кровати, и хрипловатый со сна голос спросил:

— Кто тут?

— Иван? — боясь ошибиться, негромко окликнул Тархов. — Ты?

— Пава! — Попов вскочил и кинулся обнимать друга: значит, Тархов дошел, значит, не зря рисковали? Или он вернулся ни с чем?

— Чего ты, под стражей? — чуть слышно шепнул Павлин. — Да и я с тобой оказался?

— Э-э, брат, — засмеялся Попов. — Тут такие дела!..

Тем временем Никита Авдеевич, держа под мышкой плотно увязанный в грубую холстину сверток, спустился во двор. У крыльца уже стоял возок. Рядом с Ним в чадном свете факелов угадывались верховые стрельцы, готовые сопровождать —дьяка в его ночной поездке: теперь Бухвостов редко выезжал один в темное время. Распахнулись ворота, вперед вырвались двое верховых с факелами в руках, следом покатил возок.

Миновали темные улицы с погруженными в сон домами москвичей и подкатили к черневшей во мраке громаде монастыря. Стрельцы забарабанили в ворота, требуя отворить. Вскоре заспанный пожилой монашек уже вел Никиту Авдеевича по запутанным переходам, освещая дорогу фонарем. Он остановился у двери одной из келий, поставил фонарь на каменный пол и, поклонившись, тихо молвил:

— Здесь.

Бухвостов отпустил провожатого и вошел в келью. У поставца с горящими свечами, держа книгу в руках, стоял высокий худой монах с узким горбоносым лицом и рыжевато-седой бородой. Увидев дьяка, он бледно улыбнулся:

— И тебе не спится? Неужели вспомнил о душе и приехал замаливать грехи?

— Нужда привела, — буркнул дьяк, разворачивая сверток. — А грехи мои Господь простит — не о себе радею.

— Ладно, — примирительно поднял ладони монах. — Показывай, что привез.

Никита Авдеевич вынул из свертка большой створчатый крест и молитвенник. Подал монаху. Тот ловко раскрыл крест и вытащил из него туго скатанную полоску плотной бумаги. Развернул и быстро пробежал глазами по строкам тайнописи.

— Совладаешь? — с затаенной надеждой спросил дьяк. Монах перелистал молитвенник и заложил бумагу с тайнописью между его страниц.

— Латиняне?

— Они.

— Неугомонные. — Монах зевнул и мелко перекрестил рот. — Совладаешь? — повторил Никита Авдеевич.

— Попробую, с Божьей помощью. Все это старо как мир. — Чернец погладил тонкой рукой переплет молитвенника. — Не может один человек создать такое, чего не в силах уразуметь другие. Кому сие написано, на каких языках?

— Молитвенник везли из Рима одному польскому пану, а крест везли сюда, на Русь.

— Ага. — Монах почесал лохматую бровь. — Через недельку наведайся. Если получится раньше, дам знать.

— Ты уж постарайся, — просительно заглянул ему в глаза дьяк.

— Я тоже не о себе радею, — усмехнулся монах…

Дома Никиту Авдеевича ждал верный Антипа. Он нетерпеливо слонялся по двору и, как только возок въехал в ворота, тут же кинулся к хозяину.

— Что?! Пленник? — встревожился дьяк, заметив необычное возбуждение горбуна. — Или татарин?

— Нет, человек к тебе прискакал от поляков.

— От поляков? — недоверчиво переспросил Бухвостов и поспешил в терем.

Кто бы это мог прискакать к нему из Речи Посполитой следом за Павлином? Какие еще вести привез неизвестный гонец? Что еще там стряслось в дальней стороне, неужто король приказал собирать войско, намереваясь вновь двинуть его на Москву? Тогда жди гонцов с дурными вестями и от Федьки Паршина: беда не приходит одна и вместе с поляками зашевелится Крымская орда, понукаемая из Константинополя. Ох, лишенько, удастся ли вздремнуть до утра?

В горнице навстречу ему поднялся с лавки насквозь пропыленный черноусый мужчина с осунувшимся лицом. Едва переставляя негнущиеся от долгой дороги в седле ноги, он подошел к Бухвостову и подал письмо:

— От Любомира. Это отправил в Рим тот пан, которому везли молитвенник.

— Знакомый вроде? — кольнул его взглядом дьяк. — Приезжал от Паршина? Фрол?

— Он самый, — подтвердил казак.

— А Любомир как там?

— Скачет.

— Куда? — удивленно поднял брови Никита Авдеевич.

— В Рим.

Бухвостов охнул и тяжело опустился в кресло, услужливо поданное горбуном. Вот это были новости…

Спать Илью уложили на лавке в той горнице, где накормили ужином, — рослый стрелец принес большой овчинный тулуп, постелил его на широкую лавку, кинул в изголовье подушку и уселся рядом, явно намереваясь ни на минуту не спускать глаз с пленника. У дверей устроился второй стрелец, вооруженный саблей и пистолетами. Но Илья и не помышлял о побеге: куда теперь бежать, если и те, кому он служил, чуть не лишили жизни? Попробуй, заявись к ним снова — враз удавят или сунут нож под лопатку. Однако и здесь тоже не медом намазано. Он прекрасно понимал, что скоро за него возьмутся по-настоящему и не будет больше ни тулупа под боком, ни сытного ужина с боярского стола. Возьмут на дыбу и кнутом выбьют все, что знаешь. А в перерывах между допросами отправят зализывать разорванные кнутом бока и опаленные огнями пятки в холодный поруб. Сколько раз ему приходило раньше на ум, что именно такова и будет расплата за службу полякам, за то, что связался в свое время с Данилкой Демидовым и подался к нему в шайку, бросив во время последней войны свое хозяйство. Но он заглушал страх вином и надеялся миновать сей горькой чаши, а она уже вот, у самых губ, и придется, видно, испить ее до дна.

Эх, глупый ты, пан Марцин Гонсерек! Знал бы, кому доверил сопровождать своего гонца к тайному человеку иезуитов в Москве! Облапошили тебя, как недоумка на торгу. Да шут с ним, с паном! Он далеко и в безопасности, а отдуваться придется бедному Илье.

Поворочавшись с боку на бок, он все же задремал — взяла свое усталость от долгой дороги, да и отяжелел после ужина. Однако долго поспать не удалось. Чужие грубые пальцы вцепились в плечо и встряхнули:

— Вставай!

Илья приоткрыл глаза и зажмурился от яркого света. Неужели уже утро? Нет, просто горница, ярко освещенная горящими свечами, а за окнами еще ночная темень. Сев на лавке, он с трудом разлепил припухшие веки и увидел напротив дородного хозяина дома, развалившегося в кресле. Стрельцы стояли у дверей. Пленник сразу подобрался, и сон как рукой сняло.

Некоторое время Бухвостов молча рассматривал Илью, который под его тяжелым взглядом опустил голову и уставился в пол. На душе у пленника было погано и муторно, мохнатый липкий страх сжал его ледяными объятиями, не давая свободно вздохнуть. Тишина, прерываемая лишь потрескиванием свечей и сопением хозяина, жутко давила на уши. Хотелось заорать во все горло и броситься головой в окно, чтобы убиться насмерть.

— Облегчишь душу? — нарушил молчание Никита Авдеевич.

— Чем? — почти прошелестел Илья и удивился, словно со стороны услышав свой слабый голос. Неужели это он сказал?

— Не согрешишь, так и не покаешься, а не покаешься, так и не спасешься, — вздохнул дьяк. — Покайся! Не заставляй меня грех на душу брать. Глядишь, и спасеньице выйдет.

Ему действительно не хотелось брать грех на душу, приказывать тащить пленника на дыбу: хлипкий больно, долго не протянет, а Пахом быстро превратит его в окровавленный кусок мяса, обезумевший от жуткой боли. Бывает, у таких, как этот мужичок в пыточной, разум мутится, а как с ним после этого говорить?

— В чем покаяться? — Илья поднял на него глаза.

Поглядев в них, Никита Авдеевич понял: дыба не понадобится! Пленника уже сломал собственный страх: он будет любыми средствами цепляться не только за жизнь, но даже за ее призрак. Да, слабы людишки, которых подобрали паны себе в подручные. Одно слово — отребье!

— А ты рассказывай, рассказывай, — ласково улыбнулся Бухвостов. — Я стану тебя слушать да расспрашивать. Вот и поладим.

— Что рассказывать?

— Все, — выдохнул дьяк. — Как на духу! Или хочешь на дыбу?

— Нет! — отшатнулся Илья, стукнувшись затылком о стену.

— Верю.

— А как все скажу, что тогда?

— Торгуешься? — хитро прищурился Никита Авдеевич. И неожиданно одобрил: — Правильно! Кто прост, тому коровий хвост, а кто хитер, тому бобер. Но ведь и по-иному бывает, когда от одного греха бежишь, а об другой спотыкаешься! Жить хочешь? Понимаю…

— Заставь век Бога молить!

Илья неуклюже сполз с лавки, бухнулся на колени и подполз к ногам Бухвостова. Обливаясь слезами, он обнял его сапоги и прижался к ним мокрой щекой, вздрагивая от страха и сотрясаясь всем телом от рыданий.

«Испекся, — подумал дьяк и сделал знак стрельцам оставаться на месте. — Надо его обнадежить».

— Деваться-то тебе все одно некуда. — Он схватил пленника за волосы и повернул лицом к себе. — Поладим — отправлю в Вологду. Будешь при монастыре жить. Жить! Понял?

— Да, да! — затряс головой Илья. — Я понял, понял! Под Смоленском наше сельцо было. Как война с поляками случилась, я все бросил и подался к Данилке-разбойнику. С ним и гулял по лесам.

— К Демидову, что ли? — Никита Авдеевич отпустил пленника и слегка отпихнул его ногой, не в силах скрыть брезгливость.

Однако Илья ничего не замечал. Все так же стоя на коленях, он зачастил, вытирая нос рукавом:

— Ага, к Демидову, ага. Он нас и свел с Лаговским и Гонсереком: эти паны у коронного гетмана были в войске, а сами из Варшавы. А тут им Кирилла Петрович Моренин служит, ему и должен я крест передать, но в последнюю минуту велели в Вязьму ехать.

— Кого здесь, кроме Кириллы Петровича, знаешь? — вкрадчиво поинтересовался Бухвостов. Ишь, трещит как сорока, но пока, кроме панов, которые остались в Варшаве, да покойничков, никого не назвал. С Кириллы Моренина теперь ничего не спросишь, так же как и с Данилки Демидова: на них все что ни попадя валить можно, не отбрешутся. Разве только в страшном сне придут с погоста, дабы уличить лжеца, но сон, он и есть сон! Живые нужны, притаившиеся по углам.

— Кириллу знаю, — опять завел свое Илюшка. — Панов варшавских. Гонсерек ловок на саблях драться, верткий, будто уж… А еще? Да все, кто с Данилкой. Дом у нас был на болотине, в лесу. Демидов говорил, что он боярина Моренина или его брата, не помню точно.

— Брата? — заинтересовался дьяк. Кажется, у Кириллы действительно был брат, да сгинул где-то в лихолетье, связавшись с самозванцами. О нем много лет никто и не вспоминал. Жив ли? — Брата? — повторил он. — Ты его видел?

— Не-е, — мотнул головой пленник. — Слыхал от Данилы, тот говорил, что он почище зверя лесного будет, уж больно лют! Ему человека прибить — все одно как комара прихлопнуть.

— Еще?

— Исая-шинкаря, его Данилка купил. Хозяин другого постоялого двора тоже ему служит, а усадьбу Моренина я знаю, могу показать.

— Пес! — Большая рука Никиты Авдеевича сграбастала Илью за ворот и бросила на пол. — Моренину горло перерезали, Демидов твой давно в землю зарыт, Исайку повесили! Гонсерек и Лаговский отсюда далече, не достать! Что ты мне мертвеньких подсовываешь? Живых давай!

Плечи Ильи затряслись, шея побагровела, он весь будто вжался в половики, боялся шелохнуться и тихонько заскулил:

— Не знаю я, боярин…

— Я не боярин, — оборвал его дьяк. — На дыбу захотел? А божился еще, поганец!

— Скажу, скажу, — глухо забормотал пленник. — Видел я случайно того, кто и над Кириллой Петровичем стоял.

— Ну? — подался к нему Бухвостов.

— Не знаю я, как его звать, — заныл Илья, — только обличье видел. И где дом его, не знаю. Моренину грамотку я возил, там случайно и встретил того боярина, и разговор их слыхал.

— Боярина? — недоверчиво усмехнулся дьяк. У этого все бояре, кто побогаче. Однако если не врет, то с его помощью, пожалуй, можно попробовать найти того человека.

Конечно, есть риск: всех состоятельных людей Москвы в гости к себе не зазовешь, придется таскать Илюшку по торгу, возить в кремль, торчать с ним на улицах около боярских усадеб. А пленник может только прикидываться овечкой, а сам строить себе побег. Или ткнет пальцем в кого попало, а пока суд да дело… И ведь скажет потом, подлец, что просто обознался! И прибить его тоже нельзя.

— Может, он не боярин, но богато одетый и выезд четвериком, — тянул Илья.

— Из себя каков? — рявкнул Никита Авдеевич. Пленник мучительно напряг память, сейчас в ней все его спасение! Если бы знать, что и Моренина и Данилку уже давно схоронили. Вот, видно, отчего его паны отправили не прямиком в Москву, а велели заехать в усадьбу под Вязьмой. Господи, ежели бы он мог подумать в тот вечер, когда увидел в доме Кириллы Петровича незнакомого боярина, что от того, узнает он его в другой раз или нет, жизнь будет зависеть. Он бы просто съел того боярина глазами! Но, как говорится, знал бы где упасть…

— Говори! — поторопил дьяк и пнул пленника носком сапога.

— Дородный, живот круглый такой. Борода сивая, лопатой, а около левого уха темная бородавка с копейку. А лошади у него были все в масть, гнедые.

Бухвостов задумался. Приметы скудные: дородством на Москве никого не удивишь, бородищей лопатой — тоже. Вот разве только бородавка? У кого же он видел такую бородавку? А ведь видел, точно! Но у кого? Похоже, не все врет заморыш, такую примету, как бородавка с копейку величиной, в горячке не придумать. Однако он может и тень на плетень наводить.

— О чем они говорили? — уже спокойнее спросил Никита Авдеевич.

Почуяв перемену в его тоне, Илюшка немного поднял голову и, пятясь, отполз назад.

«Был бы хвост, небось, завилял бы», — подумал, глядя на него, Бухвостов.

— Братца Кириллы Петровича упоминали, — радостно сообщил пленник, довольный, что наконец вспомнил и может хоть как-то умилостивить грозного хозяина дома. — Говорили, что его какой-то Никитка и с собаками не сыщет, ежели даже и прознается. И смеялись. И про какого-то монаха все твердили, чудное имя у него, не запомнил я.

— Никитка? — криво усмехнулся Бухвостов. — Ну-ну… Так что монах? Из какого монастыря?

— Не нашенский монашек, наверное, ляшский. Имя не нашенское. Вроде Павел? Похож, а не то.

— Латинянин?

— Может, и латинянин, — легко согласился Илья. — В Варшаве пан Гонсерек тоже его упоминал в разговоре с Лаговским. Я по-ляшскому разумею, да вот имя чудное, напрочь из головы выскочило.

— Худая у тебя головенка, — сокрушенно вздохнул дьяк. — Такой пустяк не удержала.

Насчет дома у болота он уже во всех подробностях слыхал от Ивана Попова, который побывал там с Павлином Тарховым. Тут все сходится. Но у кого же бородавка около левого уха, отчего не идет она из ума?

— Вспомнил я, — подал голос пленник, снизу вверх заглядывая в лицо Никиты Авдеевича. — Видал я братца Моренина.

— Где, когда? — оживился Бухвостов.

— В доме у болота. Ляхи любят себя на картинках глядеть, как их расписывают в богатой одежке. Так там такая картинка с братца Кириллы Петровича висела. В спаленке хозяйской. Его на ней в ляшском платье расписали.

«Надо будет у Ивана и Павлина поспрошать, — подумал Никита Авдеевич. — Жаль, сгорел домишко, да и надежда слабая, что они ту картинку видели. Не до того им было. Но все равно спрошу».

— Откуда же ты знаешь, что это брат Моренина?

— А один из наших у него в услужении был. Он мне и показал, но Данила осерчал и велел не болтать лишнего. Только у меня глаз вострый, я запомнил. За это и прозвали «охотником».

— Любопытно. Так, говоришь, в спаленке хозяйской картинка висела? А тот, кто был в услужении, где он сейчас?

— Алешка Петров. Высокий такой, зимой и летом в лохматой шапке ходил. Жаловался, что голова застужена и болит. А где он теперь, я не знаю. Мне тогда Данила приказал в Варшаву ехать, а когда я потом отправился в Вязьму и заглянул к болоту, там уже одно пепелище осталось.

«Судя по всему, это тот, что навел дружков на Ивана Попова, — понял дьяк. — Опять Незадача: убили его, когда громили гнездо разбойников в имении Моренина под Москвой».

Он открыл рот, чтобы задать новый вопрос, но за дверями горницы вдруг раздался грохот, а потом жуткий взвизг: «Алла!» Так, подбадривая себя, вопили татары, кидаясь в бешеную сабельную сечу. От сильного удара дверь распахнулась, и в горницу вкатился переплетенный клубок тел. Невозможно было понять, кто с кем сцепился: мелькали руки, ноги, зловеще блеснуло лезвие ножа. Слышались хрипение и сиплый мат.

От неожиданности стоявшие у дверей стрельцы на мгновение замерли, но тут же кинулись разнимать дерущихся, растаскивать в разные стороны. На лестнице послышался грохот сапог спешивших им на помощь караульных с верхнего яруса терема.

Через минуту перед изумленным Никитой Авдеевичем предстали корчившиеся в руках дюжих стрельцов Пахом, горбун Антипа с разбитой губой и Рифат с располосованной ножом, кровоточащей щекой. На полу валялся острый загнутый нож с роговой рукоятью.

— Еще огня! — приказал Бухвостов. Один из караульных внес светец с ярко горевшими свечами и поставил сбоку от дебоширов.

— Он! — Илья испуганно взвизгнул, вскочил на лавку и прижался к стене. — Братец Моренина! — И дрожащей от страха рукой указал на мрачного, невозмутимого Пахома.

— Шут гороховый, — презрительно сплюнул палач. — Дурак!

— Это он, он! — выпучив глаза, зашелся в крике смертельно побледневший Илья. — Я узнал!

— А ну тихо! — Дьяк вскочил, силой усадил пленника на лавку и отвесил ему крепкую затрещину.

Илья дернулся и затих, вздрагивая всем телом.

— Чего ты плетешь? — процедил Пахом. — Козий скоморох! Я к Никите Авдеевичу по делу шел, а тут эти навалились. — Он кивнул на горбуна и зло сверкавшего глазами Петра-Рифата, хранившего гордое молчание.

— Врешь! — прохрипел Антипа. — Ты подслушивал у дверей, а когда я тебя застал, меня зарезать хотел.

— Брехун горбатый, — бросил Пахом и отвернулся.

— Та-ак, — нахмурился Бухвостов и обернулся к молодому мурзе: — А ты чего скажешь? Почему кровь на щеке?

Петр-Рифат вскинул голову и поглядел прямо в глаза дьяку. На губах татарина появилась торжествующая улыбка:

— Я нашел твоего врага! Он хотел убить Антипку, но я не дал. Прыгнул на спину. Он не слышал, как я подкрался.

Никита Авдеевич опустил глаза и увидел, что молодой мурза стоит босиком, без сапог — по всей вероятности, заранее снял, чтобы бесшумно пробираться по терему. Ловок! Но кто из них говорит правду?

— Ты велел найти, я нашел, — продолжал молодой человек. — После свадьбы я следил за всеми, каждый в доме мне был подозрителен, кроме тебя, Никита-ага, и меня самого.

— И Любаша? — не удержался дьяк.

— Она женщина, — пожал плечами татарин. — Но больше всех я не верил Антипке. Все думали, Рифат увлечен молодой женой и поэтому поздно просыпается, а я вставал рано и смотрел из окна, кто куда пошел. И ночью не спал. Тоже смотрел. Когда привезли нового пленника, я подумал, что твой враг за-хочет взять его жизнь, пока он ничего не рассказал, и я устроил засаду. Пришел Пахом и стал слушать под дверью. Антипа тоже выследил его, а он бросился на горбуна с ножом, но тот успел ударить его по руке деревянной саблей, а я прыгнул на спину.

— Брехня! — не выдержал палач. — Я пришел узнать, не пора ли тащить пленника в пыточную.

— Откуда ты узнал о нем? — прищурился Никита Авдеевич.

— Ага, скажи, скажи! — тут же подхватил горбун.

— Пусть лучше скажет, зачем он ходил по ночам в город? — неожиданно спросил Рифат. — Я все видел! Он обманул стрельцов, и я обманул. Пошел за ним следом. И знаю дом, куда он ходил!

— Брешешь, собака басурманская! — Пахом дернулся в руках стрельцов, но те держали крепко. — Врет он все! Какая может быть правда у басурмана? .

— Это ты брешешь, — презрительно скривил губы Рифат. — А я не басурман, а православный Петр Ильин! Ты враг, Пахом! Ты отравил пленника!

— Вспомнил! — вдруг опять закричал Илья. — Евграф его звать, Евграф Петрович Моренин!

— Это… Это что же? Ты своего единоутробного брата порешил, как Каин? — задохнулся от волнения Никита Авдеевич. — Сначала хотел Данилку на дыбе забить, боясь, что он тебя опознает, потом зарезал брата, а Демидова отравил? Ну, чего молчишь? Ведь ты же один из первых все тут знал!

Пахом закрыл глаза и скрипнул зубами. По телу его пробежала судорога, он вновь рванулся с нечеловеческой силой, повалив стрельцов на пол, и попытался дотянуться до ножа, но Бухвостов успел наступить на него сапогом, а другие караульные отпустили горбуна и молодого мурзу и бросились вязать палача.

— Куда как пристроился, — сердито засопел Никита Авдеевич. — Под самым носом у меня прилепился, вражина! Антипка, а ну, кликни сюда Павлина с Иваном Поповым! Пусть волокут Пахомку в пыточную. Пора и ему попробовать, чем других угощал.

— Сдохнешь, гад ползучий, — сипел связанный палач. — Сдохнешь, а ничего не узнаешь! Шиш тебе, шиш!

— А ты не бойся. — Дьяк похлопал Илью по плечу. — Мое слово верное. Покажешь человека с бородавкой — и отправляйся в Вологду!

— Спаси тя Христос, боярин! — Илья снова бухнулся на колени и начал ловить большую руку Никиты Авдеевича, но тот брезгливо отдернул ее.

— Сиди тихо! Рифат! Иди кровь уйми да возвращайся. Сейчас Макар Яровитов будет здесь, поедешь с ним, покажешь дом, куда Пахомка по ночам шастал, а я пока с ним сам займусь. Стрельцы помогут его разговорить!

Он перекрестил Петра-Рифата и вгорячах даже не заметил, что по привычке назвал его басурманским именем. И, не боясь измазаться кровью, сочившейся из щеки молодого мурзы, обнял его и троекратно облобызал, приговаривая:

— Спасибо, крестничек, услужил, век не забуду! — Но тут же оттолкнул его и нахмурился: неожиданно он вспомнил, у кого видел темную бородавку величиной с копейку…

* * *

Долгих две недели Никита Авдеевич не знал ни минуты покоя. Днем он сам вывозил пленника в город, показывая ему разных людей из купцов и городовых дворян, из бояр и стрелецких полковников, из боярских детей и духовенства. Илюшку для таких поездок переодевали, привязывали фальшивую бороду и низко нахлобучивали шапку, чтобы его никто не узнал. Бухвостов хотел сам присутствовать при опознании человека с бородавкой у левого уха, но, не желая признаваться в этом даже самому себе, всячески оттягивал решающий момент, хотя наверняка знал, на кого укажет Илюшка.

В ту памятную ночь, когда пленник неожиданно узнал в палаче Пахоме брата зарезанного Моренина, крестник Никиты Авдеевича поехал с Макаром Яровитовым в город и показал дом, в который ходил Евграф. Кстати, палач зря словами не бросался: когда его взяли на дыбу, он до крови прокусил губу, но смолчал и лишь побелевшими от боли глазами ненавидяще глядел на дьяка. Молчал он и когда стали бить кнутом, сдирая с костей мясо, и когда прижгли каленым железом, пытаясь вырвать признание. Евграф Петрович Моренин молчал.

Бухвостов и так знал о нем достаточно многое, но его интересовала не служба Евграфа самозванцам — когда это было! — а дела последних лет. Как сумел он замести следы и скрыться под личиной Пахома, кто ему помогал, где еще притаились пособники латинян и поляков? Раз за разом повторяя свои вопросы, Никита Авдеевич видел, как наливается все большей ненавистью висящий на дыбе Евграф, и понял: он ничего не скажет. Ночь проходила в чаду и крови пыточной, а день — в поездках с Илюшкой по городу, и только на рассвете, на ранней зорьке, удавалось вздремнуть часок-другой. Но спал дьяк тревожно, часто просыпался и вскрикивал, а вставал неотдохнувшим, тяжело разлепляя словно свинцом налитые веки. Под глазами у него залегли темные тени, на лбу прорезались глубокие морщины, а делам не было видно ни конца ни краю.

Монах не подвел — прислал к Бухвостову инока и передал с ним просьбу немедля наведаться в монастырь. Никита Авдеевич помчался туда как на крыльях и — о, великая радость! — получил расшифрованное послание иезуитов и донесение пана Гонсерека отцу Паоло в Рим. Нетерпеливо развернув бумагу, дьяк пробежал глазами по строкам и помрачнел: все сходилось, и признания Пахома-Евграфа теперь не так важны. Даже если он будет упорно молчать, врага можно изобличить и без его помощи.

Отец Паоло! Вот чье имя слышал Илюшка, но не сумел запомнить и переиначил на привычный лад в Павла. Далеко забрались тайные людишки генерала иезуитов, притаились совсем рядом с троном великого государя. Иноземное нашествие оставило после себя не только мор и разорение, но и жуткую скверну предательства, которую нужно вырвать с корнем, с кровью, чтобы не дать ей рассыпать ядовитые семена и пустить свежие побеги.

Наконец дьяк решился. Будто ненароком привез Илью к уже известному дому и показал из окошка возка:

— Узнаешь?

— Никак усадьба Кириллы Петровича? — вгляделся пленник. — Ну да, точно. Упокой, Господи, душу его!

— Ладно, — буркнул Никита Авдеевич. — Теперь в другое место поедем.

Кучер хлестнул лошадей, и возок покатил по улицам. Миновал торг и въехали в кремль. Бухвостов велел остановиться и приказал Илюшке:

— Сиди здесь и гляди в оба! Но голоса не подавай!

Он приоткрыл дверцу и начал наблюдать за высоким крыльцом государевых палат, около которого толпился народ. С другой стороны возка притаился Павлин Тархов, готовый немедля схватить пленника, если тот выкинет какую шутку.

Илюшка напряженно сопел за спиной Никиты Авдеевича, поглядывая через его плечо на тех, кто появлялся на крыльце. Изредка дьяк оборачивался, но пленник в ответ на его вопросительный взгляд только отрицательно мотал головой: нет, пока он ни в ком не узнал человека с бородавкой, приезжавшего к покойному Моренину.

Входили и выходили думные дьяки, бояре с длинными посохами, украшенными рыбьим зубом и самоцветными камнями. На головах они гордо несли высокие горлатные шапки и небрежно придерживали полы собольих шуб, надетых в теплый день ради пущего бахвальства, — выйти на люди без дорогой, свисавшей до пят шубы на плечах считалось непристойным. А уж поехать в кремль без горлатной шапки, шубы и посоха — все одно что появиться на улице в чем мать родила.

— Вот он, — прошелестел над ухом Илья.

На крыльце появился среднего роста дородный боярин с окладистой сивой бородой, доходившей до середины груди. Он высокомерно прищурился и начал медленно спускаться по ступенькам, тяжело опираясь на посох. Люди расступались перед ним, покорно давая дорогу.

Никита Авдеевич приложил руку к груди: сердце билось глухо и неровно, во рту пересохло, а язык, как терка, царапал небо. Это же приятель юных лет Трефил Полянин, дружка на его свадьбе, человек почитаемый и уважаемый, с которым не раз охотились вместе и за чаркой сидели и — чего греха таить? — по-свойски обсуждали многие дела, в том числе и государевы. Конечно, верный своим правилам, дьяк никогда не распускал язык, но для Трефила, который знал его как облупленного, было достаточно и вскользь брошенного замечания или жеста, чтобы без слов понять очень многое. Старый дружок присутствовал на крещении Петра-Рифата, был дорогим гостем на его свадьбе с племянницей Никиты Авдеевича, знал в лицо многих приближенных к нему людей и частенько по-свойски советовал, как получить деньги из казны. А ведь когда-то Трефил тоже засылал сватов к той, которая стала потом женой Бухвостова, и недавно шутливо попенял, что дьяк не забыл давнего соперничества — потому он-де и поторопился выдать замуж Любашу, не пожелав породниться с семьей Полянина, у которого еще гулял холостым младший из сыновей.

— Лжешь! — с присвистом выдохнул Бухвостов. — Шкуру сдеру на дыбе!

— Вот те истинный крест! — Илюшка размашисто перекрестился. — Он! Вон, бородавку видать. Аккурат около левого уха!

Проклятая бородавка! За долгие годы знакомства с Трефилом дьяк перестал ее замечать, а теперь она словно нарочно сама лезла в глаза: уродливый темный нарост величиной с копейку, покрытый жесткими, начинающими седеть волосками. Будь она неладна!

Никита Авдеевич втиснул пленника в угол возка, а сам, тяжело отдуваясь, грузно вылез и пошел навстречу Трефилу.

— Доброго здоровьица, Трефил Лукьянович!

— И ты будь здоров. — Полянин остановился и приветливо улыбнулся. — Все бегаешь? Аж с лица спал. Брось свои дела, приезжай в гости: новых соколов покажу.

«Сегодня ночью его возьмут на дыбу», — подумал Бухвостов, и дышать сразу стало еще тяжелее.

— Заеду, — старательно изобразив на лице улыбку, пообещал он. — Готовь угощение. Сегодня же и буду.

— За угощением не постоим. Жду! — И Полянин важно прошествовал дальше, постукивая посохом и подметая мелкий сор подолом роскошной шубы.

Никита Авдеевич проводил его взглядом и поднялся на крыльцо: сегодня ему нужно было во что бы то ни стало добиться встречи с великим государем…

Ближе к вечеру на двор усадьбы Полянина въехали возок дьяка и шесть конных стрельцов. Они остались ждать у крыльца, а Бухвостов, провожаемый почтительными поклонами челяди, вошел в каменные палаты Трефила. Хозяин сам встретил гостя.

— Рад, что ты сдержал обещание. — Трефил Лукьянович обнял дьяка и хотел поцеловать, но вдруг передумал и лишь на мгновение прижался щекой к его плечу: ростом он был на голову ниже Бухвостова.

— Давно мечтал с тобой встретиться, да все никак не получалось, — поглядел ему в глаза гость.

— Ну вот и свиделись, — усмехнулся хозяин и насмешливо спросил: — Что, натворил людишкам лихо? А теперь без охраны ездить опасаешься.

— Да нет, какое лихо? Дела государевы заставляют стрельцов за собой таскать. Не обессудь, что и к тебе с ними пожаловал.

— Тебе виднее, — подмигнул Трефил и предложил: — Ну, пошли соколов смотреть? Знатные птички! А еще собак покажу: просто звери, а как гонят — чистые ордынцы в поле! До чего резвые, страсть! И стол уже накрыли, тебя дожидаючись.

«Может, не виноват он ни в чем? — с надеждой подумал Никита Авдеевич. — Может, напраслину на него возводят, по ложному следу меня хотят пустить латиняне? С них и не такое станется!»

Вспомнились молитвенник иезуитов и письмо польского пана Гонсерека отцу Паоло. И пленник, опознавший в Трефиле того боярина, который говорил с покойным Морениным о его брате Евграфе да еще зубоскалил насчет скудности ума дьяка? Не сыскать, видишь ли, предателя! Нет, пора разрубить этот узел!

Бухвостов решил поговорить с другом юных лет с глазу на глаз: сумеет Трефил отмести все подозрения в измене, доказать свою невиновность — одно дело, а не найдет оправданий — придется кликнуть стрельцов и тащить его за крепкий тын, а там и в пыточную. Измена должна быть вырвана с корнем, с кровью!

— Потом соколы и гончие, — вздохнул дьяк. — Потолковать надо.

— Как знаешь. — Полянин бросил на гостя быстрый косой взгляд. — Тогда пошли за стол, там и потолкуем.

Он повел Никиту Авдеевича на другую половину, усадил в кресло около накрытого стола, уставленного яствами, вышел на минутку в смежную комнату и вернулся, держа в одной руке два бокала венецианского стекла, а в другой — необычной формы кувшинчик из обожженной белой глины, горло которого было залито черной смолой с замысловатой печатью.

— К твоему приезду приберегал, — похвастался Трефил. — Эллинское вино! Знакомые купцы для меня расстарались. Сейчас попробуем ради такого случая.

Полянин соскреб с горлышка кувшина смолу с печатью и выдернул пробку. Наполнил бокалы темно-бордовым, густым вином. Бухвостов начал разглядывать изделие венецианцев. Красивая чарка, ничего не скажешь: на пузатых боках выпуклые золоченые цветы, а над ними вьются серебряные пчелы. Пламя свечей играет в гранях стекла, бросая на белую скатерть красно-золотые блики.

— Пей! — Трефил уселся напротив. — Такого ты еще не пробовал даже у государя на пиру.

— Знаешь, как умер Кирилла Моренин? — Дьяк отставил бокал.

— Разбойники прирезали. — Полянин помрачнел и перекрестился. — Чего ты вдруг о нем вспомнил? Да еще к ночи?

— Помнишь его старшего братца, Евграфа? — продолжал Никита Авдеевич. — Который самозванцам служил, а потом сгинул без вести?

— Говорили, он к полякам утек, — нахмурился Трефил. — Не крути, Никита, говори прямо, чего у тебя на уме? Не первый год знаем друг друга.

— Выходит, плохо знаем! Евграф и убил своего брата Кириллу, чтобы тот его мне не выдал.

— Святые угодники! — Полянин отшатнулся. — Страсти какие… Да шут с ними, пей! Забудь хоть на сегодня свои дела.

— Не могу, — грустно улыбнулся Бухвостов. — Потому и приехал к тебе. Скажи, зачем ты тайно ходил к покойному Кирилле? Или не знал, кому он душу продал?

— К Моренину? — Трефил удивленно поднял брови. — Да я с ним сроду…

— Ложь! — Никита Авдеевич бухнул тяжелым кулаком по столешнице, расплескав греческое вино из венецианского бокала. — Ты с ним якшался и зубы скалил, говоря, что я никогда Евграфа не сыщу! У меня послух [35] есть, и сам Евграф теперь в порубе сидит в колодках! Не ожидал?

Полянин немного отодвинулся от стола и взял в руку кубок. Лицо его осталось поразительно спокойным, а голос звучал ровно, в нем даже появились нотки заботы и сожаления:

— Устал ты, Никита! Отдохнуть тебе надобно, не то скоро превратишься в недоброй памяти Малюту Скуратова, везде выискивая измену. Слава Богу, наш милостивый государь не Иоанн Грозный… Но я на тебя обиды не держу. Давай выпьем и забудем все, что ты тут наговорил.

— Нет! Я с тобой пить не стану, пока правды не добьюсь, — упрямо мотнул головой дьяк. — У тебя ведь есть именьице под Вязьмой? Пусть не твое, а жены, но есть?

— И что с того? У меня и в Карачарове именьице, и под Рязанью на Оке. И за Волгой государь мне землю пожаловал за многие службы.

— Какие службы? — скривился Бухвостов. — Латинянам? Обошел ты государя, змеей вполз, отвел ему очи! На! — Он расстегнул кафтан, вытащил спрятанные на груди копии писем Гонсерека и бросил на стол перед Трефилом, но тот даже не прикоснулся к ним. — Это польский пан Гонсерек пишет генералу иезуитов в Рим о твоих многих службах, — горько усмехнулся Никита Авдеевич.

— Умом ты помутился! В моем доме меня же и обвиняешь в изменах? Забыл, кто я есть? Завтра поеду к государю…

— Государь тебя мне с головой выдал, — перебил его дьяк. — Потому со мной и стрельцы.

— Они тебе не понадобятся, — пренебрежительно отмахнулся Полянин и зло прищурился. — Стало быть, не утоп в болоте твой Павлин? Жаль!.. Ладно, давай все же напоследок выпьем. Как раньше бывало.

— Того уже не вернуть. Пошли, Трефил, теперь тебе у меня гостевать придется.

— Быстрый какой, — издевательски засмеялся хозяин и показал гостю кукиш: — А этого не хочешь? Вот, выкуси! Обскакал ты меня, об одном лишь жалею, что не смог тебя, дурака, с собой прихватить. Хитрее ты оказался, Никитка, чем я думал. Все, будь ты проклят!

Одним духом он выпил содержимое бокала, тут же выпустил его из ослабевших пальцев, страшно побелел и начал валиться на бок, судорожно скривив рот и жадно хватая воздух. Глаза его закатились, стали мутными, быстро подернувшись белесой пленкой. Бухвостов вскочил, хотел подхватить Полянина — нельзя ему безнаказанно уйти, выскользнув из рук государевых слуг и не дав ответа за злодейскую измену, — но застыл на месте: Трефил Лукьянович кончался. Он упал на пол, скрюченные пальцы правой руки царапнули ковер посиневшими ногтями. В углах губ искаженного предсмертной мукой лица выступила желтоватая пена, он выгнулся всем телом, стукнулся затылком об пол, дрыгнул ногами и обмяк. Из-под набрякшего века на Бухвостова уставился навсегда остановившийся мутный зрачок. Пальцы левой руки, откинутой далеко в сторону, все еще были сложены в издевательский кукиш.

Никита Авдеевич подумал, что он, сколько ни проживет еще в этом грешном и прекрасном мире, никогда не сможет привыкнуть к невозвратимости потерь, никогда не смирится с их горечью, особенно если она усугубляется привкусом обиды и поражения. Он нашел врагов, но они сумели обмануть его в самый последний момент, скрывшись там, где не властен ни один земной владыка — лишь великий Царь Небесный. Он и будет судить их души своим судом. И поклоняется этому Царю Царей все сущее на земле и на небесах. И нет нигде большей силы и правды, чем Его».

Может быть, оно и лучше, что Трефил избрал такой путь, избавив и себя и Бухвостова от долгих телесных и душевных мук?

В дверь горницы заглядывали встревоженные слуги, на лестницах и в переходах палат слышались торопливые шаги. Кто-то из баб, увидев валяющегося на полу мертвого хозяина, надрывно заголосил. Никита Авдеевич молча повернулся и пошел к выходу, не глядя на столпившихся у дверей слуг. Они испуганно расступились, давая ему дорогу…

Глава 15

Утром дворецкий почтительно сообщил Джакомо, что его хочет видеть Фасих-бей и чем скорее венецианец выполнит желание высокочтимого, тем радостнее будет их встреча.

Белометти быстро позавтракал, оделся с помощью старого Руфино и отправился во дворец Фасиха. Хозяин принял его в своей любимой комнате, выходившей окнами в тенистый сад. После взаимных приветствий венецианец прямо спросил:

— Когда вы намерены выполнить свои обещания? По столице ходят упорные слухи, что султан уже принял решение о войне с русскими. Неужели вам, человеку, близкому к трону, ничего не известно об этом?

— Имя великого визиря не названо, — усмехнулся Фасих-бей.

— Я поспешил сюда не затем, чтобы услышать очередные отговорки, — разозлился Джакомо. — Кажется, мы уже обо всем договорились? И я считал вправе надеяться на уважаемого человека, поклявшегося на Коране!

Постоянные ловкие увертки и пустые обещания евнуха уже давно выводили его из себя. В последнее время он не раз думал, что хитрый старик нарочно подсунул ему красавицу недотрогу, чтобы отвлечь от главного. Русская рабыня прекрасна, но даже она не сможет заставить его потерять голову!

— Гнев вреден для печени, — язвительно заметил евнух. Он быстро схватил гостя за рукав, отвел подальше от дверей и заговорщически зашептал: — То, что было обещано, уже сбылось! Не стоит попусту растрачивать драгоценные силы души и наносить обиды тем, кто их не заслужил. Кроме того, не стоит повышать голос, поскольку и стены часто имеют уши. Мы и так сильно рискуем.

— Когда? — Белометти посмотрел ему прямо в глаза, и Фасих-бей, вопреки своим привычкам, не отвел взгляд в сторону.

— Сегодня, — просто ответил он. — Сегодня ты получишь фирман султана. Я никогда не нарушаю данного мною слова, а уж тем более клятвы на священной для мусульман книге.

Старик горестно вздохнул, показывая гостю, как глубоко его ранили недоверие и незаслуженная обида. Однако Джакомо успел достаточно хорошо изучить евнуха, чтобы поверить ему на слово: сколько он уже слышал от него разных слов? А где дело?

— Сегодня? — переспросил он. — Очень хорошо. Пусть это будет сейчас и здесь!

— Ты нетерпелив, — снова вздохнул евнух, — и неосторожен! Но я не стану томить тебя. Смотри!

Он подошел к столику с мраморной крышкой, на котором стояла резная шкатулка. Открыл ее, вынул свиток пергамента и показал Белометти висевшую на шнурах тогру — личную печать султана Ибрагима с зашифрованным в ней его именем.

— Вот то, что тебе обещано, — торжественно сказал Фасих, держа свиток перед собой. Однако, когда Джакомо требовательно протянул к нему руку, старик спрятал свиток за спину. — Э-э, нет! Такая вещь запросто может лишить головы нас обоих! Сейчас ты возьмешь фирман и выйдешь из моего дома. А если с тобой что-нибудь случится по дороге?

— Но это же не подлинник!

— Почему нет? Любая копия указа султана, скрепленная его печатью, имеет силу подлинника. Иначе как бы могли паши и сераскиры выполнять волю повелителя? Нельзя каждый раз собирать их всех во дворце и объявлять приказы падишаха. Кто будет тогда управлять войсками и флотом, наводить порядок в провинциях? Все они получают такие фирманы. Давай сделаем так: Али проводит тебя до дома, а там передаст указ тебе.

— Хорошо, — неохотно согласился венецианец. Вечно старик мудрит и перестраховывается. Однако он лучше знает все тайные пружины интриг турецкого двора, поэтому пусть поступает как считает нужным. Лишь бы заполучить от него вожделенный фирман.

Фасих-бей вызвал Али и вручил ему круглый серебреный пенал, в который спрятали свиток, строго приказав отдать его Белометти только по прибытии в особняк.

— Да поможет вам Аллах! — напутствовал он уходивших Джакомо и Али.

Дорогой албанец молчал: он размышлял, можно ли довериться скользкому итальянцу и попробовать содрать с него побольше золота. Али знал, что Гуссейн-паша неотвратимо сжимал кольцо вокруг старого евнуха, и вовсе не желал оказаться в петле. Он решил заранее заручиться поддержкой могущественного паши и стать слугой двух господ, чтобы получать золото и от одного хозяина, и от другого. Но почему бы не попробовать получить еще и золото венецианца?

Белометти, видя его задумчивость, не докучал разговорами. Дома Джакомо закрыл двери оружейной комнаты, приказал Руфино покараулить возле них и обернулся к Али:

— Фирман!

Албанец послушно достал серебряный пенал, вложил его в ладонь венецианца и чуть слышно шепнул:

— У Фасиха есть другой.

— Что? — вскинул голову Белометти. — Что ты сказал?

— Тише, — прошипел Али. — Я сказал, что у Фасиха есть еще один фирман падишаха о войне с урусами.

Джакомо похолодел: дьявол возьми проклятого евнуха! Тут дело не чисто! Либо он специально подослал Али, чтобы содрать побольше денег, либо действительно обманул и подсунул фальшивку. Но албанец и шагу не сделает без ведома хозяина, значит… Ну продувная бестия, ну хитрец! Политика сама по себе, а кошелек сам по себе? Клятвы клятвами, а золото никогда не помешает? Получается, что он должен купить настоящий фирман? Или и здесь старик приготовил новую ловушку?

— Какой из них настоящий? — спросил венецианец.

Али молчал, словно не слышал вопроса. Джакомо отбросил пенал с фирманом на диван и достал заветную шкатулку отца Паоло, поднес ее к албанцу и откинул крышку. Али медленно поднял руку и начал перебирать сверкающие камни. Взял несколько и зажал их в кулаке.

— Настоящий у Фасих-бея. Но ты можешь получить его, если захочешь.

Прекрасно поняв намек, Белометти показал Али пять крупных рубинов.

— Сегодня! И тогда эти камни твои.

Солнечный луч из окна упал на его ладонь. Камни вспыхнули, как тлеющие угли под порывом свежего ветра. Но албанцу показалось, что Джакомо протягивал ему пригоршню алой крови.

— Белые камни лучше, — меланхолично заметил он. — Ты готов дать их? Тогда после дневного намаза встретимся у мечети, что в конце квартала, и ты получишь желаемое.

— Война или мир? — не выдержал Джакомо.

— Все узнаешь из фирмана, — лукаво улыбнулся албанец и попятился к дверям.

Руфино едва успел отскочить от них, чтобы хозяин, провожающий Али, не догадался, что слуга подслушивал. К сожалению, Руфино не понял и половины — говорили тихо, к тому же он плохо знал турецкий, но главное ясно: Али предал своего хозяина. Теперь настала очередь Руфино предать своего, чтобы заполучить обещанный домик и обеспечить себе спокойную старость.

Меньше чем через час Руфино уже был у толстого Джафара. Гостя проводили к хозяину, усадили на мягкие подушки, разбросанные по коврам, и поставили перед ним шербет в хрустальном графине. Чуть заикаясь от волнения, сбиваясь и путаясь, с трудом подыскивая слова, Руфино рассказал Джафару о свидании своего хозяина с Али.

— Ай, ай, какие новости, — слушая его, хмурил брови толстяк. — Когда они договорились встретиться?

— Не знаю, — сокрушенно вздохнул старый слуга. Он уже жалел, что жадность заставила его впутаться в эту историю, и теперь легко можно оказаться между двух огней: не помилуют ни кровожадные турки, ни жестокий Джакомо. И еще получит ли он обещанное золото?

— Не знаю, — повторил он. — Но думаю, что сегодня!

— Ай, ай. — Толстяк бросил ему на колени небольшой кошелек. — Ты правильно сделал, что сразу пришел ко мне. Это задаток, остальное получишь после того, как их головы покажут Фасих-бею. Возвращайся домой и следи за хозяином!

Проводив Руфино, Джафар быстро переоделся и поспешил к евнуху. Упав перед ним на колени, он униженно склонил голову и сообщил об измене албанца.

— Он только что был здесь! — Фасих-бей сорвался с места и кинулся к шкатулке, в которой хранился настоящий фирман.

Она была пуста!

Евнух заметался, изрыгая проклятия и призывая все несчастья на голову продажного албанца. Джафар уродливой тушей распластался на полу и боялся проронить хоть слово.

— Где были твои дервиши? — Фасих подскочил к нему и зло пнул ногой в бок. — Почему не уследили?

Толстяк зажмурился и упорно молчал, надеясь переждать бурю: сейчас лучше ничего не отвечать разъяренному хозяину, чтобы не накликать на себя еще большую беду.

— Убирайся! — взвизгнул евнух. — До захода солнца ты принесешь мне фирман и голову Али! Иначе твою голову подадут мне на блюде!

Джафар встал на четвереньки и пятясь выполз из зала. В конце концов, до захода солнца еще уйма времени, и можно многое успеть. Например, последовать за Али в стан врагов хозяина или просто сбежать из столицы и пересидеть смутное время в каком-нибудь тихом местечке, развлекаясь с наложницами, пока Гуссейн и Фасих не выяснят, кто из них сильнее. Хотя можно и попытаться разыскать албанца, чтобы перерезать ему горло.

Занятый своими мыслями, Джафар не заметил, как очутился за воротами дворца на шумной, многолюдной улице. Внезапно он почувствовал укол в бок. Опустив глаза, увидел длинный кинжал, который держал в руке незнакомый молодой турок: одно движение и острый клинок вонзится бедному Джафару между ребер.

— М-м-м… — промычал скованный страхом толстяк.

— Тихо, — приказал незнакомец. — Иди и не вздумай орать! Иначе окажешься в аду!

И Джафар, как ведомая на убой скотина, послушно свернул в узкий переулок…

* * *

Утром Анастасию повели в баню. Приставленные к ней служанки закутали рабыню в длинное темное покрывало, стиснули ее с боков, как конвоиры, а позади пристроился вооруженный слуга-турок: обычно он сопровождал женщин до бани и ждал их на улице.

У ворот сидела на камне старуха Айша — массажистка и банщица, умевшая выдергивать все волоски на женском теле, делая его гладким и приятным, источающим тонкий аромат после ее хитрых притираний. Пожалуй, она была единственным человеком, с которым хотела бы поговорить Анастасия: она успела оценить томную негу, подаренную руками Айши, но как говорить с ней, если не понимаешь ни одного слова, когда она бормочет, разминая тебя? И только улыбается в ответ, услышав слова благодарности.

Все было как всегда: Айша пошла впереди, за ней старухи и рабыня между ними, а позади слуга. В бане прислужницы раздели девушку, что-то приговаривая на своем гортанном языке и восхищенно цокая языками, словно впервые увидели ее высокую упругую грудь, длинные стройные ноги и бело-розовую кожу. Айша, одетая в длинную рубаху до пят, взяла рабыню за руку и повела мыться, а старухи остались караулить одежду: в женских турецких банях тоже воровали.

Айша уложила Анастасию лицом вниз на теплую мраморную скамью и начала водить по ее спине мешком из тонкой ткани, наполненным невесомой мыльной пеной. Сразу захотелось закрыть глаза и ни о чем не думать, погрузившись в дремоту. Старая банщица что-то ласково приговаривала, скользкий мешочек с пеной легко ударял по икрам, по бедрам, щекотал пятки. Но все-таки родная русская банька с душистым паром и березовым веничком лучше. Словно десяток лет сбросишь и заново народишься на свет, каждой жилкой ощущая упругую силу молодости. А здесь становишься ленивой, податливой, будто воск.

Поглядывая по сторонам, Анастасия приметила красивую загорелую девушку с длинными темными волосами. Время от времени та тоже с нескрываемым интересом поглядывала в ее сторону. Наверно, девушку поразили светлые волосы рабыни с далекого севера, а может, ревнивое женское соперничество заставляло разглядывать незнакомку? В руках темноволосой девушки была какая-то тряпка. Подойдя поближе к скамье, на которой лежала Анастасия, она вдруг развернула тряпку, и рабыня чуть не вскрикнула: это же платок, который в памятную ночь выхватил из ее рук лихой похититель молодого мурзы! Откуда он у турчанки, как попал к ней, где хозяин платка? Неужели погиб и теперь незнамо где лежат его сиротливые косточки?

Настя хотела вскочить, но бдительная Айша с неожиданной силой надавила ей руками на плечики прижала к скамье, а темноволосая девушка еще раз показала платок и спрятала его в ладонях. Сделав еще шаг, она присела на корточки рядом с Анастасией и заглянула ей в глаза.

— Злата, — ткнув себя пальцем в грудь, представилась она. — Ты узнала платок?

Голос у нее был чистый, приятный, и Настя понимала ее. Правда, некоторые слова не похожи на русские и чудно звучат, но все понятно! Кто она?

— Откуда он у тебя? — насторожилась Анастасия.

— Юнак дал. — Легкая улыбка тронула губы Златы. — Он помнит тебя, а ты помнишь его?

— Да, — почти простонала девушка. — Он жив?

— Он здесь, — шепнула Злата. — Хочешь помочь ему?

— Кто ты?

Айша тем временем делала свое дело, словно происходящее ее совершенно не касалось. Заметив устремленный на нее взгляд рабыни, старуха лукаво подмигнула и снова принялась растирать ей спину.

— Сестра друга твоего юнака, — ответила Злата. — Мы пришли издалека.

— Как он узнал, что я у турок?

— Видел тебя в саду, с дерева. Ты любишь мужчину, в доме которого живешь?

— Нет. — Анастасия дернулась, как от удара. — Ненавижу!

— Юнаку и его друзьям надо попасть в твой дом. Хочешь помочь?

— Чем я могу помочь? У ворот вооруженный сторож, в доме полно слуг…

Настя хотела добавить, что смельчаки пойдут на верную гибель, но вспомнила, как они ловко проникли во дворец Алтын-карги и украли его сына. Разве такие люди побоятся повторить налет в столице турок, что остановит их? Наверное, они хотят украсть ее нового хозяина? Ну, уж его-то она жалеть не станет, как и татарчонка! И теперь точно убежит вместе с ними.

— Как тебя зовут? — спросила Злата.

— Настя… Я попробую помочь. Смотри. — Девушка начала водить пальцем по мрамору пола. — Вот тут покои хозяина, здесь моя комната, а тут слуги… Или давай я вышью план на платке и передам тебе в бане.

— Нет времени! Я запомнила. Откроешь двери?

— Сторож не даст. Лучше сделаем так: сегодня после обеда я выйду в сад и отошлю старух подальше. За забором есть высокое дерево. Пусть он влезет на него и поговорит со мной.

— Хорошо, — согласилась Злата. — Я передам. — Она поднялась и отошла.

Айша окатила Анастасию водой и вывела к ожидавшим прислужницам. Вскоре рабыня уже возвращалась в ставший ей постылым дом и невольно ускоряла шаг, словно могла этим приблизить время долгожданного свидания…

Время до обеда тянулось медленно, все валилось из рук. Настя едва заставила себя проглотить несколько кусков, побежала в сад и уселась на скамью, знаками приказав старухам уйти. Где-то горестно кричал муэдзин, призывая правоверных на молитву. Легкий ветерок приносил на невесомых крыльях ароматы отцветающих роз, шелестел густой листвой чинар. Издали Анастасия видела, как из дома вышел ее хозяин и направился к воротам. Сегодня он был в темном немецком платье без всяких украшений. За поясом у него торчали рукоятки двух пистолетов, а на боку висела длинная тяжелая шпага. Привратник распахнул перед ним калитку и проводил хозяина почтительным поклоном.

Девушка обрадовалась: назойливые попытки Белометти добиться ее благосклонности чем-то льстили ей и в то же время вызывали непреходящее раздражение, вскоре переросшее в яростную ненависть. Даже в рабстве она считала себя свободной и готова была до последнего вздоха отстаивать вольность если не тела, так чувств и сердца. Красота Джакомо казалась ей по-змеиному холодной, но она понимала, что он, судя по всему, человек решительный и достаточно отважный. Поэтому хорошо, что он сейчас ушел.

Анастасия поглядела на деревья за оградой, надеясь отыскать среди листвы того, кто должен прийти к ней на необычное свидание. Однако сколько ни всматривалась, среди зелени, пятен света и тени, причудливо менявших свои очертания чуть ли не каждую секунду, ей не удалось никого заметить. И вдруг кто-то окликнул ее по имени:

— Настя!

Девушка заставила себя остаться на месте, хотя ей хотелось вскочить и осмотреться: кто ее позвал? Она никак не могла понять, откуда раздался едва слышный голос, и решила, что ей просто почудилось. Но вновь послышалось:

— Настя!

Это же с дерева! Подняв глаза, она увидела, что на толстой ветке, прижавшись к стволу чинары, стоит молодой янычар в чалме. Турок?! Вспомнилась страшная ночь во дворце Алтын-карги, когда украли его сына. Тогда похитители были в татарской одежде, но говорили на русском языке. Конечно, сейчас они должны быть одеты турками, иначе как бы им удалось скрываться среди басурман?

— Ты узнала меня?

Девушка отрицательно мотнула головой: как она могла узнать его, если видела считанные минуты, да еще с лицом, вымазанным черной краской? Но голос удивительно знаком.

— Я узнала свой платок.

— Проведешь в дом?

— На дворе и в саду полно слуг. Хозяин ушел, но скоро может вернуться. Я боюсь за вас!

— Нам нужно успеть до возвращения твоего хозяина.

— Хорошо, — решилась Анастасия. — Лучше погибнуть вместе с вами, чем жить в неволе! Я отвлеку слуг.

Листва чинары слабо зашуршала. С ловкостью ярмарочного канатоходца молодой человек сделал несколько шагов по ветке, балансируя вытянутыми в стороны руками. Неожиданно он мягко спрыгнул вниз и приземлился совсем рядом со скамьей, на которой сидела девушка. Он упал почти бесшумно и, как большая сильная кошка, тут же распрямился и встал на ноги. От его пояса тянулся наверх, к стволу чинары, тонкий шнур, сплетенный из прочных сыромятных ремешков.

Движения этого человека настолько врезались в память Анастасии, что теперь она сразу узнала его; да, это он одним ударом уложил сына мурзы. Сколько раз потом являлся ей в снах высокий широкоплечий молодец с черным лицом, выхвативший из ее рук вышитый платок. Но только теперь она наяву увидела, каков он: светлые глаза, русые усы над твердо сжатыми губами, упрямо нахмуренные брови, ранняя складка морщины поперек высокого, чистого лба.

— Скорее! — Он схватил девушку за руку. — Беги к дому и закричи, чтобы собрать вокруг себя слуг!..

* * *

Несколькими часами ранее Тимофей отправился на очередную встречу с Куприяном. Тот ждал его в том самом доме, где молодому казаку пришлось провести несколько томительных часов, терзаясь невеселыми размышлениями. Однако что было, то прошло, и теперь старенький заброшенный домишко на окраине уже не казался таким мрачным, и Тимофей с радостью спешил туда, чтобы поскорее сообщить Куприяну, что Злата сегодня встретится в бане с русской рабыней итальянца. Головин предусмотрительно посвятил в свой план только сестру Богумира и передал ее с рук на руки навестившей караван-сарай старухе Айше.

На одной из оживленных улиц казак неожиданно увидел толстого турка в богатой одежде, лицо которого сразу напомнило ему о схватке на невольничьем рынке в Кафе. По милости этого жирного басурмана Головин оказался прикованным к скамье гребцов на галиоте. Вот так встреча!

Турок медленно шел, занятый своими мыслями, и совершенно не обращал внимания на происходящее вокруг. Прохожие уступали ему дорогу или обходили его, и у Головина внезапно возникла шальная мысль захватить толстяка и притащить к Куприяну. Представится ли еще когда-нибудь такой удачный случай? А басурман, до глаз заплывший жиром, должен знать многое: он купил в Кафе Тимофея и переправил на галиот, на его галере казак видел девушку, очутившуюся потом в доме венецианца!

Вытянув из ножен длинный острый кинжал, Головин спрятал его в рукаве и некоторое время следовал за толстяком, желая убедиться, что тот не служит приманкой и поблизости не притаилась засада. Наконец он решился, подошел ближе и приставил клинок к боку басурмана, причем проделал это так быстро, что никто не успел обратить на них внимания.

— М-м-м, — почувствовав боль, замычал турок и, увидев кинжал, готовый вонзиться ему между ребер, побелел от страха.

— Тихо! — приказал ему Тимофей. — Иди и не вздумай орать. Иначе окажешься в аду!

Толстяк послушно свернул в узкий переулок, даже не помышляя о сопротивлении, хотя за поясом его халата торчал украшенный серебром ятаган. Страх парализовал Джафара, и он едва переставлял ноги, двигаясь как механическая кукла. Головину приходилось взбадривать его легкими уколами кинжала. Вот и знакомый дом. Подталкивая впереди себя турка, казак поднялся на крыльцо и распахнул дверь. Из-за лестницы, ведущей на второй этаж, выглянул мужчина, лицо которого до глаз закрывал темный платок. При виде турка его глаза удивленно округлились, но он не произнес ни звука.

Ступеньки жалобно заскрипели под тяжестью жирной туши басурмана. Толстяк тяжело дышал, по его загривку градом катился пот, темным пятном расползаясь по ткани халата между лопаток. Сидевший на пустом бочонке Куприян привстал, изумленно открыв рот, потом басовито захохотал.

— Ха! Джафар! — Куприян раскинул руки, будто хотел обнять старого приятеля, с которым не виделся много лет. — Добро пожаловать!

Он выдернул из-за пояса турка ятаган и обернулся к Головину:

— Где ты его подцепил?

— На улице, — объяснил казак. — Случайно встретились.

— За вами никого? — Куприян встревоженно выглянул в окно.

— Я дам выкуп! — Толстяк неожиданно обрел дар речи. — Сколько вы хотите? И поклянусь на Коране, что буду молчать до гроба!

— Выкуп? — хитро прищурился Куприян и ногой подвинул ближе к турку пустую бочку. — Садись!

— Да, выкуп, — подтвердил Джафар и, как прачка, вытер рукавом потное лицо. — Ты назвал меня по имени, значит, знаешь, с кем говоришь. Я согласен заплатить. Сколько ты хочешь?

Выпученные глаза Джафара с тревогой уставились в лицо Куприяна, но тот не спешил с ответом.

— Ты узнал меня? — неожиданно спросил Тимофей.

Турок обернулся и скользнул по нему взглядом, словно силясь припомнить что-то, однако не вспомнил и отрицательно покачал головой:

— Нет, уважаемый. Я впервые попал в плен к разбойникам. Простите, что я вас так называю.

— Вспомни! Невольничий рынок в Кафе! Я тот, кого ты закрыл собой от стрел стражников, а потом отвез на галиот и приказал приковать к скамье гребцов.

Джафар побледнел и отшатнулся.

— Машшалах! Я не желал тебе зла! — Он упал на колени и прижал к жирной груди короткопалые руки. — Я только выполнял приказ своего хозяина! Пощади, я готов осыпать тебя золотом! Хочешь, я куплю тебе корабль с трюмом, полным товаров?

— Выкуп будет другим. — Куприян сел, вытащил из-за пояса пистолет, взвел курок и направил ствол в лоб стоящего на коленях толстяка. — Если расскажешь все, получишь жизнь! Будешь молчать — получишь пулю!

Джафар передернул плечами, будто от озноба, как зачарованный глядя в темную дыру ствола. Такого поворота событий он явно не ожидал. Покидая дворец Фасих-бея, он думал, что у него еще есть время до захода солнца, но жестокая судьба в образе молодого гяура уже караулила у ворот, готовая показать свою силу и власть над жалким человеком.

Пулю в лоб получать не хотелось, поэтому толстяк униженно спросил:

— Что вы хотите узнать?

— Почему ты спас меня в Кафе? — усмехнулся Тимофей.

— А как же? — удивился Джафар. — Я мог потерять и свою голову! Хозяин велел мне купить тебя у Сеида и отправить на галиот. Я не мог не выполнить его приказ!

— Твой хозяин Фасих-бей? — уточнил Куприян.

— Да, — подтвердил турок. — Он жесток, но щедр.

— Зачем я ему понадобился? — продолжал расспрашивать Головин.

Джафар смешался, но черный зрачок пистолета напомнил ему, что выбор, предложенный в начале разговора, предполагает полную откровенность. И стоило ли лгать? Если Аллах позволит ему выбраться отсюда живым, с евнухом придется немедленно распрощаться и удирать от него подальше. Опять же эти люди сами могут многое знать и тут же уличат его во лжи. А расплата известна!

— Он знает, кто ты, — опустил голову толстяк. — Азис-мурза сообщил, что взял в плен одного из урус-шайтанов. Фасих приказал ему сохранить тебе жизнь и отдать работорговцу Сеиду.

— Зачем?

— Вместе с тобой на галиоте плыл шпион итальянца Джакомо. Он ушел с тобой в горы и приехал сюда, чтобы помочь Фасих-бею найти тайных людей московитов.

Зрачки Куприяна хищно сузились, как у голодного тигра, наконец увидевшего добычу.

— Откуда он это знает? Шпионы уже нашли кого-нибудь?

— Из вас? — не удержался, чтобы не съязвить турок. — Из вас они знают купца Спиридона и его. — Он показал на Тимофея, поднял руки и патетически воскликнул: — Аллах свидетель! Я говорю истинную правду! Гяур Джакомо предлагает союз с Папой, а Фасих мечтает стать великим визирем. Для этого он хочет раскрыть заговор славян. Его шпионы рыщут повсюду.

— Какие у него еще дела с итальянцем?

— Евнух подсунул ему поддельный фирман. — Джафар виновато оглянулся и понизил голос: — Но гяур узнал об этом от Али-албанца — тот обещал добыть настоящий фирман и уже украл его у Фасих-бея. Это точно! Фасих велел мне до захода солнца принести на блюде голову Али и вернуть фирман.

— Какой фирман?

— О войне с урусами.

Тимофей и Куприян переглянулись: как завладеть фирманом султана?

— Я не знаю, что решил падишах. — Предваряя дальнейшие расспросы, турок поднял пухлые ладошки. — Фасих не давал мне читать указы: ни настоящий, ни фальшивый.

Куприян отметил, что Джафар перестал называть своего хозяина беем, ограничиваясь только именем. Значит, он уже отмежевался от своего повелителя, более не рассчитывая на его милость.

— Где Али? — словно невзначай поинтересовался Куприян.

— Не знаю. — Джафар пожал жирными плечами. — Я как раз думал над тем, как его поймать, когда меня… Но я знаю, что он должен встретиться сегодня с итальянцем, чтобы передать ему украденный у евнуха настоящий фирман.

— Как зовут шпиона Джакомо?

— Гравино. Но кто может сказать, какое имя у него сейчас? Думаю, у него больше имен, чем блох у бродячей собаки.

— Ты сможешь его узнать? — напрягся Тимофей. — Каков он из себя?

— Обычный, — скривил губы турок. — Ничего особенного, но ловкий, очень ловкий. А узнать я его смогу.

Куприян отозвал Тимофея к окну, и Джафара на некоторое время оставили в покое. Он был несказанно рад, что перед глазами перестало маячить дуло пистолета и наконец-то можно хоть немного перевести дух. Но о чем там совещаются урус-шайтаны? Решают его судьбу?

— Оставлять его здесь нельзя, — шепнул Куприян. — Давай перейдем в другой дом и там продолжим.

— Я приведу своих попутчиков, — нахмурился Тимофей. — Пусть он укажет шпиона итальянца, а потом все вместе нападем на дом Джакомо и завладеем фирманом.

— Надо предупредить кое-кого, — озабоченно поскреб затылок Куприян и, наткнувшись пальцами на чалму, зло сплюнул: — А, чтоб тебя!

— Потеряем время, — убеждал его Головин. — Злата должна сейчас вернуться из бани. Если русская рабыня согласна нам помочь, мы сумеем проникнуть в дом без лишнего шума. Ты же сам слышал, что итальянец встретится с Али, чтобы взять у него настоящий фирман. Сразу он с ним никуда не уедет, а наверняка вернется к себе, чтобы удостовериться, не подсунули ли ему опять подделку. Лучше захватить его прямо в доме после встречи с албанцем.

— Хорошо, — нехотя согласился Куприян. — Ты приведешь своих приятелей. Но им ни слова! А я тем временем пошлю верного человека, чтобы предупредить о наших планах.

— Что потом делать с этим боровом? — Тимофей кивнул на Джафара.

— А черт его знает! — разозлился Куприян. — Потом будет видно, зачем сейчас голову ломать? Пошли!

Он заставил турка подняться, развернул лицом к выходу, подтолкнул в спину и приказал спуститься по лестнице.

— Зачем? — взвизгнул Джафар.

— Иди, иди! — Его вновь подтолкнули, и толстяк покорился. Ему завязали глаза платком и куда-то повели. Сначала под его ногами скрипели половицы, потом хлопнула дверь, и в лицо пахнуло свежим воздухом улицы. Прошуршала трава под ногами, но вскоре турок ощутил, что идет по каменным плитам. И вновь скрипнула дверь. Где он? Страх помешал даже сосчитать число шагов, однако странное путешествие было непродолжительным. Наконец с глаз сняли повязку, и Джафар увидел, что он в комнате заброшенного дома, выходившей окнами во двор. Но где этот дом? Ладно, важно другое: он жив! Если не прирезали сразу, всегда остается надежда выкрутиться.

— Я мигом. — Тимофей убежал.

Куприян шепнул несколько слов на ухо мужчине с закрытым лицом, и тот тоже ушел. Куприян вытащил из-за пояса пистолет и снова направил на Джафара:

— Садись, будем ждать.

— Чего? — Толстяк послушно сел у стены. Даже оставшись один на один с этим кряжистым мускулистым человеком, он не решился бы вступить с ним в схватку: кому охота получить пулю или нож под ребро?

— Покажешь нам шпиона итальянца, — объяснил Куприян.

Джафар согласно кивнул — жизнь Гравино не имела для него никакой ценности, он готов отдать его этим людям, чтобы спасти себя…

Всю дорогу до караван-сарая Тимофей почти бежал. Только бы уже успела вернуться Злата, чтобы не терять драгоценное время на ее ожидание. Поэтому он вздохнул с облегчением, увидев девушку, сидевшую рядом с братом. В ответ на его вопросительный взгляд она чуть прикрыла глаза — встреча в бане прошла благополучно.

— Что с тобой? — Жозеф поднял голову. — На тебе лица нет!

— Мы уходим. — Головин начал торопливо собирать оружие.

— Куда? — усмехнулся Кондас. — Отчего такая спешка?

— Турки? — насторожился Богумир. — Они что-то пронюхали?

— Здесь кругом одни турки, — рассудительно заметил Сарват, засовывая за кушак пистолеты. — Я готов! Кто останется с девушкой?

— Она пойдет с нами, — сообщил Тимофей, поочередно поглядев в лица бывших гребцов. Кто из них предатель? Неунывающий Жозеф, мрачный Сарват, невозмутимый Кондас или Богумир?

— Тебе виднее, — пожал плечами грек. — А как с лошадьми? Бросим их здесь?

— Мы еще вернемся, — успокоил его казак. — Нужно срочно сделать одно важное дело, с которым мне не справиться без помощи всех вас.

— И Златы тоже? — недоверчиво прищурился болгарин.

— Да, может быть, ей лучше остаться? — поддержал его Жозеф. — Мне не нравится внезапное появление старух турчанок и таинственные прогулки Златы в их обществе. Что все это значит?

— Мне нужна помощь всех вас, и Златы тоже, — твердо ответил Тимофей, не желая ничего объяснять.

— Хватит разговоров! — Кондас положил руку на рукоять торчавшего за поясом кинжала. — Мы женщины или воины? Идем!

Он первым направился к выходу. За ним последовали остальные. Головин потребовал, чтобы Злата прикрыла лицо, по турецкому обычаю, и повел их туда, где ожидал Куприян.

По дороге казак решил сначала впустить в комнату мужчин, потом войти самому, оставив Злату за спиной. Тогда предателю не удастся бежать.

— Куда мы так торопимся? — Жозеф догнал его и пошел рядом.

— Нас ждет один человек, — ответил Тимофей, — он будет проводником.

— Предстоит драка? — Кондас прислушался к разговору и воинственно подкрутил усы.

— Не исключено. Сюда! — Головин распахнул калитку в заборе, окружавшем покосившийся домишко на окраине, и первым вошел в нее. — Скорее, не задерживайтесь на улице.

Они свернули за угол домика и остановились перед дверью. Тимофей приоткрыл ее и заглянул внутрь. Увидев его, сидевший у стены Джафар поднялся, а Куприян сделал знак мужчине с закрытым лицом, чтобы тот встал сбоку от входа.

«Он уже успел предупредить кого нужно и вернулся», — понял Головину шире открыл дверь.

— Заходите!

Француз шагнул через порог и попятился, увидев незнакомца с пистолетом и прижавшегося к стене турка, но сзади уже напирали остальные.

— Пусть меня сожрут галерные крысы! — Жозеф обернулся. — Что здесь происходит?

— Гравино! — Джафар указал на переступившего порог Кондаса.

Грек, взмахнув рукой, метнул в турка нож. Того словно сразило молнией. Удар клинка был настолько силен, что Джафара отбросило к стене, и он медленно осел на пол: нож вошел ему в грудь по самую рукоять. Кондас ловко сбил с ног мужчину с завязанным лицом, метнулся к окну, выбил остатки рамы и вывалился во двор. Вслед ему бухнул выстрел из пистолета Куприяна. Шпион пошатнулся, схватился рукой за окровавленное плечо, но тут же выпрямился и сиганул через забор. Тимофей бросился следом, однако предатель уже достиг перекрестка, миновал его и нырнул в один из многочисленных закоулков. Искать его там было гиблым делом. Головин вернулся.

Его товарищи сгрудились у дверей. Злата прижалась к брату. Жозеф кусал губы, Сарват мрачно смотрел исподлобья, как тяжело поднимается сбитый с ног мужчина. Платок сполз с его лица, и все увидели, что это молодой горбоносый турок. Он морщился от боли, потирая ушибленный затылок. Куприян стоял над валявшимся у стены Джафаром.

— Готов, — обернулся он к Тимофею.

— Что здесь происходит? — Богумир, ни к кому не обращаясь, повторил вопрос Жозефа.

— Кондас предатель, — ответил Головин. — Это он оставлял туркам знаки на постоялых дворах. Но кто-то рисовал рядом с ними и другие знаки!

— Я, — признался француз. — Когда я заметил эти кружки и стрелки на стенах, то понял, что дело не чисто. И решил спутать карты тем, кто следил за нами. Кто эти люди? — Он показал на поспешно закрывшего лицо платком молодого турка и Куприяна.

Сарват выхватил из-за пояса пистолеты.

— Не нужно, — остановил его Тимофей. — Это мои друзья.

— Он поднимет всех на ноги. — Куприян кивнул на разбитое окно. — Что удалось узнать в бане?

Злата вопросительно поглядела на Головина и тот махнул рукой:

— Говори, теперь некого опасаться.

— Ее зовут Настя, — сообщила девушка, — она готова помочь нам. После обеда она ждет тебя в саду. Около забора высокое дерево, она сядет под ним, и ты сможешь поговорить с ней.

— Она проведет нас в дом? — спросил Куприян.

— Там полно вооруженных слуг, но Настя обещала отвлечь старух, которые ее охраняют.

— Кто это Настя? — заинтересовался Жозеф.

— Потом объясню. — Тимофей обвел глазами лица друзей. — Нельзя терять время! Надо проникнуть в дом к хозяину шпиона Кондаса, которого на самом деле зовут Гравино, чтобы заполучить фирман султана о войне. Кто идет со мной?

— Все, — впервые нарушил молчание Сарват. — Где этот дом?..

* * *

Муэдзин кричал протяжно и заунывно, будто старался надорвать сердце тех правоверных, которые не захотят услышать его призыва прийти поскорее в мечеть, чтобы вознести молитвы Аллаху. Белометти положил руку на эфес шпаги и усмехнулся: везде одно и то же, только внешне проявляется по-разному. У христиан призывно звонят колокола, у мусульман завывают муэдзины, а у буддистов… Кстати, а что у буддистов? Впрочем, сейчас не до них. Важнее — придет Али или нет?

Эта продувная бестия вполне может выкинуть дурную шутку, если скроется с задатком и не принесет обещанный фирман. Что тогда делать? Растолочь в пыль приготовленные для оплаты услуг албанца алмазы и, вдохнув эту пыль, принять смерть, достойную падишаха? Не пойдешь же к другому хитрецу и обманщику, Фасиху, чтобы потребовать от него удовлетворения? Наверно, старый лис сейчас потирает сухие ладошки и радуется, что облапошил легковерного гяура! Евнух надеялся, что венецианец, прихватив подаренную ему красотку, подальше запрятал пенал с фирманом и поспешил в гавань, чтобы сесть на первый же корабль, уходящий в Италию. Ну нет, еще посмотрим, кто кого облапошит, драгоценный Фасих-бей!

Крики муэдзина раздражали, хотелось заткнуть уши, чтобы больше не слышать гнусавый голос, и Белометти начал мерить шагами улицу, подавляя растущее раздражение. Али задерживался. Хотя что значит время для восточных людей? Они привыкли относиться к нему с величайшим пренебрежением, совершенно не задумываясь о его быстротечности и невосполнимости. Оно для них течет медленно, как патока, и стоит ли торопиться, когда все и так заранее предначертано в книге судеб?

— Скоты! — Джакомо выругался сквозь зубы, повернулся и двинулся в обратную сторону, маятником болтаясь около мечети.

Действительно, что делать, если Али не придет? Не жаль отданных ему камней, жаль проиграть и потерять время. Придется все начинать сначала и лезть в душу к фаворитам нового султана. А это не просто и далеко не безопасно. Никогда не сумеешь узнать, что на уме у проклятого турка, который улыбается, а сам прикидывает, как половчее содрать с тебя кожу или отрезать тебе голову, чтобы подарить ее султану в знак своей преданности.

Как назло, и солнце припекало все сильнее. Или это от волнения казалось, что душно? И еще он опрометчиво надел темный костюм европейского покроя и теперь торчит у мечети как пугало, притягивая любопытные взгляды. Ложь, что Восток чурается праздного любопытства! Все эти Мухаммеды и Магомеды любопытны, как последние базарные торговки!

Зачем он поддался льстивым речам евнуха, поверил этому хитрому кастрату? Не зря здесь говорят: ты сказал раз, и я тебе поверил, ты сказал второй раз, и я начал сомневаться, а когда ты сказал в третий раз, я понял, что ты лжешь! Сколько раз твердил ему Фасих одно и то же? Давно было пора понять, что он водит за нос!..

Ага, вот и Али! Албанец крался вдоль стены словно тень, стараясь никому не попадаться на глаза. Еще один присяжный мошенник! Однако что остается делать, приходится принимать мир таким, каков он есть! Стремиться к его переустройству и совершенствованию просто глупо.

— Принес? — Джакомо увлек албанца в закоулок позади мечети.

— Это было не так просто, — начал набивать себе цену Али, но венецианец, тут же прервал его, не желая слушать пустые разглагольствования, столь свойственные жителям Константинополя.

— Я не спрашиваю, просто это было сделать или нет. Принес?

— Да.

Джакомо требовательно протянул руку, но албанец отвел ее в сторону.

— Без денег и на кладбище не отвезут! Где камушки?

— Я должен убедиться, что это настоящий фирман, — не уступил Белометти. — Давай его сюда! Ты уже получил задаток.

— Убедиться? — Али искренне удивился. — Как? Ты уже получил один фирман от Фасиха и был уверен, что он настоящий. Если бы я не открыл тебе правду, ты так и остался бы в неведении. Неужели ты сумеешь отличить подделку от подлинника, если этого не могут сделать даже визири? Как это тебе удастся?

— По содержанию. — Джакомо нетерпеливо пошевеливал пальцами. — Давай!

— Камни! — Али был упрям. — Или я ухожу!

— Черт с тобой! — Белометти сунул руку в карман камзола и вытянул за шнурок небольшой кожаный мешочек. Высыпал из него на ладонь несколько мелких алмазов и отдал албанцу. — Остальное потом. Мое слово твердо.

— Мое тоже, — заверил Али. Оглянувшись, он достал из-за пояса длинный узкий пенал.

Джакомо недоверчиво хмыкнул: Фасих отдал ему фирман в серебряном футляре, а этот фирман — якобы настоящий — спрятан в простом деревянном пенальчике. Ладно, посмотрим. Раскрыв пенал, он вытянул из него пергаментный свиток с тогрой султана, быстро развернул и пробежал глазами по строкам. Лицо венецианца слегка побледнело: похоже, Али не обманул.

— Ты доволен? — Албанцу не терпелось поскорее уйти, но сначала он хотел получить все сполна.

— Доволен, — буркнул Джакомо и спрятал фирман в пенал. — Бери свои камушки.

— Ты принес слишком мелкие алмазы. В твоей шкатулке были крупные. — Али раскрыл мешочек и проверил его содержимое. Конечно, того, что он получил, вполне достаточно, но почему не попробовать выжать еще?

— Вымогатель, — засмеялся венецианец и протянул ему кошелек с золотом. — На! Считай, что у меня сегодня приступ небывалой щедрости.

— Храни тебя Аллах!

— Надеюсь, он поможет и тебе сохранить свою голову! — Джакомо повернулся и быстро пошел к дому.

Наконец-то можно вздохнуть спокойно! Сейчас он соберет самое необходимое, возьмет красавицу рабыню, спустится в подвал, откинет крышку заветного люка и спрыгнет в темноту подземных галерей. Ночью над его головой уже распустит паруса корабль, а через несколько дней отец Паоло сможет выбрать фирман по вкусу. И кто знает, на каком он остановит свой выбор?

Неожиданно венецианец увидел странную для этого квартала фигуру: навстречу ему шел высокий худощавый господин в европейском платье и шляпе с пышными черными перьями. На боку у него висела длинная шпага, а за поясом торчали пистолеты. Незнакомец направился прямо к нему и вежливо поинтересовался на итальянском:

— Простите, синьор! Не вы ли господин Джакомо дель Белометти?

— Именно так, синьор, — гордо выпрямился Джакомо. Неужели генерал иезуитов устал ждать и прислал «погонялу»?

— Прекрасно! — Тонкое лицо незнакомца расплылось в улыбке. — Мне просто повезло, что не пришлось долго искать вас в этом Вавилоне. Получите, синьор! — Он медленно стянул с руки перчатку и резко бросил ее в лицо венецианца. — Я — Антонио да Камерино! Угодно ли вам скрестить со мной шпаги?

Джакомо похолодел: он ожидал чего угодно, только не появления жаждущего мести родственника убитого им на дуэли в Риме Ридольфо да Камерино! И надо было этому дураку разыскать его в Константинополе именно сейчас! Выходит, даже сам отец Паоло оказался бессилен, не смирил потомков гордых патрициев.

— Вы ищете смерти? — Белометти презрительно усмехнулся.

— Все в воле Божьей, — ответил Антонио. Его глаза смотрели холодно и спокойно, а жилистая рука легла на эфес шпаги. — Где и когда мы сможем решить наше дело, синьор?

Джакомо понял, что так просто отделаться ему вряд ли удастся, но не желал понапрасну подвергать риску свою жизнь, уже имея на руках целых два султанских фирмана. Надо было срочно придумать, как избавиться от Антонио.

Да Камерино ждал ответа Белометти с ледяным спокойствием уверенного в себе человека. Такие люди ничего не делают наобум, четко взвешивают каждый свой шаг и каждое слово. Если он отправился в Константинополь, значит, прекрасно владел шпагой и не поленился заранее заказать заупокойную мессу по своему будущему противнику: вон как его гибкие, сильные пальцы ласкают рукоять шпаги, с нетерпением ожидая, когда же наконец можно будет вытянуть ее из ножен. И тогда она выползет на свет Божий, будто стальная змея из темной норы, чтобы через несколько мгновений ужалить Джакомо в сердце.

Венецианец вздрогнул и встряхнул головой — что это он, в самом деле? Еще рано хоронить себя! Но в душе уже поселился мерзкий страх: неожиданно возникший перед ним человек показался Джакомо неумолимым посланцем безносой дамы в белом саване и с косой в костлявых руках. В жаркий день среди прокаленной солнцем пыльной улочки турецкой столицы от Антонио словно пахнуло могильным холодом, и перед Белометти на миг приоткрылась завеса, скрывающая будущее.

— Я жду, синьор, — бесстрастно напомнил да Камерино. — Соблаговолите сказать: где и когда? Не хотелось бы откладывать. Нам вряд ли удастся найти секундантов в этой варварской стране, поэтому предлагаю довериться дворянской чести друг друга. Кажется, ваша шпага такой же длины, как моя? Не начать ли нам прямо сейчас, здесь?

— Это невозможно. — Джакомо усилием воли подавил страх и вновь обрел уверенность.

Антонио правильно сказал, что здесь варварская страна. Если кто и знает о его прибытии в Константинополь, то вряд ли кто потом сможет узнать, куда он делся: катакомбы и морские волны хорошо умеют хранить тайны.

— Это невозможно, — любезно улыбаясь, повторил венецианец. — Рядом мечеть, а поблизости нет ни одного уединенного места, где мы сможем без помех разрешить наши разногласия.

— Какое дело до нас туркам? — Антонио недоуменно пожал плечами.

— О, вы их плохо знаете. Предлагаю отправиться ко мне. При доме есть большой сад с широкими и ровными аллеями, скрытый от посторонних взглядов высоким забором. Там нам никто не помешает. Надеюсь, вас не затруднит совершить небольшую прогулку?

— Доверяюсь вашей чести, — поклонился да Камерино. — Где ваш дом, синьор?

— Через десять минут мы уже будем в саду. Почти райском.

Они пошли рядом, как два приятеля. Вот уже и знакомые ворота. Джакомо стукнул кольцом калитки, и она распахнулась. Вежливо пропустив вперед Антонио, венецианец вытянул из-за пояса пистолет и тихонько взвел курок. Сейчас он всадит пулю в затылок самоуверенного мстителя, а потом прикажет привратнику зашить тело в парусиновый мешок с камнями. Вечером страшный сверток бросят в Босфор.

Ничего не подозревавший да Камерино вошел в калитку. Следом шагнул Белометти и вскинул пистолет, но выстрелить не успел. Пистолет у него вырвали и так толкнули в спину, что он чуть не сбил с ног Антонио. Уцепившись друг за друга, они еле удержались на ногах. Обернувшись, Джакомо уже открыл рот, чтобы гневно обрушиться на турка-привратника, и замер в изумлении.

Калитка захлопнулась. Прижавшись к ней спиной, стояли двое мужчин — их лица до глаз закрывали темные платки. У обоих в каждой руке было по пистолету. Один из мужчин держал на мушке да Камерино, а другой прицелился в грудь Белометти.

— Видимо, я зря полагался на вашу честь, — процедил сквозь зубы Антонио.

— Боюсь, синьор, мы оба попали в дурную историю, — обреченно вздохнул Джакомо…

* * *

Выскочив в окно, Гравино почувствовал сильный удар ниже плеча и тут же услышал выстрел. Пошатнувшись, шпион быстро ощупал руку: ничего страшного, пуля прошла вскользь, а кровь — ерунда: хороший стакан крепкого вина и кусок жареного мяса быстро восстановят силы. Но сейчас нужно думать не о мясе и вине, а о том, как сохранить голову! В два прыжка он очутился у забора и перемахнул через него, не обращая внимания на боль и набухший кровью рукав. Скорее, пока они не опомнились!

Гравино кинулся по улице, надеясь достичь перекрестка и затеряться в толпе: там преследователи не осмелятся палить по нему из пистолетов. Кварталы старой части города изобиловали закоулками, словно специально предназначенными для того, чтобы в них удобнее было скрыться. В один из таких проулков он и метнулся, моля всех богов, чтобы тот не оказался тесно застроенным тупиком. Тогда — конец, догонят и прирежут! Однако всегда столь благосклонная к нему удача и сегодня не покинула шпиона: помогла ему удрать, открывая перед ним одну за другой узкие, грязные улочки, уводившие все дальше и дальше от преследователей.

Наконец, Гравино остановился. Кажется, удалось скрыться, но успокаиваться еще рано. Он оторвал от рубахи лоскут, наскоро перевязал рану и отправился дальше, невесело размышляя над досадным происшествием, чуть было не закончившимся для него весьма плачевно. Как, дьявол их раздери, они сумели поймать толстого Джафара? Вечно этого дурака носит где не следует! Впрочем, как они его изловили, не так уж важно, интереснее другое: что этот кусок сала успел рассказать?

К сожалению, он слишком много знал и выдал Гравино, иначе русский не повел бы их так спешно в дом на окраине: хотел, чтобы Джафар поскорее указал на шпиона! Тот указал, не подумав, как близко возмездие за неумение держать язык за зубами. Дурак!

Так, с жирным Джафаром все ясно, а вот как быть ему, бедному Гравино? Попадаться на глаза бывшим галерникам нельзя — это равносильно самоубийству. Денег нет, зато есть оружие и голова на плечах. Кстати, она начала нехорошо кружиться и к горлу подступила тошнота. Проклятая пуля заставила его пролить немало крови, рукав уже весь мокрый, даже повязка не помогает. А поначалу, в горячке, показалось, что рана незначительная. Куда же теперь податься: к хитрому венецианцу или во двор старого кастрата? Наверно, куда поближе — солнце припекало, плечо болело, и силы иссякали с каждым шагом.

Гравино свернул за угол и неожиданно увидел Али, медленно идущего ему навстречу.

— Эй! — Шпион прислонился к стене и призывно взмахнул здоровой рукой. Ноги у него мелко дрожали от слабости и предательски подгибались в коленях.

Албанец огляделся, отыскивая взглядом того, кто его окликнул. Заметив Гравино, торопливо приблизился, увидел кровь на одежде шпиона и недоуменно поднял брови.

— Меня раскрыли, — объяснил Гравино. — Джафар попался им в руки.

— Джафар? — Али недоверчиво улыбнулся.

— Да. Но он больше ничего не скажет. — Шпион чиркнул себя по горлу оттопыренным большим пальцем. — Помоги, я уже едва держусь на ногах.

Однако албанец не торопился: сообщенная шпионом новость заставила его задуматься. Жирный Джафар мертв, Гравино не может больше шпионить за урусом и его приятелями, Джакомо обладает двумя фирманами султана — настоящим и подложным, а Фасих, судя по всему, еще ничего не знает и спокойно сидит в своем дворце. Что сделать теперь ему, Али, чтобы и выгоду получить, и разом от всех них избавиться? И при этом сохранить не только золото, но и голову? Предать евнуха, но теперь уже вместе с Джакомо и его шпионом?

— Да, конечно — Али подхватил Гравино под руку. — Пойдем!

— К Белометти? — Шпиона качало, как пьяного.

— Нет, туда нельзя, — быстро ответил албанец. — В другое место.

— К Фасиху? — Гравино навалился на Али, с трудом переставляя отяжелевшие ноги.

— К его лучшему другу, — усмехнулся албанец. — Это совсем рядом, держись.

Вскоре он подвел шпиона к воротам большого дворца и пошептался с привратником. Оставив Гравино на попечение слуг, албанец в сопровождении вооруженного охранника поднялся по ступенькам во дворец. Его ввели в комнату, где на низком и широком диване сидел дородный человек в богатой одежде, поглаживая унизанной перстнями холеной рукой длинную бороду.

— О, паша! — Али бухнулся на колени и стукнул лбом в пол, покрытый пушистым ковром.

— Кто ты? — Гуссейн-паша с любопытством разглядывал нежданного гостя. Он уже знал, кто пожаловал в его дворец, но прикидывался, что ни о чем не догадывается. Неужели дела проклятого сморчка Фасиха настолько плохи, что самые верные его слуги побежали, как крысы с тонущего корабля?

— Я Али-албанец, который был слугой презренного Фасих-бея.

— Встань, — милостиво разрешил паша и усмехнулся в бороду. — Что тебе нужно от меня?

— О, паша! Ты самый преданный слуга султана. — Али поднял голову, но не встал с колен, а на четвереньках, как собака, преданно заглядывал в глаза Гуссейну. — И я, ничтожный, маленький человек, тоже всегда верно служил нашему падишаху, повелителю мира. Поэтому, когда презренный евнух замыслил измену, я припадаю к твоим ногам в поисках справедливости.

— Измена? — Гуссейн насторожился, как гончая, почуявшая свежую кровь подранка.

Кажется, старший сын Сулейман говорил ему о продажности Али, которого присвоивший чужое имя кастрат приблизил к себе. Неужели всемилостивый Аллах решил покарать нечестивца и привел сюда албанца с вестью об измене евнуха?

— Измена, — подтвердил Али и довольно натурально изобразил на лице ужас от содеянного его бывшим хозяином. — Он подделал фирман султана и передал его гяурам.

— Что? — Челюсть паши отвисла. Подделать тогру султана и его фирман — страшное государственное преступление! Это не просто измена, это…

— Да. — Голова Али печально поникла. — Я не могу быть пособником презренного Фасиха, поэтому ищу милости и справедливости у твоих ног, великий паша!

— Какой фирман? Кому он его передал? — Гуссейн вскочил с дивана и заметался по комнате. — Говори, говори! Если это правда, я щедро награжу тебя, но если ты солгал!..

— Клянусь Аллахом. Чистая правда! Фасих подделал фирман султана о войне с урусами и продал его гяуру Джакомо Белометти, которого тайно прислал сюда верховный имам христиан, называемый ими Папой.

— Лжешь! — Гуссейн подскочил к Али и схватил его за горло.

— Клянусь Аллахом! — прохрипел албанец. — Фирман у Джакомо, я готов отвести твоих людей к его дому, а у тебя во дворе раненый шпион гяура. Фасих и Джакомо подсылали его к урусам.

— Вот как?

Паша ослабил хватку, и Али жадно стал хватать ртом воздух: только бы Гуссейн поверил, только бы накинулся на Фасиха и послал людей к дому венецианца! Не нужно Али его золото, ему нужно руками паши уничтожить Джакомо и Фасиха, а о себе он позаботится сам.

— А где второй подручный твоего кастрата?

— Толстый Джафар? Его убил шпион гяура.

Гуссейн задумчиво пощипал бороду, потом решительно махнул рукой:

— Ты отведешь моих людей к дому гяура! Если они не принесут поддельный фирман, твоя башка будет выставлена на пике около рынка. Или, еще лучше, я подарю тебя Фасиху! Пусть старый козел потешится! — Он захохотал, хлопая себя ладонями по животу.

Али встал и твердо ответил:

— До захода солнца фирман будет у тебя, великий паша!

— Да? — Гуссейн оборвал смех и хлопнул в ладоши. — Стража! Тридцать янычар сюда! Раненого, который пришел с этим человеком, кинуть в подвал и не спускать с него глаз! Поедете, куда скажет албанец. И приглядывайте за ним!..

* * *

— Поднимите руки! — глухо прозвучал голос одного из мужчин. Приказ подтверждали четыре темные дырки длинных пистолетных стволов.

Джакомо предпочел не искушать судьбу и покорно поднял руки. Да Камерино пришлось последовать его примеру. Кто-то ловко выдернул из ножен их шпаги. Белометти скосил глаза и увидел великана в турецкой одежде. Темный платок закрывал нижнюю часть его лица.

— Резать! — поймав его взгляд, прогудел великан и хрипло захохотал.

Венецианец зябко передернул плечами: какая глупость попасть в руки разбойников на пороге собственного дома! Он думал, как избавиться от внезапно свалившегося на его голову мстителя, а тут, оказывается, подстерегали еще большие неприятности. Только бы удалось спасти фирман!

— Что происходит? — Антонио спросил на итальянском, и его никто не понял, кроме Джакомо.

— Бандиты, — объяснил он.

— Идите в дом! — Великан легко развернул их и подтолкнул к крыльцу.

Синьоры понуро поднялись по ступенькам, миновали прихожую и оказались в оружейной комнате. Там, к своему изумлению, Белометти увидел русскую рабыню и рядом с ней незнакомую турчанку — молодую и красивую, чего не мог скрыть даже яшмак. Чуть поодаль стояли трое мужчин в турецкой одежде. Их лица тоже были закрыты платками. И не видно никого из слуг.

— Чему обязан вашему пребыванию в моем доме? — Джакомо решил наступать. Пусть даже словесно. Разбойники везде одинаковы: он посулит им выкуп, и они уберутся. А еще лучше, если они прихватят с собой проклятого да Камерино и отправят его на тот свет.

— Ты гяур из Кызыл-Элме? — спросил один из мужчин.

— Кого вы имеете в виду, — усмехнулся Джакомо, — меня или моего спутника?

— Ты гяур Белометти?

— Да, я синьор Джакомо дель Белометти! Я готов дать вам выкуп. Сколько вы хотите?

— Фирман! — Высокий мужчина шагнул вперед и требовательно протянул руку. — Фирман султана!

Венецианец отшатнулся, словно его ударили в грудь, — откуда они знают о фирмане? Уж не ряженые ли это прислужники драгоценного Фасих-бея? Опять старый евнух измыслил дурацкую шуточку и хочет дважды получить за одно и то же? Иначе как бы эти молодчики проникли в хорошо охраняемый дом?

— Фирман? — Джакомо тонко улыбнулся. — И больше ничего?

— Девушку! — Мужчина положил руку на плечо рабыни, и та доверчиво прижалась к нему. От этого венецианцу тоже стало не по себе: как они сумели договориться? Он считал девушку своей немой богиней, а этот турок кладет руку на ее плечо и хочет увести ее? Так ли нема рабыня, как утверждал евнух? Выходит, она знает турецкий язык или… Или это не турок! Но такого не может быть!

— Что они хотят? — подал голос Антонио. — Не забывайте, синьор, за вами долг чести!

— Да погодите, — оборвал его Джакомо. И вновь перешел на турецкий: — Где мои слуги?

— В подвале, — ответил другой мужчина. — Связаны.

— Я ничего не понимаю. — Белометти провел кончиком пальцев по лбу, лихорадочно отыскивая выход из создавшегося положения. — Как вы попали в мой дом? Если вас прислал Фасих-бей, то он напрасно…

— Фирман! — Тон высокого мужчины стал угрожающим. — Отдайте фирман — и мы уйдем!

— Он в серебряном футляре на диване. — Мне нужен настоящий фирман!

Джакомо похолодел: проклятый албанец, он дважды предатель! Сначала предал евнуха, а теперь успел продать и его! Не продаст ли он за один день и в третий раз? Но кому он запродал тайну фирмана?

— Погодите! — Джакомо отступил на шаг. Бежать не удастся: он безоружен, а в дверях, как глыба гранита, стоит великан разбойник. Фирман могут отнять силой, но против силы следует попробовать применить хитрость! — Погодите, — повторил он, — Ответьте мне, как вы попали в дом?

— Ты заставляешь нас терять время, но я отвечу. Анастасия вышла в сад, а я сидел на дереве. Потом спрыгнул к ней, и следом за мной спустились остальные. Девушка криками созвала слуг, и мы связали их. Теперь все. Отдай фирман, или мне придется забрать его силой.

Венецианец поглядел на широкие плечи незнакомца, оценил длину его мускулистых рук и понял: это не пустая угроза. А еще здесь мрачный великан да два молодца с платками на лицах. Во дворе еще двое с пистолетами. Что же, уступить грубой силе и вернуться к отцу Паоло ни с чем? Вернее, с фальшивым фирманом?

Он чувствовал себя глупым мышонком, попавшимся в мышеловку, поддавшись соблазну отведать пахучего сыра. Только впился в него острыми зубами, а сзади ка-а-ак хрясть! И ловушка захлопнулась. Нырнуть бы сейчас в темную норку… Стоп! Именно в темную нору ему и надо — в подвал, туда, где заветный люк в катакомбы.

— Как же вы договорились? — Белометти скривил губы. — Она не знает турецкого. А вы знаете ее имя. Откуда?

— Мы говорим на одном языке. — Незнакомец шагнул к венецианцу и потребовал: — Фирман!

«Святая мадонна! — с ужасом подумал Джакомо. — Неужели он русский ?»

Он уже забыл, что узнал имя северной богини. Сейчас этот варвар грубо отнимет у него все: прелестную женщину, расположение отца Паоло, карьеру, драгоценный фирман — и уйдет в никуда, торжествуя победу. Ну нет!

Джакомо внезапно метнулся в сторону и сорвал со стены две сабли. Взмахнул перед собой клинками, описав широкий, сверкающий смертоносной сталью полукруг. Незваные гости отступили.

Богумир выхватил из-за пояса пистолет и взвел курок, но Головин остановил его, подняв руку.

— Ну, стреляйте! — Белометти прижался спиной к стене и торжествующе рассмеялся. — Первый же выстрел поднимет на ноги весь квартал! Вы проникли в мой дом, как воры, без шума. И надеялись уйти без шума? Нет, стреляйте, и тотчас сюда сбегутся янычары. Ну, что же вы? Убейте меня и возьмите фирман.

— Надо было сразу его обыскать, — зло бросил Богумир.

— Я задушу тебя! — Сарват шагнул от дверей, вытаскивая из ножен широкий кинжал.

— Стой! — Тимофей сорвал с лица платок. — Он прав, нельзя поднимать шум.

— Ага! — Джакомо сделал шаг к двери, ведущей в винный погреб. Там его заветная норка: нырнуть в нее — и пусть все катится к чертям! Через час он будет уже у Рибейры, а там — на корабль. — Ты хотел сразу все — фирман, красавицу, наверно, не откажешься и от драгоценностей? Зачем ты открыл свое лицо, ведь я могу тебя потом узнать?

— Не узнаешь! — Головин размотал пояс и бросил на пол. Одно движение — и в его руках сверкнул искривленный булатный клинок: последний подарок погибшего гонца.

Белометти вздрогнул: второй раз сегодня он явственно ощутил ледяное дыхание смерти. Этот человек не зря сорвал с лица платок! Он решил убить его, Джакомо, и тогда… А если враги бросятся на него разом? Словно в подтверждение его самых мрачных мыслей, мужчины обнажили сабли.

— Синьоры! — Да Камерино шагнул вперед и загородил собой венецианца. — Он принадлежит мне! Я первый вызвал его на поединок!

— Что он кричит? — Тимофей обернулся к Жозефу.

— У них назначена дуэль, — объяснил тот.

— Пусть лучше не вмешивается. — Казак снял со стены саблю и взял ее в левую руку. — Скажи ему!

— Хотите драться один на один? — Джакомо хищно оскалился. Он прекрасно владел саблей и не боялся вступить в бой с неизвестным противником. — Отлично! Победитель получает все! Фирман и женщину! Согласны?

— Согласен! — Головин взмахнул обоими клинками. Жозеф торопливо переводил их диалог Антонио, мешая итальянские и французские слова. Тот отступил в сторону и умоляюще посмотрел на казака.

— Синьор! Оставьте его мне! Я поклялся, что этот негодяй умрет от моей руки, пусть даже он и считается лучшей шпагой Италии. Я проткну выкормыша иезуитов, чего бы мне это ни стоило!

— О, твой противник иезуит? — удивился француз, переведя слова Антонио. — Это коварные бестии, будь осторожен, Тимофей!

— Русский, — шипел Джакомо. — Великий иезуит Поссевино бывал в вашей Московии и сказал, что с вами невозможен никакой разговор, кроме драки!

— Вот и подеремся.

Клинки с лязгом скрестились, высекая синеватые искры. Анастасия слабо охнула и побледнела. Злата до крови закусила губу. Сарват шумно дышал. За его спиной появился молодой турок из охраны Куприяна — тот послал его узнать, отчего в доме так долго копаются. Жозеф и Богумир отодвинулись, давая место бойцам.

С первого же удара Тимофей почувствовал, что противник далеко не прост: клинки в его руках сверкали, описывая замысловатые круги и восьмерки, словно отыскивая, куда быстрее и вернее ужалить, чтобы располосовать острой сталью живую плоть. Умело защищаясь, Джакомо внезапно переходил в яростные контратаки и словно взрывался сериями финтов, грозил то справа, то слева, пытаясь достать концом сабли до горла Тимофея или подсечь ему ноги, стараясь держать противника на расстоянии, он часто далеко вперед выставлял прямую руку и, вытянув клинок, будто действовал шпагой, делал низкие выпады. Сабли держал уверенно, одинаково хорошо фехтуя и правой и левой рукой.

Головин отступил перед его натиском, и Анастасия вскрикнула, но Богумир зажал ей рот.

— Не мешай ему!

— Ты хочешь фирман? — шипел Белометти. — И женщину? Получай!

Но его сверкающий клинок рассек только пустоту. Тимофей опять отступил, и Джакомо немного успокоился: теперь он уже был почти уверен в победе. Но зачем она ему? Потешить самолюбие, отправив в мир иной еще одного самонадеянного болвана? Плевать на рабыню, сейчас важнее сохранить фирман и собственную голову. Надо немножко попугать наглеца и, незаметно перемещаясь, добраться до двери в подвал. Она не заперта, а с другой стороны есть задвижка. Юркнуть за дверь и скорее вниз, к люку…

Но тут неожиданно все для него изменилось. Вращая клинками, выставленными перёд собой, русский мелкими шажками пошел на венецианца. Тот не знал, что это древний восточный прием фехтования двумя мечами, носящий поэтическое название «Дракон играет с жемчужиной», но интуитивно почувствовал, что игра закончена. Начался настоящий бой. Русский просто, оказывается, дал ему показать себя, выясняя, на что способен противник.

«Дьявол его раздери! — мелькнуло в голове Джакомо. — Что он делает?»

Словно танцуя, Тимофей легко двигался на носках, и разящие клинки Белометти всюду встречали смертоносную сталь, как будто русский был окружен непробиваемой броней. Откуда было знать итальянцу, что казак рождается и умирает с острой саблей в руках?

Впервые Головин вытянул из ножен тяжелый отцовский клинок, когда ему был всего один год от роду! Но тогда он, конечно, еще ничего не умел, зато потом, в монастыре отца Зосимы, его до седьмого пота гоняли наставники, сначала вложив в слабые детские руки легкую сабельку из липы, потом потяжелее — из ясеня, а там и дубовую, которая оставляла болезненные синяки на теле, если пропустишь удар. Незаметно дело дошло и до боевого клинка. И так год за годом, каждый день по несколько часов. Чернецы-наставники не знали ни устали, ни жалости, воспитывая бойца, способного выстоять перед любым противником. Они передавали ему накопленные веками хитрости непростого сабельного боя. Это не фехтование европейской школы! Здесь все диктовал жестокий закон Дикого поля, никогда не знавшего мира, но всегда готового к страшной сече! Либо ты, либо тебя!

Один клинок вверх, другой делает неожиданный выпад! Этот прием древние китайские мастера называли «Бабочка летит на цветок». Белометти едва успел закрыться, но тут же правый клинок казака отбил его защиту, а левый распорол острием камзол на груди — это называлось «Обезьяна ворует плоды». Поэтично, но Джакомо не знал этих названий, да ему сейчас было не до поэзии.

Русский упорно теснил его, не давая приблизиться к заветной двери. Его клинки все чаще и чаще с треском разрывали камзол венецианца, превращая его в лохмотья. Когда-то Джакомо сам так тешился на дуэлях, теперь пришел его черед обливаться холодным предсмертным потом и с содроганием ждать каждого нового выпада, который мог поставить последнюю точку. Иногда венецианцу казалось, что у противника две пары рук.

Неожиданно Головин повернул клинки в одну сторону, а сам шагнул в другую и резко развернулся. Белометти вскрикнул от боли в запястьях, отшатнулся и совсем рядом увидел лицо русского — загорелое и светлоглазое. Толчок в грудь — и он оказался прижат к стене. Руки его были раскинуты в стороны, а у самого горла, почти касаясь кадыка синеватой сталью, остановился булатный клинок Тимофея. Одно движение — и голова венецианца скатится с плеч.

Тяжело дыша, облизывая пересохшие губы, Белометти скосил глаза и увидел непонятные буквы на клинке, готовом перерезать его горло.

— Знаешь, что там написано? — Русский дышал на удивление ровно, будто и не бился на саблях. — «Аз каждому воздам по делам его!» Фирман!

— Под камзолом, за поясом, — прошептал униженный Джакомо.

— Жозеф! Возьми у него оружие и фирман!

Француз вырвал у венецианца сабли и вытащил из-за пояса деревянный пенал. Тимофей отпрыгнул и опустил оружие.

— Синьор! — Антонио снял шляпу и низко поклонился ему. — Пока я жив, не забуду этот поединок и ваше великодушие! Теперь вы мой, господин иезуит! Не угодно ли вам немного отдохнуть и дать мне удовлетворение? Я полагаю, что эти люди здесь более не задержатся.

Во дворе вдруг послышались крики и бухнули пистолетные выстрелы, а потом раздался яростный визг турок.

— Рано обрадовались. — Джакомо сел на диван и хотел сердито отшвырнуть попавшийся под руку серебряный футляр с подложным фирманом, но передумал и спрятал его под камзолом.

Жозеф кинулся узнать, в чем дело, но на крыльце уже протопали сапоги, с лязгом закрылись запоры входной двери, и в комнату ввалился Куприян.

— К окнам! — крикнул он. — Дом окружен! Турки!

Схватив со стола подсвечник, он с размаху высадил им раму и осторожно выглянул. Злата уже вытащила мешочек с пулями и пороховницу, чтобы заряжать ружья и пистолеты, Анастасия принялась помогать ей. Остальные поспешили встать у окон и приготовили оружие. К огромному неудовольствию Белометти, его соотечественник уселся рядом с ним и доверительно сказал:

— У них свои дела. Не правда ли, синьор? Давайте вместе подождем, пока представится возможность разрешить наши дела.

Джакомо только покосился на него налившимся кровью глазом и ничего не ответил. Принесла нелегкая этого Антонио! Сейчас был удобный момент улизнуть в подвал, но помешал да Камерино — вцепился как клещ.

— Я стрельнул, когда полезли, — объяснил Куприян. — Они сначала окликали сторожа, а потом давай ломать калитку. Похоже, их привел Али.

Услышав имя албанца, Белометти насторожился: неужто его подозрения так скоро подтвердились и этот прохвост предал в третий раз за один день? Теперь предал уже его, заплатившего за настоящий фирман алмазами из шкатулки отца Паоло. И куда запропастился Гравино, дьявол его раздери? А вдруг появление Али сулит спасение? Гравино мог предупредить албанца о замыслах русских, и тот поспешил на помощь. Хорошо, если так.

С улицы донесся громкий голос:

— Эй, Джакомо! Ты слышишь меня? Я Али-албанец! Подойди к окну, я хочу говорить с тобой. Не бойся, мы не станем стрелять.

— Мне не о чем с ним говорить, — отрицательно мотнул головой Белометти. — Спросите, чего он хочет?

Куприян поглядел в окно: во дворе перед домом стояли Али и два бородатых янычара. В руках у них, в знак мирных намерений, были белые прутики. А позади фонтана и среди кустов роз уже расползлись, заняв позиции для стрельбы, другие янычары с длинноствольными ружьями. За забором ржали лошади и гомонила толпа, — наверное, на выстрел сбежались любопытные.

— Чего тебе? — Куприян мрачно следил за приготовлениями турок к атаке.

— Сегодня гяур Джакомо получил от Фасиха подложный фирман падишаха, — понизив голос, чтобы не слышали собравшиеся у ворот, объяснил Али. — Отдайте фирман — и можете проваливать! Пусть Джакомо выйдет сюда, его хочет видеть сам Гуссейн-паша.

— Предатель, — это скрипнул зубами венецианец.

Пожалуй, впервые в жизни он готов был зарыдать от отчаяния: несколько часов назад у него было все, а теперь отнимали последнее. Он уже лишился фирмана, северной красавицы, а теперь должен лишиться ловко изготовленной евнухом подделки, а вместе с ней и жизни. Встреча с Гуссейн-пашой означает только одно: очную ставку с Фасихом, а потом отрубят голову и насадят ее на пику янычара. Убежать не удастся, дом окружен турками, и пробраться в подвал ему тоже не дадут. Или рискнуть? Плевать на фирман, жизнь дороже!

Вскочив, Белометти подбежал к окну. Албанец впился глазами в его бледное лицо и нагло ухмыльнулся, чувствуя за собой силу.

— Али! — Джакомо старался говорить спокойно. — Где Гравино?

— В подвале у паши. — Улыбка албанца стала шире. — Но ты не бойся, Гуссейн-паша великодушен. Если ты отдашь фирман и все расскажешь, с тобой ничего плохого не случится.

— Шпион уже не поможет тебе!

Белометти резко оглянулся. Сзади стоял Тимофей. Женщины уже зарядили все ружья и пистолеты и были готовы разделить судьбу мужчин.

— Кинь им фирман. — Жозеф подмигнул венецианцу.

— А мы попробуем прорваться. — Богумир взвел курки пистолетов.

— Дай сюда эту штуку! — Сарват схватил Джакомо за локоть и повернул лицом к себе.

— Прочь! — Белометти вырвался и хотел оттолкнуть гиганта, но тот уже вертел в толстых пальцах тускло поблескивающий серебряный пенал. Венецианец побледнел и сжал кулаки, готовый вцепиться ему в горло, но тут со двора донесся голос Али:

— Можете поразмыслить, но недолго. Когда свеча догорит, янычары ворвутся в дом!

Он поставил на ступеньку крыльца фонарь и зажег в нем огарок свечи — тоненький и коротенький, не больше половины мизинца. Крохотный огонек красным мотыльком затрепетал на кончике черного фитиля, грозя вот-вот сложить крылышки и умереть.

— Когда догорит свеча! — повторил Али и скрылся в кустах.

Осажденные притихли, как зачарованные глядя на уменьшавшийся с каждой секундой огарок. Только синьор Антонио, не понимавший ни слова по-турецки, оставался в счастливом неведении. Он спокойно сидел на диване, пристально следя за Белометти, чтобы тот не вздумал улизнуть.

— Здесь, под домом, должен быть вход в катакомбы, — хрипло сказал Куприян. — Богумир! Тащи сюда слуг, пусть покажут, где это!

— Они не знают, — поспешно прервал его Джакомо. — Вы напрасно потратите время. Отдайте мне фирман, и я покажу, где можно спуститься в галерею.

— Свеча! — Анастасия отшатнулась от окна. Из сада по окнам грохнул залп янычарских ружей. Пули цокали по камню стен, тяжелыми шмелями залетали в комнаты, с глухим стуком впивались в мебель.

Тимофей оттолкнул девушку от окна и выстрелил в ответ из пистолета. Его друзья тоже открыли огонь. В комнате слоями поплыл сизый пороховой дым.

— Алла! — завыли янычары, подбираясь ближе к дому. Огарок в фонаре потух.

— Где вход в катакомбы? — Куприян ухватил Джакомо за грудки и рывком притянул к себе. — Не покажешь — первая пуля тебе, а нам как Бог даст! — Он сунул под нос венецианцу кисло пахнущее порохом дуло пистолета и взвел курок.

Белометти понял, что выбора у него больше нет, если он еще хочет сохранить жизнь.

— Я покажу, надо спуститься в подвал. Но янычары…

— Эй, не стреляйте! — не отпуская Джакомо, заорал Куприян. — Мы отдадим фирман!

— Ты что? — удивленно обернулся Жозеф. — Спятил?

— Единственный путь к спасению — в катакомбах, — объяснил старый казак. — Сарват, покричи им! Пусть перестанут палить!

— Кончай стрелять! — заревел арнаут и выкинул в окно серебряный футляр с фальшивым фирманом. Прыгая по ступенькам крыльца, футляр скатился вниз и остался лежать на дорожке. Стрельба утихла.

— Он ваш, когда догорит свеча! — Тимофей быстро принес со стола шандал со свечами, зажег их и выставил на подоконник так, чтобы янычары видели огонь.

Кусты в саду зашуршали, из зарослей высунулась пика: кто-то из турок хотел подцепить пенал и подтянуть его к себе, но меткая пуля Богумира перебила древко пики.

— Веди! — Куприян подтолкнул Джакомо. — Один из нас должен остаться и приглядеть за турками.

— Я останусь, — вызвался Сарват. — Идите! Когда все будет готово, позовете. Дайте еще пару пистолетов!

— Куда вы? — Антонио забеспокоился и встал с дивана. Все это время он сидел спокойно, казалось, совершенно не обращая внимания на залетавшие в окна пули.

Жозеф быстро объяснил, но да Камерино потребовал, чтобы ему дали две шпаги: как только они вырвутся из этого вертепа, он намерен сразиться с Белометти. Француз понимающе усмехнулся и восхищенно покрутил головой:

— Вы мне нравитесь, мсье. Но шпаги вы получите позже.

Сарват остался у окна, а Джакомо под дулом пистолета Куприяна повел остальных в винный погреб. Сдвинув пустую бочку, он показал предусмотрительно приготовленный заранее фонарь и моток веревки. В полу был люк с кольцом. Ухватившись за него, Тимофей одним рывком открыл темный зев провала. Оттуда сразу пахнуло сырым холодком. Богумир зажег фонарь и спрыгнул первым.

Вторым спустился Куприян и потребовал, чтобы к нему немедленно отправили венецианца. Следом за ним спрыгнул синьор да Камерино, готовый последовать за Джакомо хоть в ад. Головин бережно опустил в люк Анастасию, потом Злату и попросил Жозефа:

— Погоди, я сбегаю за Сарватом.

Поднявшись наверх, он увидел албанца, караулившего засевших в саду янычар, как кот караулит мышей у норки. Стоило кому-нибудь из них высунуться, из окна тут же раздавался выстрел.

— Скорей!

Тимофей потянул Сарвата за собой. Бегом, запирая за собой все двери, они спустились в подвал. Вот и темный провал люка. Казак спрыгнул вниз и увидел неясные тени, сгрудившиеся вокруг тусклого фонаря. Рядом тяжело приземлился Сарват, потянул за веревку и захлопнул крышку люка. Сразу стало еще темнее.

— Ну! — Куприян подтолкнул Джакомо стволом пистолета.

— Прекратите, — огрызнулся тот. — Я тоже хочу жить. Идите за мной!

Куприян намертво вцепился пальцами в его рукав. Впереди маленькой процессии встал Богумир с фонарем, и они медленно двинулись в черноту галереи…

— Свечи будут гореть долго. — Янычарский ага, которого Гуссейн послал вместе с Али, больно пихнул его в бок. — Иди забери фирман! Ведь ты обещал доставить его паше до захода солнца.

Ага хищно оскалил крепкие белые зубы, и Али понял, что, если он сейчас не полезет за серебряным пеналом, ему будет худо, очень худо. Янычары не ожидали встретить ожесточенное сопротивление и, при всей своей несомненной храбрости, не желали рисковать понапрасну: кто знает, вдруг футляр пуст?

Али пополз, проклиная собственную глупость. Надо было сразу сматываться, как только он получил от гяура алмазы. И что стоило ткнуть в бок кинжалом раненого Гравино? Теперь не пришлось бы лезть под пули. С замиранием сердца он высунулся из кустов, каждую секунду ожидая, что в окне дома мелькнет огонек выстрела, звука которого он уже никогда не услышит. Большая свинцовая пуля стукнет в лоб и расколет голову, как перезрелый арбуз. Разве янычарский ага сможет понять, какие мозги брызнут из нее? Но, к его удивлению, никто не стрелял.

Али прыгнул вперед, упал на пенал, потной дрожащей рукой схватил его, быстро перекатился и, не помня себя, юркнул в кусты. Удалось! Хвала Аллаху, удалось! Он торопливо сорвал крышку и облегченно рассмеялся: фирман на месте. И тут ему пришла в голову новая мысль.

— Вот он! — закричал Али, размахивая пергаментом, как боевым знаменем.

— Дай сюда! — Ага вырвал из его рук фирман. Как мухи на мед, к нему спешили другие янычары, чтобы посмотреть, ради чего они рисковали шкурой прямо в столице падишахов.

Али незаметно сделал один шаг в сторону, потом второй и отступил в тень кустов. Пока все увлеченно разглядывали печать и футляр, он уже выскочил за калитку, поймал за повод лошадь, прыгнул в седло и сразу пустился галопом. Вон отсюда, поскорее вон! В Магриб, где у него есть надежные приятели. Вечером из гавани отходит галера знакомого капитана-тунисца, и тот за один из камушков, полученных от гяура, не откажется доставить Али к берберам или во владения алжирского бея. Лучше отдать один камушек и несколько дней качаться на волнах, чем потерять все и качаться на виселице…

Галерея то сужалась, то вновь становилась шире. Каменный свод, тяжело нависший над головой, то давил на темя, то внезапно поднимался. Казалось, катакомбам не будет конца и всю оставшуюся жизнь придется шагать по ним, навсегда потеряв надежду вновь оказаться на поверхности. Ход впереди раздвоился, Белометти уверенно показал на левый рукав:

— Нам туда!

— А тут метка. — Богумир поднял фонарь, и все увидели пятно копоти над правым туннелем.

— Я оставил, — неохотно признался венецианец. Ах, если бы этот кряжистый мужчина не держал его так цепко за рукав, он давно оставил бы их плутать здесь до скончания века, а сам вернулся и спокойно взял фирман. Но…

Ход вновь раздвоился, и в стене появились темные дыры. В одну из них Джакомо велел лезть, пояснив, что там выход на поверхность. Богумир отдал фонарь Жозефу и полез первым. Почти сразу послышался его голос:

— Сюда! Я вижу море!

— Святая мадонна! — Антонио перекрестился и нырнул в темноту, не дожидаясь остальных.

Вскоре беглецы раздвинули корни, свисавшие над выходом из катакомб, и выбрались на береговой откос, полого спускавшийся к воде. Внизу пенились волны, справа был пустынный берег, поросший густым кустарником, а далеко слева угадывалась изогнутая линия городской набережной. Прыгая на гребнях волн, по морю быстро скользила легкая лодка под косым парусом. Куприян сорвал с головы чалму и начал призывно размахивать ею. Лодка развернулась и направилась к ним.

— Кто это? — насторожился Тимофей.

— Свои, — радостно засмеялся Куприян. — Не подвели.

— Откуда они знали, что мы выйдем здесь? — не отставал Тимофей, держа наготове оружие.

— Ходили вдоль берега, — объяснил старый казак. — Я предупредил, что из дома нам, возможно, придется выбираться через подземелье.

Лодка ткнулась в прибрежную гальку, и Тимофей не поверил своим глазам: на ее носу стоял купец Спиридон.

— Живей, живей! — поторапливал он. — Все удачно?

— Да, — улыбнулся ему Головин. — Куда мы теперь?

— Домой! — Куприян от души хлопнул его по спине тяжелой ладонью.

— Пардон! Пусть меня съедят галерные крысы, но дом у всех в разных местах, — насупился Жозеф, галантно подсаживая девушек в лодку.

— Сейчас надо поскорее убраться отсюда, — резонно заметил Сарват, потирая вздувшуюся на лбу шишку — где-то в темноте галереи он неосторожно распрямился и боднул выступ низкого свода.

— Иди! — Куприян махнул рукой Белометти, понуро стоявшему поодаль.

— Синьоры, синьоры! — закричал да Камерино. — Вы же мне обещали!

— Ах да! — Жозеф бросил к его ногам две шпаги. — Это вас устроит?

— Вполне! — Антонио поднял их и твердым шагом направился к Джакомо. Подойдя, он протянул ему оба клинка. — Выбирайте, синьор иезуит. По-моему, здесь вполне подходящее место. Нам никто не помешает!

Помогая поднимать парус, Тимофей бросил взгляд на удаляющийся берег. Антонио и Джакомо скинули камзолы и остались в одних рубашках. Вот они смерили длину клинков и разошлись в разные стороны, но тут же резко повернулись и бросились навстречу друг другу…

* * *

Керболай медленно брел по выжженной солнцем пустыне, тяжело вытаскивая усталые ноги из рыхлого, сыпучего песка, покрывавшего все вокруг насколько хватало глаз. Лучи косматого солнца нестерпимо жалили голову и спину, выжимая из ослабевшего тела последние капли влаги. В ушах начали глухо рокотать барабаны, с каждым шагом их удары становились все чаще и чаще, больно отдаваясь в голове: он знал, это стучала его сгустившаяся кровь, предвещая скорую потерю сознания от жары, голода, жажды и усталости.

Он уже не помнил, когда отправился в путь и куда идет, не помнил, сколько дней он в этом палящем аду, не помнил, откуда вышел, и лишь как заклинание повторял свое имя, чтобы не забыть и его: Керболай, Керболай, Керболай…

Где-то очень далеко, за барханами, тонко шуршавшими струйками осыпающегося песка, остались селения лурдов — нищих и безответных людей, не раз взрывавшихся отчаянными восстаниями против шаха, который с невероятной жестокостью подавлял их, утопив в крови. Кровь? Да, это стучала в ушах его кровь, мешая слышать неумолчный и страшный шорох песчинок, похожий на шипение змеи, готовой ужалить тебя в самое сердце. Проклятая пустыня пела ему прощальную песню, терпеливо дожидаясь, пока обессиленный человек упадет и не сможет подняться. И тогда она укроет его саваном из мириадов песчинок, предварительно высушив на солнце до костяной твердости. Или обитатели пустыни, прячущиеся до наступления темноты в глубоких норах, выползут, чтобы справить жуткую тризну, по кусочкам растащив то, что еще недавно было живой плотью, а коварное солнце и суровый горячий ветер выбелят кости и только потом скроют их под толщей песков.

Его столько раз обманывали миражи, что он не поверил глазам, когда увидел нечто светлое и продолговатое на вершине бархана. Песчаная поземка, поднятая раскаленным ветром, лениво обтекала непонятный предмет, и Керболай, сам не зная почему, вдруг решил, что это сосуд из пустой тыквы, потерянный караванщиками. Может быть, в нем осталась хоть капля воды?

Однако пустыня зло посмеялась над ним: пока он взбирался на бархан, падая и вновь поднимаясь, струи песка скрыли вожделенный предмет, и сколько Керболай ни пытался найти его, разгребая потрескавшимися ладонями сухой песок, ничего не обнаружил. Он хотел рассмеяться, но рот не открывался. Тогда он посмотрел вперед и увидел, что за барханом простирается голая каменистая равнина и среди разноцветных камней тут и там раскидано множество тыкв.

Он поспешил к ним, не ощущая ни горячего ветра, секущего лицо песчинками, ни палящего зноя. Откуда только взялись силы? Керболай чуть не бегом припустился к камням и рухнул на колени перед первым сосудом. Протянул к нему дрожащие почерневшие руки.

— Намаз ягана чикмаз! Лицом к пустыне не молятся, — вдруг сказал кто-то по-турецки у него за спиной.

Но Керболай не удивился и не обратил внимания на эти слова. Какое ему дело до них, если сосуд, в котором еще могла остаться вода, — вот он, перед ним! Он жадно схватил его и с ужасом увидел, что это не тыква, а человеческий череп!

Поднявшись, Керболай зло пнул его ногой, и череп покатился, глухо стуча по камням и мелькая темными провалами глазниц. А вокруг лежало множество черепов, и совсем свежих, и уже готовых обратиться в прах при малейшем прикосновении.

— Педер-сухте! Сын сожженного отца! — обругал его по-персидски тот же голос. — Что ты делаешь?

Керболай обернулся и увидел иссохшего старца в белых широких одеждах. Его длинная седая борода спускалась почти до колен, узловатые пальцы крепко сжимали посох, черные глаза смотрели осуждающе.

— Воды! Дай воды, — прохрипел Керболай и не узнал своего голоса.

— Ты разве пьешь воду? — удивился старик, но лицо его оставалось бесстрастным. — Иди за мной!

Он повел рукой, и вдруг появились скалы с темным зевом пещеры. Керболай, следуя за старцем, вошел в прохладную полутьму и принял из его рук чашу. Заглянув в нее, он увидел, что она наполнена кровью. Но ему было уже все равно, и он выпил чашу до дна, чувствуя, как медленно затихает, удаляется грохот барабанов, разрывавший уши.

— Смотри!

Старик подвел его к черному, гладкому, как зеркало, камню, в глубине которого загадочно мерцали синеватые искры. Керболай взглянул на свое отражение и изумился — там стоял маленький, тщедушный человечек в богатых одеждах, но у него не было головы!

— Это я? — Керболай недоуменно оглянулся.

— Ты, — мрачно подтвердил старик.

— А голова? Где моя голова?

— Ты только что пнул свою голову ногой, Фасих-бей!..

Евнух вскрикнул и проснулся, весь дрожа, словно в лихорадке. Какой страшный и зловещий сон! И откуда отшельник мог знать его имя, которое он давно изменил? Так давно, что уже и сам начал забывать, как его звали когда-то. Неужели ему во сне явился дух пустыни, про которого он слышал в детстве столько жутких сказок?

Нет, все это бред! Прочь, проклятые духи, прочь! За окнами уже видна алая полоска вечерней зари, и пора узнать, не пришел ли толстый Джафар. Сделал этот бездельник что-нибудь или опять захочет заставить хозяина работать за него?

— Эй, кто там? — Фасих хлопнул в ладоши, вызывая слуг. Однако, к его удивлению, в комнату вошел не слуга, а Гуссейн-паша в сопровождении вооруженных янычар.

«Наверное, я все еще сплю!» — подумал евнух и протер глаза. Но паша и янычары не исчезли. Тогда он ущипнул себя заруку и чуть не вскрикнул от боли. А Гуссейн, трижды проклятый Гуссейн, зло рассмеялся ему прямо в лицо:

— Что, Керболай? Ты решил, что глаза обманули тебя?

— Боро! Пошел! — не помня себя, по-персидски крикнул Фасих.

Паша захохотал еще громче.

— Собака! Ты забыл старую пословицу: два плясуна на одном канате не танцуют? Думал, никто не узнает о твоих кознях, никто не проведает, что ты подделал фирман нашего великого и всемилостивейшего падишаха, повелителя мира?

— Ложь! — Евнух вскочил и пошел на Гуссейна, истерично крича и брызгая слюной. — Все ложь, ложь! Еще сегодня палачи вырвут твой поганый язык, сын оспы! Кто тебя впустил в мой дом? Вон отсюда!

— Молчи, — презрительно бросил паша и щелкнул пальцами. Один из янычар подал ему большое медное блюдо, покрытое платком, но Гуссейн не принял его, а дал знак сдернуть платок.

Фасих отшатнулся. На блюде лежала голова Джафара. Синий язык высунулся изо рта, словно поддразнивая бывшего хозяина.

— Смотри! — Гуссейн вновь щелкнул пальцами, и другой янычар подал ему второй поднос, покрытый платком. Паша сам скинул платок, и евнух увидел на блюде серебряный футляр, а рядом изготовленный по его приказу фирман с поддельной тогрой султана Ибрагима.

— Ты, презренный исмаилит [36], присвоивший имя Фасих-бея, замысливший измену и подделавший фирман владыки мира, заслужил смерть!

Из-за спины паши неслышно вышел палач султана Махмед. Длиннорукий, похожий на уродливую лысую обезьяну, он держал раскрытый мешок, полный крупной соли.

— Нет!

Евнух отпрыгнул назад и зажмурил глаза. Рушилось все, о чем он мечтал долгими бессонными ночами, рушилась любовно построенная им лестница, ведущая к сияющему трону, и под ее обломками должен найти смерть он, принявший множество лет назад имя Фасих-бея? Ему ли не знать, что означает мешок с солью в руках лысого дурбаши Махмеда?!

— Это все он, он! — Евнух показал на блюдо с головой

Джафара. — Он!

— Боишься? — Гуссейн презрительно скривил губы. — Даже перед лицом смерти юлишь и изворачиваешься? Да, мы нашли Джафара уже мертвым, но тебя мы нашли еще живым! Чего ты ждешь, Махмед?

В наступившей вдруг тишине стало слышно, как палач забормотал слова джинази — заупокойной мусульманской молитвы. И евнух разом ослаб.

Махмед приблизился и схватил его за ухо. Наклонил над мешком с солью. В руке палача появился острый кривой нож, и паша брезгливо отвернулся, не желая смотреть, как отделят от тела голову его врага, чтобы положить ее на широкое медное блюдо и показать султану Ибрагиму…

Вместо эпилога

Головин никому не позволил прочитать фирман. Он лишь шепнул несколько слов Куприяну, а тот передал их посланцу Бажена Сухоборца, поджидавшему их на пристани около готовой выйти в море фелюги. Вскоре минареты и башни турецкой столицы растаяли в сгустившихся сумерках — подняв все паруса, фелюга устремилась к Азову.

В тесную каюту, где сидели Тимофей и Куприян, спустился Богумир, а следом за ним — Сарват и Жозеф, державший за руку Злату. Анастасия, измученная всем тем, что случилось за долгий день, задремала на рундуке, покрытом старым ковром.

— Мы помогли вам, — сказал болгарин, — а теперь просим вашей помощи.

— Что случилось? — встревожился Головин, но Богумир успокаивающе улыбнулся:

— Ничего. Вы возвращаетесь на родину? Я тоже хочу вернуться домой. Ты видел наши горы? Они ждут меня, мой народ стонет под игом!

— Хочешь высадиться в Болгарии? — Куприян задумчиво покрутил седеющий ус.

— Да, — твердо ответил Богумир.

— Я иду с ним, — прогудел Сарват.

— А ты? — Тимофей поглядел на Жозефа.

— Я? — Француз хитро прищурился. — Мне понравилась Болгария, но теперь я не прочь увидеть загадочную Московию.

Анастасия проснулась и села, прислушиваясь к разговорам мужчин. Потом встала, обняла Злату и спросила:

— Мы скоро расстанемся?

— Не знаю. — Девушка залилась румянцем. — Мне… тоже хотелось бы повидать Москву.

Богумир обернулся к сестре с грустной улыбкой, а Куприян весело захохотал:

— Видать, придется пить сразу на двух свадьбах?.. Темной ночью фелюга подошла к берегам Болгарии. Обняв

на прощание Богумира и Сарвата, Тимофей шепнул:

— Кланяйтесь баю Славчо и разыщите пана Яцека. Надеюсь, он уже поправляется.

— Прощай, брат! Мы всегда будем с надеждой смотреть на северо-восток! Будь счастлива, сестра! Береги ее, Жозеф.

Болгарин и албанец спрыгнули за борт, подняли над головой оружие и по пояс в воде побрели к берегу.

Через несколько месяцев султан Ибрагим уже посылал своим наместникам гневные указы, требуя немедленно уничтожить дерзкие юнацкие дружины Богумира и Сарвата…

Узнав о намерении турок отбить у казаков Азов, войсковые атаманы начали укреплять оборону крепости, в которой остались Куприян и Спиридон. Правда, грек недолго пробыл в Азове: он получил тайное поручение и опять отправился во владение турок. След его потерялся во времени…

В Москве Тимофей Головин сразу пошел к Бухвостову. Тот ласково принял отважного казака и не теряя времени поспешил к государю с важными вестями: султан Ибрагим не решился начать большую войну с Россией, но собирает огромное войско, чтобы отвоевать Азов. Царь тоже не решился принять крепость под свою руку, опасаясь, что у державы не хватит сил вести новую кровопролитную войну за выходы к теплым морям.

В Москве же Тимофей скромно обвенчался с Анастасией. Никита Авдеевич щедро наградил его за службу и отпустил с молодой женой на Дон. Бывшая рабыня оказалась хорошей женой и хозяйкой: она не скупилась для мужа на сыновей и дочерей, оберегая детей и курень во время многих походов, в которых участвовал Тимофей. От них и пошли казачьи роды Головиных и Головниных. Их дети, внуки и правнуки стойко сражались в полках Всевеликого Войска Донского, ибо не было с той поры ни одной войны, где рядом с русским солдатом не бился бы донской казак, добывая славу грозным боевым знаменам России. И потомки, в чьих жилах текла горячая кровь отважного разведчика, не уронили чести предка. Это и о них сказал поэт:

Из тех сынов отважных Дона, Которых Рейн, Луар и Рона Видали на своих брегах…

Неунывающий Жозеф остался неисправимым авантюристом: с молчаливого согласия Головина он назвался в Москве Жозефом де Сент-Илером и поступил на службу в один из полков, как тогда говорили, «иноземного строя». Француз был мастером на все руки — стрелял из пушки и фехтовал, знал корабельное дело и смело водил в атаку пехотинцев. Равнодушный к религии, он охотно принял православие, женился на Злате и прожил с ней долгую счастливую жизнь. Потомки его совершенно обрусели, со временем превратились в Ларионовых, Илларионовых и дали русской армии и флоту немало прекрасных храбрых офицеров. И совсем неудивительно, что они стали Ларионовыми и Илларионовыми. В те времена случалось и не такое: англичане Гамильтоны, приехавшие служить великому государю Алексею Михайловичу, превратились, например, в… Хомутовых. А что же Азов?

* * *

Донцы взяли город 18 июня 1637 года. Желая сохранить один из крупнейших невольничьих рынков, защититься от казачьих набегов и закрыть России доступ к теплым морям, турки, владевшие Азовом с 1471 года, превратили его в неприступную крепость: обнесли высокими и толстыми каменными стенами с множеством башен, заполнили водой прорытые вокруг глубокие рвы, насыпали валы. За крепостной стеной построили еще и прочный замок, где гарнизон мог отсидеться при нападении. На берегах Дона стояли сторожевые крепости, а город охранял отборный многотысячный отряд свирепых янычар.

Зимой 1637 года по всему Дону проскакали гонцы — везли приказ казакам к весне быть на Монастырском яру для решения важного войскового дела. Собравшимся на Кругу атаманы предложили совершить великий подвиг, подобный подвигу Ермака: открыть, России свободный доступ к морю, дать ей возможность торговать со странами всего света — призвали «посечь басурман, взять город Азов и утвердить в нем православную веру»!

— Аминь! — ответили храбрые казаки и сняли шапки.

Походным атаманом избрали Михаила Ивановича Татаринова, а в Москву, сообщить царю о намерении казаков взять с бою Азов и подарить его державе, послали атамана Ивана Каторжного [37].

Это было воистину беспримерное по своей отваге предприятие — у донцов не было ни стенобитных орудий, ни флота для осады города со стороны моря, а вся артиллерия состояла из четырех легких пушек — фальконетов! Всего четыре легкие пушки против нескольких сотен турецких!

Храбрецы отслужили молебен, попрощались с семьями и отправились под Азов. Часть казаков пошла по берегу верхами, другие плыли на лодках. У крепости войско разделилось на четыре части, перекрыло лодками Дон, зашло к городу с моря и обложило его с суши. Турки оказались в блокаде.

Не имея возможности разбить стены, казаки решили взять город штурмом — подкатить к стенам плетеные туры, насыпанные землей, забросать янычар камнями, ворваться в крепость и завершить дело острыми саблями. Три недели продолжались земляные работы. Турки смотрели с высоких стен на ковырявшихся в земле казаков и насмехались над ними, показывая пальцами на безумцев, у которых Аллах отнял разум. Пробный штурм янычары легко отбили: они открыли ураганный огонь из множества стоявших на стенах пушек, а у казаков даже пороха не хватало, чтобы отвечать из своих фальконетов.

Вскоре с южных казачьих постов сообщили, что от Кагальника на выручку туркам идет сильный отряд: это были наскоро собранные в Керчи, Темрюке и Тамани османы. Донцы оседлали коней, бросились навстречу и в жестокой сече уничтожили всех их. Но Азов продолжал стоять как скала.

Тогда атаманы разыскали в войске знающего минное дело немца — казаки называли его Иваном Арадовым. Он пристал к донцам еще во времена великой смуты. Под его руководством тайно сделали подкоп под стену и 17 июня вкатили в узкую галерею бочки с порохом. В четыре часа ночи запалили фитили…

Страшный взрыв разломил стену, и в образовавшуюся брешь первым кинулся с саблей наголо атаман Михаил Татаринов. Одновременно по сотням заранее приготовленных легких лестниц на стены полезли казаки. Опомнившись, янычары встретили их стрельбой из ружей и луков, лили на головы храбрецов кипяток и расплавленное олово, засыпали им глаза песком, но донцы уже прорвались в город. Следом за пешими через груды камней в пролом хлынули конные, и на улицах завязался кровавый бой.

Почти сутки сражались донцы и янычары — резали, кололи, рубили, душили… Земля стала скользкой от крови. Наконец басурманы отступили и закрылись в замке. Еще три дня осаждали казаки замок, пока окончательно не сломили турок. Азов был взят! Над башнями подняли знамя Всевеликого Войска Донского — синее, с широкой кумачовой канвой, расшитой затейливыми, наподобие степных цветов, узорами, а посреди полотнища нашиты вырезанные из белой холстины стоящие на задних лапах друг перед другом лев и инрог — похожее на лошадь существо с длинным рогом во лбу. Лев — символ казачьего могущества, а инрог — символ их чистоты, благодушия и строгости.

Свободным стал выход к морю, а с ним набеги, торговля и богатство. Но город нужно было удержать…

Четыре года обустраивались казаки в Азове. Они восстановили православные церкви святых Иоанна Крестителя и Иоанна Предтечи, святителя Николая Чудотворца, построенные еще греками. В Москву направилось посольство атамана Потапа Петрова с четырьмя казаками — повезли донесение царю о взятии города. Прекрасно понимая значение для русской Державы этой крепости — ключа к морю, — казаки писали Михаилу Феодоровичу Романову:

«Бьем челом тебе, праведному великому Государю, Царю и великому князю Михаилу Феодоровичу, всея Руси Самодержцу… Городом Азовом со всем градским строением и с пушками, а пушек в нем, Государь, двести девяносто шесть…» Двести девяносто шесть!

Они надеялись, что царь примет от них Азов в подарок, как раньше предки его принимали от казаков города и как принята была Сибирь царем Иоанном Грозным от атамана Ермака. Но государь не принял Азов: как ни заманчив был донской гостинец, быть может, не уступавший в те времена по значимости завоеванию Сибири, однако Русь не могла помочь удержать его, не имея достаточно сил после недавнего смутного времени.

Атаман Наум Васильев получил в 1640 году от царя грамоту и жалованье — шесть тысяч рублей — громадную сумму по тому времени, — но, вопреки обычаю, не раздал этих денег казакам, а по решению войска употребил на укрепление города. Донцы решили Азов не сдавать, оборонять от врага до смерти. В ту пору в городе обосновались пять тысяч казаков и восемьсот казачьих жен…

Весной 1641 года войска султана Ибрагима направились двумя путями к Азову: на кораблях из Константинополя и по суше из Крыма. Владыка турок назначил командовать армией сераскир-пашу Гуссейна, дал ему шесть тысяч мастеров осадного дела, нанятых в европейских странах, венецианских кораблестроителей, немецких специалистов по подкопам, французских картографов, опытных в воинском деле греков и шведов. Только пехота армии насчитывала более ста тысяч человек при ста двадцати девяти осадных пушках, стрелявших ядрами полпуда весом, шестистах семидесяти четырех полевых пушках и тридцати двух мортирах. С моря Азов обложили сорок пять больших турецких кораблей и множество мелких судов. Для земляных работ османы пригнали толпы молдаван и валахов.

24 июня войска сераскир-паши Гуссейна подошли к стенам Азова и раскинули лагерь, растянувшийся на множество верст. Очевидцы отмечали, что днем над лагерем стоял такой шум, будто бушевал на море страшный шторм, а ночью, когда турки зажигали костры, казалось, будто горит степь.

Как только лагерь установился, к стенам города подъехали три богато одетых всадника: янычарский начальник Магомет-Али, представлявший турецкого главнокомандующего, Куртага — от командующего флотом османов, и Чехом-ага — приближенный Крымского хана. Они предложили казакам сдать город без боя, торжественно обещая им сохранить жизнь и заплатить тут же двенадцать тысяч золотых червонцев, а еще тридцать тысяч, лишь только донцы оставят крепость.

Казаки обещали подумать. Всю ночь в станичной избе горел свет: атаманы составляли ответ на предложение. Есаул записывал речи и переводил их на турецкий язык:

«…Город Азов — строение великих царей греческих, православной христианской веры, а не вашего басурманского царя турецкого, и завладел он им напрасно. Мы — Божьи люди! Вся наша надежда на Его милость, и на Пречистую Богородицу, и на всех святых Его угодников, и на своих братьев-товарищей, которые живут на Дону по городкам. Они нас выручат. Имя нам — вечное казачество донское вольное, бесстрашное! И нас не так-то легко победить… Теперь мы сидим в Азове малыми силами нарочно, чтобы посмотреть ваш турецкий ум и промысел…

А серебро и злато мы берем у вас за морем. То вы и сами знаете. А жен себе выбираем у вас же, уводим из Царьграда и живем с ними. И город Азов мы взяли у вас своей волей…

Мириться нам с вами и верить вам нельзя. Разве может быть мир между христианином и басурманином? Христианин побожится душой христианской и на том стоит, а ваш брат, басурманин, побожится верою басурманской и все-таки солжет.

К нам больше со своей глупой речью не ездите. Сманивать вам нас — это только время терять понапрасну. Кто придет — мы того убьем. Делайте то, для чего вы к нам под Азов-город присланы. Мы у вас же взяли Азов малыми силами, так и вы добывайте его своими многими тысячами…»

Так писали отчаянные люди, беспримерные вольные храбрецы, отводя от Руси возможность новой страшной войны, надеясь только на себя и Господа Бога!

Ночью 25 июня в турецком лагере заиграли трубы, ухнули большие барабаны, затрещали янычарские барабанчики и жалобно застонали свирели. Османские полки начали строиться. Рассветное солнце позолотило полумесяцы над бунчуками. Яркими маками, словно пятна свежей крови, алели фески турок. Снежной белизной выделялась янычарская пехота, ярко сверкали дорогие доспехи всадников в украшенных самоцветами и страусовыми перьями шлемах. Изрыгая клубы порохового дыма, заговорила многочисленная турецкая артиллерия.

Штурм был страшен. Первыми пошли на приступ немецкие полки со стенобитными машинами, а за ними устремились свирепые янычары — краса и гордость османского войска. По стенам стреляли, не давая защитникам высунуть головы, немцы прорвались к воротам и пытались взломать их топорами и ломами, янычары приставили лестницы, карабкались по ним на стены и башни.

В ответ загремели казачьи пушки, заряженные дробью и мелкими железными осколками. Янычары проваливались в заранее вырытые донцами западни и гибли под смертоносным огнем, но на место убитых тут же вставали новые. Уже громадное алое знамя с золотым полумесяцем взвилось над стеной крепости, и турки, как муравьи, облепили бастионы, но казаки сумели скинуть их обратно в ров. И рядом с мужьями сражались казачьи жены!..

Только к следующему утру затихла ужасная битва: атаки не прекращались весь день и большую часть ночи. Летописи свидетельствуют, что за эти сутки были убиты шесть янычарских начальников, два немецких полковника, около шести тысяч наемных немецких солдат, а трупы погибших турок лежали широким валом вокруг стен всего города, и вал этот был выше пояса рослого человека! Тучи воронья, закрывая солнце, слетались к Азову. От жары тела убитых разлагались, стало нечем дышать.

Под вечер к городу подъехал турецкий парламентер с переводчиком и попросил разрешения убрать трупы, предлагая за каждого убитого янычара по золотому, а за их начальников и полковников-немцев — по сто серебряных рублей. Казаки отказались от денег.

— Мы не торгуем мертвыми, — ответил атаман. — Нам не дорого ваше серебро и злато, а дорога слава наша вечная!

Два дня турки хоронили убитых. Печаль царила в их пестром лагере. На третий день они приступили к планомерной осаде крепости. За короткое время тысячи пригнанных ими рабочих насыпали земляные валы выше азовских стен.

И тогда свершилось небывалое! Все слышали о подвиге трехсот спартанцев во главе с царем Леонидом, но многие ли знают, что с ними были еще семь сотен союзников. И держали они оборону в узком ущелье против нескольких тысяч! А здесь из осажденной крепости вышли все пять тысяч ее защитников и в голой степи остановили турок, общее число которых достигало трехсот тысяч. Один — против шестидесяти!

— С нами Бог! — кричали казаки. — Разумейте языцы и покоряйтесь, с нами Бог!

История не знает других примеров такой дерзости и отчаянной храбрости, какими прославили себя во все века русские воины. Атака казаков была столь стремительна и неожиданна, что турецкие полки не выдержали и… побежали!

В этой вылазке донцы взяли несколько знамен и двадцать восемь бочек с порохом, которыми тут же подорвали выстроенный турками вал. Но радоваться было еще рано. Турки отошли, окопались и начали насыпать новый вал — дальше от города, но зато выше прежнего. Этот вал тянулся на пять верст и возвышался подобно горе. На него втянули тяжелые пушки.

Ужасающая бомбардировка продолжалась шестнадцать дней и шестнадцать ночей, не прерываясь ни на минуту! Турецкие ядра ломали стены, разбивали дома, валили башни. Земля тряслась от грома орудий, и, как писали потом казаки, «дым топился до небес». Город быстро превратился в руины, но казаки затаились в них, прорыли, как кроты, под турецкий лагерь двадцать восемь подземных ходов и делали смелые вылазки. За разрушенными стенами они неустанно насыпали земляные валы — во время осады их построили четыре! Турки тоже начали рыть ходы, и пошла отчаянная война под землей.

Потом вдруг стрельба из пушек прекратилась, и двадцать четыре дня подряд османы кидались на приступ, пытаясь взять уже не стены, а насыпанные донцами валы. Однако все приступы были отбиты горстью оставшихся в живых защитников Азова. Нигде в мире нет таких храбрецов! Склони голову, читатель, перед их светлой памятью.

Донцы уже изнемогали. Однако и туркам приходилось нелегко. Они ничего не знали об осажденной крепости: перебежчиков среди казаков не было, а от пленных не могли добиться ни слова даже под чудовищными пытками. Плохо закопанные трупы людей и лошадей разлагались на жаре, удушающий смрад стоял над степью. Не хватало воды и продовольствия. Начались болезни, раненые умирали без помощи и ухода. Наконец паша решился обратиться к падишаху с просьбой отложить взятие Азова до следующей весны.

«Паша! Возьми Азов или отдай свою голову!» — ответил ему султан Ибрагим.

В сентябре сераскир-паша задумал одолеть защитников крепости измором. Две недели подряд он каждый день посылал на штурм по десять тысяч солдат, бомбардировку продолжал днем и ночью. Вот что писали впоследствии об этом времени защитники Азова: «Ноги под нами подогнулись, и руки наши уже служить замертвели. А уста наши не глаголют от беспрестанной стрельбы пушечной и пищальной. Глаза наши, по ним, поганым, стреляючи, порохом выжгло…»

— Мертвые сраму не имут, — сказали атаманы, и казаки решили все, как один, выйти из разрушенного до основания города. Напасть на турок, лечь костьми в степи, но избежать позора сдачи города и плена.

Уже не люди, а тени защитников сходились ночью 26 сентября к руинам церкви Николая Чудотворца и прощались друг с другом. Четыре месяца они держали оборону против врага, превосходящего их численностью более чем в шестьдесят раз!

На рассвете 27 сентября они вышли из Азова и двинулись к лагерю турок, намереваясь дорого продать свою жизнь, и… турки побежали, стали спешно грузиться на корабли. А донцы из последних сил атаковали их и успели взять еще семь малых знамен и одно большое!

Так закончилась оборона Азова под руководством атаманов Наума Васильева и Осипа Петрова. Казаки потеряли три тысячи человек убитыми, а оставшиеся в живых были изранены и изнурены до невозможности.

В 1867 году на месте Монастырского яра — потом его называли Монастырским городком — на средства всего Войска Донского был поставлен памятник-часовня «в честь и вечную славу» донских героев, покорителей и защитников Азова. И долгие годы в субботу, предшествующую первому октября, там служили панихиды, пели вечную память и салютовали залпами из орудий и ружей.

Новое время родило новых героев, и нас заставили забыть о подвиге защитников Азова, закрывших собою Русь от страшного разорения. Давно перестали служить панихиды, не слышно больше оружейных салютов, да и сохранился ли памятник-часовня?

А все-таки что-то роковое таится в числе «четыре». Четыре года сидели казаки в Азове, четыре месяца обороняли его, четыре вала построили вместо стен, и даже число бочонков пороха и дней бомбардировки кратно четырем. Поневоле задумаешься…

Что же случилось потом?

* * *

28 октября 1641 года атаман Осип Петров отправил в Москву атамана Наума Васильева, есаула Федора Порошина [38] в сопровождении двадцати четырех казаков с подробным донесением об обороне и новой челобитной государю принять Азов. Донцы прекрасно понимали: город нужен России!

Царь пожаловал казаков грамотой, послал им жалованье пять тысяч рублей, а весной обещал сплавить по реке хлеб, порох, свинец и сукно, а также направить людей для осмотра разрушенных укреплений.

3 января 1642 года собрался Великий Земский Собор. Ему царь и предложил решать: принять Азов от казаков и начать за него войну с султаном или вернуть город туркам.

— Пущай казаки его сами обороняют! Коли взяли донцы, им и владеть! — стучали в пол посохами, украшенными рыбьим зубом, думные бояре.

— Надо кликнуть на оборону охочих людей, — поддержали их богатые дворяне. — Если государь повелит, мы готовы воевать с Ибрагимкой, но ведь государю нашему ведомо, как мы обнищали! Все смуты да недороды. — И слезно плакались на разорение, выпрашивая новых подачек из казны,

— Грех будет на нас, если отдадим христианский город басурманам! Надо всей землей крепко встать за Азов, — настаивали представители торгового Новгорода и Костромы, городовые дворяне и боярские дети [39]. Их поддержали купцы и представители низших сословий.

Долго продолжались споры — быть России на море или не быть?! А ведь еще Иоанн Васильевич Грозный столько лет воевал с Ливонией все из-за того же — из-за выхода к морю.

Между тем в Константинополе готовились к новой войне — уже не с казаками, а с Россией. И Собор, учитывая это, не приговорил удержать Азов. 30 апреля 1643 года из Москвы спешно выехал есаул Родионов с царским наказом: «Всевеликому Войску Донскому Азов оставить!»

Казаки вывезли из Азова восемьдесят пушек, крепостные железные ворота с петлями, городские весы со стрелою. Взяли из разрушенной церкви Иоанна Предтечи медное пятиярусное паникадило, чудотворную икону Иоанна Предтечи и всю сохранившуюся церковную утварь. С молитвами они выкопали кости погибших товарищей, чтобы не оставить их в басурманской земле, перезахоронить потом в Монастырском урочище.

Остатки стен и башен крепости взорвали и сровняли с землей…

Вскоре в гирле Дона появился большой турецкий флот, высадил войска, и османы начали строить на месте старой крепости новую, с еще более высокими и толстыми стенами.

Но это еще не конец нашего повествования.

* * *

Хлопоты иезуитов, направленные на сколачивание союза Папы с султаном, оказались тщетными: турки научились сговариваться с европейцами значительно позже, только лет через двести. Но при этом — пусть не покажется странной такая закономерность — сговаривались они практически всегда против России!

Спустя несколько лет после азовских событий султан Ибрагим начал войну на море, желая сломить мальтийский орден. Галеры требовали все новых и новых гребцов, и султан спустил с цепи своего вассала — Крымскую орду. Потянулись через степь страшные сакмы, запылали селения, и на рабовладельческих рынках появились славянские рабы…

* * *

Никиту Авдеевича Бухвостова не оставляли тяжелые раздумья: идут годы, возраст не юношеский — внуки подрастают, того и гляди женить скоро, здоровье давно подводит, а достойного преемника своему тайному делу он никак не мог отыскать. Сыновьям не до того, внуки несмышленыши — даром что под притолоку ростом вымахали, — боярам он не доверял, прежние его благодетели одряхлели, отошли от государственных дел, а то и в мир иной. Маялась душа, не зная, кому передать незримые нити, связующие его с дальними странами и нужными людьми.

Вот, к примеру, еще во время «азовского сидения» получил он через хитрого Аббаса весточку: кланялся дьяку некий немец Карл Фридрих Ларс, обитавший в землях французского короля. Услыхав это, Бухвостов остался внешне бесстрастным, но сердце его ликовало: отыскался след Любомира! Значит, сумел он объегорить проклятых «псов Господних», как любили называть себя иезуиты, вырвался из их зловонной пасти и готов дальше служить Державе. Но случись что с Никитой Авдеевичем — все под Богом ходим! — кто тогда Ларса-Чарновского-Любомира приголубит и отправит куда следует?

Понадеялся было на крестника своего, Петра-Рифата Ильина, но и тот обманул надежды. Нет, крещеный мурза не сбежал в орду и не предал, не спился и не залез по уши в долги. Просто он вошел во вкус спокойной, размеренной жизни, полностью отдал себя семье и хозяйству, уверенно расширял владения, благо старый мурза Алтын-карга с завидным постоянством через надежных людей пересылал сыну увесистые мешочки с золотом.

Племянница Любаша раздобрела, стала еще краше, по просторному терему Ильиных бегали уже пятеро ребятишек, а сам Петр-Рифат весь день напролет верхами метался по своим угодьям, приглядывая, хороши ли хлеба и тучен ли скот. Он стал страстным охотником, завел огромную псарню, и с раннего утра на его дворе толклись выжлятники и конюхи…

К слову, впоследствии род Ильиных разросся и разветвился. Среди потомков крещеного мурзы не было ни одной выдающейся личности, но и не было ни одного подлеца, труса или предателя. А это тоже немало! Мужчины из рода Ильиных служили преимущественно в кавалерии и конной артиллерии, славились как лихие наездники и страстные охотники, галантные кавалеры и хозяйственные люди. Оглядитесь вокруг, наверняка среди ваших знакомых есть кто-то по фамилии Ильин. Не исключено, что его далеким предком был украденный казаками в Крыму молодой мурза Рифат…

Как оказалось, Бухвостов маялся напрасно: совершенно неожиданно для себя он нашел горячего последователя своего дела в лице… молодого царя Алексея Михайловича Романова, прозванного Тишайшим.

Ах, как мало, к глубокому сожалению, знаем мы об этом человеке! Для нас он всего лишь отец Петра I. Но без Алексея Михайловича Тишайшего не было бы и Петра Великого! И не только потому, что Алексей Михайлович был отцом Петра — он был отцом и всех преобразований своего прославленного в веках сына!

Некоторые историки изображали царя Алексея Михайловича этаким добрым дядькой, недалеким и богомольным, за что-де он и получил прозвище Тишайший. Но был ли он таким?

Нет, второй царь из Дома Романовых никак не заслужил этого прозвища, если только не понимать его иносказательно. Алексей Михайлович был человеком неординарным, противоречивым, но уж отнюдь не тихим. Судите сами: в его царствование воссоединены с Русским государством Украина и Белая Русь, возвращены Смоленск, Северская земля и другие территории, произошел раскол церкви, жестоко подавлена крестьянская война под предводительством Степана Разина. Царь сумел «сломать» таких гигантов духа, как патриарх Никон и протопоп Аввакум, в бараний рог скрутил многие непокорные боярские роды. И все тишком, без лишнего шума. А ведь огромные пространства Украины и Белоруссии до него принадлежали польскому королю!

Широко и всесторонне для своего времени образованный, Алексей Михайлович не жалел денег на приобретение книг, посылал за ними на Афон, в Константинополь и Западную Европу. Только из одной поездки, длившейся более двух лет, дьячок Антон Путилович Суханов, при постриге в монашество принявший имя Арсения, привез в целости и сохранности 498 «изрядных и правописанных греческим языком» рукописей. Стоили они тогда немалых денег. Однако царь Алексей Михайлович помнил заветы отца своего, при котором еще в 1634 году подьячий сын Василий Бурцев-Протопопов издал первый московский «Букварь языка словенска».

Алексей Михайлович создал многочисленные полки «иноземного строя» и начал широко привлекать на службу иностранцев. При нем расширилась и расстроилась Немецкая слобода в Москве, была создана «Засечная линия» — сеть крепостей, закрывавших Русь от набегов из степи, заложено множество современных городов.

Алексей Михайлович отличался острым умом, подозрительностью, был скрытен и вероломен. Страшное сочетание качеств, особенно в самодержце! Вместе с тем он был набожен, чадолюбив, не увлекался спиртным, преследовал курящих — жестоко наказывал за «питье табака». Именно при нем на Руси появились первые мягкие детские игрушки. Правда, только в царской семье и в теремах приближенных бояр. Некоторые историки полагают, что многие черты своего характера Алексей приобрел в детстве, после смерти брата Ивана, наследника престола. Иван отличался жестокостью, и бояре, страшась получить нового Ивана Грозного, якобы извели его. Так это или нет, трудно сказать, однако факты свидетельствуют, что царь Алексей любил «шутить» с боярами: спихнет с моста в омут и глядит — выплывет или нет? Изредка он давал волю гневу и тогда бил ближних бояр до крови, пеняя, что они не хотят ему служить. А сын его, Петр, спустя много лет ходил с дубиной и охаживал ею жирные боярские бока!

Но самое главное, Алексей Михайлович начал нелегкую борьбу за то, чтобы Россия заняла свое законное место в семье европейских народов.

Став царем в шестнадцать лет, он поначалу попал под сильное влияние своего воспитателя, боярина Бориса Морозова, и отца своей первой жены, корыстного Ильи Милославского. Злоупотребления этих бояр и ряд других причин вызвали восстание, которое послужило молодому самодержцу серьезным предупреждением. Удалив от себя Морозова и Милославского, он начал, как потом и его сын, приближать «худородных любимцев», давая им тайно от бояр ответственные поручения.

Семена, любовно пророщенные Бухвостовым, упали на плодородную почву. Царь принял его дело в свои руки и вскоре создал одно из самых таинственных, загадочных и страшных учреждений России XVII века — Приказ тайных дел. Молодой самодержец любил составлять «тайные азбуки» и преуспел в этом так, что многие бумаги, написанные изобретенными им шифрами, не могут прочесть до сего времени, поскольку ключ к ним утерян. Одну такую «азбуку» он еще в январе 1655 года через преданных людей прислал своему ближайшему советнику Артамону Матвееву и наказал «держать ее скрытно для тайных дел».

Особо важные распоряжения он отдавал устно, с глазу на глаз, а если тайный указ облекался в письменную форму, его имел право читать только тот, кому он адресован. Прочитав грамоту, полученную из Тайного приказа, адресат обязан был ее тут же вернуть или сжечь в присутствии гонца. Если адресата не оказывалось на месте, посланец привозил грамоту обратно нераспечатанной.

Его умению хранить секреты могли бы позавидовать многие современники. Выполнив поручение, подьячие Приказа тайных дел должны были немедленно донести об этом царю. Если донесение излагалось на бумаге, они не смели касаться в нем сущности дела, а писали так: «Что, по твоему, великого государя, указу велено мне, холопу твоему, учинить, и то, государь, учинено же!» Попробуй пойми, что они там учинили! Но кое-что все же дошло до нас. Вот выдержка из наставления одному из доверенных лиц, отправленному с посольством: «Расспросить про все и разведати всякими мерами подлинно: какова их земля и сколь просторна, на скольких верстах, и сколько в ней городов, и сколь людна и каковы в ней люди».

Расходы Приказа тайных дел оформлялись так, чтобы никто не мог узнать, на что именно истрачены деньги. «Выдать такую-то сумму такому-то подьячему», — указывал царь, а на расписке в получении делалась пометка: «В расходный стол по указу тех денег писать не велено». Для выполнения поручений выезжали, не мешкая, в любое время года и суток.

— Чтоб без московской волокиты! — сердито покрикивал Алексей Михайлович.

Когда возникала нужда доставить особо важное, секретное письмо иностранному правителю, своему послу или воеводе, царь наряжал для этого не обычных гонцов, а подьячего Приказа тайных дел. Причем часто подьячему давались дополнительные поручения, перечисленные в составленном лично Алексеем Михайловичем тайном наказе: собрать сведения о настроении населения, выведать стороной о чем-то, поговорить «наедине» — скорее всего с кем-то из «тайных» людей. Мало того, подьячим рекомендовалось скрывать, в каком приказе они служат, а выдавать себя за каких-нибудь других лиц. Ну, чем не прообраз Интеллидженс сервис, Третьего отделения или ВЧК? Только на много лет раньше всех прочих!

Фактически царь создал объединенную сеть тайного политического сыска, разведки и контрразведки. Но главное, он начал вести глубокую стратегическую, политическую и военную разведку!

Служба в Тайном приказе и усердие при выполнении поручений оплачивались очень высоким по тем временам жалованьем в триста рублей, не считая прочих льгот и подарков, а также способствовали успешному продвижению: подьячие Тайного приказа назначались дьяками в другие приказы, дьяки становились думными дьяками, но и тогда они продолжали вершить тайные дела — уже сложился принцип, что из разведки можно уйти, но порвать с ней — никогда!

За все время существования приказа должность тайного дьяка занимали всего четыре человека: Томила Перфирьев, Дементий Башмаков, Федор Михайлов и Иван, он же Данило Полянский. Но главой всего дела неизменно оставался сам Алексей Михайлович…

* * *

30 января 1676 года покрытый дорогими парчовыми покрывалами гроб с телом второго царя Дома Романовых вынесли из государевых хором и поставили на погребальные сани. В тот же день дьяк Приказа тайных дел Данило Полянский вместе с патриархом привели к присяге новому царю Федору Алексеевичу бояр и других начальных людей, а через неделю, по настоянию тех же бояр, молодой царь отказал Полянскому от должности и повелел упразднить Приказ тайных дел!

«Тайное дело» на долгие годы пришло в упадок. За двадцать с лишком лет существования приказа там скопилось множество бумаг, большей частью зашифрованных. Разборка архива продвигалась медленно, и при жизни Федора Алексеевича, царствовавшего шесть лет, практически ничего не было сделано. Потом правительница Софья от имени своих младших братьев Ивана и Петра — будущего императора Петра 1 — повторила указ Федора. Она не нуждалась в политическом сыске и стратегической разведке.

Но уже начиналась другая эпоха! На темном небосклоне сначала робко, а потом все ярче разгоралась новая звезда — великого воителя и преобразователя России, создателя новой армии и флота, «прорубившего окно в Европу». Он сделал Русь поистине великой державой и заставил весь мир ахнуть от изумления. Уже строились «потешные» Семеновский и Измайловский полки, ставшие одними из первых полков прославленной русской гвардии, создавался Преображенский полк — первая регулярная часть русской армии, покрывшей себя неувядаемой славой на полях многих сражений. Именно в этот полк в ноябре 1683 года был зачислен двадцатичетырехлетний Сергей Леонтьев, сын Бухвостов — первый российский солдат, впоследствии майор артиллерии, любимец Петра I.

Сев на престол, Петр вспомнил о тайном архиве отца и велел своему «тайному советнику и ближней канцелярии генералу» Никите Зотову, в детстве обучавшему грамоте молодого самодержца, немедленно найти все бумаги Тайного приказа, переписать их и держать в этой канцелярии. Новому царю, полному грандиозных замыслов, как воздух, как хлеб нужны были разведка, контрразведка и политический сыск!

Зотов разыскал один ящик, три сундука, два окованных железом дубовых сундучка, шестнадцать коробов и коробочек и четырнадцать холщовых простых и разноцветных мешков и мешочков — это и был архив Приказа тайных дел. Архив первой русской разведки и контрразведки, архив политического сыска…

— А что же Азов? — спросит читатель.

Немного терпения.

* * *

В 1696 году под турецкой крепостью Азов загремели пушки молодого Петра I. Именно под Азовом, а не на свинцово-серых водах Балтики, он одержал свою первую морскую победу и упрочился в стремлении создать могучий русский военный флот. Поэтому имя донского атамана Фрола Минаева по праву должно стоять рядом с именами прославленных российских адмиралов.

Это был уже второй азовский поход Петра, и он понимал, что без кораблей не взять город-крепость, потому и привел с собой галеры. По прибытии царя в Черкасск войсковой атаман Фрол Минаев доложил ему, что высланный на разведку войсковой атаман Поздеев с двумястами пятьюдесятью казаками 3 мая пытался атаковать в море два больших турецких корабля.. Донцы смело окружили их на своих легких лодках, обстреляли из ружей и хотели взять на абордаж, но борта кораблей оказались слишком высокими, а попытки прорубить днища не удались.

— Турецкие корабли? — Петр воинственно встопорщил усы. — Вперед!

12 мая царь подошел со своими галерами к Каланчинским башням и хотел выйти в море, но северо-восточный ветер согнал воду с Дона, и низкая осадка галер не позволила вырваться на простор через мелкое устье. «Казаки! Лодки!» Петр взял сто легких казачьих лодок, посадил на них шесть тысяч казаков во главе с атаманом Фролом Минаевым и, обойдя все гирла, вышел в море.

Первый раз увидел он бескрайнюю гладь южных морей. Заходящее солнце бросало кроваво-красные отблески на башни Азова, сине-зеленые волны пенились прибоем. Вдали показались паруса.

— Один, два, три… девять! — насчитывали казаки.

Это на выручку крепости шло девять больших османских кораблей и несколько галер.

— Не отступим? — Царь поджал губы.

— Как можно? — Донцы перекрестились. — С нами Бог!

— Возвращаться не станем! — Петр уже был охвачен азартом предстоящего сражения. — Ночуем в море, а на рассвете атакуем турок!

Надо отдать должное смелости молодого царя: он отправился в море с казаками один ! Как только занялась заря, турки начали перегружать припасы для крепости с кораблей на большие плоскодонные суда — тумбасы. Вот они медленно пошли к Азову.

— Вперед! — закричал царь.

Донцы дружно налегли на весла. Белая пена, сердито шипя, разбегалась от лодок. Хлопнул первый выстрел, казаки налетели на тумбасы и в жарком скоротечном бою захватили одиннадцать из них.

— А корабли? — Петр дрожал как в лихорадке, желая продолжать бой, пусть даже против вооруженных пушками тяжелых кораблей. Он уже поверил, что с такими удальцами все по плечу. — Атакуем!

Османы заметили надвигающуюся флотилию казачьих лодок и решили не принимать бой — они отлично знали отвагу и ярость донцов в схватке. На кораблях рубили канаты, оставляли якоря на грунте и торопливо поднимали паруса.

— Уходят, уходят! —. в отчаянии вскричал Петр.

— Ветер слабый, — успокоил его атаман. — Догоним! Два самых больших корабля не успели уйти. Их борта окутались пороховым дымом, по воде хлестнула картечь и жутко просвистела над головами казаков. Но их лодки уже были под бортами.

— Виват, Россия! — Петр вместе с донцами пошел на абордаж. — Виват!

— С нами Бог! — Выхватив из ножен сабли, казаки полезли на палубы, турецких кораблей.

И началась страшная рубка! Кто-то из турок бросился на Петра, но охранявший его казак отвел удар и зарубил басурмана. Один корабль был сожжен, а второй потоплен. Другие лодки погнались за полугалерами и мелкими турецкими судами, заставили их повернуть и загнали на мель. По пояс в воде, донцы бросились в бой на десять полугалер и победили!

Турки потеряли убитыми две тысячи человек, триста янычар и их начальник попали в плен, было захвачено семьдесят пушек, восемьдесят шесть бочонков пороха, много оружия и припасов, пятьдесят тысяч червонцев и на четыре тысячи человек сукна. Деньги и сукно Петр отдал казакам. Это было 21 мая 1696 года.

И солнце увидело первую русскую морскую победу, одержанную Петром и донскими казаками, узнавшими мореходное дело в боях с турками на Азовском и Черном морях и в боях с персидским флотом на Каспии.

* * *

Вот и подошло к концу наше повествование о славных делах отважных сынов России. 20 июля 1696 года Петр I получил ключи от крепости Азов. Теперь Держава имела свободный выход в море.

Но царь не остановился на этом. Еще шла осада Азова, а на корабельных верфях Воронежа не умолкая стучали топоры, и в скором времени на морских волнах уже качались высокобортные палубные мачтовые корабли русского флота! В 1698 году на берегу Азовского моря в удобной гавани заложили новую крепость и порт Таганрог. Обстановка на юге менялась, но еще оставалась Крымская орда и сильна была Османская империя…

И настал день, о котором мечтал когда-то игумен отец Зосима.

В 1736 году русские войска под командованием фельдмаршала Миниха разбили из пушек ворота Op-Капу Перекопского вала и ворвались в Крым. Один из первых влез на неприступные стены и тем заслужил офицерский чин опальный князь Василий Михайлович Долгоруков, семью которого царица Анна Иоанновна почитала своими личными злейшими врагами. Она даже повелела отдать в солдаты Василия Долгорукова, еще мальчика лет пятнадцати, никогда не учить его грамоте и не присваивать ему офицерского чина. Но, вопреки указу царицы, Миних повязал храбрецу офицерский шарф и вручил шпагу.

Запомним тот год! В том славном году русские пришли в Крым не как полоняники, а с оружием в руках. Запомним и имя Василия Долгорукова!

Но орда еще не была повержена. Она оправилась с помощью турок и продолжала набеги. 15 июня 1771 года русские войска, предводительствуемые генералом Василием Михайловичем Долгоруковым, вновь встали перед воротами Op-Капу. Крымская орда была наконец повержена. Армию хана Крым-Гирея разбили в пух и прах. Весь полуостров был взят в результате блестящей операции русского полководца. В 1774 году, когда уже велись мирные переговоры с турками, они высадили в Алуште большой десант, пытаясь вернуть Крым. При отражении десанта у деревни Шумы молодой подполковник Михаил Голенищев-Кутузов вел в бой отважных егерей. Он был ранен в глаз, но выжил, хранимый провидением на благо Державы.

Императрица Екатерина II пожаловала князя Долгорукова украшенной алмазами шпагой и бриллиантами к ордену Андрея Первозванного. 30 января 1782 годы Крым вошел в состав России на правах новой губернии — Таврической.

Что же было еще? Были морские битвы казаков с турками у берегов Крыма, было знаменитое сражение на Кинбурнской косе, где суворовские чудо-богатыри показали еще раз всему миру пример беззаветной храбрости, было взятие штурмом Измаила 11 декабря 1790 года. И народы Балканских стран не напрасно с надеждой смотрели на северо-восток — русско-турецкая война 1877-1878 годов способствовала их освобождению от османского ига. В ходе этой войны русские войска разгромили турок в Болгарии и подошли к Константинополю. Но это уже другая история…

В одной старинной книге о славных победах русской армий я нашел такие слова: «Доблесть родителей — наследство детей. Дороже этого наследства нет на земле иных сокровищ!..»

Я мечтаю, чтобы и к моему маленькому сыну приходили в волшебных снах из давних овеянных славой времен отважные всадники с зоркими, как у степных беркутов, глазами…

Примечания

1

Ружные книги — налоговые ведомости того времени

2

Тать — разбойник (старорус.)

3

Сунниты и шииты — две ветви ислама, турки — сунниты, персы — шииты

4

Слободская Украина — территория современных Харьковской, Сумской, Полтавской, Луганской, Белгородской, Курской и Воронежской областей

5

У татар — сбегать по нужде

6

Перстень Рыбака — кольцо, которое носит Папа Римский в знак обручения с Церковью. На нем изображен апостол Петр в лодке с ключами от Царствия Небесного в правой руке. После смерти Папы кольцо ломают, и новый Папа получает другое в подарок от города Рима. Перстень называют так потому, что, согласно преданию, апостол Петр раньше был рыбаком

7

Золотая лошадь (турец)

8

Пирог (cтарорус)

9

Обертас — польский танец

10

Лайдак — польское ругательство

11

Кунтуш — верхняя одежда у поляков

12

Мубаширы — сборщики налогов в Крымском ханстве

13

Сеймены — гвардия хана

14

Нурадин и калга — высшие сановники крымского хана

15

Сандалы, тумбазы — род легких турецких судов

16

Чарыки — крестьянская обувь из грубой кожи

17

Челеби — титул, которым жаловали родственников султана

18

Берлейбей — титул наместника

19

Коджа — большой, великий, знаменитый (турец )

20

Кызыл-Элме — красное яблоко, так турки называли Рим (турец.)

21

Топкапы — резиденция султанов (падишахов)

22

Когда янычары бунтовали, сигналом к мятежу служили перевернутые котлы для приготовления пищи

23

Калам — палочка для письма

24

Черкасы — так на Руси называли украинских казаков

25

Здесь автор ошибается. Акинак — это короткий прямой скифский меч. В описываемое время уже стал древностью. (ПримечVened-а)

26

Фарсах — путь, который может пройти корабль за один день (турец)

27

Магриб — страны западной части побережья северной Африки. Современные Марокко, Алжир, Тунис

28

Ламия — в болгарских сказках существо с головой собаки и хвостом змеи

29

Оджак — одна из сорока частей, на которые делился корпус янычар

30

Гуребы — конные солдаты нетурецкого происхождения, служившие в армии Османской империи

31

Яшмак — буквально «платок молчания»; средневековые турчанки закрывали им лицо, придерживая концы зубами (турец.)

32

Дурбаши — палачи (турец.)

33

Конфидент — доверенное лицо (пол.)

34

Тридцатилетняя война закончилась в 1648 г. Вестфальским миром

35

Послух — свидетель (старорус)

36

Исмаилиты — шиитская секта, зародившаяся в Персии

37

Иван Каторжный получил свое прозвание за морские набеги на больших гребных судах — каторгах. Его суда, наводя ужас на турок, доходили до Константинополя

38

В романе выведен под именем Федора Паршина.

39

Название мелкого служилого дворянства того времени

Content

Василий ВЕДЕНЕЕВ
ДИКОЕ ПОЛЕ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Вместо эпилога

Примечания