Андрей Валентинов

Ты, уставший ненавидеть

Теплым сентябрьским днем на коктебельском пляже, как раз напротив знаменитого дома Волошина, два гражданина принимали солнечные ванны. Накануне шел дождь, и это, вероятно, распугало отдыхающих – почти никто не пришел в этот час на берег насладиться прелестями «бархатного» сезона. Лишь неподалеку от пустынного в этот час пирса какие-то дамы играли огромным надувным мячом да несколько чудаков из съехавшихся в Коктебель литераторов восседали в шезлонгах, лениво поглядывая на черную глыбу Карадага. Итак, вокруг никого не было, и двое отдыхающих могли без всяких помех с удобством расположиться на большой подстилке под лучами крымского солнца. Точнее, на самой подстилке сидел один – высокий, необыкновенно тощий мужчина лет пятидесяти, совершенный альбинос, скрывавшийся от солнца под большой белой пальмой, накинув для верности на плечи махровое полотенце. Второй – среднего роста крепыш – сидел прямо на гальке, подставляя горячим лучам загорелые почти дочерна плечи и грудь. Пожилой альбинос дымил «Казбеком», его молодой спутник, похоже, напротив, не переносил табачного дыма, стараясь отодвинуться подальше от медленно поднимавшихся в безоблачное небо сизых никотиновых колец.

Они беседовали. Тот, что постарше, говорил быстро, горячо, его сосед отвечал не торопясь, взвешивая слова и делая перед каждой репликой не менее чем минутную паузу. Будь рядом кто – либо посторонний, он неизбежно обратил бы внимание на одну странность: крепыш, явный славянин с сильными, немного грубоватыми чертами широкого русского лица, отчего-то отзывался на имя Арвид. Его белокурый сосед, говоривший с заметным акцентом, да и по виду весьма напоминавший эстонца или финна, в свою очередь, не возражал, когда собеседник именовал его Василием Ксенофонтовичем. Впрочем, это была не единственная странность беседы, которую двое отдыхающих вели в погожий сентябрьский день года от Рождества Христова 1937-го, от начала же Великой Смуты, 20-го…

– Я вижу, Арвид, вам не нравится Коктебель, – альбинос подкрепил свое умозаключение мощной затяжкой, на миг окутавшись целым облаком табачного дыма.

Тот, кого называли Арвидом, медлил с ответом, лениво подбрасывая на ладони мелкие камешки. Похоже, вопрос заставил его крепко задуматься.

– Уверен, вы предпочитаете Ниццу.

Сделав такой вывод, альбинос отчего-то дернулся, сбросив махровое полотенце на подстилку. Впрочем, он тут же поспешил восстановить порядок, водворив его на розовые, не принимавшие загара плечи.

– Ницца? – крепыш медленно поднял голову и оглядел окрестности так, словно видел их в первый раз. – В Ницце неплохо, Василий Ксенофонтович…

Он вновь замолчал, затем неожиданно добавил:

– Но здесь тоже хорошо…

Альбинос вновь дернулся, поддержал спадавшее с плеч полотенце и тщательно загасил окурок.

– А мне показалось, что вам здесь скучно. Вы даже на Карадаг не смотрите.

– Я туда смотрю, – Арвид повел крепким подбородком в сторону противоположного конца бухты, где тянулась цепь невысоких гор, закрывавшая вид на близкую Феодосию.

Василий Ксенофонтович поглядел в указанном направлении и пожал плечами, вновь чуть было не лишившись полотенца:

– Ну, я вас не понимаю! По сравнению с Карадагом…

– По-моему, это очевидно, – тема, похоже настолько увлекла крепыша, что он не замедлил с ответом. – Карадаг – он слишком лакированный какой-то. А там – в этих серых холмах – там что-то есть… Тускула…

Странное слово прервало на минуту беззаботный разговор. Альбинос покачал головой и ответил совсем другим тоном – серьезным, даже суровым:

– Да, похоже… Во всяком случае, если верить фотографиям. Только там холмы черные…

– Да, черные…

Арвид еще раз взглянул на далекие горы, и по его бесстрастному лицу скользнула легкая, еле заметная усмешка. Его собеседник тоже усмехнулся, но уже широко и беззаботно, и мотнул головой:

– И все-таки, Арвид, вы не правы. Карадаг – это не лакированная картинка. Недаром гражданин Волошин не мог без него жить. А у покойного, я вам скажу, было чутье…

Арвид наконец оглянулся и соизволил бросить беглый взгляд на Черную гору:

– Может быть… Вы с ним, с Волошиным, здесь познакомились?

Василий Ксенофонтович охотно кивнул и вновь улыбнулся, словно это воспоминание доставило ему явное удовольствие.

– Именно здесь. Как раз десять лет назад. Я пришел к нему с тетрадкой стихов… Так сказать, к мэтру.

– Сами писали?

Вопрос, явно не очень почтительный, заставил альбиноса возмущенно взмахнуть рукой, но тон, которым он отреагировал, был совсем иным спокойным и наставительным:

– Естественно, сам… Арвид, дорогой, такие, как Волошин, – это вам не одуревшие от ненависти беглые врангелевцы. Поймите, это был интеллектуал, умница! С такими можно работать только в полную силу! Я писал эти стихи два месяца. Он же должен был мне поверить! Такие мастера чувствуют неискренность за версту!

– Тогда не понимаю, – крепыш чуть дернул щекой и недобро сощурился. – Чтоб Волошин вам поверил, вы должны были писать слезливые триалеты по поводу погибшей матушки-России, или что он там еще любил оплакивать?.. А вы говорите – неискренность…

– Да нет же! – Василий Ксенофонтович даже привстал. От волнения акцент в его речи стал более заметен, и даже вновь упавшее с плеч полотенце оставило альбиноса равнодушным:

– Если бы я, дорогой Арвид, написал что-либо подобное, он бы понял! Нет, я писал о том, во что верил, – иначе нам с ним говорить было бы не о чем!

– Интересно, о чем? О мировой коммуне? О Красной Армии?

– Да! Я верил в это! И он тоже мне поверил! Таким, как он, важно не содержание, а искренность, поймите! Арвид, там, где вы бываете, вам еще придется беседовать с такими, как Волошин. Не ошибитесь! Их не провести, это вам не генерал Тургул и не атаман Семенов. Говорите только правду или молчите! Волошину понравились мои стихи, он даже предложил кое-что отправить в какой-то журнал…

– Но это не входило в план операции, – вновь криво усмехнулся крепыш.

– Да, это не входило в план операции. Но главное – он мне поверил. А дальше все было достаточно просто…

– Почему же его не взяли?

– Из оперативных соображений, – Василий Ксенофонтович наконец-то вспомнил об упавшем полотенце и заботливо водрузил его на место:

– Сам он был, в общем, уже не опасен. А вот вокруг него увивались некоторые весьма любопытные личности. Впрочем, проживи он еще годик, ему бы вспомнили кое-что. Хотя бы стихи о крымской чистке…

Усмешка исчезла с лица Арвида, губы сжались в узкую полоску, он медленно покачал головой:

– Да, помню… Но ведь он писал правду? Ведь это было?

– Было… – ответ прозвучал глухо, словно отдаленное эхо.

– Говорят, тогда погибло больше сотни тысяч… Поверили в амнистию… Или это было нужно революции?

– Это было нужно революции… – вновь прозвучало негромкое эхо.

Разговор вновь прервался. Арвид по-прежнему смотрел на пологие склоны серых холмов. Василий Ксенофонтович курил, то и дело бросая на своего молодого собеседника короткий внимательный взгляд.

– Как вам японцы? – вопрос прозвучал неожиданно, но крепыш даже не стал отвечать, ограничившись легким движением плеч, что должно было, вероятно, означать что-то вроде «ничего особенного»…

– Нет, но все-таки… – альбинос не отставал и даже подсел поближе. Какие-нибудь сложности? Неувязки?

– Нет, – ответ прозвучал холодно и спокойно.

– Значит, мы вас готовили правильно, – Василий Ксенофонтович оживился и даже потер ладони. – Значит, не зря я вас заставлял писать хокку. Не разучились?

И вновь ответа не последовало. Альбинос хмыкнул и усмехнулся:

– Ну-ка, прошу вас, Арвид: когда-то у вас получалось неплохо – тряхните стариной…

– На какую тему? – вопрос прозвучал так, словно собеседнику предложили не сочинить стихотворение, а решить математическую задачу.

– О Карадаге, – альбинос вновь усмехнулся и поудобнее откинулся на покрывало.

Арвид неторопливо оглянулся, окинув спокойным взглядом громаду Черной горы, и вновь отвернулся. Несколько секунд длилось молчание, и наконец крепыш медленно проговорил – почти без всякого выражения, равнодушно:

Старый тигр застыл Возле недвижной глади…

Очень хочется пить…

Альбинос даже зажмурился, словно услышанное доставило ему неизреченное удовольствие, но затем задумался и вздохнул:

– И все-таки вы забываете, чему вас учили, Арвид! Японец никогда не написал бы так прямо – в лоб… Ладно, будем считать, что справились.

Он помолчал, затем с силой ткнул окурок в гальку:

– Ну хорошо… За стих – оценка «хорошо», за выдержку – «отлично» с плюсом. Можете задавать вопросы…

– Я? – в голосе Арвида звучала легкая ирония. Его собеседник, похоже, понял:

– Все-таки обиделись на руководство… Ладно, сформулирую сам… Почему меня, то есть вас, срывают с задания, когда вы уже на полпути к цели, вызывают в Столицу, три дня там маринуют, а затем, не сказав ни слова, привозят сюда. Так?

– Вроде, – односложно согласился тот, кого называли Арвидом. – И – можете добавить – даже не выслушав того, что мне удалось сделать.

– Даже не выслушав, – кивнул альбинос. – И вам остается либо ждать ареста за неведомые грехи, либо считать, что начальство спятило… Или запаниковало, так?

Крепыш не ответил и даже не повернулся, но было ясно, что его спокойствие – напускное.

– Начальство не спятило, – продолжал альбинос, уже в манере собеседника неторопливо, делая паузы между фразами. – Но вот по поводу паники… Ну, если не паники, то чего-то подобного…

Арвид внешне никак не реагировал. Альбинос покачал головой и продолжал:

– В Столицу вас вообще нельзя было вызывать. Вы пробыли там три дня – и, увы, вас там увидели. К сожалению, увидели те, кто не должен был. Да, я знаю, эту поездку вы замотивировали, но видеть вас никто не имел права. Пришлось везти вас сюда, в Коктебель, чтобы спокойно поговорить… Ну а по поводу всего прочего…

Василий Ксенофонтович вновь улыбнулся:

– Начну издалека. После того, как вы приехали из Японии, получили орден и отбыли туда, откуда сейчас вернулись, в Столице случилось одно презабавное происшествие. Изучив ваш отчет, некто, назовем его товарищ Иванов…

При эти словах Арвид резко обернулся. Альбинос с удовлетворением хмыкнул и как ни в чем не бывало повторил:

– Да, товарищ Иванов… Так вот, он собрал у себя всех наших ведущих авиаконструкторов. И, представьте себе, отдал любопытный приказ. Знаете какой?

Крепыш не ответил, но с нескрываемым уже удивлением и даже волнением замер, ожидая продолжения.

– Товарищ Иванов приказал свернуть все, слышите, все работы ведущих КБ. И вместо плановой продукции сосредоточить силы на подготовке самолета нового типа. Догадываетесь, какого?

– «Накодзима»… – ответ прозвучал глухо и как-то хрипло.

– Да, «Накодзима». За документацию, привезенную вами, вы получили свой орден, а вот товарищам авиаконструкторам пришлось ломать головы. Вроде как вам сейчас. Представьте – у Поликарпова на выходе истребитель, у Петлякова – высотный бомбардировщик – а им велят делать нашу советскую «Накодзиму»… Ну вот, а сейчас другой сотрудник вернулся с задания, и пришлось собирать новое совещание. Только на этот раз свои планы придется менять не авиаконструкторам, а вам и вашим, так сказать, коллегам…

– Но… постойте! – крепыш, похоже, настолько удивился, что его напускное спокойствие сгинуло без следа:

– Василий Ксенофонтович! Я же привез заключение экспертов! «Накодзима» слабый самолет! Он может действовать только в условиях чистого неба! Любой нормальный истребитель…

– Я передам ваши соображения командованию…

Несмотря на строгий тон, это была, по всей вероятности, шутка, поскольку оба улыбались.

– Вот-с, – как ни в чем не бывало продолжал Василий Ксенофонтович. – Так что теперь ваша очередь…

– Я уже собирался ехать в Абердин…

– Знаю. Очень жаль, но придется отложить… И вот что…

Альбинос на мгновение замолчал, затем быстро огляделся, словно кто-то незамеченный мог подобраться к ним, а затем заговорил очень быстро, шепотом, причем акцент его стал таким сильным, что распознать некоторые слова было почти невозможно:

– Арвид, дорогой. Вы давно не были дома. Сейчас трудная пора. Впереди большие перемены. Эта чистка должна спаять страну и армию перед тем, что нам предстоит… Но могут быть эксцессы… Поэтому – будьте осторожны… За ваших родственников не волнуйтесь – они защищены надежно.

– Да, спасибо… – Арвид растерянно потер подбородок, нахмурился, и наконец решился:

– Но… Василий Ксенофонтович… За родственников – спасибо, но у меня здесь есть друзья… Я не хотел бы… Дело в том, что они, как и я… Ну, в общем, с точки зрения наших коллег, они могут показаться… ну… подозрительными…

Взгляд альбиноса внезапно стал жестким, даже акцент куда-то исчез:

– Товарищ майор! У сотрудника Иностранного отдела НКВД не может быть подозрительных знакомых! Повторите!

– Так точно, товарищ комиссар государственной безопасности, – тихо ответил Арвид, и голос его прозвучал глухо и безнадежно. – У сотрудника нашего отдела не может быть подозрительных знакомых.

– Вот так, Арвид… – альбинос помолчал, а затем добавил совсем другим тоном:

– Вечером назовете мне фамилии. Если их возьмут, может, я сумею что-нибудь сделать… Может быть.

– Спасибо… – крепыш кивнул и отвернулся.

– А теперь, Арвид, слушайте внимательно, – альбинос привстал и заговорил резко и четко, тщательно отделяя одну фразу от другой:

– Наши сотрудники в Париже и Харбине получили достоверные сведения, что на территории СССР действует нелегальная террористическая организация под названием «Вандея»…

1. ПОРАЖАЮЩИЙ ЗМИЯ

В переулке было безлюдно. Юрий Орловский быстро оглянулся: за ним никто не шел. Очевидно, те, кто преследовали его с самого утра, решили подождать у перекрестка, прекрасно зная, что уйти отсюда некуда: переулок кончался глухим тупиком. Юрий на миг закрыл глаза и прислонился к теплой, прогретой солнцем стене. Сразу стало легче, и страх, смертельный страх, вот уже несколько часов гнавший его бессмысленным долгим маршрутом по улицам Столицы, куда-то отступил. Появилась возможность если не успокоиться, то хотя бы попытаться взять себя в руки.

Под закрытыми веками плавали оранжевые пятна, прохладный бодрящий сентябрьский воздух, казалось, обжигал легкие, Юрий раз за разом повторял одно и то же: «Спокойно… спокойно… спокойно…» Он думал, что говорит про себя, и очень удивился, если б узнал, что произносит эти слова вслух. Впрочем, вокруг никого не было, и можно просто стоять у стены, закрыв глаза, следить, как яркими медузами плавают пятна под веками, и снова и снова твердить одно и то же: «Спокойно… спокойно… спокойно…» Но страх не отпускал. Он стал более осмысленным, четким. То, что еще вчера вечером казалось лишь опасностью, хотя и весьма близкой, теперь подступило вплотную. И сделать уже ничего нельзя. Вернее, делать что-либо уже поздно…

Этим утром Орловский проснулся рано и первым делом вспомнил, что нужно немедленно позвонить Терапевту. Ближайший телефон – автомат был в двух кварталах. Юрий быстро оделся, хлебнул воды из старого чайника и выскочил наружу во дворик, где стоял маленький флигелек, вот уже два года служивший ему жильем. Надо было спешить, Терапевт ждал его звонка еще прошлым вечером, но тогда… Тогда он не мог позвонить, как не мог позвонить ночью. Орловский машинально, по давней привычке поправил галстук и уже шагнул вперед, но внезапно вздрогнул и застыл на месте.

Эти двое стояли на улице, у самого выезда из дворика. Стояли, лениво привалившись к стене, словно им было не жалко дорогих, совершенно одинаковых костюмов, сидевших на них как-то криво и нелепо. То, что эти двое не имели никакого отношения ни к соседям, ни к случайным прохожим, стало ясно в первую же секунду. Они не смотрели в его сторону, даже не повернули головы, но Юрий понял все – и тут же накатил страх. Он опоздал. Уходить поздно, и звонить Терапевту уже незачем.

Страх швырнул его назад, в полумрак передней, но здесь он не выдержал и минуты: представилось, как эти неторопливо входят в дверь, первый лениво роется в кармане, чтобы ткнуть ему в лицо бордовую корочку удостоверения, а второй… Юрий подождал несколько секунд, сжал зубы и вышел во двор. Те, в одинаковых костюмах, стояли на прежнем месте, не двигаясь, и каким-то краешком сознания Орловский сообразил, что это еще не арест. Просто случилось то, о чем ему уже рассказывали: перед тем, как прийти, к нему приставили пару «топтунов». Когда-то он даже удивился: такая слежка была слишком явной, чтобы жертва куда-либо привела своих преследователей. Но тот, с кем Юрий беседовал, пояснил, что подобная практика куда результативней: преследуемый теряется, начинает метаться – и часто приводит «топтунов» туда, куда бы никогда не пошел в здравом рассудке. Но даже если этого не случится, день-другой слежки настолько выводит человека из равновесия, что после ареста часто не требуется никакого давления жертва охотно рассказывает все сама, чтобы избавиться от висящего над нею кошмара.

Юрий понимал это, но страх был сильнее. Конечно, правильнее всего остаться дома, еще раз осмотреть все, что он не успел сжечь вчера вечером, и, раз уж ничего не удастся избежать, сложить самые необходимые вещи, которые понадобятся там. Но Юрий вдруг представил, как он сидит в своей пустой маленькой комнатушке, а эти двое час за часом маячат у ворот, потом их сменяют другие, такие же одинаковые, в дорогих костюмах… Нет, этого выдержать он не мог. Страх вновь захлестнул сознание и бросил его прочь, в никуда, по улицам и переулкам Столицы…

Двое у ворот пропустили его, а затем неторопливо пошли следом. Они шли медленно, но умудрялись не отставать даже тогда, когда нервы окончательно сдавали и Орловский переходил на быстрый шаг, еле сдерживаясь, чтобы не побежать. Скрыться он не пытался, да и никакого плана у него не было просто шел вперед, то оживленными улицами, то полупустынными переулками, постоянно оглядываясь и заранее зная, кого он увидит сзади.

…Да, он опоздал. Вчера, сразу же после того, что случилось, он поступил правильно. Тогда уже все было ясно, и Юрий, первым делом убедившись, что за ним еще не идут, позвонил из автомата на улице Герцена Терапевту. Он уже не помнил, что говорил, но Терапевт сообразил все сразу и велел ему немедленно, не теряя ни секунды, ехать к центральному входу в ЦПКО. И вот тогда Юрий ошибся, и ошибка оказалась непоправимой. Он начал что-то говорить Терапевту о бумагах, которые надо еще раз пересмотреть, о том, что позвонит ему вечером, в крайнем случае – утром. Насчет бумаг он сказал неправду. Вернее, не совсем правду. Конечно, все, что касалось его книги, было давно уничтожено и передано по назначению, но на столе оставалось еще несколько папок с совершенно ненужным хламом – какие-то выписки еще студенческих времен, черновики того, что он писал, работая в Институте Народов Востока, и кое-что, собранное по просьбе самого Терапевта. В отдельной папке лежала его незаконченная старая рукопись. И все это надо было просмотреть еще раз, а лучше – уничтожить вместе с дюжиной чьих-то писем, все еще хранившихся в маленькой коробке из-под папиросных гильз. Да, это была правда, но вовсе не эти, в общем безопасные, бумаги заставили Юрия пренебречь приказом. Он солгал Терапевту – в первый и, вероятно, в последний раз в жизни. Просто этим вечером они должны были встретиться с Никой, и самое страшное, что Ника должна была прийти к нему – в его уже обреченный на запустение флигель. Конечно, еще все можно было исправить. Следовало лишь набрать ее номер, не смущаясь тем, что к телефону могла подойти прислуга или даже муж, – и все отменить. Но это значило, что, скорее всего, им больше не придется увидеться. По крайней мере, в этом страшном и бессмысленном мире… И он не позвонил – ни Терапевту, ни ей…

Уйти можно было ночью, но после их разговора, который сложился еще страшнее и нелепее, чем даже он опасался, сил не было ни на что. К счастью, порядок в бумагах он уже успел навести. Папки опустели, лишь свою незаконченную рукопись Юрий оставил: проблемы фольклористики едва ли смогут заинтересовать тех, кто придет за ним. На остальное сил не было Юрий уснул мертвым сном, а утром оказалось, что он опоздал. Опоздал непоправимо и навсегда…

Орловский оглядел переулок и только сейчас сообразил, куда занесло его бессмысленное блуждание по Столице. Да, там за углом он когда-то жил, а здесь, в самом конце переулка, находился маленький храм – их семейная церковь, в которую он часто ходил в детстве. Бывал он в ней и после – хотя и не так часто. В последний раз он заходил сюда два месяца назад…

Юрий оглянулся: в переулке появились прохожие, но тех двоих по-прежнему не было. Преследователи не спешили. Возможно, они тоже сообразили, где оказались, и теперь предпочитали просто выждать…

Да, два месяца назад он зашел сюда. Тогда Юрий хотел повидать отца Александра и боялся опоздать, поскольку весной этого страшного года после очередного выступления Емельяна Ярославского в Столице вновь стали закрывать еще уцелевшие храмы. Орловский опасался, что маленькую церковь в переулке просто уничтожат. Он ошибся, храм уцелел, но отца Александра в нем уже не было. Старого священника, тридцать три года назад крестившего маленького Юрия, арестовали как раз накануне. Его сменил другой настоятель – и Орловский понял, что заходить в эту церковь уже не имеет смысла…

Да, это было два месяца назад… Юрий оглянулся еще раз и медленно двинулся вглубь переулка. В церковь он решил не заходить, но хотелось еще раз просто постоять у входа. Орловский не считал себя верующим, но этот маленький храм оставался тем, что еще связывало его с давно оборвавшейся прежней жизнью. Отец, мама, брат… Юрий стиснул зубы и заставил себя не думать об этом. Сейчас нельзя – он вспомнит о них позже, когда уже будет нечего бояться…

Юрий медленно шел по переулку, и страх, казалось, покидал его, оставаясь позади, на людной улице. Собственно, чего бояться? Еще много лет назад, после первого ареста весной двадцать седьмого, он понял, что такие, как он, «бывшие», не выживут в отечестве мирового пролетариата. Что ни ему, ни его друзьям не простят их отцов и братьев, защищавших Родину на фронтах мировой и гражданской. А четыре года назад, летом 33-го, когда он написал первые строчки будущей книги, Юрий ясно понял, что пути назад уже нет и он стал попросту смертником. То, что он делал, отрезало всякий путь к отступлению. Помнится, Терапевт, с которым они познакомились как раз накануне, спросил его об этом – осторожно, словно разговаривал не с подпольщиком, а действительно с тяжелобольным. И Юрий ответил ему, что все понимает, но не боится.

Конечно, это была неправда: Орловский боялся, боялся всегда, с того самого момента, когда понял, что он может – вернее, что он должен написать. Но тогда страх был абстрактным, далеким. А когда книга была наконец написана и он передал последнюю главу Терапевту – и особенно через месяц, когда тот сообщил, что рукопись уже за границей, – страх совсем отпустил. Дело сделано, и казалось, что все остальное уже не опасно. Помнится, тогда он сравнивал себя с теми, кому завидовал в детстве – братом и его сверстниками, атаковавшими красные редуты под Екатеринодаром и Орлом. Свое сражение он выиграл – и теперь смерть уже не страшна. По крайней мере, так ему казалось – до сегодняшнего утра…

На ступеньках у входа в храм, где когда-то непременно сидели несколько старушек-нищенок, просивших Христа ради, теперь было пусто. С нищенством боролись – Юрий вспомнил статью товарища Кагановича о борьбе с этим пережитком прошлого. И вот старушек не стало, и у входа в церковь как-то непривычно пусто. Дверь приоткрыта. Юрий мельком взглянул на часы – до службы еще далеко. Он машинально, вспомнив детство, перекрестился на икону над входом, помедлил секунду, а затем, неожиданно для самого себя, шагнул на старые потертые ступени…

Как он и думал, в храме было безлюдно. Сиротливо горели лампадки у старых икон, в глубине тускло светились золоченые створки алтаря. Юрий привычно шагнул влево, к иконе «Моление о чаше», где он обычно стоял во время службы. Кажется, мать говорила, что когда-то эта икона была подарена храму его прадедом… Или он ошибся, и речь шла о другой иконе: в прежние годы их семья часто делала подарки этой церкви. Здесь крестили его деда, отца, самого Юрия, здесь венчался отец. Восемь лет назад здесь отпевали мать…

Юрий стал возле иконы, запоздало подумав, что надо было купить несколько свечей. Он оглянулся, но у входа, где обычно сидела одна из старушек, продававших свечи и прочую церковную мелочь, на этот раз было пусто. Орловский решил подождать. В конце концов, спешить совершенное некуда. Конечно, его могли арестовать здесь, прямо в церкви, но Юрий знал, что обычно все это делалось иначе. Его могли взять вчера, сразу же после собрания, где выступил Аверх, и где выступал он сам. После того как Юрий не выдержал и заступился за этих двух мальчишек… Тогда его не тронули, хотя после голосования было ясно, что на следующий день он мог не идти на работу. Очевидно, лишь после этого Аверх или кто-то из его присных позвонил в Большой Дом. Но там среагировали не сразу: в конце концов, Орловский в их глазах был всего лишь одним из «бывших» – сыном генерала и братом офицера Марковской дивизии. В эти месяцы, когда летели головы членов Политбюро и наркомов, с неосторожным сотрудником Государственного Исторического музея, заступившимся за своих коллег, обвиненных в очередной глупости, можно было и не особо спешить. О книге, о его книге, в Большом Доме еще не знали – это очевидно…

В храме было по-прежнему пусто, но Юрий внезапно почувствовал себя значительно лучше. Страх исчез, вновь вернулась способность мыслить трезво и логично. Орловский глядел на потемневший лик Христа, знакомый ему с самого детства, и наконец-то, впервые в этот страшный день, почувствовал, что может спокойно рассуждать.

Да, вчера он повел себя неправильно. Но он не подвел Терапевта, и сделал все, чтобы Ника забыла его навсегда. Наверно, он все же поступил верно, поскольку она все равно не удержалась бы и пришла – не сейчас, так через несколько дней. Тогда бы она нашла на двери сургучные печати, догадалась а не догадаться было невозможно – и неизбежно принялась бы искать Юрия. А это страшно, особенно если те, кто придет за ним, все же что-то узнают. Поэтому пусть все случившееся кажется ей нелепой ссорой – или даже припадком болезни. Он вспомнил: Ника, уже уходя, твердила одно и то же: «Ты болен, ты болен…» Да, лучше пусть так. Лучше ссора, разрыв – но о ней не должны узнать те, что сторожат его у входа в переулок…

…Старушка вынырнула откуда-то из темной глубины храма и привычно села за маленький столик у входа. Орловский нащупал в кармане пиджака мелочь и подошел к ней, молча указав на свечи (говорить не было сил). Старушка, похоже, немного удивилась, но аккуратно пересчитала гривенники и выдала Юрию тонкие восковые свечки. Их оказалось три, и он почему-то решил, что это хорошая примета…

Итак, есть надежда, что Ника не будет его искать – по крайней мере в ближайшее время. Значит, ею не заинтересуются неделю-другую, а то и больше. А там должен помочь Терапевт. Юрий верил, его друг сумеет, ничего не открыв, уберечь Нику от опрометчивых шагов. Хорошо бы позвонить Терапевту, сказать напоследок, что он уничтожил все, что могло скомпрометировать, и попросить позаботиться о Нике. Мелькнула даже мысль поинтересоваться, нет ли телефона в церкви, но Орловский тут же одернул себя. Нет, нельзя: те, что ждали его, могут предусмотреть и это. Он вновь вспомнил Терапевта. Еще тогда, в самом начале их знакомства, он говорил Юрию…

…Это было, кажется, в Нескучном саду, они сидели на старой лавочке и договаривались о том, когда Терапевт передаст ему первую папку с материалами. Тогда Юрий впервые услыхал о человеке, которого позже Терапевт стал называть Флавием. Флавией обещал передать ему статистику об операции «Юго – Восток», они обсудили это, а затем Терапевт почему-то заговорил о неизбежности ареста. Своим спокойным, как всегда, слегка ироничным тоном он говорил, что в «царстве победившего социализма» – он так и выразился, – где каждый первый доносит на каждого второго, сама идея нелегальной организации обречена. Они продержатся недолго – а значит, надо быть готовым. И главное – не считать врагов только подлецами и идиотами. Да, многие на Старой Площади и – в Большом Доме на Лубянке – подлецы, идиоты, а порой и просто недоумки. Но есть другие. Как-то раз Терапевт вспомнил Ростов осенью 17-го: тогда офицеры, сходившиеся под знамена Корнилова и Алексеева, считали большевиков всего лишь платными агентами Вильгельма. Врагов, особенно таких, нельзя недооценивать – эту мысль Орловский запомнил крепко и был с ней вполне согласен.

Итак, никуда звонить не следовало. Он вообще зря зашел в церковь – едва ли этим визитом накануне ареста не заинтересуются. Собственно, бояться действительно уже нечего. Он сделал свое дело, он – пока, по крайней мере, – не подвел никого, а то, что все люди смертны, Юрий успел слишком хорошо усвоить за свою недолгую жизнь. Он боялся лишь умереть без толку, сгинув в этом страшном болоте без следа. Но теперь, когда книга будет издана, когда остаются Терапевт, Флавий и тот, неизвестный (которого Терапевт, называл Марком), смерть Юрия Петровича Орловского будет лишь маленьким эпизодом в их борьбе – безнадежной, как все в этой проклятой стране, бывшей когда-то его Родиной, – но все же борьбе. Юрий давно уже все решил для себя: он, не успевший взять винтовку в годину Смуты, не хотел пропадать ни за грош, утешаясь, как тысячи и тысячи его сограждан, мыслью, что он «не виновен». Нет, Юрий Орловский виновен перед этой каиновой властью, а значит, и погибать будет легче. Оставались, в общем-то, пустяки – биология, нормальный человеческий страх. И оставшиеся силы надо положить на то, чтобы эта бессмысленная жажда жизни не заставила его, последнего в роде Орловских, уйти недостойно…

Юрий все еще стоял у иконы, сжимая в руке тонкие желтые свечи. Хотелось побыть здесь как можно дольше, но тот уголок сознания, который продолжал бодрствовать, уже дал команду: пора уходить. Оставалось лишь поставить свечи. Юрий не считал себя верующим. Детская вера давно ушла и все эти годы он бывал в церкви если не по привычке, то просто из желания на какой-то час приобщиться к ушедшему навсегда прошлому. В Бога Юрий верил, но, прожив долгие годы между страшными жерновами, в которых погибла страна, он убедился, что в лучшем случае Создателю просто нет дела до ползающих во прахе тварей, называющих себя людьми. Это в лучшем случае…

Орловский отогнал неуместные мысли: он все-таки в храме – и вдруг подумал, что случись все как-то иначе, лучше, то именно здесь ему довелось бы венчаться с Никой. Он даже как – то, не сдержавшись, спросил, обвенчана ли она со своим мужем. Ника удивилась: конечно, ее муж, убежденный боец ленинско-сталинской партии, и не думал венчаться. То, что теперь называлось «браком», стоило лишь трех рублей гербового сбора в заведении с почти неприличным названием «ЗАГС»…

Нет, об этом думать тоже нельзя. Все-таки он грешен: Ника, пусть и по законам новой власти, но замужем, и весь их, как когда-то она грустно выразилась, «эпизод», был, в общем – то, бессмысленным и не мог иметь продолжения. Более того, теперь их знакомство стало просто опасным для нее, и оставалось надеяться, что Создатель, если и в самом деле он интересуется делами земными, покарает лишь его одного. Ибо – «меа кульпа, меа максима кульпа». Орловский произнес это по-латыни и чуть заметно усмехнулся: Бог Православный, услышь он это, наверняка бы обидится. Да, его грех, его величайший грех… Впрочем, даже знай тогда, два года назад, все дальнейшее, Юрий едва ли смог бы заставить себя быть благоразумным. Да и Ника, вероятно, тоже…

– Могу ли я вам помочь, сын мой?

Юрий вздрогнул и поднял глаза. Он не заметил, когда священник успел подойти, но тот уже стоял рядом. Орловский узнал его, хотя видел лишь раз, когда заходил сюда два месяца назад. Он даже вспомнил, как его зовут: отец Леонид. Странно, насколько новый священник не походил на отца Александра. Тот был стар, невысок и очень худ. Новый же настоятель был намного моложе, высок, немного грузен и, в общем, весьма походил на персонажи, мелькавшие на полотнах передвижников. Впрочем, не Юрию судить об этом: своей внешностью он обольщался еще меньше.

– Я… Нет, спасибо… – слова выговаривались бездумно, сами собой, и Орловский тут же поспешил добавить: «батюшка».

Священник кивнул, хотел было отойти, но помедлил:

– Извините, сын мой. Просто, я узнал вас. Вы ведь Орловский, Юрий Петрович?

На миг вновь охватил страх. Откуда? Может, и этот, сменивший отца Александра – из той компании, что обкладывает его, словно волка, по столичным улицам? О том, на что приходиться идти иереям, не желавшим считать сибирские версты, Орловский был наслышан.

– Но… отец Леонид, откуда?

Он тут же выругал себя за бессмысленный вопрос. В конце концов, разницы нет никакой, а скоро ему будет вообще все равно. Но священник, похоже, немного удивился.

– Да вы же заходили сюда, сын мой. Помните, как раз на день Сергия Радонежского?

Да, тогда, два месяца назад, был какой-то праздник. Юрий уже успел забыть. Точно, тогда был праздник, он даже, кажется, остался после службы…

– Так что чему дивиться, сын мой? Вы-то, вижу, меня запомнили.

– Но вы же священник. – на этот раз пришлось удивиться Орловскому.

Отец Леонид покачал большой лохматой головой:

– Отчего же так? Долг мой помнить всех. Да и немного прихожан ныне. А мы с вами еще и беседовали, помните?

Это Юрий помнил. Он спрашивал об отце Александре.

– Тогда вы представились. Конечно, грешен, мог и позабыть, но потом, слава Богу напомнили. Вы ведь Орловский, ваш прадед и дед ваш были здешними ктиторами.

Этого Юрий не знал. Мать не рассказывала ему об этом – не успела. А может, просто опасалась.

– В самом деле? – Юрий удивленно оглядел церковь, словно увидел ее в первый раз. – Даже не думал! Я помню, что наша семья что-то дарила… Вот эту икону…

Отец Леонид кивнул:

– Не только эту. Давеча прочитал, что иконостас был дедом вашим заказан. Из самого Киева мастеров приглашал.

Орловский невольно улыбнулся. Сейчас это казалось сказкой – давней и невероятной. Интересно, что сказали бы в парткоме музея, узнай они это? Тогда Юрию не довелось бы проработать там и недели…

– Пойдемте побеседуем, сын мой…

Юрий хотел возразить, но почему-то смолчал и послушно прошел вслед за священником в небольшую боковую дверь. Очевидно, это была ризница или какое-то подобное ей помещение – в таких тонкостях Орловский не разбирался. Войдя, священник привычно перекрестился на большую икону в дорогом серебряном окладе. Юрий поспешил сделать то же – и вдруг замер.

– Это… это же наша икона! Святой Георгий, правда?

Священник вновь кивнул. Юрий подошел поближе и стал рассматривать знакомое изображение. Лицо Всадника было сурово и спокойно. Казалось, он не испытывает радости победы над корчившимся под золочеными копытами коня чудовищем. Воин исполнил долг – и чувствовал лишь холодную брезгливость к мерзости, только что поверженной наземь. И еще одно чувство можно было уловить на лице святого: усталость. Усталость солдата, у которого за спиной бесчисленный ряд смертельных схваток, и еще столько же – впереди, до самой смерти.

– Эта икона висела у нас в доме, – волнуясь, заговорил Орловский. – Да, припоминаю… Потом, я болел, у меня была корь… или скарлатина… мама подарила ее церкви, в благодарность за то что я выздоровел. Я еще потом удивился: почему ее там нет…

– Сие очевидно, – вздохнул отец Леонид. – Икона древняя, да и оклад серебряный. Висела бы на виду – давно пришлось бы расстаться. Не пожалели бы… Что ж, раз это ваш святой… Поставьте свечу, Юрий Петрович.

Орловский вновь послушался, но, когда он уже подносил кончик тонкой желтой свечки к лампадке, отец Леонид остановил его:

– Подождите, не зажигайте. Просто поставьте – и все…

Юрий даже не удивился. Мало ли какие неведомые ему правила существуют по поводу возжигания свечей? Он сел на предложенный священником стул, рука потянулась к карману, где лежала пачка «Нашей марки», но он тут же одернул себя: не время и не место.

– Курить тянет? – понял его отец Леонид. – Вижу. Сам грешен: пускаю дым, аки змий на вашей иконе. Грех, конечно…

Юрий вновь усмехнулся. Конечно, и это грех. Если б все грехи, переполнившие страну, были столь же незамысловаты…

И вновь священник его понял:

– Вы ведь человек нецерковный, сын мой?

– В каком смысле? – удивился было Орловский, но тут же согласился:

– Да, в церкви бываю редко, грешен…

– Я не только об этом, – покачал головой отец Леонид. – Людям мирским иногда странной кажется позиция церкви. Особенно в такие времена, как сейчас. Люди заняты политикой, а священники толкуют о крепости брака, вреде винопития, о том же курении. Иные удивляются, иные соблазняются даже…

– Вы считаете, что церковь должна быть вне политики? – Юрий отреагировал автоматически. Вступать в подобный спор не было сил и желания.

– Увы, сие тоже невозможно. Но я о другом. С точки зрения церкви, такие вроде бы мелочи порой важнее мировых катаклизмов. Догадываетесь почему, Юрий Петрович?

– Да, – об этом Юрию уже приходилось беседовать с отцом Александром. Церковь считает своей главной задачей спасать души. А для каждой отдельно взятой души эти мелкие проблемы порой важнее…

– Вы очень зло формулируете, сын мой, – сказано было без всякого осуждения, просто как признание факта. – На душе у вас, вижу, нелегко…

Орловский почему-то ждал, что священник предложит исповедоваться, но тот, похоже, не собирался делать этого, и Юрий почему-то ощутил что-то напоминающее легкую обиду. Внезапно – терять все равно было нечего – он решился:

– Отец Леонид, вы не скажете, что с отцом Александром?

– Давно его знали?

– Да, – вдаваться в подробности не хотелось. Отец Леонид медленно перекрестился, ничего не сказав, но Юрий понял.

– Но почему? – вновь не выдержал он. – Ведь он просто священник!

– Увы, и этого вполне достаточно, – на широком лице отца Леонида на миг промелькнула горькая улыбка. – Статья 58-я – как врата адовы. Они широки для всех. Отец Александр получил десять лет, но доехал лишь до Читы. Сердце…

Юрий закусил до боли губу. Он вдруг вспомнил давний разговор с Терапевтом о целесообразности террора. Тогда оба они согласились с бессмысленностью этой нелепой затеи, но в эту минуту Орловский подумал иначе. Может, лучше было делать так, как подсказывала горячая кровь Орловских: стрелять, взрывать, вызывать на поганых большевистских рожах гримасу ужаса…

– Вот и вы ожесточились, – вздохнул священник. – И вы желаете воздавать злом за зло…

– Злом за зло… – Юрий уже не думал о осторожности. – Моего отца убила солдатня в 17-м! Брат погиб в армии Врангеля в 20-м! Мать не выдержала умерла, ей еще и пятидесяти не было… Мои друзья, одноклассники…

Он захлебнулся словами – и умолк.

– И вы хотите быть судьей? – негромко поинтересовался священник. – Чем же вы отличаетесь, сын мой, от тех, кто судил ваших близких? Ведь они, наверно, тоже считали, что правы.

– Ну хорошо, – все-таки этот священник заставил его спорить. – Не судите, да не судимы будете – это я помню. Учил в детстве. Но скажите, отец Леонид, что делать мне? Меня должны арестовать! Скоро: сегодня – завтра… Так что мне – заранее простить врагов моих? Или, может, молиться за них, за большевиков?

– Да, ненавидеть легче, – кивнул священник. – Можете, конечно, не отвечать, Юрий Петрович, но… вы считаете себя невиновным? Бог даст, вы ошибаетесь насчет ареста, но все же? Вы невиновны перед властями предержащими?

Вот оно что! Вопрос бил в самую точку, и Юрий заставил себя улыбнуться:

– Нет, не считаю, батюшка. С их пролетарской точки зрения невинным считать себя не могу. Но разве это власть? Это банда, разбойничья шайка! Они погубили страну, растлили народ…

– И вы считаете себя мудрее Всевышнего, – спокойно возразил отец Леонид. Вы думаете, что лучше него знаете, какую историю надо иметь России. Между прочим, апостолу Павлу тоже была не по душе власть кесаря Тиверия. А он все же сказал, что нет власти аще не от Бога. Нет – понимаете? А между тем, сей апостол был не смирен духом…

– Тиверий… – вновь усмехнулся Орловский. – Извините, батюшка, я по образованию историк. Разве это сравнимо? Тиберий казнил десяток сенаторов, а коммунисты…

– Разве дело в арифметике? – голос священника внезапно стал суровым. Если одна власть убила десять невинных, а другая – десять миллионов, значит, первая лучше?

– Нет… наверно, нет… – Юрий вздохнул и понял, что зря затеял этот бессмысленный спор. В конце концов, священник мог принять его за обыкновенного провокатора. Ничего себе тема для беседы на двадцатом году Великой Октябрьской социалистической революции!

– Извините, – он покачал головой и встал. – Наверно, вы правы… Я пойду.

– Я вас не убедил, сын мой, – священник тоже встал и грустно улыбнулся. Вы уходите ожесточенным, полным ненависти. А этот груз нести опасно, особенно туда…

Он не договорил, но Юрий понял. Нет, отец Леонид не убедил его. Любить врагов… Даже в наивные евангельские времена это было уделом немногих, а сейчас, после Армагеддона…

– Погодите, – остановил его священник. – Свеча.

Орловский кивнул и шагнул к иконе, собираясь взять свечку и поднести ее к лампаде. И вдруг ему показалось, что он что-то напутал: его свечи не было. Вернее, на том самом месте стояла другая свеча, и она горела, успев уменьшиться уже почти на треть. Он поискал глазами: массивный шандал пуст, кроме этой свечи на нем ничего не было.

– Свеча, – растерялся он. – Она куда-то…

Отец Леонид неторопливо подошел к иконе, перекрестился и спокойно пояснил:

– Вы ошиблись, сын мой. Иных свечей тут не было. Это – ваша.

– Но… я не зажигал ее…

Орловский даже растерялся. На ум пришел давний рассказ, слышанный еще на втором курсе о том, что в средние века свечи натирали фосфором – для самовозгорания. Но он ведь купил эту грошовую свечку совершенно случайно…

– Я не зажигал… – повторил он, чувствуя себя каким-то обманщиком.

– Да, не зажигали, – все так же спокойно подтвердил священник. – Но это и не важно. Она горит.

Орловский помотал головой. В мистику он не верил, а к церковным чудесам с плачущими иконами привык относиться более чем скептически.

– Но как это? – не выдержал он. – Почему?

– Не знаю, сын мой, – отец Леонид внимательно поглядел на икону, затем на своего собеседника. – Вижу лишь, что свеча загорелась. Вам должно быть виднее, Юрий Петрович. Это – ваша икона. Это – ваша свеча…

Орловский был сбит с толку. Заговори священник о чуде или о чем-либо подобном, он был готов по привычке опровергать, спорить. Но то, что случилось, он видел своими глазами.

– Но… что это должно значить, батюшка?

Священник пожал плечами:

– Можете считать это знаком. Или напоминанием. Может, это ответ к нашему достаточно бестолковому диспуту… Юрий Петрович, не знаю, даст ли еще Бог свидеться… Прошу вас, что бы не случилось, забудьте о ненависти. Не берите этого греха на душу. Вы устанете ненавидеть, а сил на любовь уже не будет… Прошу вас…

Орловский не ответил, слова не шли на ум. Священник мгновенье помолчал, а затем широко благословил Юрия. Тот кивнул, невнятно пробормотал: «До свиданья», и уже повернулся было, чтобы уходить, но не удержался и вновь бросил взгляд на икону. Лик Георгия в неярком сверкании серебряной ризы на этот раз показался ему чужим и далеким, словно бывший младший командир римской армии на какой-то миг забыл о своем непутевом тезке…

Юрий еще раз кивнул и быстро прошел через полутемный храм к выходу. Сообразив, что в кармане пиджака все еще лежит пара свечей, он поставил их к первой же попавшейся иконе, наскоро перекрестился и через секунду был уже на улице, щурясь от яркого дневного света.

На душе было тяжело. Страх, гнавший его по улице с самого утра, теперь почти не ощущался, он словно спрятался, ожидая своей очереди, и вместо него в душе проснулись недовольство собой и отчаянный стыд. Орловский решил, что вел себя попросту безобразно. Он пришел в церковь, священник, почувствовав, что случайному гостю нужна помощь, обратился к нему, а он, всегда считавший себя воспитанным человеком, обрушился на отца Леонида чуть ли не с руганью! В голове пронеслись сказанные только что фразы, и Юрию стало совсем не по себе. «Погубили страну»! Смелым же он оказался в разговоре с беззащитным священником! И откуда только взялись такие выражения у него, интеллигента? «Банда», «разбойничья шайка»… О тоне, которым это все говорилось, вообще не хотелось вспоминать.

Юрий с детства не любил повышать голос – равно как и то, когда голос повышали в разговоре с ним. Даже в редких беседах с Терапевтом, когда вокруг было заведомо пусто и безопасно, он был всегда сдержан и спокоен даже если пересказывал то, новое, что удавалось узнать и что заставляло порой задыхаться от ужаса и гнева. И вот, сорвался – и где, в храме! Хотелось немедленно вернуться, извиниться – извиниться по-настоящему. Нет, он не был согласен с отцом Леонидом. Юрий считал, что имеет полное право на ненависть к врагу, но ведь он говорил со священником! У церкви своя правда, и поэтому священнослужителей не посылают в бой…

Он уже твердо решил вернуться, но, опомнившись, поднял взгляд – и замер. Двое, о которых он успел забыть, были прямо перед ним, у выхода из переулка. Очевидно, им надоело ждать где-то за углом, и теперь оба стояли здесь, прямо на брусчатке мостовой. Тот, что помоложе и пониже ростом, беззаботно покуривал папироску, и на лице его плавала блаженная ухмылка давно не курившего человека. Второй – постарше и повыше – тоже держал папиросу в пальцах, но не курил, а раздраженно вертел ее, словно его что-то в этой папиросе не устраивало.

Юрий сделал несколько шагов вперед, остановился, а затем заставил себя вновь двинуться дальше. Да, они не собирались таиться. Очевидно, сейчас эти двое уступят дорогу, затем вновь потащатся следом…

Они действительно расступились, но внезапно, когда Юрий оказался как раз между «топтунами», один из них, тот что постарше, хмыкнул, сунул не понравившуюся ему папиросу в карман, и повернулся к Юрию:

– Слышь, Орловский, ты ведь «Нашу марку» куришь? Кинь папироску!

На миг стало холодно. Ни о чем не думая, Юрий сунул руку в карман пиджака, выхватил пачку и не глядя отдал ее типу в дорогом костюме. Тот извлек одну папиросу, аккуратно закрыл коробку и отдал ее Орловскому:

– Благодарствую. Никакого сравнения!

Он прикурил, с наслаждением пустив в небо струю дыма. Юрий все еще стоял, машинально поправляя пиджак. Тот, что был помоложе, продолжал как ни в чем не бывало блаженно ухмыляться.

– Да ты чего? – удивился старший «топтун». – Гуляй дальше, Орловский! Тем более, в храме побывал, душу облегчил…

Не дослушав, Юрий шагнул прочь. Через мгновение сзади неторопливо зашлепали по мостовой две пары туфель. Орловский заставил себя не оглядываться и резко ускорил шаг. Его вновь охватил гнев, но уже не на себя, а на тех, кто неторопливо и тщательно готовил расправу. «Нельзя их недооценивать», – вновь вспомнились слова Терапевта. Да, они вцепились мертвой хваткой. Пока еще только здесь, на улице, чтоб не отпускать ни на шаг, заставив почувствовать свое вездесущее всесилие. А скоро – и там, в лабиринтах Большого Дома, где за него возьмутся по-настоящему…

Юрий не выдержал и все-таки оглянулся. «Топтуны» шли медленно, как бы нехотя, прогуливаясь, но умудрялись не отставать. На мгновенье его охватило жуткое чувство бессилия. Захотелось что-то сделать, чтоб согнать наглые ухмылки с лиц этих уверенных в себе типов. Взгляд скользнул по улице, по высоким пятиэтажным домам, и Орловский невольно усмехнулся.

Значит, «гуляй дальше»? Что ж, они даже знают сорт его любимых папирос. Наверное, знают и то, что сейчас он, Юрий, идет по знакомой с детства улице, по которой мог бы бродить даже с завязанными глазами. Ведь там, чуть дальше, стоит шестиэтажный дом, где они жили, покуда десять лет назад не пришлось переехать на Ордынку. И здесь он может показать этим наглецам кое-что из прикладной географии…

Конечно, это было мальчишество, совершенно несерьезное занятие для тридцатитрехлетнего интеллигента накануне неизбежного ареста. Убегать и скрываться он не собирался – хотя бы потому, что прятаться в Столице без помощи Терапевта негде, а за черту вокзалов его попросту не выпустят. Но хотелось что-то сделать – просто, чтобы выплеснуть злобу и чуток потешиться перед неизбежным.

Юрий замедлил ход, мысленно прикидывая знакомые маршруты. Через минуту план был готов. Орловский удержался, чтоб не оглянуться, и спокойно зашагал дальше. Первая, нужная ему подворотня, как раз справа…

Он нырнул в темноту и побежал. Через секунду он уже был в маленьком глухом колодце двора перед черневшими дверями двух мрачных подъездов. Тот, что слева, проходной, именно здесь они любили играть в индейцев и ковбоев: проходной подъезд был «Ущельем Смерти», которое вело прямо в волшебную страну «Зарем»…

По подъезду он бежал с закрытыми глазами, как бегал в детстве. Сейчас налево. Нога нащупала ступеньку, секунда – и он уже в «стране Зарем», то есть в другом дворе, таком же глухом и тихом. Какая-то дама, несшая корзину с бельем, удивленно замерла и уступила дорогу. Здесь было целых три подъезда, и проходной – средний.

Вновь очутившись в темноте, он вдруг представил, что он не бежит дальше, а прячется здесь, и, когда первый «топтун» все-таки находит дорогу, хватает его мертвой хваткой за горло, отбирает оружие и документы… Юрий грустно усмехнулся: драться ему не приходилось с самого детства, и враги, преследовавшие его, были не выдуманные, а настоящие. Он бросился дальше и вновь оказался во дворе, но уже большом, шумном, где играли дети, и стояла серая, чуть скособоченная от времени голубятня.

Здесь он перешел на шаг, не желая привлекать лишнего внимания. Ему надо влево, к сараям. Возле одного из них росло дерево – высокий тополь с изогнутым кривым стволом. Юрий улыбнулся: какой-то карапуз как раз пытался забраться по стволу наверх. Правда, получалось это у него не особо удачно.

Покачав головой, расстегнул пиджак – и через секунду был уже на крыше сарая. Гулко отозвалась потревоженная жесть. Когда-то на этот жестяной шум выбегал хозяин – татарин – местный дворник. Интересно подождать, и поглядеть, но времени не было. Пять шагов – и он уже на противоположном краю крыши. Здесь надо прыгать.

Орловский мягко опустился на землю, привычно согнув ноги в коленях. Какой-то мужчина с негромкой руганью шарахнулся в сторону, но Юрий даже не посмотрел на него. Здесь был еще один двор, на этот раз совсем маленький. Правда, единственный подъезд не имел сквозного прохода, но рядом калитка, которая вела через небольшой палисадник на улицу…

Тут Юрия ждала первая неожиданность. Калитка оказалась наглухо заколоченной. Впрочем, забор был невысок, мгновение – и Орловский уже в знакомом палисаднике. Мелкая собачонка, похожая скорее на крысу, успела пару раз недоуменно тявкнуть, а Юрий был уже у другой калитки, которая выходила на улицу. Он еще раз прикинул свой маршрут: да, он прошел квартал насквозь. Чтобы обойти по улицам, даже зная, куда направляешься, потребуется ровно втрое больше времени (последнее было много раз проверено во время лихих погонь еще в детские годы).

Орловский удовлетворенно улыбнулся, достал папиросы и вышел на улицу. Рука уже тянулась к спичкам, он сжал в кулаке коробок – и застыл.

Тот, что был постарше и повыше, стоял рядом с калиткой, с ленивым любопытством разглядывая каменные пасти львов на фасаде соседнего дома. Юрий глотнул воздух и машинально сделал шаг вперед, словно кролик, увидевший удава.

– Что, Орловский, набегался? – «топтун» ухмыльнулся и пожал плечами. – Ну давай, бегай…

Сзади послышались неторопливые шаги. Второй «топтун» выходил из палисадника, поправляя сбившийся на сторону галстук.

– Че, спекся? – вопрос прозвучал так же спокойно, и лениво.

Первый вновь пожал плечами:

– Слышь, Орловский, пошли лучше пива выпьем. Тут, за углом, пивнуха, там не разбавляют…

За углом действительно была пивная. Тогда, много лет назад, ее держал какой-то грек-нэпман, а позже грек исчез, пивная перешла к Столичному Совету, и пиво, по отзывам завсегдатаев, сразу же стало хуже.

– Я не пью пива… – фраза вырвалась сама собой. Юрий почувствовал себя раздавленным и бессильным. Он попытался дать бой на знакомой ему территории и проиграл – быстро и бесповоротно. Родные стены не помогли. Интересно, а что было бы, если бы он и вправду попытался бежать?

– Да, знаю, – бросил «топтун». – Предпочитаешь коньяк. Где только деньги берешь, Орловский?.. А может, пошли? Там буфетчица знакомая, устроимся в кладовочке, хряпнем по кружке…

Юрий представил себя в тесной кладовке, что находилась сразу же за стойкой, рядом с этими двумя типами, поглощающими пиво. Зрелище походило на дурной сон, но он прекрасно понимал, что и это вполне возможно. Очевидно, этим двоим действительно надоело бегать за ним. А может, это тоже метод: загонщики постепенно приближаются к жертве. Сначала просто шли сзади, затем попросили закурить, подальше вместе шли в ближайшую пивную и петля, уже сомкнувшаяся на шее обреченного, становилась все теснее и теснее…

– А то пошли в зоосад, – внезапно предложил молодой, – Зверюшек посмотришь…

– Там клетки – не разбежишься, – хмыкнул первый. – Ладно, Орловский, гуляй, коли есть охота. Можешь таксомотор взять – для разнообразия. А лучше ступай домой: бельишко собери, папирос… Пригодится. А то у нас наряд только на сегодня…

Юрий понял. Ему говорили прямо, что этот день на свободе – последний. Придут, скорее всего, под утро, чтобы вытащить одуревшего человека из постели, поставить его в одних кальсонах посреди комнаты и начать неторопливый основательный обыск…

Орловский повернулся, и, уже не обращая внимания на тут же тронувшихся с места агентов, не спеша пошел к трамвайной остановке. Выходит, он поступил верно, что не пошел вчера на встречу с Терапевтом. Ведь за ним могли начать слежку сразу. Правда, это означало, что они могли увидеть Нику…

Сердце на миг упало, но еще через мгновенье Юрий невесело усмехнулся. Думать об этом поздно. Они оба выбрали этот путь: он – взявшись писать книгу, она – связавшись с ним. Не раз и не два, он просил ее уйти, беспокоясь о том, что неизбежно должно было случиться. Ника даже не обижалась – шутила и уверяла, что с ее фамилией она может не бояться даже Большого Дома.

Отчасти это была правда. Правдой было и то, что Терапевт обещал помочь обещал твердо и даже намекнул, что можно сделать в такой ситуации. Именно тогда Юрий узнал кое-что о человеке, которого они решили назвать Флавием. Странный псевдоним казался тогда очередной выдумкой Терапевта, и лишь значительно позже Юрий узнал, что Флавий окрестил себя сам. Юрий поинтересовался, кого из трех римских императоров этой династии Веспасиана, Тита или Домициана – имел в виду их неизвестный товарищ. Терапевт засмеялся и предположил, что тот имел в виду четвертого Флавия Иосифа, перешедшего на сторону победителей-римлян, но в душе оставшегося верным своему народу. Помнится, Юрий удивился и спросил, неужели Флавий еврей, но Терапевт рассмеялся, заявив, что тот, судя по его характеру, скорее всего, китаец.

Да, Терапевт и тем более Флавий, могли помочь Нике. Это успокаивало, тем более, что она сама едва ли могла всерьез заинтересовать обитателей Большого Дома. Собственно, кто такая Ника, если взглянуть со стороны? Очень красивая женщина, супруга человека, о работе которого не положено говорить вслух, дама, привыкшая отдыхать в Сочи и одеваться у Ламановой, бывавшая на правительственных приемах, сидевшая пару раз за одним столом с самим товарищем Сталиным, и (кто без греха?) имевшая любовника – крайне сомнительную с точки зрения советской власти личность, но, в общем-то, личность совершенно случайную, которую можно и нужно поскорее забыть, буде что случится…

Они говорили с Никой на эту тему один-единственный раз. Ника слушала молча, сжимая в зубах папиросу – курить она никогда не курила, но в минуты волнения часто закусывала зубами папиросный мундштук, уверяя, что это ее успокаивает; а затем назвала Юрия дураком – тоже единственный раз за эти два года. Спокойно, без своей обычной улыбки она спросила Юрия, неужто тот считает, что она дорожит хоть чем-нибудь из всего этого. И что не бросит всю эту мишуру к черту, если он позовет ее в свой холодный флигель. И в тот момент Юрий понял, что Ника действительно не шутит, что она сделает это, и ему стало радостно и, одновременно, – страшно. Будь Орловский просто рядовым полунищим интеллигентом, кто знает, может он бы и решился, поскольку уже тогда понимал, что Ника – это самое лучшее что послала ему жизнь. Но его книга была уже почти закончена, значит – впереди неизбежный приговор и, в лучшем случае, – бегство. Его любовницу могут и не тронуть, жену же врага народа Юрия Орловского ждал только один исход.

Тогда он как-то отшутился, переведя разговор на свою неказистую внешность, и уверяя, что им будет невозможно даже показаться у приличных знакомых. Это была его любимая тема – подшучивать над своим невысоким ростом, сутулостью и ранними залысинами. В конце концов, Ника засмеялась, назвала его, как обычно в подобных случаях, «ушастым ежом» и «редким эндемиком», и опасный разговор удалось остановить.

…Домой он добрался часа через два. Преследователи не отставали, но держались теперь в отдалении. Очевидно, они поняли, что жертва решила забиться в нору и можно не тратить силы, а просто ждать, покуда не придут охотники и не выкурят ее оттуда…

Юрий разделся и рухнул на диван. Хотелось полежать, просто полежать, глядя в покрытый паутиной потолок. Ника много раз грозилась устроить у него уборку, и каждый раз Юрий отбивался, уверяя, что уберет все сам. Он и в самом деле регулярно наводил порядок в своем холостяцком жилище, но до потолка руки не доходили, и Ника то и дело спрашивала его, каков настриг паутины и выполняют ли его подопечные пятилетний план. Теперь уже незачем было разрушать хитрые невесомые витражи. Орловский хотел было еще раз обдумать то, что должно было неизбежно случиться, но мысли не шли на ум, и внезапно для самого себя он заснул, провалившись в темный омут без сновидений и раздумий.

Когда он проснулся, был уже вечер. Стемнело, в окно падал свет горевшего неподалеку фонаря. Юрий вышел на крыльцо и поглядел в сторону ворот. Там по-прежнему стояли двое – правда, другие. Очевидно, дневная парочка уже успела честно отработать свой нелегкий хлеб.

Внезапно ему показалось, что он уже арестован. Собственно, так оно и было, просто покуда тюрьмой служило его собственное неказистое жилище. Юрий понял, почему многие, о чем он уже неоднократно слыхал, воспринимают арест с облегчением. Вначале это представилось странным, но теперь причина была очевидна. Никто, даже совершенно невинный перед Большим Домом человек, не выдержит нескольких дней такой слежки. Лично с него хватило и суток. Лучше уж сразу, чтобы не ждать, не прислушаваться, не зашумит ли мотор на улице, не раздадутся ли на крыльце тяжелые шаги…

Юрий крепко запер замок, навесил щеколду и даже подпер дверь валявшимся с зимы поленом. Потом, вспомнив свой первый арест, когда за ним тоже пришли ночью, он наполнил ведро водой, поставив его прямо посреди темного коридора. Это заставило его улыбнуться. Юрий был рад, что выспался: теперь можно не спать ночь, и доблестные чекисты не застанут его спросонья и в одних кальсонах. Ну а дверь… Он вновь улыбнулся и прошел в комнату.

Орловский еще раз внимательно оглядел стол, подоконник и полки. Вчера он поработал на совесть: ничего опасного не осталось. Хотя… На полке он заметил маленький томик Теннисона. Ну конечно, его принесла вчера Ника, вручив ему сразу, еще на пороге, а потом она заметила дым от горящих бумаг и началось то, о чем вспоминать сейчас не было сил. Тогда Юрий механически поставил книгу на полку. Он схватил томик и быстро его перелистал – так и есть. На форзаце карандашом была написана фамилия Ники – еще девичья. Юрий на миг задумался, затем, мысленно пожалев прекрасное издание, вырвал форзацный лист и аккуратно сжег его в пепельнице.

Оставалось подумать, как убить ночь. Пустая комната пугала, и Юрий быстро зажег вторую лампу. Стало светлее, и он усмехнулся. Итак, жизнь, которой он жил все эти годы, какой она ни была, заканчивается. Но впереди не просто гибель – впереди путь, который ему предстояло пройти как можно достойнее. Он вдруг вспомнил, что говорил ему Терапевт, когда они беседовали о неизбежности провала. «Поймите, Юрий, – Терапевт сделал тогда паузу и посмотрел ему прямо в глаза, что бывало крайне редко, – вы не нужны мертвый. Ни мне, ни вашим друзьям. Вы нужны живой. Постарайтесь выжить. Если они заставят признаться в какой-нибудь ерунде – соглашайтесь сразу. Если поймете, что они знают все, подписывайте. Постарайтесь выжить, Юрий. Но помните: там, куда мы с вами можем попасть, есть только три правила: никому не верить, ничего не бояться и ни о чем не просить…» Тогда Юрий не стал спорить, но дал себе твердый зарок. Он никогда не расскажет им ни о Терапевте, ни о Флавии, ни о Марке. И это было единственное, в чем он уверен наверняка. Он помнил и другое. Для тех, кого сейчас косит страшная коса, кого по ночам забирают «маруси» и «столыпины», арест означал конец, и чаще всего – безвозвратный. Тем, невиновным, кого арестовывали тысячами и тысячами, надо думать только об одном – как уцелеть. Но он, Юрий Орловский, не был случайной жертвой. Он был врагом, ненавидевшим этот проклятый режим, погубивший его Родину. А значит, и после ареста, его сражение не закончено. Правда, теперь бой будет вестись в абсолютно неравных условиях. Песчинка попадает в жернова, мелющие все и вся. Но если песчинка тверда, то оставит на жерновах царапину. Нет, еще ничего не кончено. Он вспомнил отца Леонида и покачал головой. Все-таки священник ошибался: ненависть к врагу – это то, что поддержит его, не даст пропасть напрасно. Ненависть – и любовь к друзьям, к тем, кого уже нет, и кто еще жив, чья жизнь зависит от него, Юрия Орловского…

Он достал из папки свою незаконченную рукопись и грустно улыбнулся, прочитав заголовок: «Героический эпос дхарского народа». Когда-то Родион Геннадиевич, добрейшая душа, уверял, что это готовая кандидатская, и что Юрию надо поскорее заканчивать работу. Но с тех пор спешить стало некуда, он начал писать другую – главную свою книгу – и рукопись так и осталась незавершенной. Что ж, теперь время было. Орловский заставил себя сосредоточиться, взял ручку и стал писать своим ровным красивым почерком как раз с недописанной три года назад строчки.

Он работал всю ночь, дважды заваривая чай и докуривая коробку «Нашей марки». Глава была уже почти закончена, когда он услышал, что в дверь постучали. Наверно, стучали уже не в первый раз, поскольку стук был громким и нетерпеливым. Юрий улыбнулся и аккуратно закрыл ручку колпачком. Стук продолжался несколько минут, чьи-то голоса требовали открыть и открыть немедленно, но Юрий по-прежнему сидел за столом, глядя на исписанный только наполовину лист бумаги. Что ж, главу ему уже не дописать… Стук сменился грохотом – очевидно, те, за дверью, уже потеряли терпение. Впрочем, дверь оказалась добротной, и Орловский успел докурить последнюю папиросу, прежде чем в прихожей послышался треск. Тогда он выключил свет. В коридоре затопали ножищи, вдруг послышался грохот, звон и громкие ругательства. Нехитрая выдумка сработала – кто-то из ночных гостей угодил-таки ногой в ведро. Юрий рассмеялся, встал и накинул на плечи пиджак…

2. НОВОЕ МЕСТО СЛУЖБЫ

– Значит, Пустельга Сергей Павлович…

– Пустельга, товарищ полковник…

Поправлять старшего по званию, да еще в кадровом отделе Центрального Управления НКВД, в общем-то, не следовало, но Сергея всегда раздражало, когда его фамилию коверкают. В Украине, откуда он был родом, никому не нужно объяснять, что «пустельга» – название маленькой сильной птицы степного сокола. Здесь же, в Столице, как и в Ташкенте, откуда он только что прибыл, фамилия Сергея вызывала затруднения, а порой – и улыбку. А этого Сергей, несмотря на невысокое звание и двадцать четыре года от роду, не переносил ни от кого.

Впрочем, пожилой полковник-кадровик, полный лысый мужчина, был настроен вполне благодушно. Он даже пробормотал «извините» и повторил фамилию старшего лейтенанта, на этот раз, с правильным ударением.

– Ну-с, я вас слушаю…

– То есть?.. – не удержался Сергей.

Это была уже не первая странность с того момента, как две недели назад он получил вызов в Столицу. Туда его не тянуло. В Ташкенте, где он служил уже пятый год, работа ему нравилась, Сергей, несмотря на свой возраст, был на хорошем счету и считался первым кандидатом на вакантную должность зам. начальника Иностранного отдела Среднеазиатского управления (для этого оставалось лишь получить капитана). И вот, в самый разгар давно задуманной им операции по внедрению агентуры в Восточный Синцзян – операции, за которой внимательно следили из Столицы, он получает приказ немедленно сдать дела и ехать в Большой Дом.

Первая мысль была не из самых веселых, но его начальник, комиссар госбезопасности Сагдулаев, быстро навел справки и успокоил: ничего плохого Сергею не грозило. Напротив, Столица, как удалось узнать, дала приказ командировать в распоряжение Центрального Управления нескольких особо перспективных работников с мест.

О причинах Сергей догадывался. После ликвидации банды врага народа Ягоды многих «предателей» и «двурушников» пришлось вычистить, в том числе, конечно, из Столичного управления. Требовалась замена. Впрочем, мысль служить в Столице не вызывала энтузиазма. Сергей уже работал там полгода, с момента окончания училища, и служба в огромном городе, под самым оком высшего начальства, оставила неприятные воспоминания. Ташкент нравился больше, но мечтой оставалась служба на родине – в Украине, лучше всего – в знакомом с детства Харькове. Оставалось надеяться, что он все же не понадобится в Большом Доме, хотя бы из-за незнания Столицы, и его отправят «на укрепление» в какое-то из провинциальных управлений. И тогда он сможет попроситься в Харьков.

– Я вас слушаю, – повторил толстяк-полковник и поднял на Сергея удивленный взгляд. Приходилось отвечать.

Командировочное предписание он уже успел вручить, поэтому оставалось повторить уже известное. Он, старший лейтенант Сергей Павлович Пустельга, украинец, 1913 года рождения, из рабочих, член ВКП(б), до недавнего времени заместитель начальника Иностранного отдела Среднеазиатского управления, прибыл по вызову…

Кадровик удовлетворенно кивнул, точно все это он не прочитал в командировочном предписании, и начал неторопливо рыться в целой горе папок, загромождавших огромный стол. Сергей еле заметно поморщился: людей из отдела кадров он всегда недолюбливал – и, как правило, за дело. Даже в бумагах не могут навести лад, будто это не их работа! Оставалось ждать и, заодно, рассматривать кабинет.

Впрочем, вокруг не было ничего особенного. Непременные шторы, закрывавшие окна, высокая ажурная лампа синего стекла, громоздкие стулья и шкаф с нечитанными белыми томиками сочинений Ленина… Таких кабинетов Сергей навидался, равно как и таких полковников. Оставалось рассматривать нечто, действительно представлявшее интерес. Вернее, это был «некто» – молчаливый человек, сидевший в углу и внимательно читавший бумаги из старой пожелтевшей папки.

Этого человека Сергей, естественно, заметил с порога: на нем были петлицы комбрига – но неизвестный сразу же махнул рукой, как бы приглашая не обращать на него внимания и обращаться к полковнику – хозяину кабинета. Сам толстяк – кадровик, похоже, забыл своего гостя, точно того не было рядом. А между тем, и Сергей заметил это сразу, странный комбриг – из тех, кем следует интересоваться.

Несмотря на то, что гость почти утонул в огромном кресле, можно было понять, что он очень высокого роста, худ и широк в плечах. Лицо красивое, хотя уже немолодое, вначале показалось Сергею загорелым дочерна, но затем он сообразил, что оно пунцово-красное, точно от ожога. Глаза были странными, какими-то бесцветными, хотя взгляд, как можно было заметить твердый и властный – взгляд человека, привыкшего к высокому положению.

Впрочем, некая странность все же имелась: на комбриге была гимнастерка, но не с привычными эмблемами, а почему-то с саперными топориками. И понять, что делает этот краснолицый комбриг-сапер в кабинете Центрального Управления НКВД, было достаточно сложно.

– Ну-с, – повторил кадровик, – кажется нашел.

Он достал какую-то папку, открыл ее и кивнул:

– Пустельга Сергей Павлович… Тэк-с, Тэк-с…

И он углубился в чтение. Очевидно, это было личное дело Сергея – папка, в которую он давно мечтал заглянуть.

– Тэк-с, тэк-с, – продолжал тянуть полковник. – Значит, учились в колонии имени Дзержинского… Похвально, похвально, товарищ старший лейтенант… Это у Макаренко?..

– Так точно! – колония имени Дзержинского – высшая аттестация для молодого чекиста.

– Отец, значит, член партии с 1915-го… Погиб под Орлом… Вы, стало быть, беспризорник… Бывший, конечно…

Полковник не спрашивал, а просто проговаривал вслух то, что записано в бумагах. Сергей улыбнулся: несколько лет голодной, но бесшабашной жизни на околицах Харькова теперь воспринимались как странный, хотя и увлекательный сон. А ведь было! И скажи кто, что Сережка Крест станет через несколько лет сотрудником ЧК… И старший лейтенант вновь еле заметно улыбнулся.

– Училище, стажировка в Столице… У Фриновского стажировались?

– Так точно! – Фриновский, как уже успел узнать Сергей, был теперь крупной фигурой – заместителем самого товарища Ежова.

– Почему вы выбрали Ташкент?

– Я не выбирал, – удивился Сергей. – Меня направили.

– Тут сказано: выбрали! – толстый палец ткнул куда-то, в невидимую Сергею бумагу. – Вам было предложено три места.

– А-а… Так точно, извините…

Да, ему предлагали на выбор: Кавказ, Северный Сахалин и Ташкент. Он выбрал бы Кавказ, но о тамошнем руководителе, Лаврентии Берия, разговоры ходили не самые лучшие.

– Всегда мечтал побывать в Туркестане.

Ответ был из наиглупейших, но сошло и так. Полковник продолжал проговаривать то, что было в бумагах, – подробности его службы.

– Значит, узбекский выучили… И уйгурский… Это хорошо. Но вы же, извините, на узбека не похожи…

Сергей лишь вздохнул. Очевидно, полковник прочитал, что его, тогда еще лейтенанта, внедряли в местное подполье.

– В Ташкенте много русских. Я занимался ими. Националистическим подпольем ведал другой отдел, товарищ полковник. Я же из Иностранного… Это зарубежная агентура…

– Знаю, знаю, – толстяк махнул рукой, и Сергей вновь сдержал усмешку, подумав, скольких шпионов удалось тому раскрыть за свою жизнь. Сам же старший лейтенант мог гордиться: у него достаточно удач, хватит любому работнику до самой пенсии. А за агента БШ-13, он же курбаши Шо, его благодарил лично нарком…

– Так значит, смел, инициативен, особо успешно работает при планировании и проведении сложных, неординарных операций…

Очевидно, это было из его последней, еще неизвестной Сергею характеристики, и он невольно возгордился. Нет, не то чтобы возгордился, но все-таки слышать такое было приятно.

– Обладает особыми природными способностями, помогающими в работе…

Полковник пробежал глазами только что прочитанную фразу и удивленно поднял глаза на Сергея. Это не было вопросом, но ответ явно требовался.

– Ну, понимаете… – объясняться было нелегко, особенно по такому поводу. – Я почти всегда чувствую, когда люди говорят неправду. Когда ведешь допрос, это очень помогает. И я иногда могу угадывать, что человек думает. Не всегда, конечно…

– А-а-а, – протянул кадровик. – Это понятно, это хорошо…

Сергей облегченно вздохнул: то, во что его товарищи поверили далеко не сразу, да и он сам сумел оценить не так давно, здесь могло вызвать лишь снисходительную усмешку. Хорошо, что полковник не стал расспрашивать дальше, иначе Сергею пришлось бы продемонстрировать сеанс угадывания мыслей на самом полковнике. Сделать это было крайне нетрудно.

– Но здесь написано… – толстый палец ткнулся в бумагу, а в голосе вновь прорезалось удивление, – особенно успешно работает с фотографиями… А вот даже примеры…

Значит, написали и об этом. Пришлось пояснять, хотя сделать это в двух словах крайне нелегко:

– Это… это у меня с детства, товарищ полковник. Если я взгляну на фотографию, то почти всегда могу сказать, жив человек или нет. А иногда далеко он или близко.

Впервые он понял это в шесть лет, когда посмотрел на отцовскую фотографию и вдруг понял, что его бати, Павла Ивановича, командовавшего батальоном на Юго-Западном фронте, нет в живых…

– И вы можете сказать, где находится этот человек?

Старший лейтенант удивленно повернул голову. На этот раз спрашивал не полковник, а неизвестный сапер.

Сергей немного растерялся. Странный комбриг старше по званию, чем хозяин кабинета, но отвечать ли ему – чужаку в Центральном Управлении!..

– Да-да, отвечайте, – понял его кадровик, и по тому, как заторопился полковник, Сергей сообразил, что краснолицый – никакой здесь не чужак, а саперные петлицы – скорее всего, обычный маскарад.

– Нет, не могу, товарищ комбриг, – Сергей на всякий случай встал, хотя оставался в положении «вольно». – Я лишь могу понять – далеко ли он.

– Интересно… – по пунцовому лицу пробежала короткая, жесткая улыбка, вы смотрите или подносите руку?

По тому, как был задан вопрос, Сергей вдруг понял, что неизвестный комбриг понимает, о чем идет речь.

– Я смотрю… Пробовал рукой, но не всегда получается.

– Вот как?.. – неизвестный тоже встал и внимательно поглядел на полковника.

Тот внезапно вскочил и неуверенно проговорил, что ему срочно надо в хозяйственное управление. Краснолицый нетерпеливо кивнул, и Сергей окончательно понял, кто главный в этом кабинете.

Кадровик с удивительной для его комплекции быстротой исчез за дверью. Комбриг усмехнулся, на этот раз весело и добродушно, и протянул широкую сильную руку:

– Волков Всеслав Игоревич.

Красивое имя-отчество сразу запомнилось. Запомнилась и рука – холодная, сильная и тоже ярко-пунцового цвета. Сергей понял, что странный цвет кожи не последствия ожога, а что-то другое.

– Садитесь, Сергей, поговорим.

– Так точно, товарищ комбриг.

Волков покачал головой и вновь улыбнулся:

– Мы не в строю. Зовите меня по имени.

Это было уже чересчур, и Сергей решил называть комбрига по имени и отчеству, тем более что, произносить «Всеслав Игоревич» было приятно.

– Значит, вы смотрите на фотографию, глядите прямо в глаза, затем начинаете чувствовать глубину…

– Да, – не удержавшись, перебил собеседника Сергей. – Если он жив, то я слышу что-то похожее на эхо. А если нет – то только пустоту… Может, я неточно выразился, Всеслав Игоревич…

– Я вас понял, – кивнул краснолицый. – Сами выучились?

– Да…

– Неплохо… Знаете, вас не зря вызвали в Столицу. Экзамен желаете?

Слово «экзамен» всегда вызывало у Сергея зубную боль.

– Экзамен… Извините, Всеслав Игоревич, я недавно с поезда. Устал…

– Ну, тогда зачет… – на красном лице вновь мелькнула улыбка, и Сергей поневоле улыбнулся в ответ.

Всеслав Игоревич быстро раскрыл папку и достал оттуда десяток фотографий. Сергей понял, что «зачета» не избежать, и сел на стул, собираясь с силами. Надо закрыть глаза, подождать несколько секунд, выровнять дыхание…

Комбриг не торопил. Наконец, когда Сергей почувствовал, что готов, Всеслав Игоревич кивнул и положил на стол первую фотографию.

Задание оказалось несложным. Сергей быстро вглядывался в незнакомые лица, откладывая снимки налево и направо. Направо – те, кто жив, ну а остальные, как и полагалось, шли налево. Большая часть тех, чьи лица Сергей рассматривал, были давно мертвы, а немногие живые находились, как он быстро понял, очень далеко отсюда.

Наконец он положил направо последнюю фотографию, произнес: «Жив. Очень далеко», – и выжидательно поглядел на Волкова. Тот покачал головой:

– Здорово, Сергей. Зачет принят. Поздравляю.

Слышать это было приятно. Раньше на подобное задание ушло бы куда больше времени, но в последние недели в Ташкенте Сергею часто приходилось использовать свой необычный дар. Опыт, очевидно, помог.

– Я все угадал, Всеслав Игоревич?

– А? – задумавшийся о чем-то комбриг повернулся к нему и вновь улыбнулся.

– Да, все верно. Одна ошибка – пустяки.

– А кто? – на миг Сергей почувствовал обиду. Ошибался он редко, особенно в таких простых случаях.

– Последний, – кивнул краснолицый.

Пустельга взял фотографию, положенную им в стопку и вновь всмотрелся, на этот раз очень внимательно. Фотография старая, очевидно начала 20-х. Молодой симпатичный парень в красноармейской форме весело улыбался в объектив. На шинели темнел орден, на рукаве – широкая нашивка старого образца, значения которой Сергей не знал. Он еще раз попытался проверить: взгляд в глаза, затем ощущение пустоты, но следом – эхо, легкое, еле заметное…

– Он жив, Всеслав Игоревич! Только такое впечатление, что он либо болен, либо очень далеко!

– Дайте сюда! – слова прозвучали резко, почти грубо. Широкая красная ладонь на несколько секунд задержалась над снимком. Волков покачал головой:

– И все же он мертв, Сергей. То, что вы называете эхом, говорит о другом. Просто люди могут умереть по-разному.

Разумней всего было не спорить, в конце концов комбригу виднее. Но Сергей понимал, что эти фотографии – не случайный набор для импровизированного «зачета». Приходилось спорить – ради дела.

– Всеслав Игоревич, извините, – Сергей встал, разложив снимки живых веером по столу. – Здесь три фотографии, у которых одинаковое эхо. Эти люди находятся в одном месте… Или, по крайней мере, на одинаковом расстоянии от нас…

– Покажите!

Сергей легко нашел нужные снимки: молодой девушки в нелепых железных очках, придающих ей немного смешной вид, и юноши, тоже очкарика, но с видом гордым и немного заносчивым.

– Берг и Богораз… – негромко проговорил комбриг и скривился. Лицо его внезапно потемнело, став почти бордовым. – Черт… Заходите!

Последнее относилось, как выяснилось, к полковнику, который приоткрыл дверь и мялся на пороге.

Волков быстро сложил фотографии в папку и завязал тесемки. Сергей, не зная, что ему делать, продолжал стоять у стола.

– Товарища Пустельгу никуда не отпускать! Я буду здесь в одиннадцать вечера.

Полковник послушно кивнул.

– Вы, Сергей, пока отдохните. Ночью нам придется поработать.

Старший лейтенант отчеканил «так точно!», но на душе стало невесело. Он понял, что, сам того не желая, попал в какую-то непростую и, возможно, опасную историю.

– В последний раз, товарищ старший лейтенант… Вы уверены в том, что говорили?

Сергей не колебался. Он привык отвечать за свои слова.

– Хорошо. Тогда отдыхайте. И учтите: о нашем разговоре – никому. Ни сейчас, ни через десять лет!

Можно было и не предупреждать. О том, где он находится, старший лейтенант Пустельга имел полное представление.

Комбриг пожал руку Сергею, и тот еще раз ощутил холод, словно Волков держал все это время пальцы на льду. Короткий кивок полковнику – и странный человек с саперными петлицами вышел из кабинета.

Дальнейшее было еще более странным. Кадровик, похоже, забыв о том, зачем Сергей понадобился в Столице, велел подождать за дверью, но через минуту вышел, сообщив, что старшему лейтенанту надлежит пройти в комнату No 318 и находиться там впредь до дальнейших распоряжений.

Спорить не приходилось. Вскоре явился молчаливый сержант из внутренней охраны и, кивнув, предложил следовать за ним. Комната No 318 оказалась этажом ниже. Там было пусто, у стены стоял диван, в углу поблескивал умывальник, а на маленькой тумбочке выстроились бутылки «Боржоми».

Сержант буркнул: «Отдыхайте, товарищ старший лейтенант», – и через секунду в замке заворочался ключ. Нельзя сказать, что Сергею это понравилось: находиться под замком в Большом Доме – в любом случае дело невеселое, но он вспомнил слова товарища Волкова и немного успокоился. У него есть время до одиннадцати, значит, можно отдохнуть. А что дальше, он скоро и так узнает…

Волков зашел за ним в начале двенадцатого. Сергей был уже готов. На этот раз комбриг был хмур и неразговорчив. Он лишь коротко бросил: «Пошли», – и быстро зашагал по пустынному в этот поздний час коридору.

Во дворе ждала машина – огромный черный «паккард» с зашторенными окнами. Молчаливый шофер, повинуясь знаку комбрига, завел мотор, и машина нырнула в подземный тоннель, выводящий на улицу…

Столицу Сергей помнил плохо, тем более Столицу ночную. Шторки на окнах остались незадернутыми, но понять что-либо в калейдоскопе мелькавших за стеклами полутемных улиц было трудно. Пустельга сообразил лишь, что они миновали центр и направлялись куда-то к югу, переехав через один из огромных широких мостов с мощным чугунным парапетом.

Комбриг молчал и смотрел прямо перед собой. Молчал и Сергей. Он попытался прислушаться к своему спутнику. Это удавалось не всегда, но порой старший лейтенант мог угадывать чувства людей. На этот раз ощущение было странным: Волков явно взволнован и, как показалось Сергею, напуган. Но больше всего Пустельгу поразил холод, исходивший от краснолицего. Такое Сергею не приходилось чувствовать ни разу, и он тут же вспомнил ледяную руку, протянутую для рукопожатия. Казалось, тело комбрига не излучает тепла, подобно всем иным людям, а жадно поглощает его, замораживая все вокруг…

Сергея передернуло, и он оставил свои попытки, здраво рассудив, что виною всему может быть просто перемена обстановки и нервы: старший лейтенант тоже изрядно волновался. Из-за него, точнее из-за его слов, явно заваривалась какая-то крутая каша. И это первый день его приезда в Столицу!

Машина, вынырнув из лабиринта улиц, помчалась вдоль высокого мрачного забора, за которым проглядывали верхушки недвижных в безветренную ночь деревьев. Сергей всмотрелся – и понял. Когда же «паккард» свернул в широкие ворота, за которыми в свете фар проступили мрачные силуэты каменных крестов, он убедился окончательно. Они приехали на кладбище. Он уже как – то бывал здесь – на погосте Донского монастыря.

У ворот вышла заминка. Какие-то личности в штатском загородили проход, но комбриг выглянул из машины и путь тут же стал свободен. «Паккард» проехал еще сотню метров мимо молчаливых тихих оград и затормозил.

– Выходим, – это было единственное, что счел необходимым пояснить Волков.

Комбриг подождал, покуда Сергей выйдет из машины, с силой хлопнул дверцей и кивнул куда-то на боковую аллею.

Идти пришлось недалеко. Впереди показались какие-то темные силуэты, Волков вгляделся и, бросив: «Стойте здесь», – заспешил навстречу.

Нельзя сказать, что ночное путешествие напугало Сергея. В свои двадцать четыре года он видел вещи куда пострашнее, чем мирное столичное кладбище. Но сама поездка все же показалась зловещей. Тем более, чот он понимал, что именно можно искать здесь ночью, и не удивился, когда различил, что стоявшие неподалеку фигуры в штатском держат в руках лопаты.

Волков вернулся скоро, причем не один. Его сопровождал крепкий широкоплечий человек в плаще с капюшоном. Странно, но капюшон оказался почему-то наброшен на голову, хотя ни дождя, ни ветра не было и в помине. Естественно, лицо неизвестного оставалось в черной тени – можно было лишь разобрать, что он пониже ростом, чем комбриг, что шагает он уверенно, как человек, не привыкший отступать и оглядываться, и еще – Сергей почему-то понял это сразу – неизвестный хорошо видит в темноте. «Никтолопия» мудреное слово, вычитанное когда-то из книжки, на мгновенье всплыло в сознании. Впрочем, думать об этом было некогда.

– Вот он, – Волков кивнул на ставшего по стойке «смирно» Сергея.

Неизвестный подождал мгновенье, затем протянул Пустельге короткую сильную ладонь.

– Иванов.

Ничего иного добавлено не было, но Сергей понял, что ему следует представиться по всей форме. Иванов нетерпеливо кивнул:

– Подробности после. Сергей Павлович, значит, вы настаиваете, что человек на фотографии – жив?

– Да. Так точно, – отступать было некуда.

Человек в плаще вновь кивнул и задумался.

– Товарищ Иванов, но вы же помните… – подал голос комбриг.

– Что я должен помнить? – тон был внешне равнодушным, даже усталым. Сергей вдруг понял, что неизвестный ему товарищ Иванов очень не хочет заниматься этим странным делом.

– Я был на похоронах…

– Знаю. Вместе с вами тут было пол-Столицы…

– Я видел тело…

– Знаю… – голос оставался столь же равнодушным. – Я читал заключение экспертизы.

– Дело не в экспертизе! – Волков повысил голос, и Сергей вдруг сообразил, что комбригу действительно страшно. – Я лично всадил ему две пули: в затылок и сердце! Разрывные! В морге, после вскрытия…

– Вы писали об этом в рапорте. Ладно, если товарищ Пустельга настаивает…

Сергей растерянно молчал. То, что пришлось услышать, сбило с толку. До этой минуты он считал, что неизвестный парень, виденный им на фотографии красный командир, которого считали погибшим. Но зачем тогда эти две пули, к тому же, разрывные? Впрочем, кое-что старший лейтенант уже начал соображать. Очевидно, история с этим неизвестным не так проста…

– Пойдемте! – Иванов повернулся и зашагал по аллее. Через минуту они оказались возле небольшой ограды, которую окружал десяток крепких парней с лопатами и ломами. Тьма скрывала лица, но Сергею вдруг показалось странным, что все они были какими-то одинаковыми: рост, широкие плечи, ленивые, словно нарочито замедленные движения. И вновь повеяло холодом. Сергея даже передернуло, и он пожалел, что не захватил с собой шинель.

– Вот, – луч фонарика скользнул по серому камню. Сергей тут же узнал фотографию: та же самая, только обведенная потемневшим от времени золоченым ободком. Луч высветил надпись. Пустельга всмотрелся:

комполка Косухин Степан Иванович

1897-1921

Погиб за дело мирового пролетариата.

На миг старший лейтенант решил, что ошибся. Могила того, кого он посчитал живым, – перед ним, и сомнениям, казалось, не может быть места. Он хотел сказать об этом вслух, но товарищ Иванов вновь кивнул и коротко бросил: «Начинайте!» Одинаковые парни с лопатами с неожиданной ловкостью начали перелезать через ограду, даже не подумав о запертой калитке. Волков потянул Сергея за рукав, и они отошли в сторону.

Краснолицый достал пачку папирос и молча протянул Сергею. Пустельга не курил, бросив это ненужное занятие еще в колонии. Пришлось вежливо отказаться. Комбриг пожал плечами и щелкнул зажигалкой. Сергей украдкой оглянулся, пытаясь разглядеть, куда исчез тот, кто назвался Ивановым, но человек в плаще словно провалился сквозь землю.

Старшему лейтенанту приходилось бывать на ночных эксгумациях, и он, не находя в этом зрелище ничего нового и интересного, предпочел отвернуться. В любом случае, тревожить могилы он не любил. К тому же, сейчас речь шла не о бандите или покончившем с собою шпионе, а о молодом красном командире, воевавшем, как и отец Сергея, на красных фронтах и так же сложившем голову за победу революции. Поэтому старший лейтенант решил просто ждать, поглядывая на неяркие осенние звезды.

Волков был явно не столь терпелив. Он внимательно вглядывался в сторону копошившихся возле могилы парней, затем не выдержал и подошел поближе. Вернувшись через несколько минут, он затоптал окурок – это была уже вторая папироса подряд – и нервно хмыкнул:

– Я смотрел, какая там земля. Ее не трогали много лет.

Лучше всего было смолчать, но Сергей не сдержался:

– Товарищ комбриг, я же не говорю, что тело находится там.

– А где? – зло бросил краснолицый. – Его хоронили на глазах у сотен людей, Сергей. Мы держали пост у могилы два года!

«Но почему?» – вопрос так и напрашивался, но Пустельга все же предпочел на этот раз промолчать. Надо будет – скажут.

– Говорил я им! – Волков закурил третью папиросу, но, сделав лишь пару затяжек, нервно бросил ее на землю. – Говорил, что его трогать нельзя! Не послушали…

Сергей окончательно понял, что дело, с которым он столкнулся, не из обычных. Похоже, товарищ Косухин, командир полка и орденоносец, погиб не от вражеской пули. Неудивительно, что товарищ Волков в свое время, то есть, очевидно, в далеком 21-м году, возражал против ликвидации этого улыбчивого парня. Но если все-таки Степан Иванович Косухин был убит, если в него всадили две разрывные пули для верности, то тут уж действительно начинался густой туман и неизвестность.

Рядом послышался свист. Волков дернулся и быстро подошел к могиле.

– Идите сюда, – позвал он через секунду, – скорее!

Подойдя к разрытой яме, Пустельга первым делом заметил вывороченный из земли памятник. Затем черные спины расступились, на дно упал луч фонаря, и Сергей вздрогнул: из земли выступала темная крышка гроба.

– Теперь осторожнее… – Волков вцепился руками в ограду, не сводя глаз со страшной ямы. Внезапно, к изумлению Сергея, он сунул руку в карман, и через мгновенье луч фонаря упал на тускло блеснувший черный ствол.

– Интересно, в кого он собирается стрелять? – Сергей даже не удивился, решив лишь прибавить эту странность ко всем прочим.

Лопаты сбросили землю с крышки. Снова послышался свист, на этот раз полный удивления. Волков чертыхнулся, а Сергей лишь покачал головой: по всей поверхности крышки шла широкая трещина, словно по гробу ударили чем-то тяжелым и острым, пытаясь расколоть твердое дерево.

– Доставайте, только осторожно… – Волков дернул револьвером и, как сообразил Сергей, снял оружие с предохранителя.

В первый раз за сегодняшний день Пустельга испугался. Нет, он не боялся мертвецов – видеть их приходилось часто, – но этот человек с револьвером, грозящий оружием полусгнившему гробу, показался ему в тот момент попросту ненормальным. Находиться рядом с таким, да еще ночью, было небезопасно, и Пустельга постарался незаметно отодвинуться в сторону.

Началась возня. Пространство за оградой было узким, и крепкие парни попросту мешали друг другу. Наконец, удалось поддеть веревки, и гроб медленно выполз наружу. Кто-то притоптал землю, и мрачную находку поставили рядом с ямой, впритык к ограде.

– Двоим остаться, остальные – прочь!

По этой команде парни один за другим стали выбираться на дорожку. На Сергея вновь повеяло холодом, и вдруг он ощутил странную вещь: молчаливые землекопы тоже боялись – не меньше, а может, и больше, чем его краснолицый спутник.

Двое оставшихся взялись за крышку.

– Черт! – вначале Сергей не понял, но через секунду сообразил: крышка свободно сдвинулась с места – гвозди ее не держали.

– Гроб был забит? – вопрос был явно лишним. Волков буркнул что-то непонятное и наконец приказал:

– Открывайте!

В голосе его почему-то прозвучала безнадежность. Кажется, он уже знал, что он увидит через секунду.

Расколотые доски упали на землю, луч фонаря скользнул по истлевшим клочьям ткани, присыпанным комьями глины. Затем дернулся в сторону и вновь вернулся, словно электрический свет был способен найти то, чего там нет, и, похоже, нет уже давно.

– Значит, все-таки правда… – товарищ Иванов стоял рядом и смотрел на гроб. – Не думал…

– Я же предупреждал, – повторил Волков. – Его нельзя было трогать…

Он же видел Большой Рубикон…

– Отставить! – голос человека в плаще прозвучал словно удар бича. Комбриг вздрогнул и отвернулся.

– Не паниковать! – это было уже произнесено почти шепотом. – Прикажите осмотреть гроб…

Один из парней нагнулся, светя фонарем, и вдруг, вскрикнув, отскочил в сторону. Второй тоже нагнулся – и, не удержав равновесия, сполз в вырытую яму.

– Сергей Павлович, прошу вас!

На миг старшему лейтенанту стало холодно, затем – жарко. Он на всякий случай расстегнул кобуру и быстро перелез через ограду.

От гроба пахло гнилым деревом и мокрой глиной. Кто-то подал ему фонарь. Сергей склонился, осторожно отбрасывая рукой засохшие куски глины, лежавшие на истлевшей обложке. Нет, ничего… И тут рука коснулась чего-то холодного, прямоугольной формы.

Сергей быстро счистил налипшую глину. Да, он не ошибся, – это был небольшой кристалл – правильная призма, тщательно отшлифованная и ограненная. Свет фонаря приблизился, и кристалл заиграл темно-красным светом. Сергей успел заметить еще что-то сбоку: по поверхности камня шли мелкие, странные буквы, не похожие ни на русские, ни на латинские, но все же знакомые. Минуту Сергей колебался, а затем сообразил: в буквах было что-то общее с известным ему уйгурским алфавитом…

– Что у вас? – голос Иванова вывел его из задумчивости. Он быстро закончил осмотр, убедился, что больше в гробу ничего нет, зажал кристалл в руке и перелез обратно через ограду.

– Вот, товарищ Иванов… Больше ничего.

Человек в плаще осторожно взял темно-красный кристалл и поднес к самому лицу. Волков подвинулся поближе и вдруг, охнув, отшатнулся.

– Не ожидали? – голос Иванова был таким же спокойным и почему-то, как показалось Сергею, немного брезгливым. – Я тоже… Ну что ж… Прикажите навести здесь полный порядок. Составите рапорт и перешлете ко мне. Все!

Волков козырнул и повернулся, чтобы отдать приказ парням с лопатами. Товарищ Иванов отошел вглубь аллеи и кивнул Сергею. Тот понял и, подойдя поближе, стал по стойке смирно.

– Что ж, Сергей Павлович… – Иванов помолчал, а затем заговорил вновь. ваши подозрения оправдались. От имени правительства выражаю благодарность. Все, что видели сегодня, – забыть. Вопросы?

– Что мне делать, если я его встречу? – мысль об этом приходила Сергею уже не первый раз.

– Кого – его?

– Косухина Степана Ивановича, – отчеканил Пустельга.

В ответ послышался легкий, необидный смех:

– Не думаю, что у вас появится такая возможность, товарищ старший лейтенант… Даже если вы правы… В таком случае он действительно должен быть очень далеко. Кстати, кажется товарищ Волков вам тоже советовал забыть об этом деле?

– Так точно, – Сергей понял, что больше ему ничего не узнать, и решился:

– Товарищ Иванов! Я по поводу этого камня… рубина. Я хочу сказать, что там есть надпись. Это какой-то восточный язык…

– Вы специалист? – в голосе человека в капюшоне вновь прозвучала легкая ирония. – Ах да, вы же служили в Туркестане! В таком случае спасибо за консультацию…

Он козырнул. Сергей поспешил подбросить ладонь к фуражке. Иванов повернулся, но, внезапно остановившись, заговорил, не оборачиваясь:

– Чтоб вас не мучило любопытство, товарищ старший лейтенант… Это не рубин. Это вообще не камень. А оказался он здесь, потому что те, кто провернул это дело, хотели оставить нечто вроде визитной карточки. Надпись действительно на восточном языке – это бхотский, одно из тибетских наречий. Вопросы?

– Н-никак… – сказать «нет» Сергей не успел. Темная фигура, стоявшая перед ним, исчезла, словно осенняя ночь поглотила странного незнакомца в плаще…

Через час Пустельга вновь оказался в комнате No 317, правда на этот раз без караула у дверей. Он повалился на диван и мгновенно заснул, решив начисто забыть об этом неприятном деле. У старшего лейтенанта хватало опыта понять, что он столкнулся с тем, что обычному работнику НКВД лучше обходить стороной. Итак, все следовало забыть, и поскорее. Тем более, получи он это странное дело для расследования, установить что-либо путное Сергей едва ли смог бы. Он прекрасно понимал, как сложно искать человека, – все равно, живого или мертвого, пропавшего пятнадцать лет тому назад. Плохо было лишь одно: как бы Пустельга ни пытался забыть об увиденном, странный краснолицый комбриг и еще более непонятный человек в капюшоне едва ли забудут его самого – попавшего как кур во щип старшего лейтенанта из Ташкента.

Второй визит к кадровику прошел совсем иначе. Тот, уже не обращая внимания на различные эпизоды биографии Сергея, направил его прямо к заместителю наркома. Фамилия не была названа, и Пустельга почувствовал себя совсем неуверенно. Приятно, конечно, что обыкновенного старшего лейтенанта принимает такой высокий чин, но лучше бы обойтись без этого.

Впрочем; на этот раз Сергею повезло.

Заместителем наркома оказался не кто иной, как сам товарищ Фриновский давний знакомый, когда-то руководивший его стажировкой в Столице. Фриновский, теперь уже комиссар госбезопасности 3-го ранга, не только узнал Пустельгу, но, казалось даже обрадовался.

Во всяком случае, в его привычном: «Что стал? Садись!» – звучал тот максимум радушия, который был возможен для таких людей, как заместитель наркома внутренних дел.

– Все еще старший лейтенант? – покачал он головой, бегло просмотрев документы Сергея. – Ты чего там, проштрафился? Да тебе уже пора майором быть!

Пустельга искренне удивился. Его карьера шла вполне нормально, без всяких сбоев. Правда, он сам неоднократно был свидетелем внезапных «взлетов», но хорошо знал им цену, а главное – последствия…

– Ну что, много басмачей поймал?

Фриновский улыбался, и можно было не отвечать. Заместитель наркома, конечно, представлял, чем занимается Иностранный отдел Ташкентского отделения НКВД.

– Ладно… – продолжал Фриновский. – Небось на Украину тянет, домой?

Сергей поспешно кивнул, сердце екнуло и замерло. Неужели?

– Нет, дорогой, не выйдет, – Фриновский покачал головой, точно его самого огорчало это обстоятельство. – Послужишь в Столице. Комнату дадим, паек… По театрам походишь… В общем, не робей, Пустельга, привыкнешь…

Он постучал карандашом по крышке стола, помолчал минуту, затем закончил:

– Для начала направляешься в группу майора Айзенберга. Пока рядовым сотрудником. Вопросы?

Сергей даже растерялся. Уж чего-чего, а подобного он не ожидал. Было ясно, что здесь он не получит высокой должности, это не Ташкент. Но идти рядовым сотрудником в группу какого-то майора… Ему, в одинчку занимавшемуся всей иностранной агентурой в Туркестане!.. Было обидно, и Пустельга понял, что не зря его не тянуло в Столицу.

– Обиделся! – понял замнаркома. – Там ты у себя был кум королю, а тут чуть ли не рядовым «наружником»… Эх ты, провинция! Ладно, слушай…

Фриновский закурил и начал. Говорил он негромко, почти шепотом, и Сергею приходилось напрягаться, чтобы расслышать слова, гаснувшие в пустоте огромного кабинета:

– Про твои подвиги в Ташкенте все знаю, и зря бы тебя с места не сдергивал. Группа Айзенберга – одна из самых ключевых в Главном управлении. Айзенберг занимается только одним делом, но таким, что тебе еще и не снилось. Месяц поработаешь с ним, а потом…

Он замолчал, словно не решаясь закончить. Наконец заговорил вновь, но еще тише, на грани слышимости:

– Потом ты его заменишь. К тому времени мы тебе кинем капитана, возглавишь группу. А за месяц ты должен полностью войти в курс дела. Учти, Айзенберг ничего не знает и знать не должен. Ты все понял?

– Так точно! – выдохнул Сергей. Хотелось расспросить про саму группу, но он чувствовал: сейчас не время.

– Все, – подытожил замнаркома, – иди к Айзенбергу, он в 542-й комнате. Приказ на тебя уже есть. Действуй, дзержинец!

Очутившись в коридоре, Пустельга перевел дух. Хотелось посидеть где-нибудь в укромном уголке, выпить зеленого кок – чая, к которому успел привыкнуть в Ташкенте, и не спеша все обдумать. Но времени не было, и Сергей поспешил в загадочную 542-ю комнату…

Дверь была приоткрыта, оттуда слышался гул голосов. Тянуло табачным дымом, да так, что отвыкший от этого зелья Сергей заранее затосковал. Он неуверенно тронул дверь рукой и заглянул внутрь.

Да, здесь действительно курили. Пятеро крепких мужчин, сидели вокруг стола, уставленного стаканами с чаем. При виде Сергея, разговор смолк, и старший лейтенант поспешил отрекомендоваться по всей форме.

– А, товарищ Пустельга! – высокий здоровяк с майорскими петлицами неторопливо вышел из-за стола. Фамилию он произнес правильно, и старший лейтенант сразу же почувствовал себя увереннее.

– Майор Айзенберг, – продолжал здоровяк. – Ну, в курс дела вас ввели?

– Никак нет! – вновь несколько упал духом Сергей. – Мне товарищ Фриновский… то есть, он сразу послал меня сюда…

– Ага!

Сергея посадили за стол и угостили чаем. Начало ему понравилось.

– Ладно, перерыв! – решил майор. – Ну вот, товарищ старший лейтенант, вы теперь полноправный сотрудник группы «Вандея», поздравляю…

Странное название резануло слух. В памяти забродили полузабытые с училищной скамьи имена и названия: Робеспьер, Марат, федераты и почему-то герцог де Шуазель…

– Группа занимается поисками антисоветской террористической организации, действующей как в Столице, так и в ряде районов СССР, – продолжал Айзенберг. – По агентурным данным, эта организация носит название «Вандея» по имени французской провинции… Впрочем, думаю, пояснять не нужно?

– Н-нет, насчет Вандеи я помню, – поспешно подтвердил Сергей.

– В общем, наши отечественные вредители и террористы решили, как видно, подражать своим давним коллегам… Ну, группа у нас молодая, существуем мы недолго, так что вы, товарищ старший лейтенант, не опоздали…

Айзенберг говорил уверенно, твердо и, одновременно, доброжелательно. Его тон понравился Сергею, да и сам майор пришелся по душе. И тут он вспомнил, что руководить группой товарищу Айзенбергу остался лишь месяц. И хорошо, если после этого пошлют куда-нибудь «на укрепление», хотя бы в тот же Ташкент…

– После поговорим подробнее, ну а пока – в общих чертах, – продолжал Айзенберг, не подозревавший о размышлениях своего нового подчиненного. «Вандея» действует в трех направлениях. Первое – диверсии и террор на оборонных и народнохозяйственных объектах. Второе – распространение за пределами СССР порочащей информации о положении в стране. И третье агентурная разведка. Работают они скрытно, грамотно и очень профессионально. По мнению руководства, «Вандея» сейчас представляет наиболее серьезную опасность из всех подпольных организаций на территории СССР…

Сергей ждал подробностей. Но, похоже, майор решил действительно сделать перерыв. Он отхлебнул чая и с удовольствием затянулся «Казбеком».

– Товарищ майор, а если проглядеть кадры наркомата путей сообщения? Я имею в виду их сибирские отделения, а также все командировки туда за последние полгода, – вмешался один из сотрудников – худой, болезненного вида лейтенант.

– Почему путей сообщения? – оживился Айзенберг, похоже, забыв о новичке.

– Ну… Они же должны как-то добираться до места действия. Я бы на их месте действовал через железные дороги.

– Хорошо, что вы не на их месте, – усмехнулся майор. – Этим уже занимаются, товарищ Каганович создал специальную комиссию. Если что-то будет, нам сообщат. Какие еще соображения?

– Так перерыв же, Аркадий Иосифович, – заметил один из любителей чая.

– Да, верно, – спохватился майор. – Вот видите, товарищ Пустельга…

Похоже, майор собирался пошутить – во всяком случае, весь его вид говорил об этом – но услышать эту шутку Сергею не пришлось. Дверь – внутренняя, которая, очевидно, вела в другую комнату – отворилась, и на пороге вырос невысокий чернявый парень с мрачным нахмуренным видом.

– Товарищ майор… – начал он, – товарищ майор…

– Что с вами, Карабаев? – удивился Айзенберг. – Чай стынет!

– Корф в Столице! – тот, кого назвали Карабаевым, произнес это на одном дыхании и, похоже, потратил на это весь наличный запас воздуха.

– Что? – майор вскочил, вслед за ним – все остальные. Кто-то опрокинул стул, но никто не обратил внимание на это досадное обстоятельство. Один Сергей остался сидеть, ничего, естественно, не понимая.

– Звонил Лихачев… только что… – выдавил из себя чернявый. – Корф собирается уезжать… Лихачев знает, где он… Мещанская, 8, пятнадцатая квартира… Лихачев говорит, что через час Корф…

– Едем! Сватов, машину! – майор уже пришел в себя, и теперь деловито пристегивал к поясу кобуру. Кто-то, очевидно, упомянутый Сватов, уже снял телефонную трубку и кричал в нее: «Алло, алло? Коростылев, ты?

В комнате закипел водоворот. Сергей поспешил отступить к стене, чтобы не мешать. Впрочем, все было готово за несколько секунд. Сотрудники проверили оружие, Сватов докричался до Коростылева, потребовав у него не одну, а целых две машины, и Айзенберг уверенно бросил: «Пошли!» Сергей втиснулся во вторую машину. Рядом с ним оказался тот самый невысокий чернявый парень. Сергей поспешил представиться.

– Лейтенант Карабаев, – с достоинством ответил чернявый и, подумав, добавил: Прохор Иванович…

Сказано это было с нескрываемым самоуважением. Сергей, достаточно насмотревшийся за свою короткую жизнь, безошибочно определил, что Карабаев, которому, похоже, было едва-едва двадцать, – явно из деревни, в город попал недавно, вдобавок, судя по выговору, откуда-то издалека, скорее всего из Сибири. Пустельга заметил и другое: несмотря на возраст, Прохору Ивановичу Карабаеву, похоже, довелось немало повидать в жизни.

– Прохор Иванович… – Сергей не удержался, чтобы не назвать парня по имени-отчеству, даже скопировав его интонацию. – А кто этот… Корф?

– Ну… в розыске он, – нахмурившись, начал пояснять лейтенант. – Во всесоюзном… В общем, вражина.

Он помолчал, очевидно давая Пустельге время оценить, какой вражиной является этот самый Корф.

– Есть мнение, – еще более веско добавил он. – Корф в «Вандее» первый человек… Мы по его связям прошли. Лихачев вот позвонил – его бывший сосед… проявил сознательность…

Кое-что прояснилось, хотя, конечно, самая малость. Во всяком случае, ближайшая перспектива становилась понятной: группа собиралась задержать предполагаемого руководителя террористической организации «Вандея» Корфа, которого, как уточнил Карабаев, звали Владимиром Михайловичем.

Автомобили мчались, не обращая внимание на светофоры. Постовые, завидев черные авто с приметными номерами, спешили открыть «зеленую улицу». И вот наконец за окнами замелькали оживленные тротуары большой, наполненной людьми улицы.

– Туточки он, – неодобрительно заметил Карабаев. – И название какое Мещанская! Чистый капитализм!

Сергей уважительно поглядел на юного лейтенанта. Сам он уже в значительной мере утратил подобную непосредственность.

Первая машина пристала к обочине, следом за ней затормозила и вторая. Сотрудники уже выскакивали наружу, на ходу доставая оружие.

– Этот подъезд?

– Нет, этот!

Нужный подъезд был найден быстро. Квартира номер 15 оказалась на четвертом этаже.

– Карабаев, на пятый! Никого не пропускать! Но только тихо, тихо… распоряжался майор.

Лейтенант откозырял и пропал в темноте подъезда. Айзенберг оглянулся:

– Пустельга! Останетесь у подъезда! Никого не пускать! Будет стрельба оставайтесь на месте! Ясно?

– Есть! – оставаться у подъезда, точно какому-то неопытному стажеру, было более чем обидно, но не спорить же в подобной ситуации! Айзенберг быстро оглядел четверых оставшихся сотрудников и выдохнул:

– В дверь звонить не будем. Сразу же выбиваем и врываемся. Берем всех живыми! Алексеенко, готов?

Алексеенко – румяный здоровяк метра два ростом повел могучими плечами и кивнул. Очевидно, вышибание дверей входило в его обязанности.

– Повторяю: всех – живыми! Поняли? Ну, вперед!

Группа исчезла в подъезде. Пустельга вздохнул и на всякий случай проверил револьвер. Впрочем, оружие ему, пока – без всякой особой надобности. Он не обижался на майора. В конце концов, кто-то должен стоять у подъезда, и вполне логично поручить это сотруднику, который числится в группе меньше часа. Но все равно, такое начало было не по душе старшему лейтенанту. Ему, лично пробравшемуся в Яркенд, завербовавшему самого атамана Юровского, создателю агентурной сети в китайской Кашгарии, стоять «на стреме» и вежливо просить бабушек не входить покуда в подъезд, объясняя, что идут газосварочные работы… Что ни говори, положение не из завидных. Правда, Сергею нечего было и думать, чтобы высадить дверь, подобно розовощекому Алексеенко. Но как врываться под выстрелами в квартиры, как брать ополоумевших врагов живьем, Сергей, определенно, знал и умел не хуже прочих…

Минуту-другую наверху было тихо. Затем послышался грохот и треск. Очевидно, товарищ Алексеенко приступил к выполнению своих прямых обязанностей. Сергей чуть поморщился. Будь он на месте майора, то предпочел бы обойтись без излишнего шума. Проще всего открыть дверь отмычкой, тихо и аккуратно. А еще проще – обойтись без вторжения и проследить за квартирой, покуда таинственный Корф и прочие ее обитатели не пожелают выйти. Сергей проводил бы Корфа до самого вокзала, подождал пока тот сядет в поезд, и даже тут не спешил бы арестовывать… Впрочем, пока что группой командовал не он, а майор Айзенберг, и старшему лейтенанту оставалось выполнять приказ…

Грохот наверху усилился, гулкое подъездное эхо спешило растиражировать усилия розовощекого здоровяка. Сергей машинально отметил, что дверь, вероятно, попалась, с характером. Он с тревогой ожидал выстрелов – но кроме грохота и треска покуда ничего было не слыхать. Очевидно, те, кто был в квартире, сообразили, что сопротивление по меньшей мере, бесполезно. Сергей отошел на пару шагов и попытался определить, какие из окон – те, нужные. Он заметил пожарную лестницу, прикинув, что надо проследить, чтобы Корф не попытался уйти подобным романтическим, но порой достаточно эффективным способом. В практике Сергея такие случаи бывали. Однажды самому пришлось удирать – правда, не по лестнице, а по старой, распадающейся под руками веревке – и уходил он не из окна четвертого этажа, а с высоты старинной, сложенной из серого камня, башни…

Удар пришелся по глазам. Сергей зажмурился – и тут же ударило по ушам беспощадно, страшно. Пустельга, едва устояв на ногах, поспешил открыть глаза. Из окон проклятого дома медленно-медленно, словно в неудачной киносъемке, выпадали стекла, а там, где был четвертый этаж, не спеша вздувался огромный черно-оранжевый волдырь, разбрасывая во все стороны какие-то бесформенные ошметки и клочья. Из подъезда ударил зловонный дым, земля дрогнула, и откуда-то раздался первый, еще неуверенный крик…

Сергей прислонился к стене и несколько секунд просто ждал. Ждал, покуда отзвенят выбитые окна, перестанет трястись тротуар, пока не станет ясно главное: устоял ли дом и имеет ли смысл подниматься вверх по лестнице.

Пахло гарью. Где-то наверху уже горело, вокруг кричали люди, а Сергей медленно, сжимая в руке совершенно бесполезный револьвер, поднимался по лестнице. Он дошел лишь до третьего этажа и остановился – дальше дым стоял сплошняком, слышался треск огня, что-то шипело и булькало. Внезапно пелена дыма на миг разошлась, и сквозь нее рухнул кто-то в знакомой светлой форме, правда теперь покрытой черными грязными пятнами.

– Лейтенант! – узнать в этом задымленном чуть живом человеке Прохора Ивановича Карабаева было мудрено. Тот замотал головой, прислонился к стене и прохрипел:

– Они… все… там… Командуйте, товарищ старший…

И тут Пустельга понял все. Ни майора Айзенберга, ни его группы больше не было. Остался лишь этот серьезный лейтенант – контуженный, но все же живой – и он сам. И теперь именно он, старший по званию, должен расхлебывать это адское варево.

– Телефон… – негромко проговорил Сергей, а затем, закричал обращаясь к обгорелым мрачным стенам:

– Телефон! Товарищи, у кого есть телефон!

В квартиру номер 15 удалось зайти только через два часа, когда пожарные уже собирали свои шланги, а эвакуация жильцов разоренного подъезда подходила к концу. Первым в пролом, оставшийся на месте двери, вошел мрачный Фриновский, приехавший почти сразу же и неотлучно находившийся возле дома все это время. Пустельга шел следом, остальные, в том числе вызванные эксперты, – за ними…

Под ногами дыбился обгорелый кирпич, поперек прохода лежала рухнувшая балка, и, казалось, ничего не напоминает о людях, которые совсем недавно входили в эту квартиру, полные сил и уверенности в себе. Лишь через несколько минут кто-то наткнулся на высунувшуюся из-под обломков почерневшую руку.

– Адская машина… – пожилой эксперт пожал плечами и дернул щекой. – Хитро придумано! Стояла не у входа, а, похоже, в конце коридора. Чтобы всех сразу…

Фриновский велел начать разбирать руины. Надо было попытаться определить хотя бы основное: был ли в квартире кто-нибудь в тот момент, когда силач Алексеенко принялся взламывать дверь…

– Ну, вот вам и боевое крещение, – замнаркома невесело усмехнулся, протянув Пустельге пачку «Казбека». Тот помотал головой, хотя курить захотелось сильно – впервые за несколько лет. – Что, старший лейтенант, в такое дерьмо еще не вляпывались?

– Нет, не вляпывались… Как же это?

– А вот так! – жестоко отчеканил Фриновский. – Товарищ Айзенберг, как видите, не справился с заданием. Теперь придется справляться вам.

Сергей удивленно взглянул на замнаркома.

– Что? Забыли? – удивился тот. – Наша договоренность остается в силе. Теперь, товарищ Пустельга, вы – руководитель группы «Вандея». Насколько я понял, с обстановкой вы уже ознакомились?

– Да, – кивнул Сергей, бросив взгляд на черный провал в стене, откуда еще шел дым. – Ознакомился…

3. КОНВЕЙЕР

Кабинет следователя был больше похож на обыкновенную камеру. Стены белели свежей известью, деревянный некрашеный стол стоял как-то косо, единственный табурет, намертво привинченный к полу, бь1л густо заляпан чем-то темным. Даже лампочка под потолком была без абажура, свисая на длинном перекрученном проводе. В углу белел умывальник, рядом с которым на обыкновенном гвозде висело несвежее вафельное полотенце. Разве что нар не было, а так все это весьма походило на одиночную камеру, тем более что окна отсутствовали, а дверь была обита глухим железом.

Следователь – молодой парень в сером пиджаке с плохо выбритой физиономией, – чуть скривившись, листал толстую папку, не обращая, казалось, никакого внимания на стоявшего перед ним человека. Шел третий день ареста, и Юрий Орловский уже успел немного прийти в себя. Первый неизбежный шок прошел. Собственно, это уже приходилось переживать – десять лет назад, когда его, еще студента, так же бросили в черное авто с завешенными окошками и отвезли в Большой Дом. Правда, тогда его держали в маленькой камере, где компанию Юрию составлял пожилой нэпман, постоянно бормотавший что-то о происках районного фининспектора и жаловавшийся на скверный тюремный паек. Впрочем, в тот раз Орловского продержали недолго. Он вообще так и не понял, почему тогда, летом 27-го, он понадобился людям с малиновыми петлицами. Его допросили (достаточно вежливо), поинтересовались, знаком ли он с какими-то неведомыми Юрию личностями, а через четыре дня столь же неожиданно освободили.

Теперь все было, конечно, не так. Камера, куда отвезли Орловского, была огромной, переполненной людьми. Ему досталось место на «втором этаже», на узких деревянных нарах размером с вагонную полку. В камере стояли постоянный полумрак и, что было неожиданно, почти полная тишина. Люди молчали, более того, каждый, казалось, сторонился соседа, а некоторые даже не отвечали на самые простые вопросы.

Когда нервы немного отпустили, Юрий не удержался и стал присматриваться. В основном, как он и предполагал, здесь собралась интеллигентная публика люди в мятых пиджаках с белыми, без кровинки, лицами. Поблизости от Орловского расположились несколько военных – вернее, как он понимал, бывших военных – в форме, но со споротыми петлицами. Знакомых не оказалось, впрочем, Орловский был даже рад этому. Всеобщее молчание не тяготило – было время подумать и собраться с силами.

Он почему-то думал, что его сразу же поведут на допрос. Когда этого не случилось, Юрий подумал, что его решили «потомить», чтоб арестованный «размяк», томясь неопределенностью. Но на третий день Орловскому стало ясно, что подобная «психология», о которой ему приходилось читать, в данном случае совершенно ни при чем. Огромный конвейер не успевал вовремя подавать жертвы: их было много, слишком много даже для широко раскрытых адовых ворот Лубянки.

Итак, враги, сами того не желая, дали время освоиться и продумать дальнейшее. Юрий приглядывался к соседям. Вид у всех был, естественно, невеселый, но, к своему облегчению, Орловский не заметил ни у кого неизбежных в подобном месте синяков, ссадин и прочих следов проведения следствия. То ли жертвы успевали признаться заранее, то ли в этой камере держали тех, кого предпочитали «обрабатывать» без излишнего рукоприкладства. Впрочем, Юрий не обольщался. Рядом могла быть другая камера, куда побольше этой, где держали тех, кому доставалось сполна.

Людей постоянно вызывали – одного за другим. На допрос уходили молча и так же молча возвращались – правда, как успел заметить Орловский, далеко не все. О том, куда попадали те, кто не вернулся, лучше было не думать. Конвейер работал, и Юрий окончательно понял то, о чем ему неоднократно говорил Терапевт: отсюда, из Большого Дома, не выходят. Огромная, отлаженная машина, хоть и работавшая натужно, с изрядной перегрузкой, не спеша, основательно перемалывала всех, попадавших в ее жернова.

Итак, ему не выйти. Нелепо доказывать здешним ангелам, что он ~ простой советский человек, чист перед родной властью и ровно ни в чем не виновен. Столь наивным Юрий не был. Одного его происхождения, знакомств и, кстати, первого ареста хватит за глаза. Вопрос в другом: что здесь знают о нем? Если они все же узнали о его книге, то выбора не было:

Надо молчать – и умирать молча. Но Юрий все же надеялся, что этого не случилось. Он верил Терапевту – и тем неведомым друзьям, которые Терапевту помогали. Они не должны ошибиться – иначе за Юрием пришли бы значительно раньше. А если так, то речь, очевидно, пойдет о чем-то ином: то ли о вредительстве в Историческом музее, то ли о рассказанном пару лет назад анекдоте. Правда, анекдотов Орловский не любил и, естественно, не занимался вредительством в стенах Музея, но подобное не исключалось, и Юрий постепенно приходил к единственно возможной тактике. Следовало признаваться – сразу, в любой глупости. Лишь бы эта глупость не была смертельной (последнее, естественно, тоже вероятно), и если, по возможности, его признание не задевало бы других. Правда, как осуществить это на практике. Орловскому было пока совершенно неясно. В любом случае от него потребуют имена. А тут начиналась стена, через которую Юрий перешагнуть не мог ~ даже спасая себя и тех, кто с ним связан.

Его вызвали на третий день, но, казалось, даже теперь следователю было не до него. Он листал бумаги, морщился и вздыхал. Наконец негромко ругнулся и поднял глаза на Юрия:

– Че, Орловский? Ладно, садись…

Последовало долгое копание в папке, после чего оттуда был извлечен относительно чистый лист бумаги. Следователь отвинтил колпачок ручки и, вновь скривившись, поглядел на Юрия:

– Слышь, Орловский, может, сам напишешь? Образованный вроде человек. Я тебе бумаги дам…

– Я… – Юрий немного растерялся. – О чем?

– Ну началось… – Следователь вновь ругнулся и дернул подбородком. Знаешь, Орловский, я об тебя руки марать не буду. Я тебя засуну в карцер дней на пять – и ты, проблядь троцкистская, мне целый роман напишешь? В стихах, бля!

– Но о чем? – Юрий чувствовал, что говорит явно не то, но он действительно не имел представления, чего от него хотят.

Следователь вздохнул:

– О своей антисоветской вражеской деятельности в составе нелегальной троцкистской организации, гражданин Орловский. Напоминаю, что чистосердечное признание… Ну и так далее…

Слово «троцкистская», произнесенное уже второй раз, удивило. Троцкого, как и прочих «героев Октября, Юрий искренне ненавидел. Но у следователя была, похоже, своя точка зрения.

– Ладно, – решил он, – не хочешь по-хорошему… – Он склонился над бумагой и обреченно вздохнул. – Фамилия?

Оставалось сообщить очевидное – что он Орловский Юрий Петрович, 1904 года рождения, русский, из дворян, образование высшее. Далее пришлось излагать столь же очевидные и явно известные следователю факты о своей беспартийности, о первом аресте десять лет назад и о последнем месте работы.

– Ну а теперь сообщите о своей антисоветской деятельности в Государственном Историческом музее, – подытожил следователь и вновь скривился.

Можно было вновь переспросить, можно – возразить и протестовать, но Юрий решился:

– Я признаюсь в своей антисоветской деятельности, гражданин следователь. Готов дать подробные показания по сути предъявленных мне обвинений.

– Как? – вскинулся следователь. – По сути? Ну и словечки подбираешь, Орловский. Ладно, признаёшься, значит. Хоть это хорошо… Ну, давай колись, контра!

– Прошу предъявить мне конкретные обвинения, – негромко, но твердо произнес Юрий.

– Чего? – Следователь, похоже, даже обиделся. – Чего захотел, сволота дворянская! Хитришь, значит! Да твои дружки – Иноземцев и Кацман – давно уже про тебя, гада, рассказали! Ишь, обвинение ему!

Юрий похолодел. Вася Иноземцев и Сережа Кацман – именно этих молодых ребят он защищал несколько дней назад на том последнем собрании, когда мерзавец Аверх обвинил их во вредительстве. Значит, мальчиков уже взяли…

– Я признаюсь… – кивнул Юрий. – Я участвовал в деятельности нелегальной контрреволюционной… троцкистской группы…

– Ага… – Следователь низко склонился над столом, начал водить ручкой по бумаге. – Ну и в чем заключалась эта ваша… деятельность?

– Я… я подготовил вредительскую экспозицию…

– Чего?

Юрий невольно усмехнулся. Бредовое обвинение он не выдумал. Подобную глупость он услыхал от того же Аверха, правда, с глазу на глаз.

– Я заведовал фондом номер пятнадцать. Это – позднее средневековье. Мы готовили новую экспозицию по созданию русского централизованного государства. Я подобрал экспонаты таким образом, чтобы преувеличить роль эксплуататорских классов в создании Московской Руси и преуменьшить роль трудового народа. В экспозицию я сознательно включил книгу троцкистского историка Глузского, использовав ее в качестве пропагандистского материала…

Приблизительно в подобных выражениях изъяснялся Аверх. Правда, на том собрании он почему-то не упомянул о злополучной экспозиции…

– Так… – Следователь оглядел написанное и почесал затылок. – Какие указания вы, гражданин Орловский, давали вашим сообщникам Иноземцеву и Кацману?

– Я не давал никаких указаний Иноземцеву и Кацману. Они работали в Музее всего месяц. В нелегальную организацию не входили.

– Угу, угу, – покивал следователь. – А почему же ты, проблядь, защищал их? Перед всеми защищал?

– Потому что они были невиновны, – пожал плечами Юрий. – Разве этого мало?

– Угу… Невиновны, значит… Ну, бля, гуманист! – Следователь покачал головой и вздохнул. – Ох, Орловский, отправлю я тебя все-таки в карцер. Там и не такие, как ты, мягчали… Невиновны… Может, ты скажешь, что и профессор Орешин, бля, невиновен?

Новый удар, на этот раз куда более тяжелый. Александр Васильевич Орешин, один из последних старых профессоров Столичного университета, каким-то чудом уцелел в эти страшные годы, устроившись с помощью друзей в нумизматический кабинет Музея. Александр Васильевич, душа-человек, неправдоподобно честный и блестяще эрудированный, всегда вызывал восхищение у Орловского. Еще в студенческие годы он читал статьи профессора по русской нумизматике, а позже часто беседовал со стариком в его тихом кабинете, где со стендов тускло отсвечивали древние монеты ~ молчаливые свидетели прошлого. Значит, им нужен Орешин…

– Я ничего не знаю про антисоветскую деятельность профессора Орешина. Юрий посмотрел следователю в глаза. – Не знаю! Антисоветскую работу в музее я вел сам.

Следователь внезапно рассмеялся, вернее, хихикнул и вновь помотал головой:

– Ну нет сил на тебя сердиться! Ну юморист, бля! Только что признался, что состоял в организации, – и работал один! Да ты бы хоть думал, прежде чем говорить, интеллигент паршивый!

Юрий мысленно согласился – получалось нескладно. Но «отдавать» им ребят и Орешина он не собирался. Даже если помочь им уже нельзя.

– Нет, я тебя, конечно, понимаю! – продолжал следователь. – Ты, бля, умный, кодекс читал. Хочешь по-тихому получить свои 58 через 10, срубить «червонец» и – тю-тю! Нет, хрен тебе! Ты у меня, проблядь, получишь для начала 58 через 11, а если и дальше будешь тянуть – то и КРТД – на полную катушку! Понял?

После подобной абракадабры следовало, конечно, переспросить – требовался перевод, но Орловский смолчал, предпочтя подумать самому. Кодекс он знал плохо. Правда, то, что статья 58, пункт 10, осуждала за «антисоветскую агитацию и пропаганду», ему было известно. Очевидно, пункт 11-й куда хуже. Что касается «КРТД», то ухо привычно зафиксировало: «КР» контрреволюционер, «Т» могло означать «троцкиста или „террорист“. Буква „Д“ оставалась загадкой, но и без нее картина выходила весьма мрачная.

Следователь ждал. Наконец он вздохнул и хмыкнул:

– А может, расколешься? Тебя ведь эти контрики на первом же допросе заложили. Возьмем Орешина – он тоже молчать не будет. А так – помощь следствию, туда-сюда. Глядишь, отделаешься «четвертаком»…

Выходит, профессор все еще не арестован! Орловскому на миг стало легче. Значит, надо молчать! Нет, молчать нельзя – надо что-то придумать! Сейчас же. Здесь.

– Ведь что самое обидное. Орловский, – голос энкаведиста внезапно стал тихим, почти что задушевным, – главным ты там не был: кишка у тебя, интеллигента, тонка. Крутил всем, очевидно, этот Орешин, а вы все были у него на посылках. А на полную катушку получишь ты. И знаешь почему?

Он выжидательно поглядел на Юрия. Тот не ответил, хотя сказать можно было много. Ребята, конечно, виновны лишь в том, что не пришлись по душе мерзавцу парторгу. Добряк профессор существовал в своем странном, далеком от жизни мире, даже не зная номера очередного съезда большевистской партии. А вот он, Юрий Орловский, действительно заслужил внимание жрецов адского конвейера. Правда, покуда его обвиняли совсем в другом, а значит, оставался какой-то шанс…

– Молчишь? – вздохнул следователь. ~ Ну так я тебе скажу. Они тебя, бля, использовали. Понял? И сейчас используют. Будешь молчать – они получат свои «червонцы», а тебе пыхтеть, если на ВМН не залетишь! Ты что думаешь, мы твой тайник не нашли? На, читай, придурок…

Он ловко выхватил из недр папки какой-то листок и швырнул через стол. Юрий, успев поймать документ, осторожно заглянул в него. В глаза бросилось:

«Протокол обыска». Число памятное – то, когда состоялось проклятое собрание. Добросовестный протоколист указал и время – с 20.30 вечера до 0.45 следующего дня. Итак, почти сразу же после собрания кто-то вероятно, тот же самый Аверх, – поспешил пригласить людей из Большого Дома. И пригласил он их не куда-нибудь, а в фонд № 15, которым Орловский заведовал. Юрий быстро припомнил: нет, ничего подозрительного там не было. Остается прочитать, как все это выглядит с точки зрения здешней публики…

Он читал долго, не веря своим глазам. Прочитав документ в третий раз, Юрий положил его на стол и поглядел на следователя. Тот улыбнулся:

– Понял? Так что это уже тебе не 58 через 10! Тут, бля, другим пахнет!

Орловский помотал головой и проговорил медленно, словно произнося заклинание от нечистой силы:

– У меня в фонде… ни в ящике стола… ни в другом месте… не хранилось никакой троцкистской литературы…

– Ага! Значит, бля, мы тебе ее подбросили! – Следователь был явно доволен произведенным эффектом. – Или ее хранили без твоего ведома, так, что ли?

Кроме Юрия в фонде работали еще двое – пожилые женщины, абсолютно не интересовавшиеся политикой. Нет, это какая-то ерунда, чушь…

– Желаешь взглянуть? – Следователь отодвинул ящик стола. – Чтоб не подумал, что мы, бля, блефуем…

– Да, – кивнул Орловский. – Желаю… Через мгновение в его руках был большой конверт из скверной оберточной бумаги. Внутри находилось что-то четырехугольное, плоское… Юрий вытащил то, что там было, – протокол не лгал. Небольшие, аккуратно отпечатанные брошюрки: Троцкий Л.Д. «Уроки Октября». Семь штук, как и указано в документе.

Орловский еще раз осмотрел содержимое. Брошюры были старые, отпечатанные еще в 24-м. Ни пометок, ни фамилии владельца на них, естественно, не оказалось. Да, такого хватит за глаза для любого приговора… Он бегло осмотрел конверт – самый обычный, без надписей, с небольшим браком зубчиком на верхнем краю. Конверт внезапно показался знакомым, но мало ли ему приходилось встречать подобной канцелярской мелочи…

– И чего получается? – продолжал следователь. – Если будешь молчать, то, выходит, конвертик твой. Ты даже не сможешь доказать, что хранил его как память: книжечки-то одинаковые, явно для пропаганды. В общем, колись. Орловский, в последний раз тебе говорю! Кто тебе передал его? Для кого? Ну?

Мысли мелькали, цепляясь одна за другую. Подбросили? Но зачем? Чтоб засадить его, дворянина, из «бывших», можно было поступить куда проще. Значит, этот конверт действительно лежал в левом ящике его рабочего стола…

~ Гражданин следователь… – Юрий постарался, чтобы голос звучал как можно увереннее и тверже. – Прошу дать мне время… До завтра. Завтра утром я все расскажу…

– Завтра, завтра, – скривился энкаведист. – Ты чего думаешь, ночью к тебе ангел небесный явится и спасет? Хрен тебе, не явится!

На ангела Юрий не надеялся. Но ему нужно время, чтобы подумать. Хотя бы несколько часов.

Следователь спрятал улику обратно в ящик своего стола и быстро перелистал бумаги:

– Работы еще, бля… А я с тобой вожусь, проблядью троцкистской… Ладно, хрен с тобой, Орловский, – поверю. Но завтра – учти! – вилять не дам! Будут тебе цветочки, а опосля – и ягодки. Понял?

– Да, – кивнул Юрий, думая уже совсем о другом. – Понял.

Этой ночью в камере было неожиданно шумно. Привели нескольких новичков, которые, еще не остыв и не придя в себя, громко возмущались, требуя освобождения и желая немедленно, сию же секунду, писать письма товарищу Ежову и товарищу Сталину. Надзиратели почему-то не вмешивались. Впрочем, скоро душная темнота переполненного узилища пригасила пыл, и новички заняли свободные места на нарах, погрузившись в беспокойный арестантский сон. Теперь можно было думать спокойно, тем более что впереди целая ночь…

Итак, основное, похоже, прояснилось. В Большом Доме не знали главного кем был в действительности хранитель фонда № 15 Юрий Петрович Орловский. Не знали ни о книге, ни о тех, кто помогал собирать материал, ни о неизвестной машинистке, перепечатывавшей текст, ни о тех, кто переправлял рукопись во Францию… Нехитрая конспирация Терапевта не дала сбоя. Случилось непредвиденное: Юрия арестовали «просто так», вместе с десятками и сотнями других «врагов», просто для круглого счета. Оставалось завершить задуманное – признаться, получить неизбежный «червонец» или «четвертак» и ждать. Терапевт обещал помочь – даже в этом случае. В конце концов, можно даже попытаться бежать, хотя Орловский слабо представлял себя в подобной роли.

Да, все логично, но действительность оказалась куда страшнее. Юрий мог подписать все – и адский конвейер для него закончился бы в тот же день. Но это значит оговорить двоих ребят, которых он сам же защищал несколько дней назад. Юрий понимал, что Сергея и Василия не спасти, но, может, его показания станут решающей каплей, когда суд будет выбирать между «червонцем» и «четвертаком». И был еще профессор Орешин – тут еще оставалась надежда. Значит, тем более нельзя признаваться.

Но Юрий понимал, что у следователя уже есть готовая схема троцкистской организации в Музее. Очевидно, Орешину отводится роль руководителя, Юрий своего рода хранитель «почтового ящика», а молодые ребята должны, по его мысли, выполнять конкретные вредительские задания. Схема, очевидно, подсказана тем же Аверхом. Ни следователя, ни парторга не смущало, что никто из арестованных и подозреваемых никогда не был троцкистом и не состоял в ВКП(б). Достаточно к слову «троцкист» добавить определение «тайный».

Вообще-то можно отпираться, спорить – даже с риском угодить в обещанный карцер. Но Юрия ошеломил конверт – и семь брошюрок с ненавистной фамилией на обложке. Если бравые опричники из Большого Дома не подбрасывали ему в ящик эту пакость, то в их глазах он становился виновным раз и навсегда. И самое жуткое, что Орловский ничего не мог возразить. Это его фонд, его кабинет и его стол.

Он еще раз вспомнил брошюрки – на скверной тусклой бумаге, чуть пожелтевшие от времени, но чистые, вероятно нечитаные. Затем конверт грубо склеенный, с заметным рубчиком в верхней части… Нет, от такого не отвертеться. И одновременно это был единственный шанс что-то изменить. Ни профессор Орешин, ни Иноземцев с Кацманом, ни две его помощницы из фонда не имели к конверту никакого отношения. Значит… Значит, следовало найти того, кто очень хотел видеть Юрия в составе «антисоветской троцкистской группы».

Орловский прикрыл глаза и начал вспоминать – неторопливо, обдумывая каждую подробность. Итак, Музей…

Он попал туда в сентябре 1935-го, два года назад. В мае, как раз перед летним отпуском, в Институте народов Востока заговорили о реорганизации. Разговоры велись уже не первый год, и ни сам Юрий, ни руководитель сектора истории и культуры дхарского народа Родион Геннадьевич Соломатин не придали этому никакого значения. Но в начале июня внезапно вышел приказ о новой структуре института. Секторы объединились, и вскоре выяснилось, что для сотрудников дхарского сектора места не предусмотрены. А еще через неделю Родион Геннадьевич исчез. Вскоре были арестованы и остальные сотрудники. Позже Юрий узнал, что одновременно были распущены Дхарское культурное общество и все пять дхарских школ.

Юрий ждал ареста. Тогда он уже работал над книгой и поэтому поспешил отдать все материалы Терапевту. С немногими приятелями видеться было нельзя – и круг начал смыкаться. Клава – его жена, с которой он расписался еще в 32-м, – не выдержала безденежья и страха: они развелись, Юрий оставил ей комнату на Ордынке, а сам поселился у «тетки» – двоюродной бабушки – в ее маленьком флигельке…

Тогда все обошлось. Уже позже Терапевт предположил, что арест затронул лишь дхаров. Ни Орловский, ни другие русские сотрудники сектора не пострадали. К сентябрю Юрий немного успокоился и вновь начал работу над книгой. Жизнь стала налаживаться. Каким-то чудом он сумел прописаться в «теткином» флигеле, с деньгами помог Терапевт, а в сентябре он сумел вновь устроиться на работу.

Уже позже он узнал, что в этом ему помог Флавий, – негласно, через верных знакомых. К этому времени Юрия уже знали, его статьи были достаточно известны, поэтому дирекция без особых возражений доверила ему один из фондов. Ему даже предложили работу над диссертацией, но Юрий понимал, что изучение дхарского эпоса теперь стало, мягко говоря, не особо актуальным.

В Музее было спокойно – и тихо. Можно было даже игнорировать обязательные собрания, не интересоваться «общественной жизнью» и заниматься делом. Впрочем, свободное время тоже оставалось, и Орловский бросил все силы, чтобы скорее закончить книгу – он словно чувствовал, что передышка будет очень короткой.

Все изменилось через год. В Музее появился новый парторг – Соломон Исаевич Аверх. Он пришел из Института красной профессуры. Никто не знал его раньше, но Аверх гордо именовал себя профессором и даже ссылался на какие-то свои исследования, напечатанные еще в 20-е. Однажды Орловский ради интереса перелистал старые журналы: Аверх печатал статьи о «мировом революционном процессе» и «беспощадной борьбе» с разного рода противниками этого самого «процесса». Впрочем, научные изыскания были для «красного профессора» уже в прошлом. Сейчас его интересовало другоеЧерез неделю после избрания Аверх созвал общее собрание. Парторг обвинил руководство Музея в «мягкотелости», «потакании врагу» и, естественно, в «тайном троцкизме». Сотрудники лишь пожимали плечами, но на следующий день директор Музея был арестован. Вскоре взяли – одного за другим – его заместителей, а затем коса пошла по рядовым сотрудникам. Юрия вначале не трогали. Но месяца через два его вызвал начальник Первого отдела Духошин. Этот маленький лысый и очкастый тип появился в Музее одновременно с Аверхом. Поговаривали, что они знакомы еще с Гражданской. Во всяком случае, скоро уже никто не сомневался, что именно Духошин собирает столь необходимые Аверху для его «обличении» данные.

Начальник Первого отдела предложил Юрию подписать бумагу о сотрудничестве и регулярно информировать о поступках и высказываниях коллег. Отказ удивил – но уговаривать Духошин не стал, отпустив Орловского с миром. А вскоре произошел эпизод с новой экспозицией. Аверх со вкусом разобрал по косточкам все мелкобуржуазно-дворянско-троцкист-ские уклоны, в которые впал Юрий. Правда, говорили они один на один, но на следующий день Духошин вновь вызвал Орловского и вновь предложил сотрудничать.

Уходить из Музея было некуда, да и едва ли его теперь отпустили бы просто так. Аресты продолжились. Аверх заселял пустые кабинеты какими-то никому не известными людьми, и вскоре из старых сотрудников осталась едва ли четверть. Две недели назад стали поговаривать, что Аверх станет директором, – и никто уже не удивлялся.

В третий раз Духошин вызвал Юрия как раз накануне собрания. В ответ на очередной отказ начальник Первого отдела сочувственно покачал головой, но вновь ничего не сказал…

Сережа Кацман и Вася Иноземцев, недавние выпускники университета, работали в отделе, которым руководил сам Аверх. Что-то там произошло: поговаривали, что они возмутились какой-то очередной глупостью, которую изрек Соломон Исаевич. За два дня до собрания Аверх столкнулся с Юрием в коридоре, поинтересовался его делами, чего не случалось еще ни разу, и внезапно предложил выступить против «некоторых научно некомпетентных сотрудников», которые, по его мнению, ведут в Музее вредительскую работу. Орловский тогда попросту ничего не понял и предпочел побыстрее закончить неприятный разговор.

Все стало ясно на самом собрании. Аверх выступил с докладом, но, не дочитав текст до конца, внезапно отложил его в сторону и обрушился на «банду вредителей-троцкистов», которые, как он выразился, «свили гнездо» в стенах Музея. Когда он назвал фамилии, по залу прошел робкий гул, который тут же испуганно и стих. Кацман и Иноземцев сидели бледные, и вокруг них уже начал образовываться вакуум: стулья пустели, словно ребята внезапно заразились чумой. И тогда Юрий не выдержал. Теперь уже, вспоминая этот день, он понимал, что его речь едва ли что-то изменила, а если изменила, то лишь его личную судьбу. Сразу же после него вновь выступил парторг – и теперь в «троцкисты» был возведен сам Орловский… Затем, как и полагалось, на голосование был поставлен вопрос о возможности пребывания «банды вредителей» в числе сотрудников Музея. И, как обычно, все руки взметнулись единогласно, впрочем, за одним исключением. Профессор Орешин, все собрание, казалось, дремавший, голосовал против…

Дальнейшее складывалось вполне логично. Аверх – или тот же Духошин по его приказу – позвонил в Большой Дом. Последовал обыск – и «тайный троцкизм» Юрия мог считаться доказанным. Ребят взяли, очевидно, сразу, а за Орловским решили проследить, хотя и недолго – всего сутки. Вероятно, бумаги на его арест были попросту еще не готовы.

Что же, «кви продест» – римское право давно нашло верную формулу. Единственным человеком, которому было выгодно разоблачение врага народа Орловского, был, естественно, товарищ Аверх.

Юрий еще раз вспомнил содержимое конверта. Будь он действительно троцкистским нелегалом, то, наверно, хранил бы не старые брошюры, а кое-что поновее – хотя бы экземпляры «Бюллетеня оппозиции», издававшегося изгнанником в Париже. Или его нашумевшую книгу о сталинской школе фальсификации, которую как-то показывал Юрию Терапевт. Но, очевидно, те, кто спешил «подставить» Орловского, сами не имели подобной литературы. Зато у них было кое-что из старого троцкистского хлама…

И тут Юрий вспомнил случайный разговор, слышанный еще год назад. Один из его коллег с горькой усмешкой заметил, что Аверх так старается, дабы замолить собственные грехи: в 20-е годы будущий «красный профессор» сам был активным троцкистом. Если это так, то понятно, откуда взялись нечитаные экземпляры «Уроков Октября».

Да, очевидно, это было именно так. Но доказать это невозможно. Он, конечно, мог отплатить Аверху той же монетой, сообщив следователю все, что знал о ретивом парторге. Но это лишь слова, которые мало значили против улик. Скорее всего, Юрия попросту обвинят в клевете – и крыть будет нечем.

Нет, так ничего не докажешь. «Красный профессор» продумал все досконально: брошюрки перевешивали любые умозаключения. Так сказать, «корпус деликти»… Брошюрки… В сером, неважно склеенном, к тому же бракованном конверте…

Внезапно мысли Юрия зацепились за этот проклятый конверт. В первый момент ему показалось, что он уже где-то видел его – или нечто очень похожее. Конвертов в мире много, но этот имел характерный рубчик – и этот рубчик не выходил из головы. Точно! Юрий уже видел конверт с точно таким же браком, причем совсем недавно. Оставалось вспомнить – где.

Дома… Нет, в его флигеле таких больших конвертов вообще не было. На почту он давно не заходил. У Терапевта он тоже не был больше трех месяцев, они обычно встречались где-нибудь в парке или в музеях, если погода шалила… В гостях? Нет, он давно не бывал в гостях…

Оставалась работа – его Музей. Юрий начал тщательно вспоминать. Фонд… У него лежал запас больших конвертов, но они были другие – из белой бумаги, без всякого брака. Соседний фонд… Канцелярия…

Юрий лежал на узких нарах, прикрыв глаза и стараясь сосредоточиться на этой, в данный момент самой главной проблеме. Он знал, он почему-то был твердо уверен, что вспомнит. Он может. Он должен, Орловский мысленно путешествовал по всем знакомым ему кабинетам. Перед глазами вставали одинаковые столы, груды папок, высокие шкафы у стен… Нет, не получалось. Конвертов с рубчиком не было ни у его коллег, ни в дирекции, ни в канцелярии.

Юрий закусил губу, стараясь сообразить, в чем ошибка. Может, стоило не вспоминать чужие столы, а представить себе сам конверт. Вернее, конверты он вдруг понял, что видел не один такой, а целую груду. Конверты лежали в беспорядке, и он тогда обратил внимание, что на каждом из них был этот характерный дефект. Да, целая группа конвертов лежала на столе, и он еще подумал тогда, что в подобном заведении такой брак, наверно, недопустим, и удивился…

В подобном заведении… Он вспомнил. Орловский по-прежнему лежал, закрыв глаза и не двигаясь. На душе было легко, словно все беды остались позади и он вновь свободен. Что же, теперь ему есть что сказать следователю. Завтра же он расскажет правду.

И тут Юрий оборвал себя. Правду? Его коллег, его самого эти гады бросили в камеру, тысячи и тысячи уже успели сгинуть, – а он будет, как классический гнилой интеллигент, жалко оправдываться! Ну уж нет! Не он первый поднял меч. И теперь пусть те, кто решили поплясать на его костях, получат сполна. По полному счету! Вспомнилось лицо следователя – лицо типичного недоумка с трехклассным образованием. Может, Терапевт прав и где-то в Большом Доме есть люди поумнее, но уж этого типа обыграть не так сложно. Ему нужна группа врагов народа? Что ж, он ее получит…

Мелькнула запоздалая мысль о том, что так поступать все же нельзя. Оружие врага – не из тех, что возьмет в руки честный человек. Есть какой-то предел… Юрий вспомнил наглую, щекастую физиономию Аверха и усмехнулся. Нет, хватит бесполезной болтовни! Иного оружия не будет, а его бой не закончен. Песчинка попала в жернова – ну что ж, и от нее останется царапина…

Он заснул крепко, без сновидений, и надзирателю пришлось тряхнуть Юрия за плечо, когда пришло время идти на допрос.

Орловский почти не волновался. Что он будет говорить, ясно, а как сообразит на месте. Этот следователь не такой уж крепкий орех. Такого можно переиграть. Нет, такого переиграть нужно! Обязательно нужно.

– Че так долго? – Следователь был, похоже, в неплохом настроении. От него несло дешевым одеколоном и чем-то напоминающим карболку. – Заспался, что ли? – Энкаведист открыл папку, перелистал бумаги и выжидательно поглядел на Юрия. Пора начинать.

– Я… Да… Заснул лишь под утро…

– Думал? – Усмешка была снисходительной, ленивой.

– – Да… Я думал… Понимаете, гражданин следователь… Это трудно…

– Вот еще, трудно! – возмутился тот, хотя явно не всерьез: запас хорошего настроения, похоже, еще не истощился. – Как, бля, против власти рабочих и крестьян шкодить – так не трудно, да? Ладно, колись, Орловский, колись…

– Гражданин следователь, – Юрий вздохнул, стараясь не глядеть врагу в лицо: глаза могли выдать, – мне… Мне страшно, понимаете? Они… они сказали, что достанут меня везде, даже тут. У них всюду свои люди…

– Это у кого же? – В голосе промелькнула настороженность. – У Кацмана твоего, что ли?

– Нет, не у него… У главного.

– Ну-ну, – подзадорил следователь. – И кто это там у вас главный?

– Я… Я – по порядку… – Тут следовало сделать небольшую паузу. Юрий еще раз вспомнил подготовленную байку. Самое забавное – если что-либо могло быть забавным в этом адском месте, – что все в ней – или почти все правда. Речь шла лишь о толковании… – Боюсь, вы мне не поверите, гражданин следователь. Поэтому я начну с этого… с книжек… Дайте, пожалуйста, конверт.

Через секунду конверт был у него в руках. Юрий еще раз поглядел на зубчик и даже коснулся его пальцем. Ну, вперед.

– Этот… этот конверт положил мне в стол гражданин Духошин.

– Как? – Вопрос был быстрый, словно молния, и Юрий понял, что клюнуло.

– Духошин… Я не помню его имя и отчество. Он начальник Первого отдела Музея… Я понимаю, вы мне не поверите… Я докажу… Вот смотрите: этот конверт – бракованный…

Да, кипу именно таких конвертов Юрий заметил на столе у Духошина в их последнюю встречу. Начальник Первого отдела уговаривал Орловского начать сотрудничество, а Юрий, чтоб не смотреть тому а глаза, глядел в сторону на бумаги, громоздившиеся на столе. И среди них валялось несколько конвертов.

Следователь не перебивал, и Юрий подробно рассказал о бракованных конвертах. Перо летало по бумаге, и можно было незаметно взглянуть на энкаведиста. Да, клюнуло, надо жать дальше…

– Духошин давно хотел меня завербовать. Он говорил со мной об этом три раза. Он грозил мне, гражданин следователь. Говорил, что я дворянин, меня будет легко уволить при первой же чистке…

Все это чистая правда. Именно это и говорил Духошин.

– Он хотел использовать мой фонд как «почтовый ящик». То есть мне так кажется… И еще он хотел, чтобы я собирал информацию…

– Пока это все слова, гражданин Орловский. – Следователь наконец оторвался от протокола и с сомнением взглянул на Юрия. – Все-таки начальник Первого отдела…

– Так в том-то и дело! Понимаете? – Юрий даже вскочил, а затем, словно обессилев, рухнул на стул. – У них там целая банда! Они вербуют сотрудников – и все боятся! Это банда…

– Стоп! Ты вот что, успокойся! Ты их не бойся, Орловский! Ты, бля, нас бойся.

– Да, да, конечно… Извините, мне действительно страшно… – Юрий перевел дух, решив, что пора выдавать главное. – В Музее действительно есть группа врагов народа… троцкистов… Они имеют задание истреблять честных сотрудников, коммунистов и беспартийных, чтобы ставить на их место своих люд ей. Ведь Музей находится рядом с Главной Крепостью, оттуда простреливается вся площадь, подходы… Если они сумеют контролировать здание Музея…

– Ё-моё! А ведь правда! – Похоже, мысль о стратегическом положении главного Столичного Музея покуда не приходила в голову следователя. – Ну давай, Орловский, рассказывай!

– Они действуют в Музее уже около года. За это время им удалось скомпрометировать очень многих. Всех тех, кто не желал сотрудничать, они обвиняли во вредительстве. Понимаете, им все верили…

И это – правда. Аверх и его присные так и поступали. Им действительно верили их собратья в Большом Доме…

– Меня завербовали… Я должен был предоставить им свой фонд. Они завербовали и других… Но Кацман и Иноземцев вызвали почему-то подозрения, и их решили убрать…

– А чего ты выступал в их защиту? Это был действительно опасный вопрос. Впрочем, не самый.

– Мне приказали. Я должен был выступить, а собрание – поддержать меня. Мне так обещали, гражданин следователь! Только сейчас я понял, что меня тоже решили убрать. Но я не мог отказаться, понимаете? Мне сказали, что меня найдут даже здесь… Еще им мешал профессор Орешин. И его тоже решили убрать.

– Постой, Орловский. – Следователь дописал строчку и стукнул ребром ладони по столу. – Что ты заладил: «Они, они». Ты фамилии называй!

– Я… всех/не знаю… Это же тайная группа, гражданин следователь! Но я знаю главного… самого главного… Ему подчиняется Духошин и все остальные… Именно он руководил всем… Это бывший троцкист – еще с двадцатых…

– Фамилия!

Юрий молчал. Интересно все же, поверил или нет? Наверно, еще нет. Во всяком случае, не до конца…

– Фамилию говори! Ну? Чего молчишь, проблядь!

Удар был короткий, почти без размаха. Юрий упал на пол, боль затопила голову, но главное он понял – поверил!

– Вставай, вставай…

Юрий медленно встал. Энкаведист был рядом, придерживая его за ворот окровавленной рубашки. Юрий заметил, что пальцы следователя тоже в крови. Он набрал в грудь воздуха: пора!..

– Аверх… Профессор Аверх, парторг Музея… Окровавленная рука отпустила ворот, и Юрий медленно опустился на стул. Голова гудела, кровь текла по лицу. Впрочем, это сущая ерунда…

– Аверх, Аверх… – Следователь закусил костяшки пальцев, о чем-то размышляя. – Слушай, Орловский, а ты не врешь? Учти, если врешь, – я тебя, суку, сгною!

– Проверьте… – Юрий вздохнул и заговорил тихо, словно лишившись последних сил. – У меня лишь два доказательства: конверты и то, что Аверх был троцкистом…

Следователь, схватив трубку внутреннего телефона, скользнул пальцем по диску.

– Фарафонов? На месте? Хорошо… А ну-ка, взгляни, что там у нас по одному типу… Фамилия Аверх, зовут…

– Соломон Исаевич, – подсказал Юрий.

– Соломон Исаевич… Что там он поделывал лет десять назад?.. Да, еще взгляни-ка на фамилию Духошин… Да не знаю, как его зовут, проверь…

Юрий ждал. Даже если все сорвется, он должен держаться этой версии до конца – иного выхода не было…

– Что?! – Следователь вскочил, ручка покатилась по полу. – В поезде Троцкого? Оба? Не может быть, черт! Да как же мы прошляпили? Ага, ага… Кто, говоришь, ручался? Ну дела… Все, спасибо.

Он бросил трубку, наклонился за ручкой, а затем весело взглянул на Юрия:

– Че такой мрачный? Да иди умойся, смотреть противно.

Теперь Юрий понял, зачем в кабинете умывальник…

– Так, – следователь неодобрительно взглянул на испачканные в крови костяшки пальцев и скривился, – зубы целы, интеллигент?..

– Да, – Юрий невольно усмехнулся, – это из носа.

– А чего кобенился? Говорил бы сразу! Ты, бля, любого из терпения выведешь. Курить будешь?

Юрий не возражал: курить хотелось отчаянно. Следователь бросил на стол пачку «Герцеговины» и спички.

– Сам не курю, – пояснил он, не отрываясь от протокола. – Для таких, как ты, держу. Цени, Орловский…

Папироса окончательно успокоила. Интересно, одобрил бы его поведение Терапевт? Наверно, все же нет:

Терапевт по-своему брезглив и не стал бы пачкаться о таких, как щекастый «профессор». Но у Юрия не было выхода. На весах – не только его жизнь…

– Ладно, вали обратно. – Следователь встал и возбужденно потер ладони. Поеду к твоему Аверху… Поручкаемся, бля…

Юрия не трогали три дня. Все это время он лежал на нарах, стараясь не обращать внимания на душный, спертый воздух камеры, на тихий безнадежный шепот, которым переговаривались его соседи. Несколько раз надзиратели пытались заставить его встать: Лежать в дневное время запрещалось, но у Юрия был достаточно веский предлог. Кровь из разбитого носа продолжала то и дело сочиться, и даже «вертухаям» в конце концов пришлось оставить его в покое.

О будущем Юрий старался не думать. Все равно ничего изменить он уже не мог. Оставалось думать о прошлом. Вначале он все время вспоминал Нику, все их знакомство, день за днем, но затем понял, что при мыслях о ней он слабеет. Нет, и об этом думать нельзя. Тогда Юрий стал вспоминать то, к чему редко возвращался там, на воле, – о детстве. Это было слишком давно и слишком грустно. Но здесь, среди душного полумрака, Орловский вновь припомнил их большую уютную квартиру, молодую маму, любившую ездить на балы и званые вечера, красивую, в ярких нарядных платьях, всегда с цветком, заколотым у воротника. Вспомнил отца – такого доброго, уютного, когда он приходил к нему в детскую, и строгого, резкого – в парадной генеральской форме, собирающегося на службу. Блестящие отцовские эполеты почему-то всегда пугали Юрия, и суровый отец – вернее, казавшийся суровым – то и дело посмеивался, утверждая, что такому трусишке никогда не стать офицером…

Да, Орловский-младший так и не стал офицером. Офицером был Андрей, его брат, успевший закончить юнкерское училище как раз накануне Великой войны. Юрий хорошо помнил брата в блестящей новенькой форме. Мать плакала, а Андрей смущенно утешал ее, хотя утешить было нечем: молодой поручик уходил на войну…

Юрий учился в гимназии, в четвертом классе, и мечтал поступить на юридический после окончания, когда грянула невероятная новость об отречении Государя, а еще через неделю пришла телеграмма о смерти отца. Генерал Орловский был растерзан озверевшей солдатней на Юго-Западном фронте.

Брат вернулся домой в ноябре, злой, небритый, в солдатской шинели без погон. И мать снова плакала, но капитан Орловский был тверд: он уезжал на Дон. Юрий помнил, как они прощались – брат и их сосед, давний знакомый отца, служивший в дивизии Орловского-старшего. Соседа звали дядя Миша, он был тоже в шинели без погон, но не солдатской, а офицерской. Оба уезжали в Ростов, и мать, проводив друзей, без сил опустилась на стул и проговорила, ни к кому не обращаясь: «Не увижу…» Юрий запомнил ее слова, хотя тогда, в ноябре проклятого года, твердо верил, что и брат, и дядя Миша обязательно вернутся, и вернутся с победой.

Андрей Орловский умер от тифа в полевом лазарете где-то на Южном фронте в 20-м. Об этом семья узнала через год, когда в Столицу вернулся врач, бывший офицер врангелевской армии, который и похоронил Андрея. Терапевт, тогда еще Совсем молодой и бледный от перенесенной болезни – тиф все же пощадил его, ~ передал Юрию золотой портсигар, который отец когда-то подарил старшему сыну. Портсигар продали позже, когда стало нечего есть и мать тяжело заболела…

Дядя Миша тоже не вернулся. Его жена – тетя Ксения – долго ездила в поисках мужа, но узнала лишь то, что бывший гвардейский офицер Михаил Модестович Корф пропал без вести летом 19-го…

Детство кончилось. Мать все время болела, пришлось искать работу. На какой-то миг Юрию показалось, что ему повезло: его приняли в университет ~ правда, не на юридический, а на историко-филологический – и даже дали стипендию, позволявшую сводить концы с концами. Юрий учился отлично, но летом 1927-го последовал арест, после чего пребывание «классово чуждого» студента в пролетарском вузе стало невозможным…

Тогда же, в 27-м, арестовали сына дяди Миши Володю, которому не исполнилось и шестнадцати. Орловский пытался узнать, что случилось с парнем, но тщетно. Лишь через три года он узнал, что Корф» младший бежал из страшной «Девятки» – Соликамского лагеря – и пропал без вести посреди бескрайней зимней тайги…

Мать умерла в 29-м. Год назад скончалась тетка – та самая двоюродная бабушка, которая приютила Юрия в своем флигельке. Больше на этой земле Орловских не осталось. Юрий был последний – не добитый победившей властью рабочих и крестьян. И теперь, в темной мертвой камере, он еще раз почувствовал, что прав. Он не успел на фронт в 20-м. Что ж, у него есть свой фронт. И никто не сможет доказать, что он не имеет права на ненависть. Он боролся как мог. И будет бороться до конца.

Знакомый следователь на этот раз встретил Юрия почти как товарища по борьбе. Он даже подмигнул, сунул открытую пачку «Герцеговины» и кивнул на стол:

– Узнаешь?

На столе грудой лежали знакомые конверты – с приметным зубчиком по верхнему краю…

– Так… – Физиономия энкаведиста стала серьезной, он извлек несколько отпечатанных на машинке страничек. – Читай и подписывай!

Это были его показания. Следователь записал все точно, разве что добавил от себя эпитеты, среди которых преобладали «злобный», «закоренелый» и «лютый». Все это относилось, естественно, к врагам родной Советской власти.

– Все верно? – Следователь нетерпеливо поглядывал на Орловского, держа наготове ручку.

– Да, – вполне искренне признался Юрий. – Все правильно.

Он вздохнул и подписал. Все кончено…

– Во! – констатировал следователь. – Теперь, бля, порядок! Ну чего. Орловский, я написал все чин-чином: помощь следствию, искреннее раскаяние – глядишь, разберутся…

– А когда суд? – не удержался Орловский. Следователь удивленно поглядел на него и покачал головой:

– Ну ты даешь… Какой суд! У тебя же 58-11 – пойдешь в ОСО!

Ну конечно! Терапевт рассказывал ему об этом адском порядке: Особое Совещание, суд без адвоката, а часто и без подсудимого. Согласно Указу Верховного Совета декабря года от Рождества Христова 1934-го…

– Слыхал, вижу, – понял следователь. – «ОСО – две ручки, одно колесо». Ладно, авось не пропадёшь! Этим гадам – Аверху твоему и Духошину – похуже будет. Еле расколол! Ничего, признались, суки…

Новость оставила равнодушным. Да, «красный профессор» и его прихвостень попали в тот самый котел, куда толкали других. И столкнул их туда он, Юрий Орловский. Он отомстил: и за себя, и за других. И тут Юрий понял, что его враги – тоже, как и он, из «бывших». Наверно, все эти годы они изо всех сил скрывали свою связь с Троцким, старались, не жалели чужой крови… Радости от запоздалой победы не было. Бог им всем судья…

– А что будет Кацману и Иноземцеву? Следователь почесал в затылке:

– Им-то что… Получат по «червонцу». Ты лучше о себе подумай. Будут спрашивать – кайся, плачь – авось повезет. Понял?

– Понял…

Тон следователя не внушал оптимизма. Юрий почувствовал, что ему «червонцем» не отделаться. И, может быть, даже «четвертаком»…

– Твоего Орешина видел, – внезапно хмыкнул следователь. – Ну забойный старикан! У него, похоже, шарики за ролики еще лет тридцать тому заехали! Хорошо, что с ним разобрались, а то жалко б было. Все о тебе спрашивал…

– Спасибо…

Значит, получилось и это. Александра Васильевича покуда оставили в покое. Иное дело – надолго ли.

– Ну все, – подытожил следователь. – Дня три – и в ОСО. Ну чего. Орловский, нос болит?

– Нет. – Боль действительно прошла, остался лишь небольшой синяк.

– Ты не обижайся. Погорячился. Так ради дела же, бля! Потом сам спасибо скажешь! Так что записать: жалоб на следствие нет?

– Нет! – Юрий взглянул прямо в глаза своему врагу, заставив себя улыбнуться. – Ни малейших…

Следователь ошибся. Прошло три дня, затем еще три, но Орловского никуда не вызывали. Дни тянулись медленно, словно время затормозило свои бег в этих стенах. Спрашивать было не у кого: «вертухаи», естественно, ничего не знали, да и не собирались беседовать с заключенными. Люди в камере приходили, исчезали, на смену им появлялись новые, а о Юрии словно забыли. Наступало странное оцепенение, всё – даже собственная жизнь, даже Ника начинало казаться чем-то далеким, ненужным, неинтересным…

Его подняли ночью. «Вертухай» буркнул: «На выход! « – тут же откуда-то вновь появился страх. То, что ожидало его, – рядом…

В коридоре уже толпился десяток таких, как он, – сонных, небритых, растерянно озирающихся в беспощадном свете голых ламп. Их погнали куда-то по коридору, затем вниз по лестнице. Тут, в небольшом четырехугольном помещении, офицер, проверив всех по списку – всего их оказалось двенадцать, – указал вперед – в прохладную темноту двора.

Их ждал грузовик – большой, крытый. Охрана заняла место у бортов, оттолкнув особо любопытных, чья-то рука в гимнастерке задернула полог, мотор заревел, и грузовик дернулся с места.

Вначале все молчали, очевидно еще не придя в себя. Затем чей-то тихий голос не выдержал:

– Товарищи! Товарищи! Кто знает, куда нас? Куда нас?

– Молчать! – это сразу же отреагировал один из конвоиров.

– Товарищи! Скажите! – не умолкал голос, но тут же сменился стоном: один из охранников двинул наугад прикладом.

Вначале Юрий подумал, что их везут на суд, на это самое ОСО. Но была ночь. Даже большевистский суд едва ли заседает ночью. Он склонился к невидимому в темноте соседу и прошептал:

– Вас судили?

– Да… «Червонец» без права переписки… Этого человека судили… Его, Орловского, – нет… И всех их везут куда-то ночью, не оформив документы, не дав даже взять вещи. Страх вновь сжал горло – Юрий начал понимать. Ну конечно, он ведь слыхал уже об этом: «десять лет без права переписки», вызов ночью – и все… В висках стучало, по рукам прошла холодная дрожь…

– Товарищи, у кого ВМН? – негромко спросил кто-то, и словно эхо отозвалось в темноте: «У меня… у меня… у меня…» Вначале Юрий не понял, но память подсказала. Он слыхал и об этом. ВМН высшая мера наказания, или, как ее еще называли, «высшая мера социальной защиты».

Значит… Значит… Юрий до крови закусил губу. ВМН, «без права переписки», – это все означало одно и то же. То, что произойдет со всеми ними этой холодной сентябрьской ночью…

– Нет! – это крикнул тот же голос, что спрашивал вначале. – Нет, не хочу! Не хочу!

– Молчать! Молчать, сука!

Снова удар прикладом, стон – и вновь тишина, только ровный шум мотора, уносящий грузовик куда-то в ночь…

– Вылезай! – Команда последовала неожиданно, когда грузовик еще не успел остановиться. Очевидно, сопровождающие спешили. Спрыгнув вниз на асфальт, Юрий невольно оглянулся, но заметил лишь темный двор и еще более темный провал, возле которого стояли двое с винтовками.

– Становись!

Неровная шеренга замерла возле черного входа. Один из конвоиров очевидно, старший – наскоро пересчитал их и кивнул в сторону подземелья:

– Пошел!

Юрий шагнул в темноту и невольно зажмурил глаза. Под ногами были ступени – долгий ряд, затем они кончились, и дальше пришлось идти длинным темным коридором. Где-то капала вода, воздух пропитался сыростью, а вокруг стояла полная тьма. Конвоиры негромко чертыхались, но света никто не включал.

– Стой! – Они замерли прямо посреди неглубокой лужи, и тут вспыхнул луч фонаря.

Юрий постарался сбросить мертвое оцепенение. Все еще живое чувство любопытства заставило осмотреться. Они были уже не в коридоре, а в небольшом помещении с высокими стенами, по которым сочилась вода. Кроме конвоиров здесь был кто-то еще – тот, кто держал фонарь. Орловский успел заметить, что этот «кто-то» одет не в форму, а в черную кожаную куртку. Лица было не разглядеть, но поразили широкие плечи и огромные кисти рук с широко расставленными пальцами.

– Сколько? – Голос был хриплым, в нем звучало нетерпение.

Конвоир – тот же старший – что-то негромко ответил.

– Ладно! Давай подпишу!

Свет фонаря упал на какую-то бумагу, после чего конвоир козырнул и кивнул остальным. Те быстро вскинули винтовки на плечи и шагнули в темноту ~ обратно. Широкоплечий в куртке свистнул – и тут же в проходе появились еще трое таких же – широкоплечих и широколицых, с короткими кавалерийскими карабинами.

Теперь все стало окончательно ясно. Юрий прижался к холодной мокрой стене и закрыл глаза.

«Вот, значит, и все…» – эта мысль почему-то не испугала, словно все, что было вокруг: темное мокрое подземелье, замершие у стены смертники и равнодушные палачи в черных куртках, – больше не имело к нему никакого отношения…

4. ГРУППА «ВАНДЕЯ»

Сергей стоял посреди большого кабинета, прямо под портретом товарища Сталина, раскуривавшего известную всему миру трубку. В двух шагах от старшего лейтенанта находился длинный, покрытый зеленым сукном стол, за которым сгрудились десятка два мужчин в светлых гимнастерках. Большинство он не знал и только по ромбам или звездам в петлицах мог догадываться об их роли и влиянии в Большом Доме. Кое с кем Сергей, впрочем, уже успел познакомиться, а товарища Фриновского, с которым пришлось немало поработать в эти последние дни, можно сказать, знал уже давно. Сам нарком сидел во главе стола – маленький, сутулый, совсем не похожий на свои портреты и фотографии. Лицо товарища Ежова было хмуро, острые скулы, казалось, вот-вот прорвут пергаментную кожу, взгляд серо-голубых глаз направлен куда-то вдаль. Было непонятно, слышит ли нарком то, о чем говорится здесь, в его присутствии. Во всяком случае, последние полчаса, то есть за то время, покуда Пустельга делал доклад, Николай Иванович ни разу не показал, что он как-то заинтересован происходящим, хотя совещание было собрано именно по его инициативе и в его кабинете.

– У вас все, товарищ Пустельга? – Голос наркома был тих и невыразителен.

– Так точно, – как можно тверже ответил Сергей, стараясь не показать волнения. Волновался он сильно: все-таки докладывать на коллегии Главного Управления НКВД еще не приходилось.

– Прошу вопросы… – Нарком прикрыл глаза и, казалось, задремал.

– Так что ж это выходит? – Плотный мужчина с петлицами комбрига вскочил, возмущенно поглядев на Сергея. – Никто, значит, и не виноват? Пятеро сотрудников погибли, враг народа скрылся…

– Я не утверждал, что никто не виноват – Пустельга понял, что придется отбиваться, и отбиваться всерьез. – Я хотел подчеркнуть, что мы все недооценили врага. И недооценили крупно.

– Кто – все? Я? Товарищ Ежов? Извольте уточнить, старший лейтенант!

Слово «товарищ» было пропущено – случайно или преднамеренно.

– Я считаю, что виноваты многие. – Сергей упрямо тряхнул головой, словно пытался отогнать невидимую муху. ~ Товарищ Айзенберг, как удалось установить, не имел всей необходимой информации по «Вандее», а значит, был в какой-то мере дезориентирован. В частности, он не знал о предупреждении сотрудника Иностранного отдела Арвида о подготовке терактов в самой Столице…

– Ну, теперь Иностранный отдел виноват! – Высокий полковник развел руками, словно рыбак, повествующий о пойманной рыбе. – Вы, товарищ Пустельга, вижу, бережете честь мундира. Или майор Айзенберг действовал без ошибок?

– У него были ошибки… – Критиковать покойного майора не хотелось, но надо было говорить правду. – Прежде всего, он не перепроверил информацию, полученную якобы от соседа Корфа Василия Лихачева. Достаточно было перезвонить тому домой, чтобы узнать, что Лихачева уже третий день нет в Столице. И во-вторых, нельзя так, нахрапом, врываться в квартиру…

– Понятно. – Голос наркома был по-прежнему скучен и невыразителен. – Не будем больше об этом. Значит, никаких следов?

– Почти… – Слово вырвалось неожиданно. Вначале Сергей хотел лишь повторить малоутешительные выводы расследования: ничего определенного установить не удалось. Квартира № 15, куда неизвестный направил группу, принадлежала арестованному месяц назад инженеру: тот, кто готовил засаду, попросту снял с дверей печати. Адская машина установлена профессионально, но от дальнейших заключений эксперты пока отказались. В самой квартире никого не было…

– Так чего же вы молчали? – это уже не выдержал сам товарищ Фриновский.

– Я… мне это только что пришло в голову, извините… – Это была неправда – на самом деле Сергей носился с этой мыслью уже два дня. Понимаете… этот неизвестный позвонил по телефону. По внешнему номеру не через коммутатор. Этот номер знали только здесь, в Главном Управлении. При беседе со свидетелями сотрудники группы давали справочный телефон телефон коммутатора…

~ То есть… – не выдержал кто-то. – Значит, у Корфа… Или у кого-то из этой «Вандеи» есть агент в Главном Управлении?..

– Не обязательно у самого Корфа, – поспешил уточнить Пустельга. – Мы вообще не знаем, был ли Корф в тот день в Столице. Но те, кто готовил засаду, явно имели какую-то информацию отсюда. И возможно, они знали не только номер телефона…

По кабинету пронесся гул. Говорили негромко, но в тоне Сергей почувствовал явную враждебность. Еще бы! Он, без году неделя сотрудник Управления, обвиняет коллег в том, что среди них имеется вражеский агент?

– А может, все было как-то проще, товарищ Пустельга? – осторожно поинтересовался Фриновский. – В конце концов, мог проболтаться кто-то из группы Айзенберга. Девушке своей рассказать, например…

– Да, конечно. – Сергей поспешил дать задний ход. Он вдруг сообразил, что рассказывать о своих подозрениях на коллегии нельзя. Хотя бы потому, что вражеский агент мог преспокойно присутствовать о данный момент в этом самом кабинете.

– Я просто предположил. В любом случае мы не должны исключать подобную возможность…

– Предположил… – буркнул кто-то. – Думать надо, прежде чем языком чесать…

– Товарищ Пустельга абсолютно прав, – негромко произнес нарком, и шум разом стих. – Очищение аппарата от троцкистско-зиновьевских и прочих двурушников – наша важнейшая задача, товарищи. Мы вернемся к этому вопросу. Что еще не ясно?

Больше Сергея ни о чем не спрашивали. Коллегия продолжала работу, а сам Пустельга через пару минут уже покидал кабинет наркома. Покидал с огромным облегчением. Следствие, вернее, предварительное расследование гибели группы Айзенберга было сочтено завершенным, и он наконец-то мог приступить к выполнению главной задачи. Сергей, руководитель группы «Вандея», должен продолжить то, что не удалось сделать покойному майору и его товарищам…

В кабинете № 542 его ждали те, кто отныне подчинялся ему. Новая группа «Вандея» состояла покуда из самого Сергея и тех, кто уцелел от старой. Лейтенант Карабаев уже вышел из больницы, где пролежал три дня с легкой контузией, а вторым был срочно отозванный из отпуска еще один сотрудник покойного Айзенберга – старший лейтенант Михаил Ахилло.

Все дни, покуда шло следствие, Сергей внимательно присматривался к своим новым сотрудникам. Карабаев стал понятен практически сразу. Таких молодых лейтенантов Пустельге часто приходилось встречать и на Украине, и в Ташкенте. Прохор – он не переносил, если его называли Проша или (не дай Господь!) Прошка, – был из бедняцкой семьи, жившей в одной из маленьких деревенек где-то под Омском. Отец был убит семеновцами в начале двадцатых, шестерых детей выхаживала мать, работавшая в батрачках у местного мироеда. Ничего удивительного, что Прохор в четырнадцать лет стал селькором, в пятнадцать начал работу в местной милиции, а еще через год попал в Омское училище наркомата внутренних дел.

Карабаев был серьезен, неулыбчив, равнодушен к соблазнам Столицы, зато обладал необыкновенной добросовестностью и неплохим знанием того, что можно было назвать «прикладной психологией». В общем, молодой лейтенант был на своем месте, и Сергей не удивился, прочитав в его личном деле, что у себя в Омске тот считался одним из самых перспективных молодых работников. В характеристике особо подчеркивались его «классовая непримиримость» и «бескомпромиссная ненависть к врагу».

Короче, не по годам серьезный Прохор Карабаев понравился Сергею. Он решил в порядке служебной дисциплины заставить парня читать побольше книг и заодно поводить его по столичным театрам и музеям – для пущего приобщения к цивилизации.

Второй член группы, старший лейтенант Ахилло, все еще оставался загадкой. В день гибели Айзенберга Ахилло был в Сочи, в ведомственном санатории. Заглянув в его личное дело, Сергей удивился – и было от чего.

Прежде всего, на самом деле Михаила звали вовсе не Михаилом, а Микаэлем. При всем при том Микаэль Александрович Ахилло был русским, уроженцем Столицы и заодно работником с блестящим послужным списком. Странные имя и фамилия объяснялись просто: Миша происходил из артистической семьи, родители были актерами одного из разъездных театров. Еще до училища, в первые же месяцы службы в органах, Ахилло удостоился двух благодарностей наркома за проведенные им операции. Правда, о самих операциях в личном деле почему-то не говорилось, но по знакомым формулировкам Пустельга понял, что речь шла об агентурном внедрении. После училища Ахилло был оставлен в Главном Управлении, к двум благодарностям прибавились еще три, а год назад он был вне очереди представлен к следующему званию и награжден орденом Боевого Красного Знамени.

Сергей был немного смущен. Предстояло командовать сотрудником, который был не только в таком же звании, как и он сам, но имел куда больше заслуг. Вдобавок Ахилло, как следовало из бумаг, блестяще знал Столицу, а Пустельга все еще путал Охотный ряд и Мясницкую, за эти годы успевшую стать улицей Карла Маркса. Оставалось уповать на мудрость руководства, которое предпочло назначить старшим именно его, Сергея.

Итак, он ждал героя, но когда на третий день дверь в кабинет отворилась и перед ним предстал старший лейтенант Ахилло, Пустельга был вновь удивлен. В дверях стоял невысокий смуглый голубоглазый парень совершенно штатского и даже какого-то несерьезного вида. И стоял как-то странно – широко расставив ноги, левая рука в кармане, в правой – дымящаяся папироса, как будто старший лейтенант Ахилло пришел не в служебный кабинет, а в ближайшую пивную. Взгляд был соответствующим – рассеянным и чуть снисходительным, а по красивому лицу блуждала праздная улыбка.

Сергей не стал призывать подчиненного к порядку. Он вдруг понял, что странного парня не зря так быстро продвигают по службе. Развязный вид и дымящаяся папироска – это, собственно, мелочи. Но терять достоинства не следовало. Сергей встал, молча взглянул на старшего лейтенанта и тоже улыбнулся. Несколько секунд они глядели друг на друга, а затем Ахилло улыбнулся еще шире, мгновение – и папироса куда-то исчезла, щелкнули каблуки, и последовал рапорт по всей форме. Впрочем, сразу же после этого, при неизбежной процедуре знакомства, Ахилло сразу же назвал его просто Сергеем. Пустельга не возражал, и сам Ахилло отныне стал для него Михаилом.

Вскоре выяснилось, что смуглый старший лейтенант умен, начитан, знает почти всю столичную «публику», а также, что было естественно, является завсегдатаем местных театров. При этом Ахилло, к удивлению Пустельги, прекрасно ладил с Карабаевым, который обращался к нему уважительно, причем исключительно по званию.

Известие о гибели Айзенберга и его сотрудников Ахилло воспринял на удивление спокойно, почти что равнодушно. Впрочем, Сергей уже понимал, что рассеянная улыбка и развязный вид – лишь привычная маска. Что действительно чувствовал его новый сотрудник, понять было трудно.

Сейчас оба они – и лейтенант из Омска, и блестящий Ахилло – ждали Сергея в кабинете. Предстояло еще одно совещание – на этот раз совещание тех, кто уцелел из группы «Вандея»…

Прохор Иванович Карабаев сидел за столом, положив перед собой листок бумаги и ручку. При виде начальника он с достоинством поднялся, приняв стойку «смирно». Ахилло, удобно устроившийся в большом кресле, дымил папиросой и даже не сдвинулся с места. Впрочем, его левая рука взметнулась в ленивом салюте, что должно было означать приветствие.

– Прошу садиться, – эти слова относились, естественно, к одному Карабаеву. Сергей чуть улыбнулся молодому лейтенанту, покосился на безмятежного Ахилло и сел сам – во главу стола, где когда-то сидел покойный Айзенберг.

– Товарищи… – Начало вышло слишком официальным, но менять что-либо было поздно. – Товарищи… Коллегия наркомата одобрила проведенное нами расследование. Мы получили приказ продолжить разработку «Вандеи»…

Пустельга умолк. Все это было так, но не совсем так. Он действительно получил такой приказ, но группу пополнять не стали. Пустельге велели изучить материалы еще раз и представить свои соображения. О каких-то новых мероприятиях речи пока не было.

– Гм-м… – это донеслось из кресла. Орденоносец Ахилло блаженствовал, прикрыв глаза и выпуская кольца сизого дыма.

– А у вас есть какие-то соображения, товарищ старший лейтенант?

Кресло безмолвствовало. Наконец последовал долгий вздох:

– Соображения? Понимаете, Сергей, я думал, что соображения будут у начальства… Или вы из деликатности кое-что предпочли оставить при себе?

Деликатностью Сергей не отличался, но понял, о чем идет речь.

– Вы же, естественно, не утаили от наших отцов-командиров, что внутри группы, возможно, был вражеский агент… Я, честно говоря, думал, что для начала нас расформируют…

Пустельга вздрогнул. Свои мысли он ни разу не излагал вслух перед подчиненными.

– Группа остается, – твердо произнес он и поглядел на Карабаева. Тот держал в руке автоматическую ручку и внимательно слушал начальника. В левом верхнем углу листка было уже что-то написано – как сообразил Сергей, сегодняшнее число.

– А это зря! – Ахилло наконец соизволил открыть глаза. ~ Я уже, признаться, вещички собирать начал…

Опасный разговор следовало немедленно прекратить, но Сергею было интересно проверить собственные выводы.

– Желаете высказаться, Михаил?

– Я? Да что вы, Сергей. Это вообще не мои идеи. Это вот товарищ лейтенант…

Сергей бросил удивленный взгляд на Карабаева. Тот чуть покраснел и встал:

– Разрешите…

Пустельга кивнул. Карабаев неловко повел головой, точно его душил воротник:

– Ну, это… Телефонный звонок – не через коммутатор. Это раз… Мы номера никому не давали – товарищ майор специально распорядился. Во-вторых, ну… Знали эти вражины товарища майора! Другой бы в квартиру врываться не стал – проверил бы вначале… Ну а в-третьих, значит… Накануне товарищ майор сказал, что беседовал с каким-то человеком и узнал много нового… А что – рассказать не успел…

Изложено все было точно. Кое-что из этого Сергей еще не знал. Выходит, его подозрения более чем основательны.

– Вообще-то враг может быть и наверху… – Ахилло потянулся и метко забросил окурок в пепельницу. – Или в другом отделе… Но самое простое – самое вероятное… Агент был в группе.

– И кто же он? – Спрашивать, конечно, не стоило, поскольку все, кто уцелел от группы, сидели здесь, в этом кабинете.

– – А кто угодно, – пожал плечами Ахилло. – Хотя бы я: был в отпуске, чистое алиби, между прочим. Никто даже не проверил, был ли я на самом деле а Сочи…

– А вы были в Сочи? – улыбнулся Сергей.

– В Сочи-то я был… – пожал плечами Миша-Микаэль, – но как раз за день до взрыва я уехал с экскурсией на Ахун-гору. Теоретически я мог махнуть в Столицу, позвонить по телефону… Или проще: дать команду тому же Корфу прямо из Сочи. Товарищ лейтенант тоже под подозрением – правда, товарищ лейтенант?

– Да, – Карабаев серьезно кивнул и, помолчав, добавил: – Звонили-то мне… Я докладывал… И я один уцелел…

– Постойте, постойте… – Сергею вдруг пришла в голову нелепая мысль, что его подчиненные попросту разыгрывают нового начальника. – Вы ведь, Прохор, не могли знать, что Айзенберг пошлет вас наверх! Если так смотреть, то и я под подозрением! Первый день в группе – и как раз…

– Ага… – блаженно улыбнулся Ахилло. – Понятливый у нас начальник – а, товарищ лейтенант?

– Та-а-ак… – Нет, его определенно разыгрывали! А если нет? Тогда действительно кто-то из них троих – агент проклятой «Вандеи»! Получалось и в самом деле нечто нелепое.

– А могло быть и по-другому, – как ни в чем не бывало продолжал Ахилло. – Корф мог завербовать кого-то из технического персонала. Телефонистку, например. Вся информация – к его услугам… Или иметь человека в отделе ЦК, который курирует Большой Дом…

– Могло… – Сергей помолчал и наконец не выдержал: – Ребята, давайте серьезно! Я ведь еще ни черта не понимаю! Помогите!

– Да мы здесь тоже ни черта не понимаем! – Ахилло вскочил, его напускное равнодушие как ветром сдуло. ~ Сергей, тут что-то не так! Мы ошиблись с самого начала!

– То есть? Как ошиблись?

– Не верю я в этого Корфа! – Ахилло рубанул воздух ладонью. – И в эту самую «Вандею», честно говоря, – не очень. По-моему, нам дали тухлый след!

– Вы тоже так думаете, товарищ лейтенант? Карабаев подумал и неторопливо кивнул. Час от часу не легче!

– Товарищ лейтенант! ~ Сергей обращался к Карабаеву, словно надеясь на его крестьянский здравый смысл. – Почему вы сомневаетесь?

Прохор медленно пожал плечами:

– Ну… в общем, как будто кто-то нарочно подкидывает нам улики… Корф этот… его ведь никто не видел уже много лет…

– Как? Ведь две недели назад он был в Столице?

– Говорят, что был, – прокомментировал Ахилло. – Вроде видели его в гостинице «Националь». Вроде шел по коридору. Вроде сидел в ресторане. С ним никто не разговаривал, даже близко не подходил…

– Вроде наживки, – вставил Прохор. – Мы кидаемся, ищем этого Корфа – и вот группы нет… Кроме того, товарищ старший лейтенант… Я просмотрел его дело… В тридцатом Корф бежал из Соликамлага – из «Девятки»…

– Она же «Белый Лебедь», – хмыкнул Михаил.

– Бежал зимой, через тайгу, один… У него не было шансов, товарищ старший лейтенант! Я эту тайгу знаю. Он бы не вышел… У него даже ружья не было…

На эту деталь Сергей тоже успел обратить внимание. Он даже подумал, что Корф ~ вероятно, какой-то сверхчеловек. Прохор его понял:

– Корфу тогда было всего восемнадцать. Он городской, из Столицы. Ему в тайге и трех дней не продержаться. А после его никто и не видел…

– Но… но, товарищи… У нас есть документы, донесения!.. Вы же читали…

– Читали, ~ кивнул Ахилло. – И знаете, что мне кажется? Эта «Вандея», если она действительно существует, сама снабжает нас информацией. Точнее, дезинформирует. Во всяком случае, часть наших данных – липа!

Теперь надо успокоиться. Похоже, гибель Айзенберга и его сотрудников произвела на уцелевших куда более сильное впечатление, чем казалось Сергею.

– Постойте… Давайте разберемся… Если нас кто-то дезинформирует, значит, этот «кто-то» существует, так?

Ахилло кивнул. Карабаев, чуть подумав, тоже.

– Этот «кто-то» устроил засаду и погубил наших товарищей. Это тоже факт. Значит, мы будем его искать. А «Вандея» это или нет – там разберемся. Согласны?

На этот раз никто не возражал.

– Нам приказано еще раз изучить всю информацию и высказать соображения. Этим мы и займемся. Что вы можете еще добавить?

И вновь наступило молчание. Наконец заговорил Ахилло:

– Прежде всего, тот ~ или те, кого мы ищем, – из Столицы. Я в этом почти уверен. Дальше. Он – или они – из «бывших». Иначе не было бы такого названия…

Сергей тоже думал об этом. «Вандея» ~ в этом слове был вызов, хорошо продуманный и дерзкий.

– Но… может быть, эмигранты… – Пустельга вспомнил данные из досье.

– Может быть, – согласился Михаил, – но у них есть человек в Столице.

Спорить не приходилось. Сергей вдруг понял, что ему следует еще раз пересмотреть все материалы по «Вандее». В предыдущие дни он несколько раз перечитал их, но тогда все мысли были о другом ~ о гибели майора и его сотрудников…

Пустельга отправил Ахилло к экспертам, чтобы попытаться узнать что-нибудь новое по поводу взрыва, а Карабаеву велел еще раз наведаться по всем адресам, где жили свидетели, видевшие Корфа. Сделал он это без особой нужды, на всякий случай. Надо было остаться одному, чтобы без помех вновь изучить дело.

И вот перед ним несколько толстых папок, на каждой из которых крупным почерком покойного Айзенберга было выведено: «"Вандея» №…». Все это Сергей уже успел изучить. Это проклятое дело началось приблизительно год назад, летом 1936-го…

Да, именно летом 1936-го… Сотрудник Иностранного отдела, некто «Зеленый», сообщил о странном случае в редакции эмигрантской газеты «Дозорный» – мелкого белогвардейского листка, выходящего в Париже. Один из его сотрудников вернулся из Китая и напечатал ряд небольших очерков. Их было шесть, но последний – шестой – был внезапно снят без всяких объяснений. Дотошный агент сумел достать корректуру. Она была тут же – в папке – смятая, а затем вновь аккуратно разглаженная утюгом, отчего страница немного пожелтела…

Очерк назывался «Вандея». Точнее, не очерк, а небольшой рассказ. Сюжет не отличался оригинальностью – несколько белогвардейцев-подпольщиков бегут из большевистского концлагеря и пробираются к Сибирской железной дороге. Они делают привал, и тут начинается беседа. Все ее участники названы не по именам, а по кличкам, причем каждый имел прозвище по фамилии одного из французских контрреволюционеров, боровшихся с якобинской диктатурой. Здесь были Батц, Рошжаклен, Кадудаль, Прижан, Фротто. Все они предлагали свои планы свержения власти большевиков – от иностранной интервенции до надежд на постепенное внутреннее перерождение режима. Последним выступил тот, кого товарищи называли Лантенак, – судя по всему, командир беглецов. Он предложил создать крупную законспирированную организацию в СССР, причем подполье должно быть связано с высшими структурами управления – с аппаратом ЦК, Наркоматом обороны и, естественно, с Большим Домом. Организацию он предложил назвать «Вандея»…

. Очерк был так себе, типичная эмигрантская агитка, и совершенно непонятно решение редакции снять его с полосы. Объяснение могло быть одно корреспондент ненароком выболтал то, что верхушка эмиграции предпочитала скрыть. Сергей еще раз перечитал корректуру. Одна странность обратила на себя внимание. Все герои очерка \ были названы по именам подлинных исторических деятелей. Лишь их командир – Лантенак – носил фамилию литературного персонажа…

Примерно через месяц, в сентябре 36-го, тот же ; «Зеленый» сообщил об услышанном им разговоре. Бывшие врангелевские генералы Тургул и Манштейн упомянули о существовании в СССР крупной террористической организации. Тут же лежала справка о Тургул. Антон Васильевич Тургул, бывший командир Дроздовской дивизии, оставался одним из самых яростных врагов Советской власти. Он был активным работником военной секции РОВСа и имел постоянные контакты с немецкой разведкой. Владимир Манштейн был его давним сослуживцем и другом…

Следующая информация пришла с Дальнего Востока. Некто «Онегин» информировал, что в окружении атамана Семенова стали поговаривать о подготовке крупного рейда на территорию СССР. Особенностью было то, что рейд готовится с помощью внутреннего подполья. Ожидался эмиссар тайного центра. Новое донесение «Онегина» подтверждало предыдущее: эмиссар прибыл в Харбин. Следовала его характеристика: он был молод, решителен, полон ненависти к Советской власти. «Онегин» сумел узнать, что этого эмиссара называли по имени – Владимиром.

Через некоторое время «Онегину» предъявили несколько десятков фотографий находившихся в особом розыске контрреволюционеров. «Онегин» без особого труда опознал в эмиссаре подполья Владимира Михайловича Корфа, разыскиваемого с 1930 года, после побега из Соликамского лагеря.

Следовали материалы по Корфу. Сын белогвардейского полковника, он был арестован еще в 27-м за участие в нелегальной антисоветской группе. В лагере создал тайную организацию, готовившую побег, а после разоблачения бежал сам, исчезнув в заснеженной пустой тайге…

Несмотря на принятые меры, рейд семеновцев все-таки состоялся. Следовал перечень взорванных мостов, разоренных колхозов и совхозов, уничтоженных бойцов и командиров Красной Армии. Отряд проник далеко на север и сумел освободить заключенных из двух лагерей. Одно это позволяло предположить, что семеновцы были хорошо информированы, тем более что действовали они в форме бойцов НКВД, с подлинными документами. По непроверенным данным, эмиссар подполья Владимир Корф лично участвовал в нападении на один из лагерей.

Еще через два месяца пришло донесение из Франции. Корфа видели в Париже в компании с генералом Тургулом. Он также контактировал с депутатом парламента Карно и с известным ученым профессором Луи Робером.

Далее, как мог понять Сергей, Иностранному отделу удалось внедрить сотрудника по кличке «Боян» в качестве секретаря к генералу Тургулу. Это была удача: Генерал, никому не доверяя, жил в маленькой деревне под Парижем, и проникнуть к нему было почти невозможно. Именно этот неизвестный Сергею «Боян» и сумел выйти на след «Вандеи».

Сотрудник Иностранного отдела скопировал несколько писем, которые пришли на имя Тургула. Письма были написаны шифром, но после некоторых усилий эксперты сумели прочитать их. Всего посланий было шесть. Все они адресованы «Людовику», то есть, очевидно, самому Тургулу, и подписаны «Лантенак».

Первое письмо сообщало об успешных действиях некоего «Фротто» и его группы на Южном Урале. Как можно понять, речь шла о диверсиях, произведенных летом и осенью 36-го года.

Далее в деле следовала справка. На заводах Южного Урала в это время действительно случился ряд аварий, взрывов и крупных поломок, которые поначалу отнесли за счет обычной халатности. Теперь же становилось ясным, что дело куда серьезнее. Последовали оргвыводы – были сняты с должности несколько руководителей областных управлений НКВД. Впрочем, делу это помогло мало…

Второе донесение Лантенака сообщало о том, что в Париж доставлены материалы для распространения во французской печати. Действительно, через некоторое время генерал Тургул передал в ряд газет статьи о репрессиях в СССР. В отличие от обычной эмигрантской макулатуры, материалы были составлены с точным знанием фактов – люди Лантенака обладали доступом к самой секретной информации.

Третье донесение информировало об успешном проведении операции «Ковчег». Речь шла о спасении оврагов народа», которые с помощью людей Лантенака ушли от ареста и скрылись в неизвестном убежище.

Это было, пожалуй, самое интересное. Судя по прилагаемой справке, за З6-й и начало 37-го года в Столице сумели уйти от ареста и исчезнуть около трех десятков человек, в том числе двое видных военных и один заместитель наркома. Всех их – часто с семьями – успевали предупредить и вывезти. Нечего говорить о том, что их искали, но совершенно безрезультатно.

Четвертое донесение, датированное январем 37-го, вновь сообщало о действиях группы Фротто, на этот раз на Средней Волге. И вновь следовала справка:

аварии на оборонных заводах, крушения поездов, поджоги. И каждый раз местные работники оформляли документы о «халатности» или «несчастном случае». Последовали оргвыводы – но, естественно, совершенно запоздалые…

Пятое донесение Лантенака сообщало об успешной работе агентов «Рошжаклен» и «Кадудаль». Как можно было понять, оба они устроились там, где имелась самая секретная информация. Донесения агентов Лантенак обещал переслать по какому-то «резервному каналу»…

И, наконец, донесение шестое, последнее. В нем сообщалось, что операция «Ковчег» идет по плану, группа Фротто направлена в Тамбовскую область, а очередные материалы для парижской прессы будут посланы тем же «резервным каналом». Однако это было не все. Лантенак сообщал «Людовику», что агент Кадудаль имеет информацию о подготовке НКВД похищения «Людовика», которому рекомендовалось немедленно сменить место жительства.

В прилагаемой справке действительно упоминалось о планах похищения Тургула. Становилось очевидным, что «Кадудаль» имеет доступ к секретным материалам Большого Дома…

Тургул внял совету и вскоре покинул Францию, переехав в Португалию. Попытки внедрить нового сотрудника в его окружение были покуда неудачны.

Итак, донесения Лантенака стали недоступны. Впрочем, имеющаяся информация позволила продолжить наблюдения за деятельностью «Вандеи». Выяснилось, что в последние два месяца исчезло еще два десятка человек из тех, кому грозил арест. Удалось даже установить порядок действий людей Лантенака. Следовал телефонный звонок – и через полчаса к дому подъезжал автомобиль с фальшивыми номерами…

Поиски исчезнувших позволили подтвердить важный факт: ни один из них не объявился ни за границей, ни за пределами Столицы. Очевидно, таинственное убежище находилось где-то рядом, совсем близко.

Из Тамбовской области поступили ожидаемые донесения об авариях, взрывах, неполадках, последовали – в который раз! – оргвыводы, но таинственная группа Фротто была неуловима.

Естественно, искали и Рошжаклена, и Кадудаля, но с тем же успехом. Весной 37-го в Главном Управлении была создана группа «Вандея» во главе с опытным работником – майором Айзенбергом. Особых успехов группа не имела, пока в начале сентября информаторы не сообщили о том, что Владимира Корфа видели в Столице. Сотрудники группы обошли всех его возможных знакомых, предупредив, чтобы при новом появлении Корфа те немедленно сообщили в Большой Дом. Каждый день группа с нетерпением ожидала новостей – пока не последовал звонок того, кто назвался Василием Лихачевым, бывшим соседом семьи Корфов…

Имелись в деле и свежие сообщения. Одно из них – то, что не успело попасть на стол к Айзенбергу, – было от какого-то Арвида. Тот информировал, что в руководстве РОВСа прошел слух о готовящихся «Вандеей» террористических актах в самой Столице. Другое – от все того же «Онегина»: в Харбин прибыл один из сотрудников генерала Доихары – главы японской разведки – и беседовал с атаманом Семеновым и сотрудниками его штаба. Генерал Доихара сообщал, что японская разведка возлагает на «Вандею», с которой имеет постоянные контакты, большие надежды…

Сергей перевел дух. Получалось что-то странное. Фактов хватало, их даже более чем достаточно. Вот уже год Главное Управление вело поиск, используя все свои возможности. Применялся «частый бредень»: массовые аресты позволяли надеяться, что в руки следствия попадутся настоящие агенты «Вандеи». Действительно, несколько человек признались в принадлежности к организации, но каждый раз выяснялось, что сделали они это под давлением следствия. «Вандея» была реальностью ~ и одновременно призраком, неуловимым и страшным. Слабой зацепкой оставался таинственный Корф единственное лицо, если не считать исчезнувшего Тургула, непосредственно связанное с «Вандеей».

Сергей еще раз поглядел черновик недописанной докладной. На нем рука Айзенберга вывела: «Корф – Лантенак?» И ниже: «Корф – Фротто?» Да, может, это и так, но Сергей еще раз вспомнил сомнения своих сотрудников. Они имели под собой почву. Если «Вандея» была столь всемогуща, имела своих агентов на самом верху, то Лантенаку ничего не стоило распустить слух о «вернувшемся» Корфе, чтобы направить Большой Дом по ложному следу…

Пустельга положил перед собой фотографию Владимира Корфа. Он был снят еще до ареста – молодой паренек с неулыбчивым лицом и упорным взглядом темных глаз. Сергею вдруг показалось, что Корф чем-то напоминает лейтенанта Карабаева. Нет, они совершенно не похожи, но все же было что-то общее. Может быть, серьезность и даже суровость – странная на таких молодых лицах…

Сергей внимательно всмотрелся в фото. Надо попробовать. Если Корф действительно погиб в уральской тайге, он сможет это узнать.

Взгляд в глаза… Знакомое чувство пустоты… И вот – отзвук – дальнее, негромкое эхо… Нет, Прохор ошибся – Корф жив, хотя и находится где-то далеко. Значит, в Столице его нет, и это был первый, хотя и ненадежный вывод…

Пустельга аккуратно сложил документы и спрятал их в сейф. Нет, он не смог найти в них ничего нового, но пришла уверенность, столь необходимая в работе. Сергей понял, что вне зависимости от точности донесений кто-то в самом деле ведет борьбу с Большим Домом. Этот «кто-то» был умен, дальновиден и обладал прекрасной информацией. Корф также не был фантомом – бежавший зэк жив, а значит, его поиски все же не были бесполезны. Более того, несмотря на сомнения своих сотрудников, Сергей еще раз убедился, что иного ключа к «Вандее* покуда не существует…

Вскоре вернулся Ахилло. Эксперты топтались на месте. Впрочем, они были уверены, что взрывчатка, которой была начинена «адская машина», не производилась серийно на заводах СССР. Не было аналогов ни в Германии, ни во Франции, ни, по имеющимся сведениям, в США. Зато кое-что прояснилось со взрывателем. Подобные взрыватели, предназначавшиеся для диверсионных групп Осназа, изготовлялись небольшими партиями на одном из пороховых заводов в Тамбове.

– Тамбов… – Ахилло постучал костяшками пальцев по крышке стола. Сергей понял: именно в Тамбовской области, если верить донесениям Лантенака, действовала террористическая группа Фротто.

– А вы не верили, – усмехнулся Сергей. Ахилло пожал плечами:

– Черт его ведает, отец-командир. В спецшколе меня учили: больше всего на свете бойся совпадений…

Пустельга хотел было возразить неверующему Фоме, но тут дверь растворилась, и появился Карабаев. Лейтенант все порывался доложить по всей форме, но Сергей, не выносивший официальщины на работе, усадил его за стол и предложил говорить по делу.

Задача Прохора оказалась несложной. В тот сентябрьский день, когда Корф был замечен в Столице, его видели трое. Впрочем, узнал беглого зэка лишь один – остальные, спрошенные по горячим следам, опознали Владимира по фотографии. Корф какое-то время жил – или, по крайней мере, находился в отеле «Националь», – это был единственный вывод, который заслуживал доверия. Естественно, в регистрационной книге гостиницы ни Корфа, ни кого-либо похожего не значилось. Столь же безрезультатными оказались допросы прислуги…

– Говорил со всеми, – лейтенант вздохнул, подтверждают прежние показания. Один вроде видел Корфа с кем-то, но он не уверен…

– Негусто, – прокомментировал Ахилло. Пустельга, впрочем, не был разочарован – хотя бы потому, что не ждал новой информации из этого источника. Он был готов высказать свои соображения по поводу взрывателя и тут заметил, что Карабанов явно недоговаривает. Точнее, лейтенанту очень хочется высказаться, но что-то явно мешает.

– Прохор, вы что-то узнали еще?

– Ну… Это, в общем, не про Корфа. – Сибиряк был явно в затруднении.

– Давайте!

– Ну, это, в общем, глупо как-то…

– Начальство разберется, – улыбнулся Пyстельга. – Что там?

Оказывается, одним из свидетелей был некто Лапшин – известный театральный критик и первый столичный сплетник. Похоже, беседу с работником НКВД он воспринял как прекрасный повод поделиться последними новостями.

– И что? – Сергею внезапно показалось, что лейтенант попросту желает пересказать свежий анекдот, но не решается.

– Ну… В общем, дом пропал…

– К-как?! – это было уже чересчур. – Какой дом?

– Дом полярников. – Прохор вздохнул.

Услыхав такое, Ахилло произнес нечто вроде «а-а-а-а!» и махнул рукой. Это не сбило с толку лейтенанта:

– Товарищ старший лейтенант, в донесениях этого Лантенака говорится, что они прячут куда-то врагов народа…

– И что? – Пустельга мгновенно стал серьезен.

– Ну… Этот Лапшин сказал, что ходят слухи… Будто эти… беглецы… украли Дом полярников и куда-то его спрятали… И теперь там живут…

Послышался хохот – орденоносец Ахилло покачивался из стороны в сторону. Сергей не знал, следовать ли ему этому благому примеру или дослушать подчиненного до конца.

– Но ведь это слухи, Прохор, – проникновенно произнес он, стараясь не обидеть дотошного провинциала. – Понимаете, Столица – большой город. А этот Лапшин, похоже, просто болтун!

– Это точно, товарищ старший лейтенант, – вновь вздохнув, согласился Прохор. – Только вот Дом полярников… он ведь взаправду пропал…

Ахилло то ли пискнул, то ли взвизгнул – смеяться уже не было сил.

– Я был в Главпроекте, – упрямо продолжал лейтенант. – Дом этот, для героев-полярников, строился в Хамовниках. Строился ударно: говорят, к возвращению Папанина хотели успеть. Только построили – и пропал. Я ездил – один фундамент остался…

– А еще говорят, что в Столице нечистая сила завелась! – Ахилло наконец обрел способность разговаривать. – И не где-нибудь, а в Теплом Стане. По всем кладбищам мертвецов крадут и в Теплый Стан отправляют – для оживления и использования в качестве упырей!

– Товарищ старший лейтенант!.. – Очевидно, байка про упырей была последней каплей, добившей бывшего селькора.

– Постойте, постойте… – Сергей внезапно заинтересовался. – Но ведь если дом действительно… ну… пропал, должно было быть следствие! Это ведь хищение социалистической собственности…

– В особо крупных размерах, – охотно согласился Ахилло. – Вы бы, товарищ лейтенант, заглянули в отдел экономических преступлений…

– А я только что оттуда, – в третий раз вздохнул Прохор.

– И что? – Сергею внезапно стало совсем не смешно. Он почувствовал, что шутки кончаются.

– Расследование вела группа капитана Овцына, все данные засекречены…

В голове у Сергея шумело. Выходило что-то бредовое: бежавшие враги народа похищают дом, чтобы жить со всеми удобствами! Но ведь дом пропал – и данные следствия отчего-то засекретили! А тут еще нечистая сила в Теплом Стане…

– Сергей! – Ахилло тоже стал серьезен, только в глазах еще мелькали последние искорки смеха. – Да Бог с вами, вы что это?

– Но… как же следствие? – Пустельга в очередной раз пожалел, что в нелегкий час его вызвали из Ташкента.

Ахилло хмыкнул:

– Я эту историю уже слыхал дней десять тому. Все просто, Сергей. Там строили вовсе не Дом полярников. Там вообще ничего не строили – стройка была неподалеку. Это был камуфляж, ложное строительство. Потом это все, естественно, разобрали. А капитан Овцын занимался крупной растратой: кто-то на этой ложной стройке сумел вполне по-серьезному поживиться…

На лейтенанта Карабаева было жалко смотреть. Впрочем, и сам Сергей ощущал себя не многим лучше. Ведь он чуть было не поверил! И вправду – почему бы «Вандее» не украсть Дом полярников!..

– Михаил, а в Теплом Стане…

Он не стал договаривать, но Ахилло понял:

– Там строится сверхсекретный научный центр. Вампиров, конечно, не воспитывают, но краем уха я слыхал, что туда направили самого Тернема. Знаете такого?

– Тернем? – Странное имя было незнакомым. – Это ученый?

– Угу, ученый.

– Он по процессу «Промпартии» проходил, – вспомнил Карабаев, – десять лет, кажется-

– Именно. Если туда направили самого Тернема…

– А он что… ну, что он может? – поинтересовался Пустельга. Разговор, вошедший было в нормальное русло, вновь показался ему странным.

– Да все, – пожал плечами Ахилло. – В двадцать четвертом он предложил воскресить товарища Ленина…

Сергей в упор взглянул на собеседника: нет, старший лейтенант и не думал шутить.

– А вообще-то он физик, занимается элементарными частицами, – закончил Михаил. – Говорят, сам товарищ Иванов распорядился послать его в Теплый Стан…

Знакомая фамилия резанула слух. Товарищ Иванов – тот, с кем он беседовал на кладбище Донского монастыря! Следовало молчать, но Сергей не выдержал и переспросил:

– Кто? Товарищ Иванов?

– Да. Сам товарищ Иванов. – Ответ прозвучал веско, и Пустельга не решился больше переспрашивать. Надо было заниматься делом.

– Итак, что у нас есть, товарищи? Прежде всего, взрыватель…

Взрывателем было поручено заниматься Карабаеву. Сергей решил, что бывшему селькору это будет проще, чем беседовать со столичными сплетниками. Оставалась еще одна зацепка, но ее Пустельга решил приберечь напоследок.

– Вы помните наш разговор? – как бы невзначай поинтересовался он. – Об агенте?

– А-а, – хмыкнул Ахилло. – Товарищ лейтенант, нам, кажется, пора чистосердечно признаваться.

– Михаил, прекратите. – Шутовство Ахилло начинало уже надоедать. – В донесении Лантенака говорится об агенте по кличке Кадудаль. Именно этот Кадудаль предупредил о подготовке похищения генерала Тургула. Я не думаю, что «Вандея» имеет в большом Доме двух агентов.

– Постойте… Это донесение от мая тридцать седьмого… – вспомнил Михаил.

– Да, от мая тридцать седьмого. Очевидно, что Кадудаль тогда уже работал в Большом Доме…

Прохор и Ахилло переглянулись. Оба они вполне подходили под эти сроки.

– …равно как и то, что Кадудаль был информирован о делах Иностранного отдела, – закончил Сергей. – Вот от этого и будем плясать.

– Постойте, постойте. – Ахилло на миг задумался и покачал головой Насколько я знаю, тогда перешерстили весь Иностранный отдел! К тому же в наши дела мы их не посвящали.

Он поглядел на Прохора, словно в поисках поддержки. Тот кивнул.

– Значит, искали не там, – усмехнулся Сергей. – Вы же сами, Михаил, говорили о телефонистке… Или буфетчице…

– Это, товарищ старший лейтенант, внутреннее расследование, – недоверчиво заметил Прохор. – Это нам не разрешат. Тут санкция самого наркома нужна.

– Будет, – твердо пообещал Сергей. – Я добьюсь.

Расходились в этот хлопотный день поздно, когда на Столицу уже опустилась прохладная осенняя ночь. Прохор отправился к остановке троллейбуса, а Сергей и Ахилло спустились в метро: им было по дороге – Михаил… Кто такой товарищ Иванов? – Теперь, когда они остались вдвоем. Пустельга решил задать этот давно интересовавший его вопрос. Ахилло удивленно поднял брови:

– То есть как это – кто? Иванов – псевдоним товарища Сталина. Он часто использует его, когда подписывает телеграммы по военным вопросам, да и по нашему ведомству. У нас его так часто называют. А что?

На тебе! Ко всем проблемам этого странного дня еще и эта! В памяти промелькнула ночь на Донском кладбище. Он не видел лица этого Иванова, но слышал его голос. Да и фигура, возраст… И вообще, какое дело товарищу Сталину, вождю партии и страны, до похороненного много лет назад молодого красного командира!

– Михаил… А может… Вы не знаете… в руководстве нет другого Иванова? Ахилло пожал плечами:

– Ну, в каждом наркомате есть десяток Ивановых! Но если взять Политбюро, Секретариат ЦК, Совнарком…

– Знаю. – Список вождей Сергей, естественно, изучил досконально. – Но, может, кто-то еще пользуется этим псевдонимом?

– Нет, я бы знал, – усмехнулся Ахилло. – Правда, упоминавшийся уже сегодня гражданин Лапшин пересказал бы вам, Сергей, очередную байку, что существует некто товарищ Иванов, который на самом деле и правит страной, а товарищ Сталин – это либо его псевдоним, либо один из помощников.

– А что, так говорят? – Сергей вновь почувствовал себя скверно. Что бы там ни болтали, но таинственного Иванова он видел собственными глазами!

– Говорят. Пока языки не отрежут. Сергей! Товарищ старший лейтенант! Отец-командир! Извините, если сгрублю! Вы – в Столице! Сплетни здесь тоже столичные… Привыкайте!

– Постараюсь. – Сергей вовсе не обиделся. Действительно, в Ташкенте сплетничали об ином. Впрочем, оставался еще один вопрос:

– Тут… в Главном Управлении… я встречал какого-то комбрига. У него петлицы сапера. Лицо такое красное…

Михаил долго молчал. Они спускались по эскалатору, и только в самом конце бегущей лестницы Ахилло словно очнулся и негромко сказал:

– Вы мне ничего не говорили, Сергей, а я ничего не слышал – ни о комбриге, ни о его петлицах. Да и вы его не видели. Договорились?

– Договорились…

Странно, Михаил-Микаэль явно испугался. А ведь он вовсе не казался трусом! Сергей обругал себя: нет, болтать зря не следовало! Хватит и того, что предстояло раскапывать по долгу службы…

На следующий день Пустельга отправил Прохора в Тамбов, на пороховой завод, а сам сел за докладную наркому с предложением возобновить расследование по делу Кадудаля. Ахилло, чтобы тот не бездельничал, он посадил за длинный список подозреваемых, составленный еще покойным Айзенбергом. В список входили те, кто по своему положению мог поставлять «Вандее» информацию или оказывать иное содействие. Затея почти безнадежная: те, кто помогал подполью, могли занимать должности как в многочисленных наркоматах, включая и Большой Дом, так и в ЦК, а также в Столичном горкоме. Список приходилось то и дело обновлять: за последний месяц бесследно сгинуло двое наркомов, несколько завотделами ЦК, не говоря уже о работниках помельче. Сергей вспомнил замечание Ахилло о телефонистках и был вынужден признать, что в этом случае список вообще не имеет смысла. Правда, для себя он выделил три «узла», где «Вандея» скорее всего могла получать информацию: аппарат ЦК, Столичный горком и, естественно. Главное Управление. Впрочем, и в этом случае круг поисков неимоверно широк.

Внезапно Михаил хмыкнул. Пустельга, оторвавшись от докладной, вопросительно поглядел на орденоносца.

– Да нет, ничего. – Ахилло вновь усмехнулся, но на этот раз невесело. Просто вспомнил, что нам || спецшколе рассказывали.

– Про шпионов?

– Ага, про них, родимых. Во времена Французской революции существовал такой-этакий Комитет общественного спасения. Нечто вроде Совета труда и обороны…

– Помню. Это мы учили. – Историю Французской революции он и в самом деле знал неплохо.

~ Ну вот, и там, представьте, завелся шпион. Не где-нибудь – при самом Робеспьере!

~ Вандейский? – невольно вырвалось у Пустельги.

– Шут его знает. Но, скорее всего, работал на Кобленц, на эмигрантов. Ну, начали его, естественно, искать. Выбирать почти что не из кого: всего двенадцать человек, минус, естественно, сам Робеспьер, Сен-Жюст и Кутон эти были фанатиками. Остается девять.

Сергей отложил в сторону недописанный лист бумаги. Давняя история вдруг почему-то показалась очень важной.

– И что? – не выдержал он. – Нашли?

– Ага. Некоего Эро де Сешеля. Ну вот, шпиона отправили на гильотину… а информация продолжала поступать – причем первоклассная… Прошло сто пятьдесят лет, архивы открыли, мемуары напечатали…

– Не нашли?

– Представьте себе, товарищ командир, нет. А ведь тогда разведка еще не имела такого опыта прикрытия агентуры… Нет, я не в целях нагнетания пессимизма, я так…

– Как это – так? – Сергей внезапно подумал, что Ахилло знает нечто важное – или о чем-то важном догадывается. Тот пожал плечами:

– Наиболее трезвые историки считают, что шпиона там вообще не было. Подполье специально дезориентировало своих хозяев в Кобленце, чтоб получить больше денег. А может, эта игра предназначалась для якобинцев: снесли же голову де Сешелю! Информацию-то можно было получить и иначе… Впрочем, мог быть еще один вариант…

Ахилло помолчал и проговорил тихо, словно раскрывал опасную тайну:

– Информацию мог поставлять сам Робеспьер, из каких-то одному ему известных соображений. Ну а товарищи историки теряются в догадках…

Сергей помрачнел. Ахилло явно на что-то намекал – но понимать его намеки или даже думать о них не хотелось. Некоторое время оба работали молча. Сергей тщательно подбирал выражения докладной, по опыту зная, как важно не написать лишнего – особенно в такой бумаге. Выходило покуда не особо убедительно.

– А ну его! – Ахилло отбросил в сторону машинописные страницы и лениво потянулся. – Отец-командир, а не устроить ли нам поход в театр, а? А то одичаем! Мы ведь все-таки в Столице!

Мысль сразу пришлась по душе. И в самом деле, за эти дни Пустельга видел лишь кабинеты Большого Дома и комнатку в общежитии, где его покуда поселили.

–~ А что? – Докладная была вновь отложена. Сергей повернулся на стуле и поскреб подбородок. – Это мысль! Когда я тут стажировался, то почти каждый вечер где-либо бывал. Помню, попал на премьеру к Мейерхольду…

Он умолк, сообразив, что сказал лишнее. Ни Мейерхольда, ни его театра уже не было. Михаил сделал вид, что не услышал.

– Во МХАТе скоро будет премьера. У нас тут театральная касса. Мы, так сказать, шефы.

– Вам нравится МХАТ? – Сергей вспомнил, что Ахилло – из театральной семьи. Михаил усмехнулся и покачал головой:

– Мне? Нет, не нравится. Может быть, потому, что мой батюшка просился туда на работу, а господин Станиславский дал ему от ворот поворот. А если серьезно – нельзя сейчас играть так, как сорок лет назад, – и вдобавок спекулировать на прошлой славе.

Сергей вновь вспомнил Мейерхольда. Странно, отчего-то закрыли именно Революционный театр, а не какой-либо из старых, совсем не революционных!

– А можно и в Большой, ~ продолжал Ахилло. – Там кое-кто славно поет. Давыдову слыхали?

– Это в Ташкенте-то? – улыбнулся Сергей. – Все! Идея одобряется, но подождем возвращения Прохора Ивановича. Вместе и сходим.

– Годится, – невозмутимо согласился Ахилло. – Кажется, в Театре юного зрителя идет мощная пьеса – « Кулак и батрак»…

Пустельга обиделся за юного лейтенанта и хотел было достойно возразить зазнавшемуся столичному жителю, но тут внезапно звякнул стоявший на столе внутренний телефон. Ахилло лениво снял трубку:

– Группа старшего лейтенанта Пустельги. Да… Так точно, даю!

Внезапно тон его изменился, он вскочил и сунул трубку Сергею, шепнув: Жарком!» Еще не совсем осознав происходящее. Пустельга бросил взгляд на недописанную докладную и осторожно проговорил в мембрану:

– Старший лейтенант Пустельга.;. Здравия желаю, товарищ…

– Вы не один? – раздался негромкий взволнованный голос Ежова. – Попросите своих сотрудников выйти…

Ахилло, обладавший, похоже, сверхъестественным чутьем, был уже у дверей. Сергей кивнул, и старший лейтенант исчез, плотно прикрыв за собою массивные створки.

– Я один, товарищ народный комиссар… – начал было Сергей, но Ежов его оборвал:

– Хорошо. Сейчас с вами будут говорить. Выслушайте – и выполните все точно!

В трубке послышался щелчок. В эту долю секунды Пустельга сообразил, кто мог отдавать ему приказ помимо наркома и вместо наркома, – и похолодел. Хотя подобного можно ожидать – ведь «Вандеей» заинтересовались на самом верху. Он был почти уверен, что сейчас услышит знакомый всей стране глуховатый голос с еле заметным акцентом…

– Сергей Павлович? Это Иванов говорит. Помните?

Трубка чуть не выпала из рук. Голос был знаком, но это, конечно, не голос любимого Вождя – Это голос того, который… Впрочем, думать некогда. Вспомнилось лишь прощальное: «Забудьте!»

– Никак нет, товарищ Иванов. Не помню. Забыл!

– А-а-а! – В трубке послышался смешок. – Похвально, товарищ руководитель группы. В деле разобрались?

– Нет еще… – Пустельга сам ужаснулся своему ответу, но отступать было некуда: – Очень сложное дело, товарищ Иванов.

– Да ну? – в трубке вновь послышался смех. – А я думал, вы уже изловили всех супостатов! С чего думаете начинать?

– С диверсии. Тут остались следы. И потом, надо продолжить поиск Кадудаля… Это…

– Помню. – Голос того, кто называл себя Ивановым, стал серьезен. Значит, думаете, им в Большом Доме помогает кто-то повыше рядового сотрудника?

– Уверен, – рубанул Сергей, хотя полной уверенности у него, естественно, не было, да и быть не могло. – Но мне нужна санкция наркома на внутреннее расследование…

– Получите… Сергей Павлович, а вас не смущает то, что поиск «Вандеи» ведете лишь вы трое?

Вопрос был неожиданным. Конечно, в группе покойного Айзенберга было шестеро, но все равно для такой задачи требовались куда большие силы.

– Боитесь жаловаться на руководство? – В тоне невидимого собеседника скользнула неприкрытая ирония. – Слушайте, Сергей Павлович, – и слушайте внимательно. В Америке на заводах держат специального сотрудника «думающего инженера». Его задача ~ только думать и время от времени выдавать новые идеи. Следует заимствовать, как учил товарищ Ленин, опыт американских империалистов. Вы и ваши товарищи будете нашими «думающими инженерами». «Вандею» ищет весь наркомат, но ваша задача – идеи. Если будут нужны люди – получите. Столько, сколько надо, – роту, батальон, полк… Это ясно?.. Теперь второе…

Трубка на миг умолкла, и Сергей смахнул со лба пот.

– Итак, второе. Начните с психологического портрета нашего врага – этого Лантенака. Подумайте – кто это может быть, чего он хочет, во что верит. Нам надо его представить – тогда будет легче. Это, конечно, не засада или погоня, но все же попытайтесь. И третье…

Вновь секундный перерыв.

– Не ищите Корфа. Забудьте о нем. Считайте, что такой никогда не проходил по делу «Вандеи». Но учтите – на мои слова вы ссылаться не имеете права. Как поняли?

– Я… понял… – с трудом выговорил Пустельга. – Корфа искать не надо…

– Bce! Желаю успеха. Квартиру получили?

– Что? – Такого оборота Сергей не ожидал. – Нет еще, но…

– Понял. Ай-яй-яй… В театре еще не были? Во МХАТе скоро премьера, сходите…

В трубке раздались короткие гудки. Пустельга постоял несколько секунд, помотал головой и аккуратно положил трубку на место. В голове было пусто, лишь последняя фраза почему-то вновь и вновь прокручивалась в памяти: «Во МХАТе скоро премьера…» Только что Михаил упоминал об этом – и вот такое дикое совпадение. Впрочем, разве в этом дело? Ему и товарищам доверяют: это, конечно, хорошо. Звание «думающего инженера» тоже понравилось. Но дальше… Психологический портрет – это еще можно понять. Но почему следовало забыть о Корфе? И главное – кто беседовал с ним, кто отдавал приказы? Псевдоним? Тот, кого не существовало?

– Неприятности? – Ахилло осторожно заглянул в кабинет и тихо кашлянул.

– Нет, – заставил себя улыбнуться Пустельга. – Так какая, вы говорите, премьера во МХАТе?

5. ЗЭК СО ЗНАНИЕМ ДХАРСКОГО

Шестерых увели сразу, в глухую тьму. Неровные шаги затихли вдалеке, и тишину нарушали только мерно падающие капли.

Орловский по-прежнему стоял, прижавшись спиной к холодному камню. Рядом сгрудились еще пятеро – те, кого оставили напоследок. В углу светил оставленный одним из конвоиров электрический фонарь, а в проходе, широко расставив ноги, неподвижно застыл парень в черной куртке. Короткий карабин болтался на животе, огромные руки скрещены на груди – страж явно не опасался бунта своих будущих жертв. Он был прав: страх, последний предсмертный ужас сковал тех, кому предстояло умереть через несколько минут.

– Господи… Господи… Господи… – Чей-то шепот нарушил тишину. Конвоир покосился – и голос смолк, и вновь молчание, нарушаемое лишь короткими ударами воды о камень. Кап… кап… кап…

Юрий ждал выстрелов. Вот сейчас, откуда-то издалека, а может, кто знает, совсем близко, ударит залп, затем два-три одиночных – когда будут добивать тех, кто случайно уцелел. Но темнота по-прежнему молчала, минуты шли, и страшная неизвестность становилась невыносимой. Выстрелов не было, только слабым эхом донесся далекий крик.

Надо было помолиться. Юрий вспомнил маленький молитвенник – мамин, в который он не заглядывал много лет. Наверно, там есть молитва даже для тех, кто стоит у холодной стены в ожидании смерти. Нет, он ничего не помнил… И вдруг давнее ожесточение охватило душу. Он сейчас умрет. Они все умрут – и навсегда останутся в этом черном аду. И Тот, на Которого так многие надеются, в лучшем случае вычеркнет их имена из очередного тома Книги Судеб. Он, Кому они все верили, оставил его. Оставил Свой народ, отдав этим нетопырям…

Орловский одернул себя: так нельзя. Наверно, священник прав: плохо уходить ожесточенным, полным ненависти. Слишком тяжело… Но, Господи, ты же все видишь! Почему же Ты оставил меня и всех нас?..

Вдали вновь послышался крик – и вдруг настороженный слух уловил какие-то другие звуки: топот, треск и жуткое тихое бульканье, как будто где-то лопнул водопровод. Господи, что они там делают? Что?

На мгновение страх исчез, сменившись злостью и жутким, неконтролируемым желанием: выжить, вырваться! Юрий быстро осмотрелся. Охранник был один. В конце концов, ни ему, ни остальным терять нечего. Орловский осторожно смерил расстояние до неподвижно застывшего стража – и тут их глаза встретились.

Юрий шатнулся, как от удара, сжатые кулаки безвольно опустились. Нет, это не взгляд человека! У людей не бывает таких глаз… Холод затопил тело, казалось, исчезло все, кроме все еще живого сердца. Нет, с этим бороться бессмысленно. Те, что пришли за ними, были страшнее самой смерти, и Орловский вдруг понял, что упасть под пулями – еще не худший исход. К сожалению, даже это им не дано…

Тяжелые шаги – палачи возвращались; Они шли неторопливо, вразвалку, лица красные, квадратные – довольно ухмылялись, огромные руки были в темных пятнах – грязи? – ружейного масла? Первый – очевидно, старший – хлопнул того, что стоял в проходе, по плечу, и оба весело засмеялись.

– Господи… Господи… – Вновь послышался шепот, но приклады карабинов уже привычно ткнулись в дрожащие тела, подгоняя их к темному проходу. Кто-то дернулся – и сильный удар швырнул его вперед, чуть не сбив с ног.

– Значит, так и умру – как скотина, даже не замычав? – Орловский оглянулся и понял, что именно так им всем предстоит умереть. Никто не бросится на палачей. Никто даже не закричит перед смертью им в лицо. Их гонят на убой – и хорошо, если просто на убой…

– Орловский? – Ледяная рука легла на плечо, страшные мертвые глаза приблизились к лицу. Горло внезапно пересохло, но Юрий все же выдохнул:

– Да… Я… Орловский…

– Поскучай пока… – Толчок, и Юрий упал на пол, не ощутив даже боли от удара о камень. Тут же погас свет. Фонарь выключили, и звук шагов стал медленно затихать вдали…

Орловский встал и вновь облокотился о стену. Его оставили – и это показалось почему-то самым страшным. В спасение не верилось, просто ему дольше, чем остальным, придется ждать. Ждать и умирать каждую минуту. Затем он вдруг понял, что палачи ушли, рядом никого нет, и он может броситься в темноту, забиться в какой-нибудь тупик… Но остаток рассудка тут же ответил: нет, бежать некуда. Иначе бы не ушли, а сторожили…

Вдали вновь послышались слабые крики – и снова хруст, жуткое бульканье, какая-то непонятная возня. Вокруг стояла тьма, волнами накатывал холод, и сознание медленно начинало угасать. Заклубились странные, бесформенные клочья тумана, и Юрию вдруг показалось, что по черному коридору медленно двигается вереница белых силуэтов – долгая, беззвучная, чуть колеблющаяся от порывов холодного неземного дыхания, вырывающегося из недр подземелья. Белые тени шли одна за другой, проходя в каком-то метре от застывшего, словно окаменевшего Юрия, и ему вдруг стало чудиться, что он сам превращается в такую же белую тень, готовую занять свое место в этом бесконечном строю…

В лицо ударил свет, и голос – удивленный и одновременно радостный произнес:

– Юрий Петрович? Что вы тут делаете? Чья-то ладонь легко коснулась плеча. Рука была обыкновенной – теплой. Орловский понял, что не стоит, а сидит возле стены, и тут же почувствовал что-то похожее на стыд. Все-таки свалился…

– Вставайте, Юрий Петрович! Этак и простудиться можно!

Та же рука, теплая человеческая рука, помогла встать. Светил фонарик. Рядом с Юрием стоял человек в привычной светлой гимнастерке с малиновыми петлицами. Человек улыбался:

– Я вас ищу, ищу, а вы вот где, оказывается! Ну, пойдемте…

– Куда? – Слово далось с трудом, хотя главное он уже понял: поведут не на смерть. Чаша, которую выпили его спутники, на этот раз не предназначалась ему.

– Как куда? – Человек в светлой гимнастерке был, похоже, удивлен: Отбывать, стало быть. Нагрешили перед родиной, Юрий Петрович, пора искупать.

– Так меня судили? – Вместе с жизнью возвращалось сознание. Его не убили. Наверно, и не собирались убивать. Ему лишь показали вход в преисподнюю…

– Судили, судили! – охотно, почти весело подтвердил неизвестный. – Правую руку, будьте добры, Юрий Петрович…

Орловский, не думая, протянул руку. Щелчок – запястье сжала сталь.

– Не очень давит? – Неизвестный защелкнул другой конец наручника на своем левом запястье и пояснил: – Полагается. Вдруг у вас нервы разгуляются: броситесь куда-нибудь, еще ногу подвернете… Ну, пошли…

– Сейчас…

Юрий сделал шаг вперед и чуть не упал.

– Да что это с вами? Не заболели? А ну-ка, ну-ка…

В руке у неизвестного появилась фляжка. Юрий послушно глотнул – рот опалило, по телу пробежал огонь, на мгновение перехватило дыхание.

– Лучше?

Да, ему было лучше. Спирт помог – тьма отступила, и освещенное фонариком подземное помещение уже не казалось преддверием смерти. Просто небольшой подвал, разве что излишне сырой.

– Ну, пойдемте, пойдемте… Теперь он шел назад – все по тому же проходу. Сопровождающий заботливо светил под ноги – дабы не угодить в лужу или не споткнуться о случайный камень. Шли долго, и каждый шаг удалял от страшного коридора, в котором исчезли одиннадцать его спутников. На этот раз он зря роптал на Творца – ему повезло. Впрочем, повезло ли? Он идет не на волю. Этим, в светлых ли они гимнастерках или в черных куртках, по-прежнему что-то от него нужно. Значит, еще ничего не кончено…

Во дворике стояла машина – на этот раз легковая, обыкновенная «эмка». Сопровождающий предупредительно распахнул дверцу. Юрий шагнул и остановился – наручники мешали.

~ Ах да, извините… – Через секунду рука была свободна. Юрий сел на заднее сиденье, вдохнул приятный запах кожи и прикрыл глаза. Расслабляться нельзя. Только что его вели на смерть – теперь вежливо извиняются, даже шутят. Проклятый Янус! Но – не спешить, не торопиться!..

Он почувствовал, как машина тронулась с места. Внезапно захотелось спать совсем не ко времени, очевидно, просто нервная реакция. Но все-таки что это должно значить?

– Юрий Петрович, вы, кажется, интересовались? Вот, это вам.

Перед глазами оказался конверт из плотной белой бумаги. Юрий недоуменно повертел его в руке.

– Открывайте! Не бойтесь! – Тон был такой, будто там, внутри, подарок к Первомаю или к отмененному Рождеству.

Маленький листок бумаги – плотной, мелованной. «"СССР. Особое Совещание при Народном комиссариате…» Буквы путались, неяркий свет лампочки в салоне не давал всмотреться.

– Простите, что это?

– Как что, Юрий Петрович! Вы же спрашивали про суд. Это, стало быть, приговор.

Вот оно, значит, как… Выходит, его действительно судили! Невольно проснулось любопытство, но проклятые буквы продолжали плясать.

– Вы не скажете… сколько? Я плохо вижу.

– Да сколько же еще, Юрий Петрович? Статья 58, пункты 10 и 11. Стало быть, двадцать пять-

– Двадцать пять лет!

Срок, давно ожидаемый и. в общем, не такой страшный по сравнению с тем, что чуть было с ним не случилось, внезапно предстал перед Юрием со всей ясностью… Двадцать пять лет… Ему сейчас тридцать три. Значит, он выйдет в пятьдесят восемь, и это будет год 1962-й… Бред, в «исправительно-трудовых» лагерях столько прожить невозможно! Значит, что до конца жизни?

– Двадцать пять лет! – Он повторил это вслух и вздрогнул. Вот он, обещанный «четвертак»…

– Ну да, именно двадцать пять лет, и пять лет – поражения в правах, охотно подтвердил словоохотливый энкаведист. – Говоря по-простому, «двадцать пять – по зубам и пять – по рогам». Знакомы с современным фольклором, Юрий Петрович?

Орловский не стал отвечать. «Поражение в правах» – – звучало смешно. Значит, на свободе у него имелись права? Хотя, конечно, он имел право свободно выйти из дому и даже съездить к Черному морю – в законный отпуск, само собой. Согласно Сталинской Конституции…

– Простите, как мне к вам обращаться? – Вопрос, может быть, и лишний, но все-таки этот чекист называл его не «проблядью», а «Юрием Петровичем».

– Ну, сразу видно, что вы еще человек неопытный! Обращаться надо просто «гражданин начальник»… Шучу, Юрий Петрович, зовите меня Костей.

От неожиданности Орловский не удержался и хмыкнул. «Костя» усмехнулся в ответ, и Юрий стал исподтишка разглядывать странного типа в светлой гимнастерке… Лет двадцать семь – двадцать восемь, приятное лицо, ямочки на щеках, глаза веселые… и какие-то скользкие… Костя!

– Извините… Константин… Как вас по отчеству? Я не привык…

– Так и я не привык, – развел руками «Костя». – Я, Юрий Петрович, чего к вам по имени-отчеству обращаюсь… Потому что вы, можно сказать, интеллигент, человек к подобному обращению привычный. А нас в училище так наставляли: для контакта и полного доверия надо обращаться к человеку так, чтобы ему было приятно. Ну а мой батя – столяр, я к этим отчествам и не привык. Я как слышу – так сразу чувствую, что попал к начальству на ковер. Так что уважьте.

– Хорошо… Константин, – кивнул Орловский. – Меня куда, в лагерь?

«Костя» весело засмеялся, как будто его подконвойный удачно пошутил:

– Помилуйте, Юрий Петрович! Сразу видно, что новичок вы в этих делах. В лагерь иначе направляют. Да и нечего вам там делать. Там таким, как вы, простите, плохо. С вашей статьей вам даже «придурком» не стать. Вы понимаете, о чем я?

Юрий кивнул. «Придурки» – это, кажется, лагерная обслуга. О великий дурацкий советский язык…

– Ну вот, а мы с вами совсем в другое место едем. Да вы не горюйте? Нам теперь, можно сказать, вместе срок отбывать.

– Вас-то за что? – не удержался Орловский. То, что «Костя» – не просто конвоир, он уже понял.

– Так служба такая! – рассмеялся энкаведист. – Прикажут ~ и срок отбывать буду, и лес на Печоре рубить…

Юрий решил больше ни о чем не расспрашивать. Когда будет надо – ему все скажут. Впрочем, кое-что он уже понял. Там, в Большом Доме, им почему-то заинтересовались. Самое простое – и самое страшное, что ему не поверили. Не поверили – и устроили спектакль. Дни неизвестности, потом черный подвал с упырями в кожаных куртках, неожиданное спасение… Ну а теперь, когда он, с их точки зрения, «размяк», этот разговорчивый чекист весело и ненавязчиво начнет задавать вопросы. О чем? О его книге? О Терапевте и его друзьях, о Флавии, о Марке? Или, может быть, о Нике? Нет, жернова продолжали вращаться. Он не выскользнул – и выскользнуть ему не дадут. Значит…

Юрий быстро взглянул на удобно устроившегося рядом «Костю». Тот продолжал улыбаться, как человек, вполне довольный жизнью. Да, этот будет поумнее и потолковее его прежнего следователя. Что ж, значит, придется иметь дело с этим, улыбчивым. Песчинка в жерновах… Без надежды на победу, на жизнь, но придется… Как ни краток был его взгляд, энкаведист все же успел его заметить:

– Может, вы курить хотите, Юрий Петрович? Вон, в дверце пепельница. Вы ведь «Нашу маркую курите?

Похоже, весь Большой Дом знал сорт его любимых папирос. Юрий невольно усмехнулся:

– Знаете, Константин, я бы предпочел «Казбек»…

– Так в чем проблема? – «Костя» сунул руку в лежащий на сиденье портфель и, покопавшись, достал коробку с черным всадником. – «Казбек», прошу. И я с вами – за компанию…

Орловский вдруг почувствовал себя точно так же, как тогда на улице, когда не удалось убежать от слежки. Да что они, сволочи, всевидящие? Или у этого улыбчивого в портфеле папиросы всех сортов?

– Спасибо… – Первая же затяжка ударила в голову – все-таки Орловский не курил уже несколько дней. Он вновь прикрыл глаза и вновь затянулся-на этот раз глубоко, долго. Как хорошо вдохнуть папиросный дым… Как хорошо быть живым и ехать в машине по ночной Столице – все равно куда… Да, он действительно размяк, а это плохо… Авто мчалось дальше, и Юрий уже начал подумывать, что его везут за пределы Столицы, когда шофер внезапно снизил скорость.

~ – Ага, – выглянув, заметил «Костя». – Кажется, прибыли. Ну, Юрий Петрович, вы оформляйтесь, а я к вам потом загляну. Хорошо?

– А где мы?

– Как это где? – удивился Константин. – Где и положено – в тюрьме.

Да, конечно. Куда же еще они могли ехать?..

– В Бутырке?

– Да вам не все ли равно, Юрий Петрович? Что одна тюрьма, что другая. Да не горюйте – в тюрьме тоже жить можно. Вот увидите.

Машина затормозила. В открытую дверцу заглянули типы в фуражках, последовало: «Выходи!» – и Орловский медленно, не торопясь, выбрался из «эмки»… То, что «Костя» назвал оформлением, тянулось долго – как показалось Юрию, несколько часов. Пришлось отвечать на бесконечные вопросы, раздеваться, вновь одеваться, выслушивать целую лекцию о правилах внутреннего распорядка, из которой он не запомнил ни слова. Удивили лишь два обстоятельства. С ним были вежливы. Странно, Юрий представлял себе тюремных «вертухаев» куда менее воспитанными. И второе – еще более удивительное: после всех формальностей его отправили в душ. Вот уж чего, а этого Орловский совсем не ожидал. Будь это, скажем, американская тюрьма… Вдобавок выдали все свежее – белье, рубашку, костюм. Юрий подумал было о странной филантропии, но тут же сообразил, что вещи – его собственные. Те, что оставались в его флигеле после ареста. Камера показалась неожиданно большой – наверно, после узилища в Большом Доме, где пришлось довольствоваться узкими нарами. Здесь же были откидная койка, умывальник, привинченный к полу табурет и – совершенно неожиданно – стол и даже вешалка. Надзиратель буркнул: «Если чего надо – стучи», кивнул на дверь, в которую, очевидно, и требовалось стучать, и оставил Орловского одного. Юрий первым делом подошел к столу. Он не ошибся – там лежали книги – его собственные книги, все из того же флигеля. Не все, конечно. Тот, кто отбирал их, брал почему-то лишь научные издания. История, фольклор, этнография… Уже без всякого удивления Юрий обнаружил на вешалке собственный выходной костюм, он лишь однажды надел его, когда они с Никой выбрались в Большой на «Трубадура»… – Осваиваетесь, Юрий Петрович? «Костя» появился незаметно, словно просочившись через железную дверь. – Не «Метрополь», конечно… – Я… я здесь буду один? – Вопрос возник сам собой, хотя единственная койка не давала обмануться. – Ну как же один! Днем я к вам в гости захаживать буду, не возражаете? Орловский пожал плечами. Даже если бы и возражал… Константин, похоже, понял: – Да не горюйте, мы с вами еще сойдемся. Оно понятно – я работник карательных органов, вы – заключенный, но к чему нам как кошка с собакой? Так что сработаемся! У меня характер легкий… – А у меня – тяжелый! – Это была правда. Во всяком случае, Юрий был в этом уверен. – Клевещете, клевещете на себя, Юрий Петрович! Все о вас хорошо отзываются. Коллеги ваши, соседи… Вот с супругой вашей бывшей говорил.

Даже Ермашев – следователь ваш, и то говорит, что вы человек приятный, можно сказать – обходительный… Вот оно как… Значит, всех взяли в оборот – даже Клавдию. Господи, что им надо, что!

– Книги… Можно читать?

– Ну конечно! Для того и доставлены. Я еще принесу – читайте. Там и ручка есть, а бумаги я вам завтра подкину. Рубашки меняйте, здесь стирать можно. Опять же парикмахер каждое утро. Или вы бороду желаете оставить?

– Нет, ни в коем случае… – Орловский провел рукой по заросшему подбородку и брезгливо поморщился. Вид у него, наверно, разбойничий.

~ Ну, как хотите. А вам бы пошла. Да, вот коечка… Здесь на ней только ночью лежать можно, но если хотите днем – не смущайтесь, лежите. Я товарищей попросил – они согласны.

Орловский имел слабое представление о тюремном режиме, но кое-что понял. Душ, свежие рубашки, парикмахер – тут что-то не так. Нет, «Костя» врал ~ тюрьмы бывают разные…

– Ну, не буду мешать, Юрий Петрович. Завтра увидимся. Орловский остался один. Он нерешительно прошелся по камере, словно в ожидании какого-нибудь неожиданного подвоха. Нет, если бы узнали о книге, то не стали привозить сюда. Просто надо было подержать его часок в подземелье, а затем предложить выбор: или откровенность, или шаг в темноту, в лапы этим, в черных кожаных куртках. И Бог знает, как бы он поступил. Но теперь он вновь получил передышку, и эту передышку надо использовать сполна.

Юрий лег на узкую койку, накрылся серым, пахнущим дезинфекцией одеялом и мгновенно уснул. Пришло забвение – милосердное забвение, дающее короткий, неверный покой… «Костя» появился в начале двенадцатого – об этом Орловскому сообщили его собственные часы, которые он нашел в кармане выходного костюма. Часы шли – кто-то заботливо завел их, прежде чем принести сюда.

– Ну, совсем другое дело! – Константин улыбнулся, одобрительно поглядев на Юрия. – Свежи, выбриты, порозовели даже! Завтракали? Курили?

– Завтракал. Но не курил.

– Ай-яй-яй, забыл! Держите! Из портфеля появились полдюжины пачек «Нашей марки» и три коробка спичек.

– Простите, Константин… У меня нет денег…

– – Как это нет? – удивился тот. – У вас же на книжке сберегательной была тысчонка с небольшим? Так ее на ваш счет перевели, сюда. Покупки можете делать – пятьдесят рублей в месяц. Вам же правила объясняли? Да, что-то такое ему говорили – вчера он, понятно, не обратил внимания. Интересно, что там еще в этих правилах?

– А это, – «Костя» кивнул на папиросы, – будем считать, компенсация. Вы ведь без папирос мучались, пока на следствии были… Ну это все мелочи. Вы, Юрий Петрович, как, в настроении беседовать?

Орловский усмехнулся: – В наилучшем.

– Вот и прекрасно, вот и ладненько… – Энкаведист, присев к столу, вынул из портфеля несколько листов бумаги.

Юрий сел на койку. «Побеседовать» – значит, следствие не закончено! То, чего он боялся, случилось. Да, Терапевт прав – в Большом Доме служат не только дураки и садисты. Ему не поверили. Все-таки не поверили…

– Юрий Петрович, вы русский по национальности? Вопрос был настолько неожиданным, что Орловский не сразу нашелся, что ответить. Они что, считают его японцем? Штабс-капитаном Рыбниковым?

– Д-да. Конечно, русский. Мать у меня из Малороссии, то есть, извините, с Украины, но она тоже русская… «Костя» невозмутимо водил ручкой по бумаге. – Кажется, прадед был вепсом. Это такая народность…

– Я не об этом, Юрий Петрович. Вот вы, русский, каким образом оказались в Институте народов Востока? Да еще в дхарском секторе? Ага, вот он о чем! Да, об этом его еще не спрашивали. Ну что ж, это не опасно. Во всяком случае, пока…

– Это длинная история, Константин.

– А вы расскажите. Я послушаю. Времени-то у нас – вагон, с позволения сказать… Да, история была длинной. Она началась на первом курсе. Он хотел писать курсовую по Древней Греции, но его группу закрепили за кафедрой истории народов России. Юрий вспомнил тонкий лист бумаги, ходивший по рукам – список тем курсовых работ. Первокурсники робко ставили свои фамилии напротив названий. Дело шло быстро, и, пока бумага дошла до Орловского, все самое интересное было уже разобрано. Впрочем, кое-что осталось, Юрий пропустил модные «социально-экономические» темы и внезапно заметил нечто любопытное. Конкретизировалось это так: «Русская экспансия на Севере. С. Курбский». Почему-то зеленый первокурсник решил, что машинистка ошиблась и речь идет о знаменитом Андрее Курбском, о его богатой приключениями жизни. Кто знает, может, будущий враг Ивана Грозного в молодости завоевывал не только Казань, но и Север? Юрий решился – и написал свою фамилию. Очень скоро он понял, что влип. Во-первых, машинистка не ошиблась – речь шла именно о С. Курбском – князе Семене Ивановиче, жившем лет за семьдесят до Андрея. Во-вторых, руководителем курсовой был не сотрудник кафедры, а почасовик, читавший спецкурс в университете. Звали его Родионом Геннадьевичем Соломатиным.

Несмотря на русское имя-отчество, Родион Геннадьевич работал в Институте народов Востока и руководил сектором истории и культуры дхаров. Его настоящее имя было Рох. Рох, сын Гхела, из рода Фроата племени Серых дхаров…

Курсовую он все-таки написал. Помогли упорство и пробудившийся интерес к совершенно неизвестной ему истории небольшого народа, в далеком XV веке защищавшего свою свободу от войск Покорителя Севера князя Семена Курбского, носившего у дхаров странное прозвище Владыка Молний.

Оказалось, что главным источником, кроме коротких строчек летописи, является дхарский эпос – «Гэгхэну-цорху». Вдобавок этот эпос был не только не переведен на русский, но даже и не издан. К счастью, Орловский был еще на первом курсе, в возрасте, когда такие препятствия только раззадоривают. Дхарский он, конечно, не выучил, но читать эпос со словарем он все-таки смог. Словарь был тоже рукописный, составленный лично Родионом Геннадьевичем… Курсовая была защищена блестяще. Никто из студентов-коллег не работал с неопубликованными источниками. На защите Юрий не удержался, продекламировав отрывок из эпоса о поединке Сумх-гэгхэна – князя Семена – с дхарским вождем Гхелом Храбрым. Сначала на дхарском, а потом на русском в переводе Родиона Геннадьевича. Члены комиссии лишь покачали головой и поставили «отлично»…

На втором курсе Юрий наконец-то смог заняться Древней Грецией. Правда, в Институт народов Востока он продолжал наведываться – ему приятно было встречаться с Родионом Геннадьевичем и его учениками – молодыми деревенскими ребятами, которым недоставало знаний, но зато хватало упорства и желания учиться. Они пили чай – травяной, по старинному дхарскому рецепту, и беседовали. За импровизированным столом говорили в основном по-дхарски (некоторые плохо знали русский), и понемногу Юрий смог овладеть разговорной речью. Ему было интересно. Многие его однокурсники, особенно из «бывших», знали французский или немецкий, кое-кто учил латынь и древнегреческий, но дхарский, не только на курсе, но и на факультете, знал он один.

Несмотря на юные лета, Юрий быстро понял, что работа в дхарском секторе идет медленно. Попросту не хватало людей с образованием. Дхарские школы только начинали создаваться, студенты заканчивали русские, и то, как правило, начальные. Даже сам Родион Геннадьевич, глава Дхарского культурного центра, смог в свое время проучиться лишь три года в Петербургском Императорском университете: помешал арест и многолетняя ссылка. Нужны были люди с настоящей научной подготовкой, но столичные ученые – и молодые, и постарше – мало интересовались историей и культурой маленького народа…

…Юрий уже договорился, что будет писать диплом по истории Этолийского союза, и начал всерьез читать Полибия по-древнегречески: языки давались легко. Этолийский союз – свободная федерация греков, воевавшая с всесильной Македонией, а после – с непобедимым Римом. Это было интересно, этим заниматься стоило. Юрий разбирал сложные периоды Полибия, думая о тех, кто дрался с «непобедимой и легендарной» Красной Армией, защищая свободу родной земли. «Без похорон и без слез, о прохожий, на этом кургане мы, этолийцы, лежим, три мириады бойцов…» Где-то там, в таврической степи, лежали его брат, дядя Миша, их друзья и товарищи. «Без похорон и без слез…» Третий Рим, ставший Третьим Интернационалом, не давал оплакивать героев. Но Юрий мог писать об этолийцах – также, много веков назад, защищавших свободу…

Полибия дочитать не удалось. Лето 27-го, арест – и бывший студент Орловский мог смело забыть все: и ненаписанный диплом, и древнегреческий, и возможность закончить образование. Он бродил по Столице растерянный, убитый – и как-то по привычке завернул к Родиону Геннадьевичу, в его гостеприимный кабинет на втором этаже Института…

С сентября он снова учился. Родион Геннадьевич сумел сделать невозможное оформить перевод Юрия из университета на третий курс дхарского отделения Института. Он не был единственным русским, к этому времени уже четверо любознательных ребят изучали древний, красивый и загадочный язык дхаров…

Свою первую статью о дхарах Юрий напечатал на пятом курсе. Он написал о том, чем занимался еще на первом, в университете, – о последних боях дружины Гхела Храброго с войсками «мосхотов» – так дхары по традиции называли русских. Одновременно он начал помогать Соломатину готовить к изданию «Гэгхэну-цорху»: появилась возможность напечатать его во «Всемирной литературе». Орловский умолк и с силой провел ладонью по лицу. Стоп, кажется, увлекся. Этому «Косте» незачем знать все подробности. Впрочем, Константин невозмутимо продолжал черкать перышком, на лице его по-прежнему блуждала благодушная улыбка.

– Значит, решили способствовать ленинской национальной политике, Юрий Петрович? Поднимать культуру малых народов, угнетенных царизмом? Похвально, похвально… Скажите, а почему вы в одна тысяча девятьсот тридцать первом году, а точнее одиннадцатого марта, на заседании сектора обвинили гражданина Соломатина в научном вредительстве?

– Что?! – Юрий даже отшатнулся. Он обвинил Родиона Геннадьевича? «Костя», пожав плечами, извлек из портфеля очередную бумагу:

– Ну как же, Юрий Петрович! Вот, извольте видеть, протокол. Вы тогда выступили против вредительского издания упомянутого вами эпоса, точнее его части, которая называлась… Ну да, «Ранхай-гэгхэн-цорху».

«Песнь о князе Рахае»… – вспомнил Юрий. Вот он о чем! Но при чем здесь вредительство? – Нет… Конечно, нет! Я никогда не обвинял Родиона Геннадьевича в чем-либо подобном! Я его вообще ни в чем не обвинял! Речь шла о научной проблеме… «Костя» вновь улыбнулся. Эта улыбка окончательно разозлила Орловского. Он готов был высказаться от души, но в последний момент сдержался.

– Понимаете, Константин, мы тогда готовили к изданию этот эпос. Но Родион Геннадьевич предложил издать вначале его часть – в издательстве самого института для нужд дхарских школ. Это, конечно, правильно, тем более, Юрий невесело усмехнулся, – весь эпос так и не был издан. Но возникла чисто научная проблема. Вернее, методологическая… Он помолчал, собираясь с мыслями. Да, тогда, в марте 31-го, речь шла именно об этом. – Родион Геннадьевич предложил издать не сам текст эпоса, а его пересказ – в стихах. Он вместе с… – фамилию называть не следовало, – с одним своим учеником перевел «Ранхая» стихами, на размер «Калевалы». Дело в том, что записи эпоса делались прозой, и настоящий размер только угадывался. Я считал, что этим мы исказим подлинное звучание – в подлиннике эпос куда более… ну, серьезен…

– Ну вот, я же и говорю – научное вредительство, ~ удовлетворенно кивнул энкаведист. – Вы тогда не побоялись остаться в меньшинстве. И позже, через год, и потому вы часто обвиняли гражданина Соломатина в подобном же…

– Я не обвинял! Мы спорили! Понимаете, спорили!

Да, Родиону Геннадьевичу порой просто не хватало знаний и научного опыта: годы сибирской ссылки, война и изнурительная организационная работа в дхарском центре не давали по-настоящему заняться наукой. Он часто спешил там, где требовались медленные настойчивые научные штудии. Юрий спорил. Он хотел, чтобы издания сектора были ничуть не слабее, чем в Академии наук. Нельзя было позволить, чтобы к ним относились снисходительно – как к «младшим братьям»…

– Спорили… – «Костя» недоуменно пожал плечами. – А между прочим, компетентные органы, то есть мы, регулярно получали сигналы: товарищ Орловский защищает научную линию против вредительской линии руководства Института. Которая, между прочим, и привела к тому, что гражданин Соломатин и его сотрудники оказались замешаны в феодально-байском заговоре… Юрий Петрович, а вас не удивило, что вас не арестовали вместе с ними? Два года назад?

Еще бы! Тогда он ждал ареста, но что-то спасло. То ли его национальность, то ли невидимая помощь Флавия…

– Не удивило? А ведь вопрос стоял! Стоял вопрос, Юрий Петрович! Но мы рассудили: человек вы правильный, все это время с вредительством боролись ~ открыто, не скрываясь. Ну и в заговоре не участвовали, само собой… Вот и не тронули вас тогда как человека, можно сказать, проверенного…

Неужели правда? Неужели его сочли «своим»? А может, эти проклятые протоколы использовались на следствии, когда арестовали Родиона Геннадьевича, Ваню Лукина, Андрея Крапивина… Орловскому на миг стало плохо – так плохо, как не было еще ни разу, но вдруг его словно озарило. Врет! Все врет этот сладкоголосый! Его хотят сломать! Сначала напугали смертью, теперь выжигают память об учителе и друзьях… Нет, не выйдет!

– Может быть… – произнес он как можно равнодушнее. – Я всегда защищал интересы науки… Я ведь ученый…

– Скажите, а почему вы взяли темой диссертации дхарский эпос? Ведь им все годы занимался гражданин Соломатин? Вы это сделали, чтобы отстоять научную истину. Так?

Он не хотел брать эту тему. Но Родион Геннадьевич настаивал. Когда Юрий стал возражать, учитель твердо заявил, что сам написать о «Гэгхэну-цорху» не успеет. Соломатин тогда начал работу над «Дхарской мифологией», но уже позже Юрий понял, что Родион Геннадьевич имел в виду другое. Он уже догадывался, что дни сектора сочтены. Возможно, он надеялся, что Орловский – русский по национальности – уцелеет и сможет закончить работу…

– А почему же не защитились, Юрий Петрович?

Он что, этот сладкоголосый, всерьез спрашивает? Дхарский сектор Института разогнан, распущен культурный центр, арестованы почти все активисты дхарского движения. Говорят – Орловский не был уверен, но слухи ходили, что началось массовое переселение дхаров из верховьев Печоры, где они жили веками. В новых паспортах национальность «дхар» уже отсутствовала…

– Да вроде тема стала неактуальной, Константин. Или я ошибаюсь?

– Ошибаетесь, ошибаетесь, Юрий Петрович! – «Костя» протестующе махнул рукой, словно пораженный самой мыслью о подобном «форс-мажоре». – Как же такое быть-то может?

Юрий пытался узнать, что случилось с Родионом Геннадьевичем и его сотрудниками. Сам он выяснить не сумел, помог Флавий. Все получили «десять лет без права переписки». Уже тогда Орловский знал, что это значит…

– Власть рабочих и крестьян, – серьезно заметил энкаведист, – в силу своей классовой сущности не борется с представителями отдельных национальностей как таковыми. Вы же грамотный человек, Юрий Петрович! Речь идет о борьбе с остатками недобитых классов. К сожалению, к руководству дхарского движения примазались остатки их феодальных и жреческих кругов. Гражданин Соломатин – ведь он, считай, был их главным шаманом, разве нет?

Да, Родион Геннадьевич был потомком одного из семейств «дхармэ» – дхарских жрецов, служителей Эрво Мвэри – Высокого Неба. Сам он упоминал об этом с нескрываемой иронией: старик воспитывался на Добролюбове и Писареве.

– Не верите, Юрий Петрович? А ведь он писал книгу не о чем-нибудь, а о всяком колдовстве и прочей антинаучной мистике. Вы же сами знаете…

Родион Геннадьевич начал монографию о мифологии дхаров. Тема была необыкновенно интересной, как и сама мифология маленького древнего народа. Но не объяснять же всего этого «Косте»! Орловский вдруг понял, что энкаведист с самого начала ошибся. Он, наверно, изучал материалы сектора, «сигналы» тех, кто информировал органы, а потом просмотрел его дело о «вредительстве» в Музее. Со стороны выходило, что он, Юрий Орловский, и в самом деле крайне неуживчивая фигура, если не сказать хуже. Сначала «обличал» учителя и своих коллег, а после «разоблачил» товарища Аверха. Ну конечно, в глазах «Кости» он – склочник-мизантроп и чуть ли не патологический доносчик! Юрий сдержался, чтобы не усмехнуться. Ладно, думай, не запрещено…

– Юрий Петрович! Не в службу, а в дружбу! Напишите, будьте добры, краткое содержание ваших статей. Сначала название, а потом – о чем. Странички на три…

– Аннотацию? – удивился Орловский. Это-то зачем? Ему, этому «Косте», – или его начальству – делать, что ли, нечего?

– Да, да, именно аннотацию… Забыл слово-то, Юрий Петрович.

– Ну… конечно, – Юрий пожал плечами, – Но… я могу не помнить всех выходных данных. Я печатался в журналах. Номер помню, а страницы… «Костя» замахал руками:

– Да ну что вы! Мы же не формалисты! Напишите, Юрий Петрович, напишите… Да, если можно… знаете, очень интересно… опишите дхарскую историю. Ну, очень коротко.

– Что?! – Орловский решил, что ослышался. Курса дхарской истории еще не существовало. Учебник только собирались писать. Над ним работал Андрей Крапивин – высокий молчаливый парень, земляк и, кажется, дальний родственник Родиона Геннадьевича. В секторе они обсуждали план-конспект. Юрий, как всегда, полез в спор: он считал, что в начальных разделах Андрей слишком увлекся, смешав историю с мифологией. План одобрили – но больше ничего Крапивин не успел…

– Ну, историю, – удивленно повторил Константин. – Страничек на двадцать двадцать пять. А что, это трудно? Вам книжки какие-нибудь нужны?..

Интересно, сохранился ли в архиве этой адской кухни план-конспект Крапивина? Впрочем, факты он помнил и сам…

– Нет, книг не надо. Да и книг-то нет, Константин. Просто… ну, неожиданно это как-то…

– Ну отчего же? – вновь удивился энкаведист. – С какой это стати неожиданно? Впрочем, пояснять он не стал. Мелькнула внезапно странная мысль: а что, если этих опричников интересует не он. Орловский, а действительно дхары. Но зачем? Решили изучить историю репрессированного, почти что стертого с лица земля народа?

– Значит, напишете? Вам двух дней хватит?

– Ну… конечно. – Юрий все еще не мог оправиться от удивления.

– Вот и прекрасно, вот и превосходно. Работайте. Хотите днем, хотите ночью. Мешать вам не будут. Да, вам и прогулки положены – на свежем воздухе, для здоровья. А если чего не так – говорите сразу мне… «Костя» порылся в портфеле и достал толстую пачку бумаги. Выходит, затея с «кратким курсом» не была импровизацией! Что ж, можно попробовать. Пусть почитают историю народа, который официально уже не существует в первом в мире социалистическом государстве… Между тем «Костя» уже собирался:

– Так я послезавтра загляну, Юрий Петрович. Ну, всего вам!

– Амрот, эд-эрх. Рхастан!

Константин удивленно моргнул, почесал затылок и медленно, чуть запинаясь, проговорил:

– Асгум, эд-эрх… Рхах, Юрий Петрович…

Ч-черт! Этот тип знает дхарский! Вот уже чего – ., чего, а этого Орловский ожидал менее всего. В Столице, кроме немногих дхаров, этот язык изучали пятеро: сам Юрий и еще четверо русских студентов дхарского факультета. А тут этот «Костя»! Орловский вспомнил дурацкую фразу о том, что ради «службы» тот готов сидеть в тюрьме или рубить лес на Печоре. Лес-то ладно, но выучить дхарский! Кстати, Печора тоже названа не зря. Именно в верховьях этой реки, называемой дхарами Пех-ра, когда-то жили соплеменники Родиона Геннадьевича. Выходит, этот улыбчивый намекал? Нет, ради него, Орловского, будь он даже врагом из врагов, этот энкаведист не стал бы заучивать дхарские слова! Выходит, он им нужен как специалист по дхарам? Или все же ловушка, хитрость?

Орловский разложил бумагу, проверил ручку – она оказалась заправленной ~ и не торопясь приступил к работе. Аннотацию он написал быстро. Не так уж много успел напечатать – всего несколько статей да тот самый злополучный «Ранхай-гэгхэн-цорху», где он вместе с Соломатиным являлся составителем и научным редактором. Юрий вспомнил о недописанной работе по дхарскому эпосу, мельком пожалев, что так и не успел ее завершить. Впрочем, что жалеть об этом! «Гэгхэну-цорху», уже полностью готовый к печати, исчез где-то в недрах редакции после ареста Родиона Геннадьевича…

Отложив в сторону исписанные страницы, Орловский взял чистый лист бумаги и задумался. История дхаров… Об этом они когда-то много спорили в секторе. Юрий был скептик, как и требовала его профессия. Он мало верил в древние легенды. А фактов было мало – до обидного мало… Итак, насколько можно судить на основании этих самых столь немногочисленных фактов, дхары народ финно-угорской языковой семьи – являлся автохтоном Севера России. Когда-то, несколько сот лет назад, дхары жили на достаточно большой территории: Средний Урал, Коми, бассейн Камы. По некоторым данным, дхарские поселения находились даже в районе нынешней Столицы. Неудивительно, что дхары подверглись сильному влиянию многочисленных соседей – в их языке чувствовались следы заимствований из других финских языков, а также из монгольского и, естественно, русского.

По-видимому, в древности дхары имели письменность, близкую к иероглифической, однако достаточных доказательств этому не осталось… Юрий вспомнил, как Родион Геннадьевич показал ему небольшую бронзовую пластинку, покрытую странными, непонятными знаками. Да, это могла быть письменность, но с тем же успехом – и обыкновенный орнамент. Правда, учитель рассказывал, что много лет назад, в 1921 году, какие-то его знакомые привезли Соломатину несколько деревянных дощечек с такими же знаками, якобы найденные в Таврии, в заброшенном имении барона Вейсбаха. К сожалению, следы находки затерялись – и затерялись навсегда…

До XV века дхары были язычниками, поклоняясь многочисленным божкам и идолам, и жили тремя племенами, точнее, союзами племен, называвшимися по-дхарски «дхэнэ». Самым сильным было «серое» племя, которому подчинялись два других – «белое» и «черное»… Болгары, а позже русские и татары постепенно вытеснили или ассимилировали дхарское население везде, кроме верховьев Печоры. Казалось, небольшой народ исчезнет без следа, но приблизительно в середине XV века произошли неожиданные и резкие перемены.

О том, что случилось пять столетий назад, они тоже спорили. Орловский считал, что дело было в нормальном, естественном процессе развития дхарского общества, может быть ускоренном иноземной угрозой. Его коллеги-дхары видели в тех событиях другое – результат деятельности необыкновенной личности, великого героя. Это было, конечно, очень далеко от науки, но Юрий делал скидку на привычные, традиционные воззрения вчерашних выходцев из глухих деревень. Странно, что Родион Геннадьевич тоже разделял эти взгляды…

Героя звали Фроат кна Астфани. Впрочем, русская летопись называла его куда привычнее – Фролкой Афанасьевым, князьком дхарским. Он прибыл со всей семьей откуда-то издалека – из Великого Княжества Литовского или даже из Германии. Фроату удалось за несколько лет сделать почти невозможное. Он сплотил три дхарских племени, создав первое дхарское государство и провозгласив себя дхарским «гэгхэном» – владыкой. Но это было только начало. Гэгхэн Фроат провел религиозную реформу. Божки и идолы были запрещены, единственным богом стало Эрво Мвэри – Высокое Небо. Где-то в верховьях Печоры Фроат воздвиг Дхори-Арх, каменное святилище, где проходили ежегодные обряды и праздники.

Родион Геннадьевич рассказывал, что Дхори-Арх – «Дхарский Камень» сохранился, хотя его и пытались неоднократно разрушить. Он даже показывал рисунок огромного каменного сооружения, чем-то напоминающего знаменитый Стоунхендж…

После смерти реформатора наступил кризис. Сыновья рассорились. Старший, законный наследник по имени Гхел, был верен традициям отца. Младший, Ранхай, дружил со старыми жрецами и в конце концов покинул страну, перейдя на службу к одному из татарских князей. Ослабленное княжество не смогло противостоять русским дружинам, давно уже подбиравшимся к богатым землям Севера. Войска Гхела, получившего прозвище Храбрый, сопротивлялись десять лет, покуда Завоеватель Севера, князь Семен Курбский вместе с Петром Ушатовым и воеводою Заболоцким-Бражником не привел новое войско, вооруженное огнестрельным оружием. Это случилось в 1499 году. Дхарская дружина была разбита, сам Гхел погиб в бою. По русской летописи, это случилось зимой, дхары же отмечали день гибели Гхела летом – в конце июня. Через несколько месяцев подоспел Ранхай с татарской конницей, но было уже поздно. Правда, по дхарскому преданию, Ранхай, ставший последним гэгхэном, отомстил за брата, убив князя Семена в поединке. Городки и села дхаров были разорены, остатки населения, не успевшего бежать за Урал, обложены данью, а присланные из Столицы священники запретили культ Высокого Неба.

На этом, собственно, дхарская история и закончилась. Пять сотен лет те, кто не обрусел и не забыл родной язык, жили тихо, занимаясь охотой и ремеслом и продолжая тайно поклоняться прадедовским идолам. Патриархи, а позже Синод жестоко преследовали жрецов, то сжигая их в деревянных срубах, то ссылая в Сибирь. Последние процессы над «язычниками» состоялись уже в начале XX века, незадолго до Первой революции. По иронии судьбы молодой дхарский учитель Родион Геннадьевич Соломатин, примыкавший в молодости к анархистам, был сослан в Восточную Сибирь как адепт тайного языческого культа.

Правда, Синод действовал не столь уж и глупо – Рох кна Гхели, как звали Соломатина дхары, происходил из рода самого Фроата и был потомственным жрецом-дхармэ. Его арест и ссылка нанесли сильный удар по дхарам, среди которых его семья пользовалась огромным авторитетом.

О ссылке Соломатин рассказывал мало. Он учительствовал в небольшом сибирском селе где-то неподалеку от Иркутска и вернулся в Столицу лишь в начале 1921 года…

В 20-е, казалось, судьба начала улыбаться дхарам. Появились первые школы, в Столице был организован Дхарский культурный центр. На основе кириллицы возник новый дхарский алфавит, начали издаваться книги. Это продолжалось до лета 35-го – чья-то рука намертво перекрыла кран, по которому понемногу, по каплям, поступал воздух. Теперь, в 37-м, дхаров официально просто не существовало. Народ исчез, словно стертый с географической карты и страниц истории…

Орловский понемногу увлекся. Писалось быстро, никто не мешал, к тому же здесь, в тюрьме, он мог уже не бояться всевидящей цензуры, на которую приходилось оглядываться при работе над самыми невинными статьями. Какая уж теперь цензура! Здесь, в тюремной камере, можно не сдерживаться и называть кошку – кошкой. Можно писать «насильственная русификация» вместо «добровольного сближения братских народов», называть депортации депортациями, а репрессии – репрессиями. Это могло не понравиться улыбчивому «Косте» и его неулыбчивому начальству, но что можно ожидать от ЗК Орловского, статья 58 через 10 и 11, получившего от родной власти «четвертак» в зубы да еще «пятерку» по рогам?

Исписанные страницы ложились одна на другую. Получилось их не двадцать пять, а все сорок, а еще оставался неописанным – последний, сегодняшний этап горькой дхарской истории. Правда, тут сам Орловский не очень отличал правду от легенды. Говорили-и неоднократно, – что еще в 30-м, когда начались первые депортации из района Печоры, несколько сот дхаров ушли в недоступный лес в районе деревеньки Якша. Даже сам Родион Геннадьевич не знал, правда ли это: район был закрыт, там шло какое-то важное строительство. Последнее, что услыхал Юрий уже совсем недавно, – будто по чьему-то решению разрушен Дхори-Арх – великое святилище, возле которого находились могилы Фроата Великого и Гхела Храброго…

«Костя» не пришел через два дня, не пришел и через три. Юрий смог спокойно дописать свою импровизированную статью и даже не спеша перечитать ее. Он остался немного недоволен: написанное походило больше на памфлет, чем на научную работу. Хотя, в самом деле, что он мог написать после всего случившегося? Юрий решил оставить все так, как есть, сложил листки стопкой и принялся за книги.

Его не трогали. Надзиратели были молчаливы, но достаточно вежливы. Еда, естественно, оказалась вполне тюремной, зато ему позволили гулять. Почему-то Орловский представлял тюремные прогулки как хождение по кругу в огромном дворе, окруженном высокими стенами, на которых разгуливает охрана. Вышло же все совершенно по-другому.

Когда его первый раз повели на прогулку, «вертухай» объяснил несложные правила. По хлопку надлежало повернуться к стене и ждать, покуда не прозвучит другой хлопок. Разъяснений не последовало, но после первого же случая Юрий, повернувшись по этому несложному сигналу, успел заметить, что по коридору идет кто-то другой в сопровождении конвоира. Очевидно, здесь хотели оградить зэков даже от мимолетного знакомства. Итак, хлопок – лицом к стене, снова хлопок – иди дальше.

Его повели почему-то не вниз, во двор, а наверх. Наконец пахнуло свежим ветром, и Юрий прошел в небольшой дворик, действительно окруженный стенами, но невысокими, по периметру которых была натянута густая «колючка». Во дворике он оказался один. Осмотревшись, он сообразил, что находится на крыше, а рядом, за стеной, размещены такие же дворики для прогулки. Здесь можно было гулять, причем вовсе не требовалось бродить по кругу – можно просто стоять у стены, дышать холодным осенним воздухом или курить, поглядывая на затянутое тучами сентябрьское небо.

На обратном пути, после очередного хлопка, Юрий постарался стать так, чтобы заметить лицо того, кого должны провести мимо. Нет, этого человека в военной форме со споротыми петлицами он не знал. Да и странно, если было бы иначе. Среди сотен тысяч зэков у него, конечно, были знакомые, но едва ли они окажутся в этой странной тюрьме…

Итак, Юрий взялся за книги, сразу же пожалев, что его «опекун», вероятно в приступе служебного усердия, принес лишь научные издания. Он бы почитал что-либо другое – хотя бы то немногое, что хранилось дома. Орловский много дал бы за то, чтобы здесь оказалось старое, еще дореволюционное издание Овидиевых «Метаморфоз» или хотя бы читанная в детстве нравоучительная книга про маленького лорда Фаунтлероя…

На четвертый день он не выдержал и обратился к надзирателю. Тот удивился: оказалось, в тюрьме существовала библиотека. Через полчаса худой молчаливый зэк принес три книги ~ выбирать здесь, очевидно, не полагалось. Приходилось доверять вкусу здешнего библиотекаря. Увы, Юрию не повезло. Первой книгой оказался «Цемент» товарища Гладкова, которую он даже не стал раскрывать. Другая была столь же идейно выдержанной ~ «Падение Даира» бывшего красноармейца Малышкина. А третьими, так сказать, на десерт, последовали повести мадам Чарской – чтиво, от которого воротило еще в детстве. Юрий решил выбрать наименьшее зло и засел за Малышкина… «Костя» появился на пятый день, волоча раздувшийся от бумаг портфель.

– Эннах, Юрий Петрович! – улыбнулся он с порога, с облегчением ставя портфель в угол.

– Энна, эд-эрх, Константин, – невольно улыбнулся в ответ Орловский. Решили окончательно перейти на дхарский?

– Ну… Вы же сами, Юрий Петрович… Произношение у меня как? – Скверное произношение. Впрочем, у меня не лучше. Дхарская фонетика совсем не похожа на русскую. Гортанные звуки… – Ну да, ну да… Малышкиным увлеклись, Юрий Петрович? И как вам? Орловский поразился: «Падение Даира» лежало на столе вниз обложкой – неужели этот тип предварительно наведался в библиотеку?

– Любопытно. – Юрий взял книгу со стола и медленно перелистал. – Два мира… Товарищ Малышкин очень неплохо сумел показать и белых, и большевиков. Культура, эстетство, нервы – и тупая тьма…

– Эк вы! – крякнул «Костя». – Вас послушать, так вы сами у Врангеля воевали!.. В 20-м ему уже было шестнадцать. Он хотел уехать на фронт, надеясь добраться до Крыма, но заболела мать. А в ноябре, когда над Столицей падал первый мелкий снежок, газеты сообщили, что все кончено и красные уже в Севастополе…

– Написали? – Зоркие глаза энкаведиста, похоже, разглядели аккуратную стопку исписанных страниц. – Вот и хорошо, Юрий Петрович, вот и замечательно. А я вам кое-что принес… «Костя» раскрыл портфель, долго в нем копался и достал оттуда серую папку.

– Узнаёте? Юрий узнал сразу. Это была его работа по дхарскому эпосу, которую он так и не успел закончить. – Вот, прошу. Будет время – допишете. Я, признаться, не утерпел – прочел…

– По долгу службы? – не удержался Орловский.

– Ну конечно! Именно по долгу службы. – Улыбка Константина свидетельствовала о том, что пронять его трудно. – Но прочел с интересом! С огромным интересом, Юрий Петрович! Жаль, не издано.

– Так эпос тоже не издан, – пожал плечами Орловский.

– Вот-вот. Это плохо…

– То есть? – «Костя» не уставал удивлять. – Он же феодально-байский и вообще классово чуждый!

Константин вновь улыбнулся – весело и немного снисходительно:

– Юрий Петрович, эпос – голос народа. Он не может быть классово чуждым. Другое дело, в процессе записи и редактирования в него были внесены искажения. Ведь «Гэгхэну-цорху» был сильно обработан в пятнадцатом веке, может, даже полностью изменен, разве нет?

Вот это да! Это была мысль, которую в свое время поддерживал сам Орловский. Но об этом нигде не писалось! Это говорилось на заседании сектора, среди своих!

«Костя» глядел на него, продолжая ухмыляться, и Юрий не выдержал:

– Но ведь эти изменения, если они и были, касались не роли трудового народа, а идеологических мотивов. Те, кто редактировал эпос при Фроате и Гхеле, могли убрать разделы, где говорилось о роли старого жречества, о старых богах.

– Но, Юрий Петрович! – Улыбка сменилась откровенным недоумением. – Ведь тогда складывалось дхарское государство, и тот же Фроат мог приказать убрать все, что касалось жизни племен до объединения, ну и, естественно, народной борьбы против новой власти!

Нокаут. Не потому, что подобное предположение было непременно справедливым. Дело в другом – это его собственный аргумент, который Орловский высказал тогда же на дискуссиях в секторе. Высказал – но нигде не записал. А «Косте», выходит, известно даже об этом! Да, Терапевт прав: в Большом Доме работают не только дураки и фанатики.

Осторожнее, Юрий, осторожнее… «Костя» вновь улыбнулся, как бы подводя черту в научном споре, и торжественно извлек из портфеля огромную пачку бумаг. – А это узнаете?

Вначале Орловский ничего не понял. Написано по-дхарски. Мелкий, неразборчивый почерк – знакомый, неоднократно виденный. Юрий быстро перевернул крайний листок и невольно вздрогнул:

– Это… книга Родиона Геннадьевича! «Дхарская мифология»!

– Она самая, Юрий Петрович. Сказано это было безо всякой усмешки – холодно и твердо.

– Я… я думал, она пропала!..

– У нас ничего не пропадает. Как видите, пригодилась. Я ее для чего вам принес – чтоб вы прочитали, подумали. А там и побеседуем. Не возражаете?

– Нет… конечно, нет… – На минуту Юрий забыл, где он и что с ним. Работа учителя, которую он считал сгинувшей навеки! Книга, которую еще никто не читал – если не считать «дхароведов» из Большого Дома… Юрий быстро перелистывал страницы. Родион Геннадьевич собирал эти материалы всю жизнь. Он много успел, сведя воедино не только немногочисленные публикации и архивные записи, но и набрав огромный устный материал, который теперь не восстановить и не продублировать.

– Вижу, уже увлеклись, Юрий Петрович. – «Костя», похоже, был доволен. Ну, читайте, мешать не буду. А я покуда ваше творение, так сказать, осилю. Кстати, Юрий Петрович…

– Да? – Орловский еле заставил себя оторваться от рукописи.

– Не для службы, а так – ради любопытства. Почему вас Орфеем величали? Вы ведь вроде не музыкант?

Сердце дернулось, к горлу подступил комок, кончики пальцев мгновенно оледенели. Удар был не только неожиданным. Он был точным – точнее некуда… Орфеем называла его Ника – иногда, в шутку. Но беда в том, что Орфеем называл его и Терапевт. «Орфей» – это была кличка Орловского в той маленькой нелегальной группе, которая уже несколько лет существовала в Столице, под самым носом Большого Дома…

6. ПРЕМЬЕРА

На премьеру пришлось идти все же вдвоем. Прохор Карабаев прислал из Тамбова лаконичную телеграмму, в которой просил продлить командировку: лейтенант собирался зачем-то в Минск. Пустельга повертел в руке бланк, велел отстучать Карабаеву «добро», рассудив, что лейтенант – человек серьезный и едва ли будет зря транжирить государственные деньги. Итак, Ахилло сходил в театральную кассу, которая, как выяснилось, находилась на втором этаже Главного Управления, и вскоре вернулся с билетами.

– Пятый ряд, в середине, – не без торжественности в голосе сообщил он. Цените, отец-командир!

– А, хорошо. – Сергей в очередной раз разглядывал размашистую резолюцию наркома на своей докладной. «Разрешаю. Н. Ежов». Им разрешили внутреннее расследование… Похоже, если бы он попросил батальон Осназа, ему тоже не отказали бы.

Таинственный человек в капюшоне – товарищ Иванов – отвечал за свои слова…

– Что? – Пустельга взглянул на билеты и улыбнулся: – Пятый ряд? Михаил, да вам цены нет!

– Вот именно, – усмехнулся Ахилло. – Никто не ценит… Ладно, брюки гладить? В штатском пойдем? Приличного костюма у Сергея не было, но признаваться в подобном не хотелось.

– Ну… в штатском так в штатском. А какая пьеса-то? Ахилло воздел руки вверх с выражением полного недоумения:

– Ну, отец-командир! Ну вы и заработались! Вся Столица только об этом и говорит! В «Правде» же написано! Увы, дни были настолько горячие, что даже в «Правду» Сергей не заглядывал. Ахилло вздохнул:

– Пьеса в трех действиях, именуемая «Кутаис», сочинение известного драматурга Афанасия Михайловича Бертяева. Посвящена молодым годам и началу революционной деятельности товарища Сталина.

– Бертяев? – Сергей вспомнил свой недолгий театральный опыт и удивленно переспросил: – Бертяев Афанасий Михайлович? Про товарища Сталина? Это который «Время Никулиных» написал, да?..

Во время короткой стажировки в Столице Сергею удалось попасть на этот нашумевший спектакль – «Время Никулиных» рассказывало о злоключениях семьи белогвардейского полковника и нескольких его друзей в охваченном смутами Киеве. Спектакль оставил странное впечатление. Актеры МХАТа играли блестяще, но согласиться с той явной симпатией к контрреволюционерам, которой пронизана пьеса, Пустельга не мог. Он тогда лишь удивился, отчего, несмотря на резкие – и заслуженно резкие – отзывы критиков, спектакль все еще продолжает идти. Фамилию Бертяева он, естественно, не забыл.

– А-а, смотрели! – понял Ахилло. – Случилась любопытная история. Спектакль хотели прикрыть за контрреволюционность, но заступился сам товарищ Сталин.

– Что?! – Этого Пустельга представить себе не мог.

– Ну да. Он заявил, что даже если такие люди, как эти Никулины в пьесе, капитулируют перед Советской властью, то зритель неизбежно убедится в закономерности нашей победы. Так что Вождь, можно сказать, здорово помог гражданину Бертяеву. Ну, долг платежом красен. Вот и «Кутаис»…

– Он что, долги отдает? – Пустельга внезапно почувствовал смутную неприязнь к незнакомому ему драматургу. Ахилло пожал плечами:

– Все может быть, Сергей. Но тут, по-моему, не все просто. Бертяев – не конъюнктурщик. Он умница, блестящий человек, талант. Если он написал «Кутаис», значит, так надо…

Пустельга не понял – кому надо? Бертяеву? Товарищу Сталину? Советской власти? Но говорить на эту тему больше не хотелось – в конце концов, скоро ему предстояло все увидеть своими глазами…

Ближе к концу дня Пустельге пришлось завернуть в канцелярию с очередной стопкой бумаг, которые требовалось завизировать. Он, конечно, направил бы туда Михаила, но шустрый Ахилло улизнул к экспертам, заявив, что постарается узнать что-нибудь новое о взрывчатке. Итак, Сергей спустился на второй этаж и без всякого оптимизма убедился, что пришел не вовремя: там уже находился какой-то полковник из Столичного Управления с кучей документов. Второй раз идти не хотелось, и Пустельга решил подождать.

Коридор второго этажа, обычно людный в начале дня, теперь был пуст. Сергей стоял напротив двери канцелярии, от нечего делать рассматривая красочный плакат с поучительной надписью: «Товарищ, стой! В такие дни подслушивают стены. Недалеко от болтовни и сплетни – до измены!» Старший лейтенант перечитывал эти строчки уже, наверно, десятый раз, когда услышал совсем рядом, за углом, странные звуки. Он повернул голову – да, это был женский плач.

Сергей не успел даже удивиться, когда резкий, немного визгливый мужской голос произнес:

– Прекратите! Немедленно прекратите! И не смейте больше приходить сюда!

– Но товарищ… гражданин Рыскуль… Я вас прошу…

Сергею стало неудобно: он невольно оказался свидетелем разговора, явно не предназначавшегося для его ушей. Но уходить было некуда, и он лишь сделал пару шагов в сторону – подальше.

– Я вас прошу… умоляю… товарищ… – Судя по голосу, женщина была молодой и очень несчастной. Сергею внезапно стало жаль ту, которая плакала совсем рядом. Впрочем, ее собеседник, неизвестный ему товарищ Рыскуль, был явно в ином настроении:

– Я вам уже все сказал. Выбор за вами… И не смейте сюда приходить. Адрес вы знаете…

– Но… я не могу… Я лучше умру!

– Дело ваше. Умереть мы вам не дадим. Все, прощайте! Послезавтра я вам позвоню…

Вновь послышался плач и тихие удаляющиеся шаги. Тут наконец дверь канцелярии открылась, на пороге появился полковник из Столичного Управления, и Пустельга с облегчением шагнул вперед – Извини, старший лейтенант. Бумаги, черт их! – Полковник улыбнулся, Сергей улыбнулся в ответ и уже шагнул в открытую дверь, но, не удержавшись, посмотрел назад.

Из-за угла выходил невысокий полный мужчина с мясистыми отвисшими щеками и приплюснутым носом, на котором болталось пенсне. В руках он нес портфель большой, хорошей кожи. Вид у него был как у бюрократа средней руки с карикатуры в «Крокодиле», если бы не форма и звезды в петлицах. Товарищ Рыскуль оказался комиссаром госбезопасности третьего ранга. Сергей и полковник из Управления стали по стойке «смирно». Рыскуль быстро кивнул и поспешил дальше, думая в этот момент о чем-то другом. Может, о женщине, которая только что плакала? И Сергею стало почему-то не по себе.

Прощаясь с Михаилом, он не удержался и спросил о Рыскуле. Тот пожал плечами:

– Ну, Сергей! Как вы умудряетесь знакомиться с самыми паршивыми людьми?

– Я… я с ним незнаком, – смутился Пустельга. – Кто он?

– Заместитель начальника Столичного Управления. А если коротко – то редкая сволочь. Связываться не советую…

Дальнейшие расспросы отпали, и Пустельга вновь пожалел неизвестную ему женщину. Что-то в этом деле ему чрезвычайно не понравилось…

На премьеру Сергей надел свой единственный костюм, предварительно потратив часа два на приведение его в порядок. Брюки были выглажены на «отлично», пиджак вычищен, но Пустельга понимал, что публика, собравшаяся на премьеру, едва ли оценит его старания. Этот костюм он, сшил четыре года назад в Ташкенте. Рубашка была тоже старой, хотя и выстиранной до невиданной белизны. Сергей повязал узкий темный галстук, без всякого энтузиазма взглянул на себя в маленькое зеркальце и направился в театр.

Они встретились с Михаилом, как и договаривались, у входа. На старшем лейтенанте был новенький модный плащ, а когда верхняя одежда была сдана в раздевалку, Сергей лишь вздохнул: Ахилло оказался одет не в пример своему начальнику. В штатском Михаил смотрелся куда лучше, чем в привычной форме, и Пустельга подавил вспыхнувшую внезапно зависть…

Впрочем, дело не только в манере одеваться. Шумная публика, собравшаяся на премьеру, была совершенно незнакома Пустельге. Зато Ахилло чувствовал себя словно рыба в воде: раскланивался, пожимал руки, шутил и несколько раз знакомил Сергея с какими-то весьма представительными гражданами. Пустельга механически, по профессиональной привычке, запоминал фамилии, но радости это не доставляло. Здесь он был чужаком.

Очутившись в зале, Сергей с облегчением нашел пятый ряд и сел в кресло. Ахилло не спешил, беседуя с очередным знакомым. Наконец, когда до начала оставалось не больше трех минут, он присел рядом, держа в руках две программки.

– Вся Столица тут, – сообщил он довольным тоном. – Охрану заметили? Говорят, Ворошилов здесь. Он часто на премьеры ходит.

– А товарищ Сталин? ~ не удержался Сергей. Ахилло усмехнулся:

– Ну, даже если он и здесь, нам не скажут… Но не думаю… Ага, вон и Бертяев…

Он кивнул в сторону одной из лож. Сергей с интересом обернулся.

Знаменитый драматург стоял у низенького барьерчика. Большие белые руки неподвижно лежали на перилах, красивое холодное лицо было бесстрастным, словно окаменевшим. Казалось, все происходящее не имеет к нему ни малейшего отношения и Афанасий Михайлович оказался среди этой шумной публики совершенно случайно.

– Барин, – усмехнулся Михаил. – Фрак видели? Он, наверно, единственный в Столице фрак носит.

Ахилло не ошибся. На Бертяеве был фрак – одежда из давно сгинувшего прошлого. Странно, но на этом человеке фрак смотрелся совершенно естественно. «Сидит как перчатка», – вспомнил Сергей фразу из какого-то романа. Да, Афанасий Михайлович был явно неординарной личностью. И не только из-за фрака. Сергей вдруг понял, что каменное спокойствие этого человека – напускное. Бертяев еле сдерживался, но какие чувства заставляли этого человека волноваться. Пустельга не мог определить. Он лишь ощущал силу – неожиданную, мощную, идущую от неподвижной фигуры.

– Хорош, – вновь констатировал Ахилло. – Делает вид, что ему все равно…

Сергей кивнул, желая поделиться своими наблюдениями, и тут заметил, что неподвижное лицо Бертяева на миг изменилось. На тонких бледных губах мелькнуло подобие улыбки, Афанасий Михайлович приветливо кивнул – и лицо вновь застыло.

Те, с кем он поздоровался, как раз проходили к своим местам. Мужчина высокий, широкоплечий, в прекрасно сшитом дорогом костюме с орденом Ленина на муаровой ленте, и женщина в темном платье. Сергей вначале не обратил на нее особого внимания, привычно отметив то, что она блондинка, высокого роста – как раз в пару со своим спутником, одета дорого, но не крикливо. И тут, проходя к своему креслу в третьем ряду, женщина внезапно обернулась. Их глаза встретились, Сергей невольно открыл рот, сглотнул и зачем-то поправил галстук. На лице у женщины появилась улыбка. Пустельга вдруг сообразил, что вид у него, наверно, совершенно дурацкий, и постарался улыбнуться в ответ. Вышло еще хуже. Пустельга поспешно отвел глаза. Это было ужасно: он, в старом костюме, со своей привычной стрижкой «полубокс», в немодном узком галстуке ~ да еще с разинутым ртом… Господи, какой позор! Если б он знал, что встретит здесь ее, то надел бы, конечно, форму, да еще не забыл бы обе медали, полученные в Средней Азии. Хотя к чему это? Пустельга невольно зажмурился, представив ее улыбку, и ощутил свою никчемность. Нет, лучше было идти в ТЮЗ, на спектакль «Кулак и батрак»!

– Мужика видели? – Ахилло, похоже, не обратил внимания на то, что обрушилось на его командира. – С орденом Ленина?

– Ага… – слабо отозвался Пустельга. – А… КТО ОН?

– Артамонов. Личный пилот товарища Сталина. Самолет «Сталинский маршрут» слыхали? Только, чур, – я ничего не говорил…

– Это… он с женой? – не удержался раздавленный случившимся Сергей.

– Конечно. С чужими женами во МХАТ на премьеры не ходят. А что, понравилась?

– Да я не заметил… – нагло солгал Сергей, почувствовав себя совсем кисло. Жена личного пилота самого товарища Сталина… «Сталинский маршрут»… Ну конечно, чего же он ожидал? Явился в калашный ряд…

…К счастью, свет в зале медленно начал меркнуть, прозвучал третий звонок, и можно было наконец сосредоточиться на спектакле.

Это удалось не сразу. Перед глазами стояла та, которую он только что увидел. Сергей чувствовал себя глубоко несчастным. Нет, такая женщина даже не станет разговаривать с глухим провинциалом, родившимся на окраине Харькова, выучившимся читать только в девять лет и всю жизнь служившим где-то в Тмутараканях.

То, что он был сотрудником НКВД, лишь усугубляло дело. Люди, как правило, реагировали на это учреждение однозначно. Нет, думать об этом не стоило, тем более спектакль уже шел…

Вначале Сергей не понял, о чем ведут речь герои. Отвлекся – и пропустил завязку. Молодая женщина о чем-то говорила мрачному насупленному парню. Пустельга заставил себя вслушаться – и начал кое-что соображать. Это были брат и сестра, его звали Артем, ее – Нино. Ага, кажется, ясно: парня уволили из мастерской, и он разругался с хозяином. Кажется, дошло до рукоприкладства… Актеры играли неплохо – чувствовалась знаменитая мхатовская школа. Можно было не вслушиваться в слова, а лишь воспринимать музыку голосов, паузы, тихий, но слышный даже в задних рядах шепот…

Артем, похоже, начал успокаиваться, и тут обстановка изменилась. Резкий стук – и в комнату ворвались трое в знакомых по книжкам мундирах. Хозяин мастерской все-таки пожаловался в полицию. Артема схватили и, несмотря на мольбы и просьбы сестры, увели в глухую ночь…

Выглядело впечатляюще – Сергей даже поежился. Правда, удивила одна странность. Парень поругался с хозяином, ударил его – это, в общем, мелкое хулиганство. А за ним, насколько следовало из увиденного, пришли не полицейские, а жандармы, которые занимались отнюдь не хулиганами. Впрочем, эта странность была не замечена зрителями. Возможно, так требовалось для сюжета.

Действие поменялось. Теперь на сцене был кабинет Кутаисского жандармского управления. Пожилой полковник беседовал с молодым, но явно из «ранних» офицером. Речь шла о том, что в местном подполье появился Некто, который организует рабочих и готовит всеобщую забастовку. Поймать его не удавалось, и полковник негодовал. Молодой, но ранний офицер обещал помочь.

Сергею внезапно стало интересно. Как бы поступил он сам на месте этого царского сатрапа? Наверно, попытался бы внедрить в подполье своего человека. Подготовка к забастовке вела к неизбежной активизации нелегалов и требовала новых людей…

Словно в ответ на это, на сцене появился арестованный Артем. Полковник исчез, а молодой офицер приступил к допросу. Пустельга поразился: актер играл не просто хорошо, он играл профессионально. Сам бы Сергей не смог провести допрос лучше. Конечно, актер был молодцом, но текст – такой настоящий – написан не им! И Пустельга впервые оценил Бертяева. Ай да драматург! Интересно, сам ли он это придумал – или помогли неведомые консультанты?

Допрос между тем переходил в вербовку. Офицер умело грозил, намекая на ожидающую Артема многолетнюю каторгу, говорил об остающейся без помощи сестре и аккуратно подводил к главному – чтобы молодой парень помог найти этого Некто – тайного вождя рабочих. Найти – и убить.

Сергей удивился. Едва ли охранка, пусть и царская, давала добро на подобное. Впрочем, это – пьеса. Такой ход, конечно, должен выглядеть куда эффектнее, чем простой арест.

Артем колебался. Офицер грозил, но арестованный покуда не поддавался. В конце концов его отправили в камеру, но Пустельга вдруг понял, что парень не выдержит. Наверно, удачно сыграл актер, легко, еле заметно намекнув на растерянность своего героя. А может, Пустельге подсказал это его многолетний опыт. Он сам проделывал подобное, и не один раз…

Между тем Нино пыталась узнать что-нибудь о судьбе брата. И тут появился офицер. Тон его стал другим, он то сочувствовал девушке, то грозил – и внезапно пообещал отпустить брата, если она будет не столь неприступной. Девушка плакала, падала на колени – офицер лишь усмехался и давал ей на раздумье два дня…

И вдруг Сергей вспомнил разговор, невольно подслушанный в коридоре. «Я не могу… Я лучше умру!..» – «Выбор за вами… Умереть мы вам не дадим… Послезавтра я вам позвоню». Товарищ Рыскуль… Сергею вновь стало не по себе. Выходило что-то очень плохое, скверное. Но, может, в жизни все как-то по-другому? Ведь то, что он видит, – только пьеса…

В антракте публика устремилась в буфет, но Пустельга с Михаилом предпочли прогуляться в фойе. Сергей молчал: увиденное было слишком живо.

– Ну Бертяев! – Ахилло, похоже, думал о том же. – Талант! Но как он решился?.. Не жалко ему головы…

– То есть? – Сергей ничего не понял. – Он ведь жандармов обличает!

– Сережа! Извините, товарищ старший лейтенант… Обличает… Ну вы словно в детских яслях работаете!..

Полагалось обидеться, но Пустельга вдруг почувствовал, что ему и в самом деле стоит отправиться работать в детские ясли.

– Михаил, объясните! Вы что, считаете, что Бертяев намекает на… на нас? Ахилло вздохнул:

– Сергей, я вам сейчас опять что-нибудь невежливое скажу… Намекает… Да он в лоб лупит! Рыскуля помните?

Сергей кивнул, на душе внезапно стало мерзко.

– Так он не лучше этого капитана жандармского. Находит девочку посимпатичнее – и собирает на нее материал. При его должности это раз плюнуть. А потом – по сюжету, только он действует без всяких околичностей.

Михаил помотал головой и умолк. Значит, все это правда! Но этого не могло быть! Да, они, работники НКВД, были грозой и ужасом врагов народа. Но это…

– Михаил. Вы… вы правду говорите?

– Нет, как всегда, шучу, – пожал плечами Ахилло.

– Слушайте, это же преступление! – Сергей невольно повысил голос, и какой-то важный гражданин, стоявший поблизости, поспешил отшатнуться и резко отойти в сторону. – Вы не имеете права молчать! Надо…

И тут он умолк. Надо – что? Доложить наркому? Написать жалобу в ЦК? Сообщить товарищу Сталину?

– Вот видите, Сергей, – Ахилло невесело улыбнулся, – этот гад при хорошей должности – и, между прочим, пользуется полным доверием наверху. Меня просили помочь – я не смог…

Пустельга решился:

– Я… я случайно услышал. Он… Рыскуль… говорил с одной женщиной… Вчера, перед нашим с вами разговором…

Ахилло кивнул:

– Вера Анатольевна Лапина. Тоже актриса, только в Камерном. Он ее довел почти до самоубийства, подлец. Грозит, что если она покончит с собой, то арестуют ее родителей…

Сергею показалось, что это все – не на самом деле, что это нелепое продолжение того, что он видел на сцене. Прозвенел звонок, и Сергей молча поплелся к своему месту. Неожиданно он вновь увидел ту женщину в темном платье. Она стояла совсем рядом – одна, без мужа.

Будь все немного иначе, Сергей, вероятно, вновь бы застыл с раскрытым ртом, но теперь он лишь поспешно отвел глаза. Хорошо, что он не в форме, а в старом костюме. Она тоже смотрела пьесу…

И вдруг он почувствовал, что женщина продолжает смотреть на него. Он поднял глаза – и успел заметить ее недоуменный и одновременно сочувствующий взгляд. Сергей понял: она почувствовала, что с нескладным парнем в старом пиджаке случилось что-то плохое. Почувствовала – и пожалела. Пустельга вновь отвел взгляд, и ему стало немного легче…

В зале вновь стало темно. Лампы высветили сцену – это вновь был кабинет жандармского полковника. В нем бушевала гроза. Забастовка становилась неизбежной, и полковник кричал на своих подчиненных, требуя действий. Найти! Найти того, кто не боится противостоять полковнику, жандармскому управлению, всей Империи! Найти – и убить! Среди подчиненных царит паника, и лишь молодой офицер (Ахилло не ошибся – актер был в капитанских погонах) спокоен. Он обещает выполнить приказ. Очень скоро. Завтра…

На свидании в тюрьме Нино со слезами просит брата спасти ее. Артем бросается на решетки, отбивается от навалившихся на него надзирателей все тщетно, его скручивают и волокут в камеру. И Сергей вдруг понял, что произойдет дальше.

Он не ошибся. В камере вновь появляется жандармский капитан. Теперь вопрос стоит: или – или. Конечно, капитан делает вид, что он ни при чем, что к Нино пристают какие-то неведомые негодяи. Он обещает выпустить парня, помочь Нино – но за это Артем должен выполнить приказ и убить Того, неуловимого… Артем кричит, бросается на мучителя – и соглашается. Ему дают револьвер и направляют куда-то на окраину, где собираются подпольщики…

Пустельга невольно замер. Он, конечно, знал биографию товарища Сталина, но сейчас речь шла о пьесе. Сергей превосходно представлял себе внутреннее состояние Артема. Он доведен до крайности, он – на грани истерики и просто не способен нормально соображать. Такие и стреляют – а после катаются по земле, не в силах осознать и простить самому себе… ^ И вот – темная комната. Весь спектакль, как заметил Пустельга, шел при минимуме света, создавая мрачное, почти безнадежное настроение… Руководители забастовки негромко совещаются: много' проблем. Ждут Его: Он придет и решит. Артема встречают радостно. Он, естественно, излагает заранее приготовленную версию о побеге. Ожидание нарастает, Артем нервничает, постоянно оглядывается – ему плохо, он не может ждать, он вот-вот не выдержит…

Падает луч света – неожиданный, яркий. Откуда-то из темноты неслышно появляется Он. Режиссер не переусердствовал: свет зажегся лишь на миг – и снова настала полутьма. Он неожиданно высок, в. старом пальто, с памятным по фотографии шарфом вокруг шеи…

Актер был, конечно, не похож, но дело, разумеется, не во внешнем сходстве. В Том, Кто появился из мрачной ночи, чувствовалась сила. Молчаливая грозная сила, которой сразу подчинились все, кто сидел в комнате. И Сергей вдруг вспомнил Бертяева…

Он заговорил – медленно, не торопясь. Актер не форсировал акцент, лишь чуть-чуть намекая на известную всей стране сталинскую манеру речи. Он не ведал сомнений. Спокойно, с легкой брезгливостью упомянул об охранке – Он не боится умереть. Дело революции – в надежных руках. Забастовка состоится в любом случае. Революция сильнее смерти. Он и его товарищи посвятили себя борьбе. Они победят – живые или мертвые…

И тут Артем не выдерживает. Он бросает на пол револьвер – и кричит. Да, именно так у людей не выдерживают нервы, Сергей видел такое неоднократно. Парень просит о смерти: ему, предателю, нет места среди товарищей. Он умоляет, снова хватает оружие, и никто не решается сказать даже слова.

И тут снова говорит Он. Ни слова о предательстве. Он кладет руку на плечо Артему и спокойно замечает, что люди проверяются не смертью, а жизнью.

Подполье поможет Артему и его сестре. Им надо скрыться – а потом вновь вернуться к борьбе.

Теперь Он уже обращается к залу. Впереди долгая борьба. Сила, с которой предстоит сразиться, страшнее, чем кажется. Но Он верит в победу. Нет, Он просто знает, что победа неизбежна. Революция придет – и никакие силы не способны остановить ее. Они, революционеры, не отступят. И Он тоже не отступит – никогда!..

Зал взорвался аплодисментами – долгими, громкими. Пустельга хлопал вместе с другими, краем глаза заметив, что Ахилло почему-то не аплодирует. Он мельком удивился, но не больше. Все внимание было приковано к сцене.

А там дело близилось к финалу. Артем спешит домой забрать сестру, чтобы успеть уехать до рассвета. Он вбегает в комнату – и видит, что опоздал. В комнате полно жандармов: тут и полковник, и капитан, и целая куча других крепких, мордастых, с револьверами наготове. Они уже знают: кто-то выдал. Артем вынимает револьвер – поздно. Выстрел, другой, отчаянный крик Нино молодой парень падает на пол, и полковник небрежно тычет в мертвое тело сапогом.

Жандармы гогочут, капитан подходит к девушке и развязно хлопает ее по плечу. Теперь она в его власти – спасения нет. Нино стоит не двигаясь, слушая мерзкую болтовню подлецов в мундирах. Все кончено. Жандармы начинают собираться, капитан вновь подходит к девушке и – тут происходит неожиданное. Нино выхватывает из мертвой руки брата револьвер – и стреляет. Раз, другой, третий, четвертый… С воплем падает капитан, в ужасе пятится полковник – поздно, кто-то из жандармов выхватывает оружие тоже поздно! Еще выстрел – и все мертвы, кроме девушки. Она стоит неподвижно, и вдруг начинает напевать грустную тихую, песню. Что с ней? Но Сергей уже понимает – что. Она не выдержала. Наверно, никто бы не выдержал на ее месте. Ее тоже добили: она отомстила за брата, за всех, но кровь ничего не может вернуть…

Занавес упал, затем вновь взвился, гремели аплодисменты, улыбающиеся актеры принимали роскошные букеты, а Сергей неподвижно сидел в кресле, все еще под впечатлением увиденного. Это было страшно. Наверно, тогда, в начале века, ничего подобного в Кутаиси не было. Это просто сказка, хорошо написанная и хорошо поставленная сказка. Но Сергей понял, что Ахилло прав: дело не в покрое мундиров. Бертяев написал правду – ту правду, которую невозможно выдумать.

– Сергей, взгляните! – Ахилло кивнул в сторону ложи, где сидел драматург. Пустельга оглянулся: Бертяев вновь стоял, так же ровно, каменно, не улыбаясь. Ему несли цветы – он спокойно брал букеты, жал руки, – но на красивом немолодом лице не отражалось, казалось, ничего.

– Ну, сфинкс! – хмыкнул Михаил. – А сам небось рад!

Действительно, Пустельга видел, что и раньше, и сейчас это спокойствие было лишь маской. Конечно, Афанасий Михайлович волновался – как и любой на его месте. Но маска была великолепна: Творец спокойно, невозмутимо дарил зрителям свое детище. Им понравилось – что ж, хорошо. А если б и не пришлось по душе, он переживет. Он сильнее этого…

Каменное спокойствие Бертяева исчезло лишь на миг – когда рядом оказались знакомый мужчина с орденом и та, в темном платье. Сергей вздохнул – и отвернулся…

В гардеробной была очередь, и Ахилло бессовестно исчез, оставив Сергея скучать в тесном окружении спешащих домой зрителей. Пустельга решил было поступить столь же бессовестно и взять лишь свое пальто, но тут Михаил наконец-то вынырнул, извиняюще улыбнулся – и раздражение исчезло. На Михаила невозможно сердиться, тем более по такому поводу.

Они оделись, но Ахилло неуверенно топтался на месте:

– Я… Понимаете, отец-командир, я тут встретил… одного знакомого…

Ум-гу… – Появился повод поязвить. – И вам, товарищ старший лейтенант, надо срочно этого знакомого допросить, покуда муж далеко?

– Почему муж? – удивился Ахилло. – Она не замужем!

Сергей хотел что-то добавить, но Михаил пожал руку – и был таков. Оставалось одно – ехать домой в одиночестве. Сергей вздохнул и вышел на улицуУ тротуара стояли машины, публика рекой выливалась из театра, и Пустельга вновь почувствовал себя чужим и лишним. Эти люди возвращались домой, в свои уютные квартиры, чтобы беседовать с такими же умными и воспитанными, как они сами, людьми о литературе, о музыке… А ему ехать в общежитие, чтобы с утра вновь начинать бесконечную охоту за неуловимыми врагами. Он вдруг вспомнил полное, одутловатое лицо Рыскуля, и ему впервые не захотелось возвращаться утром на службу.

– Гражданин! Здесь стоять нельзя!

Рядом были двое – странно знакомые, в темных кожаных куртках, с холодными, немигающими глазами.

– Почему? – Сергей удивился. – Я… никому не мешаю…

– Документы!

Это было настолько неожиданно, что Пустельга послушно сунул руку во внутренний карман пиджака. Наверно, движение вышло слишком резким – один из неизвестных быстро перехватил руку, второй полез в карман сам. Тело пронзило холодом: рука незнакомца была, казалось, высечена из куска льда.

– В чем дело?

Сергей оглянулся и увидел, что рядом появился третий. Он был не в темной куртке, а в обыкновенной шинели. Знакомой шинели с саперными петлицами.

– Сергей Павлович? – Волков тоже узнал его и сделал знак своим людям. Ледяная хватка разжалась.

– Идите! – Парни недобро глянули на Сергея, но послушно отошли в сторону. И тут Пустельга вспомнил, где видел их: там же, на кладбище Донского монастыря, возле разрытой могилы.

– Вы в наружной охране? – Волков улыбнулся, и Сергей подумал, что всезнающий Ахилло, вероятно, не прав. Конечно, комбриг – странный человек, но по-своему приятный. Бояться его, во всяком случае, ни к чему.

– Нет, Всеслав Игоревич. Я просто на спектакле был.

– – А-а, замечтались! Да, спектакль сильный… Нам с вами повезло: видели первое представление – и последнее.

Вот оно, значит, как! Сергею стало не по себе: он вспомнил странные речи Михаила.

– Что? Запретят?

– Думаю, да, – кивнул Волков. – Прошляпила цензура. Этот Бертяев – еще тот тип. То ли наивный, то ли очень умный. Вроде и не подкопаешься… Ладно, не будем стоять на ветру. У меня машина – вас подбросить?

Что-то в душе шепнуло: «Нет, ни в коем случае!» – но до общежития было далеко, и Сергей согласился. Машина была знакомой: он уже ехал в ней в ту первую ночь после приезда в Столицу.

– А я был тут по долгу службы, – закуривая, бросил комбриг. – Не худший вариант… Играют, конечно, как боги… Что так грустны, Сергей Павлович? Спектакль расстроил?

Да, спектакль немного расстроил. Вернее, не сам спектакль. Проклятая история с толстощеким типом в пенсне… Он ничего не мог сделать! Там, на сцене, герои брали в руки оружие, но здесь, в Столице…

Он вдруг решился. Осторожность требовала молчания, но Пустельга внезапно почувствовал, что этот странный комбриг что-то может и что-то знает. Что, если…

– Всеслав Игоревич, я слыхал одну историю… Почти как в пьесе… Один работник… высокопоставленный… принуждает женщин… Он собирает материалы…

Он умолк. Дальше следовало называть имена – но Сергей не решился. Волков слушал, чуть повернув голову:

– Очень высокопоставленный? – В голосе звучала явная ирония.

– Да… Очень…

– И вы не согласны с подобной практикой? Ирония стала еще злее. Сергей вспыхнул, но постарался говорить спокойно:

– Нет, не согласен, товарищ комбриг! Это недопустимо!

Волков хмыкнул:

– Будем считать, что я вас понял. Фамилия? Отступать было некуда. Сергей вспомнил мерзкое пенсне и пробормотал:

– Рыскуль. Он начальник…

– Знаю. Редкий мерзавец. Кого он выбрал на этот раз?

Говорить не хотелось. Ведь эту тайну доверил ему Михаил…

– Кажется… Она актриса Камерного театра…

– Смелее, – усмехнулся Волков. – «Аз» вы уже сказали, говорите «буки».

Да, краснолицый прав. Молчать поздно.

– Лапина. Вера Анатольевна Лапина.

– Понял…

. Больше не было сказано ни слова. Сергей так и не уразумел, что намерен делать Волков. Или он ничего не собирается делать, а просто проявил любопытство – и все?

Наутро Сергей уже почти не помнил об этой странной истории. Было не до нее: из командировки вернулся Прохор, вернулся неожиданно, на два дня раньше. Он привез с собой несколько толстых папок с документами и какой-то увесистый сверток.

– Я, товарищ старший лейтенант… вот, написал… – сообщил он, отрапортовав о прибытии.

Перед Пустельгой легла целая стопка исписанных страниц. Видно было, что лейтенант старался.

– Хорошо, – кивнул Сергей. – Прочту самым внимательным образом… А теперь, Прохор, пожалуйста, рассказывайте…

Тот, вздохнув, неуверенно посмотрел на свою докладную.

– Рассказывать… А может, товарищ старший лейтенант, прочитаете?

Он обернулся в сторону удобно устроившегося в кресле Ахилло, как бы взывая о помощи, но понял, что от судьбы не уйти.

– Ну, приехал я в Тамбов, значит. – неуверенно начал Карабаев. – Там завод… Очень большой…

Он с надеждой поглядел на свою докладную, но Пустельга был неумолим. Он давно уже поставил себе правилом обязательно выслушать сотрудника. Часто самое важное всплывало именно во время устного доклада.

– Большой завод, – безнадежно повторил лейтенант. – Мужики там неплохие. Помогли…

Он помолчал, вновь вздохнул и принялся разворачивать сверток:

– Вот! «СЧН-14 Э»…

На столе лежал небольшой, странной формы предмет. Ахилло присвистнул:

– Взрыватель! Прохор, вы нас всех на воздух поднимете!

– Так разряженный же! – невозмутимо ответствовал лейтенант. – Этот взрыватель – как его, ну экспериментальный, потому и буква «Э». Разработан лабораторией полковника Руднева Никиты Федоровича. Вот…

Последовало молчание. Прохор собирался с мыслями, Пустельга с интересом рассматривал взрыватель, но тронуть не решался – даже разряженный.

– Выпустили их только две партии. По сорок штук. Обе партии отправлены по назначению месяц назад. На самом заводе хищений не обнаружено… Я проверял.

– Точно? На заводе все в порядке? – поторопил его Сергей.

– Так проверял же! – слегка удивился Прохор. – Не было хищений. Первая партия отправлена в Минск, в особую школу Осназа. Поехал я туда…

Пустельга кивнул. В Минске готовили диверсантов: там была лучшая школа Осназа в Союзе.

– Ну, проверил… Там тоже мужики хорошие, деловые… Подсобили малость… В общем, там порядок. В партии было сорок штук. Двадцать три использовано, проверил, все правильно. Остальные в наличии на складе…

– Так, а вторая партия? – Пустельга почувствовал удачу. Им повезло: враг использовал экспериментальный взрыватель, а значит, круг поисков резко сужался.

– Так это здесь искать нужно, – невозмутимо сообщил лейтенант. – Партия отправлена в распоряжение Главного Управления. Два месяца назад – тоже сорок штук…

– Что?! – Пустельга и Михаил одновременно вскочили с мест.

Прохор, похоже, немного растерялся:

– Ну… к нам отправлена… По распоряжению товарища Фриновского…

– Черт! Сергей, вы понимаете? – Невозмутимость Ахилло исчезла без следа. Пустельга кивнул:

ситуация складывалась более чем любопытная. Значит, единственное место, где диверсант мог взять взрыватель, это Главное Управление! По спине поползли мурашки…

– Прохор! Ну, вы молодец!

– Я? – Лейтенант недоуменно почесал затылок. – Так чего?.. Я ж только съездил… Но это не все, дальше рассказывать?

– А что дальше? – Пустельга присел на стул, заставив себя сосредоточиться. Интересно, что этот сибиряк раскопал еще?

– Ну… вот…

Из свертка последовали новые сюрпризы – на этот раз небольшие аккуратные пакетики…

– Вот, – повторил Прохор. – Образцы… Взрывчатка это…

Пустельга поежился и отодвинул пепельницу подальше.

– Не, не взорвется. ~ Карабаев впервые улыбнулся. – Она без детонаторов мертвая. Можно в огонь кидать – гореть будет как антрацит. Детонатор нужен…

Ахилло не удержался, осторожно подошел и присмотрелся:

– Прохор, я такую впервые вижу!

– Так экспериментальная! – подтвердил тот. – Эксперты говорят, что взрывчатка незнакомая. Вот я и подумал…

– Хорошо подумали, – кивнул Пустельга. Действительно, эксперты не могли определить взрывчатку – и неудивительно, если ее только начали выпускать.

– Тут ведь как получилось, – степенно продолжал лейтенант. – По распоряжению товарища Фриновского к нам направлены не только взрыватели, но и десять килограммов этой самой «Кама-3 ОС»…

Он секунду подумал, а затем указал на один из пакетиков.

– Так… – Пустельга потер руки. – Все это хозяйство – к экспертам! Только осторожнее! Мало ли… Разнесем все тут…

После того как опасный груз был сдан в лабораторию, было решено выпить по этому поводу чаю. Ахилло сбегал в буфет и принес пирожных. Невозмутимый Прохор лаконично отвечал на вопросы – ответы всегда были точные и ясные. Похоже, молодой сотрудник поработал на совесть.

– Но почему эксперты не смогли определить сразу? Ведь взрывчатка была у нас на складе?

– Секретность, – предположил Ахилло. – А может… Сергей, кто там начальник лаборатории?

Новая версия… Если человек из «Вандеи» – в Главном Управлении, то лаборатория – не худшее из прикрытий…

– Ладно, потом, – решил Пустельга. – Займемся чаем…

Попутно Ахилло рассказал Прохору о премьере во МХАТе. Тот кивнул, но по виду было заметно, что молодой лейтенант расстроился. Сергей почувствовал угрызения совести.

– Так давайте снова сходим в театр! Прохор, вы куда желаете?

Карабаев долго думал и наконец вздохнул:

~ Ну, в Большой… Там красиво…

– Решено, – обрадовался Пустельга. – Сегодня же идите в кассу и возьмите три билета на субботу. Или на воскресенье – поглядите, что когда идет.

Лейтенант кивнул, похоже несколько успокоенный. Сергей с аппетитом уминал пирожное и впервые за много дней ощущал себя вполне уверенно. Дело пошло! След свежий – пахло удачей. И тут он вспомнил разговор с таинственным Ивановым… Образ врага… Образ таинственного Лантенака, вождя «Вандеи»…

– Михаил, помните, вы говорили, что руководитель «Вандеи» – из Столицы. Что вы еще скажете?

– Что? – Ахилло немного удивился. – Боюсь, я повторюсь… Он из «бывших», образованный, нас ненавидит люто. Очень умен…

– Вандея, Вандея… Может, в этом ключ? Он ведь назвал себя Лантенаком…

– Литературным героем, – вставил Ахилло.

– Вот именно! Значит…

– Значит, он читал роман Виктора Гюго «Девяносто третий год», – усмехнулся Михаил. – Только что это нам дает?

– Что?.. – Пустельга на миг задумался. – Знаете что? Надо нам перечитать роман? Ведь не зря же…

– Хорошо! – пожал плечами Ахилло. – Сегодня же вечером приступлю…

Сергей поглядел на Карабаева. Тот выглядел немного смущенным.

– Товарищ лейтенант, если вы не читали роман – прочтите.

– Так точно, – вздохнул тот. – Как автора зовут? Прохор записал фамилию французского романиста в блокнот и дисциплинированно кивнул. Пустельга невольно усмехнулся: странно происходило приобщение к культуре бывшего селькора. Он хотел было посоветовать ему прочитать и «Шуанов» Бальзака, но внезапно в дверь постучали.

– Получим выговор, – констатировал Ахилло. – За чаепитие в Мытищах. Да еще в служебное время.

– Почему – в Мытищах? – не понял Карабаев, но объяснять было некогда. Сергей крикнул: «Заходите!» – – и дверь отворилась.

– Здравствуйте, товарищи! Сергею внезапно стало не по себе. Лучше бы уж это было начальство с выговором! Перед ним стоял Волков, в знакомой саперной форме. Нет, он не боялся странного комбрига, но все же…

– Помешал? Здравствуйте, Сергей Павлович. Рука краснолицего была, как всегда, ледяной:

Впрочем, Сергей успел уже к этому привыкнуть. Возможно, у Всеслава Игоревича шалило сердце – отсюда и красный цвет лица, и холодные ладони…

– Михаил? Рад вас видеть!

Волков улыбнулся, но Ахилло внезапно стал белым как полотно. Да, они знакомы, и, похоже, это – знакомство не оставило у старшего лейтенанта приятных воспоминаний.

– Вы… – Волков остановился перед вытянувшимся по стойке «смирно» Прохором.

~ Лейтенант Карабаев, товарищ комбриг… ~ Карабаев? Постойте, вы служили у Гуляева? В Омске?

– Так точно!

Похоже, комбриг действительно знал всех и вся. Сергей перевел дух. В конце концов, ничего страшного не произошло. Он уже подумывал предложить = гостю чаю, но Волков вновь повернулся к нему:

– Пойдемте, Сергей Павлович!

Возражать не имело смысла. Уже в коридоре, шагая вслед за комбригом, он все же осмелился 'спросить:

– Мы… Мы куда, товарищ комбриг?

– Как куда? К вашему Рыскулю. – По красному лицу мелькнула снисходительная усмешка. Пустельга почувствовал, как в горле внезапно возник ком, а в ушах застучало. Сергей замер, не в силах сделать шага.

– В чем дело? Боитесь?

– Да… – Сергей с трудом сглотнул. – Боюсь… То есть не боюсь…

– Не надо. – Холодная ладонь на миг коснулась плеча. – Сегодня будут бояться другие. Пошли…

Они спустились на второй этаж. Сергей заметил, что сотрудники посматривают на них с явным любопытством. Впрочем, на некоторых лицах было написано другое чувство. Да, сегодня боялись другие…

Страх у Сергея прошел. В конце концов, он сам заварил эту кашу. Значит, надо расхлебывать, а там – будь что будет…

У кабинета за большим столом дремал секретарь. При виде незваных гостей он вскочил, пытаясь преградить дорогу, но, узнав Волкова, произнес нечто похожее на *А!» – и сгинул. Комбриг вновь усмехнулся и ткнул сапогом в высокую, обитую кожей дверь…

…Товарищ Рыскуль успел встать из-за стола. Пенсне было на месте – как раз посреди пухлого, покрытого ранними морщинами лица.

– В чем дело, товарищи? Почему без доклада…

– Заткнись!

Голос Волкова был негромким и полным презрения. Он-то не боялся…

– Т-товарищи… – Возмущение исчезло, сменившись совсем иным чувством. Сергея хозяин кабинета, похоже, не успел разглядеть – зато он сразу же узнал комбрига. Да, этот таинственный сапер не только знал всех. Его тоже знали неплохо…

– Рыскуль, ты нам надоел… Тебя предупреждали?

– Но, товарищ Волков! – Замначальника Столичного Управления, похоже, начал приходить в себя. – Вы… позволяете себе…

Краснолицый лениво махнул рукой, словно отгоняя назойливую осеннюю муху. И тут случилось неожиданное: Рыскуль, стоявший за столом, в нескольких метрах от незваных гостей, рухнул как подкошенный. Пенсне отлетело в сторону, а из разбитой губы заструилась кровь.

– Встать, сволочь!

Рыскуль дернулся, всхлипнул и начал медленно подниматься. Спор о том, что мог позволить себе, краснолицый комбриг, был закончен.

– Документы на Лапину. Живо!

Сергею вдруг показалось, что он спит – или вновь присутствует на мхатовском спектакле. Всесильный чиновник, державший в руках жизни тысяч людей, почти что хозяин Столицы, угодливо улыбнулся, лизнул разбитую губу и, бормоча: – «Так точно… так точно, товарищи», – стал рыться в ящике стола. Наконец он достал тяжелую связку ключей и поплелся к вделанному в стене сейфу.

Волков стоял недвижно, и на лице его играла презрительная усмешка. Сергей замер ни жив ни мертв. Такого он еще не видел…

Наконец огромная дверца сейфа отъехала в сторону.

– Вот… Вот… – Рыскуль осторожно положил на стол большой пакет, запечатанный почему-то сургучом.

– Открой! – Волков подождал, пока хозяин кабинета выполнит его приказ, затем неторопливо подошел к столу. Красная ладонь небрежно раскрыла пакет. Сергей успел заметить какую-то связку писем, стопку фотографий…

– Все?

Рыскуль угодливо закивал, но взгляд его внезапно не понравился Сергею. Очевидно, Волков был того же мнения.

– Врешь. Она подписку о сотрудничестве давала? Доставай!

Рыскуль замялся, Волков вновь усмехнулся и поднял руку.

– Нет! Не надо! – Визг ударил в уши, и даже Волков поморщился. – Вот… Вот… – На стол легла какая-то бумага.

– Сожги. В пепельнице. – Комбриг отвернулся в сторону и достал папиросу.

Рыскуль нервно сжал бумагу в руке и щелкнул зажигалкой. Бумага горела не в пепельнице, а прямо на столе. Запахло паленым сукном, посреди зеленой поверхности медленно расползлось дымящееся пятно.

– Сергей Павлович, возьмите пакет! Пустельга медленно, словно шагая по минному полю, подошел к столу. Рыскуль взглянул на него – их взгляды встретились. В глазах заместителя начальника Столичного Управления горели ненависть и страх. Нечеловеческий, лишающий рассудка страх…

– А теперь слушай внимательно, Рыскуль. Сегодня же напишешь заявление на имя Николая с просьбой о переводе в какое-нибудь местное управление. Ближе Сибири не просись – не пустим.

Рыскуль только и нашелся, что затравленно кивнуть. Сергей не верил своим ушам. Документы – одно дело, а кадровые вопросы Главного Управления – все же иное. Пустельга даже не заметил, что комбриг назвал наркома просто по имени.

– И учти: дернешься – не пощадим. Товарищ Пустельга за тобой присмотрит. Все! Пошли, Сергей Павлович…

– Не надо! Только не говорите ему! Не говорите ему!

Крик ударил в спину. Волков никак не прореагировал, а Сергею оставалось догадываться, кого имеет в виду владелец пенсне. Наркома? Товарища Сталина? Или… не известного никому товарища Иванова?

Оказавшись в коридоре, Пустельга с трудом перевел дух.

– Вот и все дела, товарищ старший лейтенант. – Волков вновь хмыкнул и дернул плечом. – Трус и сволочь! Можете за ним не смотреть: он не решится…

Они молча спустились вниз, к выходу.

– Документы отдайте Лапиной. – Комбриг остановился, кивнув на пакет, который Сергей держал под мышкой. – Если не придумаете, как использовать их иначе…

В эту минуту Пустельга даже не задумался над этими словами…

– Товарищ комбриг… – Сергей набрал в грудь побольше воздуха и выпалил: Кто… кто вы? Волков улыбнулся:

– Я же вам представился. Волков Всеслав Игоревич, командир отдельного отряда Осназа «Подольск». Ну, счастливо! Мне пора.

Холодная ладонь сжала руку – и высокая фигура в зеленой шинели исчезла в дверях. Сергей медленно пошел наверх, к себе в 542-ю. Случившееся надо было еще обдумать, но кое-что Пустельга отметил для себя сразу. Отряд Осназа «Подольск»… Нет, о таком он не слыхал. Кто это? Те странные парни в кожаных куртках? И почему товарища Волкова так боятся? Отряд «Подольск»… надо будет спросить, только осторожно, очень осторожно…

– Сергей! С тобой все в порядке? – При виде Пустельги Ахилло вскочил, уронив папиросу в пепельницу. От волнения он настолько забылся, что перешел на «ты».

– Да, а что? Михаил, что с вами? Пустельга постарался акцентировать обращение на «вы». Ахилло понял и смутился.

– Извините, товарищ старший лейтенант… Что ему было от вас нужно?

Сергей стремился держаться как можно спокойнее, словно краснолицый комбриг просто вызвал его покурить. Впрочем, с Михаилом надо поделиться. Пустельга взглянул на молчаливо сидевшего за столом Прохора. Тот понял:

– Разрешите выйти?

Сергей кивнул. Он и Михаил ждали, покуда лейтенант покинет комнату. Наконец двери закрылись.

– Вот! – Пустельга бросил пакет на стол. – Документы, которыми Рыскуль шантажировал эту девушку. Ее обязательство сотрудничать он сжег…

Сергей как мог пересказал всю эту историю, начиная с того момента, когда они с Михаилом расстались в фойе. Ахилло слушал не перебивая и наконец вздохнул:

– Что же вы наделали, Сергей! Господи, что же вы наделали!

– Но почему? Вот документы! Честно говоря. Пустельга ожидал от Михаила несколько иной реакции. Тот, очевидно, понял.

– Сергей, вы же ничего не знаете! Этот Волков… с ним нельзя иметь никаких дел! Он хуже Рыскуля, хуже всех! Теперь он знает все о вас, о Вере Лапиной… Теперь вы у него в долгу…

– Не понимаю! – Сергей начал понемногу сердиться. – Он помог нам! Что в этом плохого? – Но на душе уже стало неспокойно.

– Нельзя изгонять бесов силою Вельзевула, князя бесовского… Это не получалось даже, у Христа. Я ничего не могу рассказать вам, Сергей. Хорошо, если бы вы мне поверили сразу. Боюсь, теперь поздно: от вас уже не отстанут…

– Документы… Вы сами ей отдадите? – Пустельга поспешил перевести разговор на другое. Похоже, Михаил реагировал слишком уж неадекватно.

– А? Хорошо, передам… Надо посоветовать ей уехать… Хотя нет, поздно… Скажите, он вам больше ничего не говорил? Никуда не приглашал?

~ Да нет же! – удивился Сергей. – Почему вы так против него настроены? Вы что, хорошо его знаете?

– Хорошо? – грустно улыбнулся Ахилло. – Сегодня я видел его второй раз в жизни. Честно говоря, мне бы хватило и одного… Но боюсь, последует и третий…

7. КНИГА УЧИТЕЛЯ

Юрий долго не понимал, зачем им с Терапевтом, знавшим друг друга уже более пятнадцати лет, требуются псевдонимы. Впрочем, он не сразу понял и другое: Терапевт, бывший военный врач, чудом уцелевший во время чисток и высылок, действует не один. О группе Орловский узнал где-то через год после того, как начал писать книгу…

Идея зрела давно. Вначале он не делился ею ни с кем: уже в начале тридцатых о подобном могли беседовать лишь умалишенные. Но затем совершенно случайно к нему попала папка с материалами, и Юрий решил, что он все же попробует. С Терапевтом он решил посоветоваться по самой простой причине: больше в Столице ему советоваться было не с кем.

Терапевт, казалось, не удивился, но вовсе не обрадовался этому замыслу. Спокойно, трезво, будто беседуя с коллегой на консилиуме у постели тяжелобольного, он обрисовал возможные трудности – и неизбежные последствия. Орловскому будут нужны материалы, папка, попавшая к нему, лишь начало. Книгу надо будет переправить за границу – но переправить так, чтобы всевидящее око Большого Дома не высветило всех, кто этому поможет. А это трудно. Очень трудно сейчас, но еще труднее будет через два-три года, когда работа будет близка к завершению.

Орловскому нечего было ответить. Связей с закордоном у него не было. Доступа к информации – тоже. Было желание – и смутная надежда…

Они встретились с Терапевтом через несколько дней, и тот внезапно сообщил, что, может быть, сможет помочь. Но Юрий должен быть осторожен – очень осторожен, иначе опасность будет грозить не только ему и бывшему военному врачу. Это был намек – но тогда Юрий решил не расспрашивать.

Только когда первые главы были уже закончены и Терапевт стал передавать Орловскому новые материалы, они поговорили всерьез. Всплыло имя Флавия неизвестного друга, который достаточно влиятелен, чтобы доставать подобные документы. И достаточно силен, чтобы защитить – в случае беды.

Тогда-то он и стал Орфеем. Терапевт пояснил, что его, Юрия, надо как-то называть в разговорах с тем же Флавием. Так же, как и сам Флавий называет своего неведомого друга и помощника Марком…

– Вы будете Орфеем, Юрий. – Терапевт усмехнулся, и Орловский было решил, что тот шутит. Сам Юрий предпочел бы что-либо более банальное: Сидоров или Петров, но уж во всяком случае не Орфей. Вот уж с кем у него нет ни малейшего сходства, так это с легендарным певцом…

В ответ на его возражения Терапевт покачал головой:

– Вы забыли мифологию, Юрий. Вспомните, разве Орфей знаменит пением?

Тогда Орловский немного смутился. Он уже не первый год занимался дхарами, и образы Фроата Мхага и Гхела Гаэри вытеснили знакомых с детства героев Греции.

– Пение – это придумали уже потом, веке в пятом. – Терапевт бросил чуть ироничный взгляд на Орловского и терпеливо пояснил: – Тогда, в век классики, многое начали эстетизировать. Орфей стал просто рапсодом. Заодно выдумали и Эвридику – на радость оперным либреттистам будущих веков. А действительность была проще – и страшнее. Вспомните, Юрий, веке в девятом-восьмом в Греции началась психическая эпидемия…

– Вакханалии! – вспомнил наконец Юрий. – Люди сходили с ума, убивали друг друга, превращались в зверей…

– Да… Надежды не было – кровью такое не погасить. И тут появился Орфей. Мы не знаем, что он сделал, но очевидно одно: он не применял насилия, но сумел усмирить безумие – без крови. Вот это и запомнили, а остальное – уже выдумки… Вам предстоит сделать то же… И может, – тут Терапевт на мгновение умолк, – может, вам тоже предстоит спуститься в ад…

Юрий больше не спорил. Он лишь поинтересовался, отчего Терапевт стал именно Терапевтом, ведь по образованию он хирург. Но его друг лишь улыбнулся, предложив догадаться самому. Вскоре Юрий вспомнил: в первые века существовала секта «терапевтов» – наиболее истовых и наиболее стойких…

Итак, он знал троих: Терапевта, Флавия и Марка, но двух последних – лишь по кличкам. Про Флавия удалось услышать кое-что еще. Юрий понял, что тот, убежденный коммунист, занимавший очень крупную должность, вместе с тем был решительным противником курса Сталина. Флавий в начале тридцатых входил в группу Рютина и чудом уцелел. Теперь он продолжал то, что не успел сделать Рютин, и был не прочь, чтобы книга Орловского оказалась на Западе. Флавий был уверен, что это хоть немного, но сдержит опьяневших от крови владык, правящих бал в бывшей России…

Марк оставался полной загадкой. Юрий лишь знал, что многие материалы для его книги приходили через него и что этот неизвестный Друг Флавия чуть ли не больший враг коммунистов, чем он сам, Орловский…

Итак, он знал троих, но были еще те, кто поддерживал связь с Парижем. По отдельным намекам и оговоркам Орловский догадался, что Терапевт связан с кем-то из американского посольства. Этот «кто-то» и поддерживал связь с Францией.

БЫЛИ, очевидно, и другие – хотя бы неизвестная машинистка, которая не побоялась перепечатывать его книгу. Были и те, кто действовал во Франции, но о них можно было только догадываться…

Итак, он стал Орфеем. Вскоре кличка пригодилась. Когда Орловский звонил Терапевту – всегда из телефона-автомата, – он уже не говорил как раньше:

«Это Юрий». Теперь он представлялся «Орфей» – и это немного уменьшало риск, если аппарат будет взят на прослушивание…

Как-то они гуляли с Никой по набережной, как раз возле огромного нового дома, построенного знаменитым Иофаном для семей членов ЦК и сотрудников Совнаркома. Это было в самом начале их знакомства. Настроение в тот день было превосходным, да и день выдался яркий, теплый, не по-осеннему веселый. Юрий тогда рассказывал Нике услышанные им на службе байки про невероятное сооружение Иофана, Ника смеялась, и совершенно неожиданно Орловский вспомнил, что должен позвонить Терапевту. Телефон-автомат оказался рядом. Он набрал номер и, услышав знакомый голос, произнес как обычно: «Это Орфей…» Он понял свою ошибку лишь тогда, когда услышал удивленное:

«Юра, так ты, оказывается, Орфей? А почему – Орфей?..».

И вот теперь ему придется вновь отвечать. Улыбчивый «Костя» что-то узнал. Ну что ж…

– Я – Орфей?.. – Тут следовало сделать удивленную паузу. – Ах да…

Орловский потер лоб и усмехнулся:

– Студенческая кличка, Константин. Я ведь на втором курсе занимался Древней Грецией. Ну, увлекся орфиками… Было такое учение – про переселение душ. Вот и прозвали…

Где-то таким же образом он пояснил это Нике. Юрий просил забыть странное прозвище, но она время от времени все же называла его так. Не мог же он объяснить, что это просто конспиративная кличка!..

– А что, души переселяются? – «Костя» удивленно заморгал, точно услыхал о такой возможности впервые. – Ну выдумают же! Ну, Орфей так Орфей… А то я смотрю…

Из портфеля появилась небольшая потертая книжка. Энкаведист раскрыл форзацный лист. Да, об этом Юрий забыл. «Камень» – первое издание Мандельштама… Эту книгу Ника нашла где-то в букинистической лавке и подарила ему на день рождения в прошлом году. На форзаце было написано: «Орфею в день рождения – от персонажа совершенно немифологического». К счастью, вместо подписи стояло стилизованное «Н».

– Вы же видите – шутка! – Орловский кивнул на надпись. «Костя» закивал и передал книгу Юрию. Трудно сказать, поверил ли он. Едва ли… Этот улыбчивый знает куда больше, чем говорит…

– – В общем, вы прочитаете? – «Костя» кивнул на рукопись Родиона Геннадьевича. – Дней пять хватит?

– Постойте, Константин. – – Пора было брать инициативу в свои руки. – Вы же сами говорили, что Родион Геннадьевич… то есть гражданин Соломатин, писал о всякой мистике… о суевериях… Зачем же это читать?

– Как это зачем? – Удивление «Кости» казалось совершенно искренним. – В любом явлении имеется… как его? – рациональное зерно. Мы ведь даже из змеиного яда лекарства добываем. Так что, Юрий Петрович, мистику мы, понятно, побоку, а полезные сведения следует сохранить… Так что читайте…

Интересно, какие сведения в Большом Доме считали полезными? Нет, пока «Костя» знает куда больше, чем он, Орловский! Что-то им, в этом гадючьем логове, надо. Но что? Неужели все же заинтересовались дхарами? Но зачем им мифология?

…"Костя» вновь исчез, и Юрий смог не спеша приступить к работе. Читать было трудно. Почерк у покойного учителя был скверный, вдобавок он писал по-дхарски, но не привычным алфавитом, изобретенным в двадцатые, а странной смесью кириллицы и самодельных букв, которой пользовались образованные дхары в начале века. Разница невелика – всего в несколько знаков, – но к этому следовало привыкнуть…

Вначале работа показалась немного скучной. Учитель подробно перечислял источники, упоминал неведомые Юрию имена земляков, которые поделились с ним рассказами о дхарской старине, тщательно характеризовал особенности дхарских преданий. Это было обязательно, но в общем обычно. Любопытное началось где-то с тридцатой страницы. Странно, но Родион Геннадьевич никогда об этом не говорил. И никто из дхаров – коллег и приятелей Орловского – даже не упоминал о подобном…

Дхары не были людьми. Люди – «асхары» – сотворены позже, когда появился мир. Дхары же были всегда – с того самого момента, когда в незапамятные времена возникло Высокое Небо…

Мира – нашей Земли – еще не было, и дхары жили – точнее, существовали – в Свободном Свете и сами были как свет. Много веков, много тысяч лет они были любимцами Высокого Неба, не зная груза плоти и страха смерти…

Юрий не знал этой легенды. Очевидно, Родион Геннадьевич придавал ей особое значение. Слова «были как свет» учитель несколько раз подчеркнул и даже попытался прокомментировать, ссылаясь на мифы некоторых народов Севера. Комментарий не убедил. Да, эскимосы считали себя единственными в мире «иннуитами» – людьми, а остальных – существами, близкими к зверям. Но себя-то они считали именно людьми! У дхаров же все наоборот…

Люди – «асхары» появились по воле Высокого Неба на сотворенной из огненного вихря Земле. Юная земля была столь прекрасна, что многие дхары стали принимать людской облик и селились вместе с людьми, часто становясь вождями и жрецами. Возникли целые страны, где правили дхары, которых обычные люди считали чародеями или даже богами…

Юрий заинтересовался. Он вспомнил апокрифическую книгу Еноха, где говорилось об ангелах, нарушивших волю Бога, которые спустились на землю и породили племя исполинов. Родион Геннадьевич тоже ссылался на этот источник. Что ж, возможно… Предание древнее, дхары могли узнать его во время своих странствий…

Дальше шло то, о чем Юрий уже знал. Легенда о Западной земле, где правили дхарские вожди. От нее сохранилась песня – вернее, небольшой отрывок, который получил условное название «Песнь о погибели дворца». Кто-то – чуть ли не Андрей Крапивин – в шутку сравнил ее с преданием о погибшей Атлантиде. Юрий тогда не согласился: Западная земля погибла не от волн, а сгинула, сожженная молниями богов, возмутившихся дхарским могуществом. Уцелевшие ушли на восток, основывая царства и вновь отступая до самой великой Пех-ры, где они нашли свое последнее убежище.

Целый раздел был посвящен легендарным «дэргам», которые встречались в некоторых ранних версиях мифа об Артуре. Родион Геннадьевич считал, что около тысячи лет назад дхары и в самом деле жили в Западной Европе. Он ссылался на исследования американца Валюженича в Бретани и в Корнуэлле. Но Юрий оставался скептиком. «Дэрги» – еще не дхары. Конечно, Фроат Великий мог быть западным рыцарем – дхаром по происхождению, но это был случай, редкое исключение…

Гнев Неба на дхаров был велик. Многие ушли в леса и приняли звериный облик, получив презрительное прозвище «чугов»…

Юрий вспомнил: это странное слово в свое время показалось ему знакомым. Вскоре он сообразил: в Карпатах были легенды о лесных людях «чугайстрах». Он рассказал об этом Родиону Геннадьевичу, и тот долго благодарил за помощь. Да, указание на карпатских «чугайстров» имелось, причем с непременной ссылкой – «любезно сообщено Ю.П. Орловским»…

Итак, последние дхары уже потеряли способность возвращаться в Свободный Свет, оставаясь прикованными к земной плоти. Правда, некоторые были способны менять облик, превращаясь то в «асхаров», то в лесных оборотней «чугов». Это последнее предание было широко распространено, и все коллеги Юрия дружно уверяли, что сами видели в детстве таких «чугов», которые принимали то, что называлось почему-то «Истинным ликом». Юрий тогда посмеялся и предложил нарисовать подобного «чуга». Кто-то, кажется Ваня Лукин, изобразил нечто напоминающее доисторического гигантопитека. Рисунок позабавил еще больше, и Юрий долго хранил его, уничтожив лишь накануне ареста, в тот вечер, когда к нему в последний раз зашла Ника…

Еще одна глава вновь вызвала удивление: об этом также не шла речь в секторе. Родион Геннадьевич писал о поверье, посвященном приходу легендарного спасителя дхаров Эннор-гэгхэна – Князя Вечноживущего. Предание основывалось якобы на предсмертном откровении Гхела Храброго, обещавшего, что спаситель дхаров придет через пять веков и будет он прямым потомком Великого Фроата, носящим его имя…

Это было интересно. Родион Геннадьевич блестяще проанализировал легенду, привлекая не только известный материал об эсхатологических представлениях древности и средневековья, но и новейшие данные о «кризисных культах», в том числе о знаменитом индонезийском культе «карго»…

Орловский отложил рукопись и долго сидел за столом, истребляя свой небольшой папиросный запас. Книга получилась очень интересной. Дело не только в дхарах: данные о мифологии малоизвестного народа позволяли многое уточнить о путях развития мифов других народов. Кое-что в книге вообще было уникальным, неповторимым – жаль, учитель не смог ее издать. Жаль, что эта рукопись – такой же бесправный зэк, как и он сам. Странно, зачем эта работа, понадобилась Большому Дому? Какой-нибудь начальник решил издать ее под своим именем?

Вторую половину рукописи Юрий решил просто проглядеть. Там были систематизированы собранные за многие годы заклинания, приметы, обряды. Кое-что из этого Орловский знал: на четвертом курсе дхарского отделения читался целый спецкурс по дхарским народным обычаям…

Дни тянулись спокойно, без малейших перемен. Стриженый зэк забрал прочитанного Малышкина и нечитаного Гладкова, Орловскому разрешили купить в тюремной лавке папирос, один раз заходила комиссия, не задавшая ни единого вопроса и интересовавшаяся только санитарным состоянием камер. По-прежнему каждый день его водили на прогулки. Похолодало, и надзиратель предложил Орловскому грубый, но теплый бушлат. То и дело срывался дождь, но Юрий с наслаждением стоял на крыше, глядя в низкие серые тучи. Там не было стен…

Поворачиваясь после хлопка надзирателя, Орловский все время старался опоздать на долю секунды, чтобы успеть заметить лицо очередного соседа. Один раз невысокий худой человек с морщинистым лицом и абсолютно седыми волосами показался ему знакомым. Юрий долго вспоминал, затем понял: тот был похож на известного всей стране партийного деятеля, пропавшего в недрах Большого Дома около года назад. Правда, тот, кого Юрий помнил по газетам, не был седым, кроме того, в постановлении Верховного Суда ему была определена высшая мера. Или все эти приговоры – такая же фикция, как и лагерь, который был обещан ему. Орловскому?

И лишь одна встреча запомнилась надолго. Юрий как раз возвращался с очередной прогулки. Шел холодный осенний дождь, мелкие капли покрыли черный арестантский бушлат. Поворачиваясь по хлопку, Орловский привычно задержал взгляд. Высокий сутулый старик с большой бородой… Маленькие железные очки, тяжелая трость… Этот человек почти не изменился с тех пор, как они с Юрием в последний раз виделись. Правда, тогда Юрий был сотрудником дхарского сектора, а старик – знаменитым профессором Лавриновичем-Беком, знатоком восточных языков, который давно интересовался работой Соломатина и его коллег. Сам Лавринович-Бек специализировался на малоизученных народах Западного Тибета. В молодости он участвовал в экспедициях Козлова и вместе с ним исследовал мертвый город Харо-Хото. Последние работы профессора были посвящены бхотам – маленькому народу, обитающему где-то западнее Лхасы…

Секундная встреча заставила задуматься. Если здесь держат не только военных и бывших партийных бонз, но и этнографов, значит, пребывание Орловского в этих стенах – не случайность. Теперь Юрий окончательно понял: дело не столько в нем, сколько в самих дхарах, для изучения которых требовался специалист. После гибели Соломатина и его учеников он, по сути, оставался единственным, кто мог что-либо рассказать об этом народе. Это немного успокаивало: люди из Большого Дома, похоже, все-таки не докопались до группы Терапевта. Им нужен специалист по дхарам. Но зачем? Это было по-прежнему непонятно…

«Костя» пришел через неделю. Он был, как всегда, в превосходном настроении и даже принес кулек с конфетами «Красная», предложив начать их очередную беседу с чаепития. Беседовали о погоде, о новой премьере во МХАТе, где поставил свою очередную пьесу знаменитый Бертяев. Энкаведист, казалось, совсем забыл о рукописи. Орловский начал понемногу злиться: этот улыбчивый что, ждет его реакции? А что, если спросить самому, но о другом…

– Константин, здесь вопросы задаете только вы? «Костя» чуть не поперхнулся чаем:

– Помилуйте, Юрий Петрович! Да о чем вы? Спрашивайте, сделайте одолжение!

– Скажите, когда меня повели вместе со смертниками в эти катакомбы, вы знали об этом? Знали – и ждали, пока я сойду с ума?

«Костя» вздохнул и покачал головой:

– Но не сошли же, Юрий Петрович! Да и не со смертниками вовсе вас повели. Смертников – их далеко не возят… Правда, в этих, как вы говорите, катакомбах действительно невесело. Там, чуть дальше пройти, есть старинный пыточный каземат – представляете? А за ним ~ туда мы вообще не ходим – от греха подальше… Ну а знал ли я – знал, конечно. Так ведь не мной это придумано…

Странно, но «Костя», похоже, говорил правду. Выходит, те, кого увели в темноту, – шли не на смерть? Что же с ними делали там, в подземелье? Юрий почувствовал давний, позабытый страх. Нет, ни за что он не хотел бы шагнуть за страшный порог в сопровождении типов в темных куртках. Если там была не смерть – то, значит, что-то похуже смерти…

– Не надо душу тревожить, Юрий Петрович. – «Костя», казалось, слышал его мысли. – Живые – они о живом думают. Ждете вопроса? Про рукопись? Ну, считайте, спросил.

Орловский пожал плечами:

– Прочитал.

– Да? Ну и как? – оживился энкаведист.

– С вашей точки зрения – идеализм и поповщина, – улыбнулся Орловский. – С научной – прекрасная, умная книга. Можете передать своему начальству, что вы загубили замечательного ученого.

– Эк вы! – чуть скривился «Костя». – Ну не можете, чтоб физией не ткнуть! «С научной точки…» А вот у меня просьба будет, как раз по линии мистики. Чтоб вы не думали, будто один все понимаете.

– И что вас интересует? – спросил Юрий, радуясь, что все-таки задел этого улыбчивого за живое.

– Ну… Там глава есть – про боевые заклинания. Самая такая мистика. Так вы, Юрий Петрович, выпишите, будьте добры, эти заклинания. На отдельном листке.

– Для непобедимой и легендарной Красной Армии? – не удержался Юрий.

– Ага! – рассмеялся «Костя». – Будем супостатов крушить! Вам трех дней хватит?

Трех дней? Работы было на полчаса, но Орловский не стал спорить. Задание его удивило, а еще больше – раздосадовало. Они что, в самом деле с ним в кошки-мышки играют?

~ Да вы не удивляйтесь, Юрий Петрович, – улыбнулся «Костя». – Мало ли чем начальство интересуется! А про три дня я вам не зря сказал – вот увидите…

То, что «Костя» прав, Орловский понял сразу, как только нашел нужную главу. Она была предпоследней. Читая текст в первый раз, Юрий даже не заглянул в нее: боевые заклинания его не интересовали. Но, всмотревшись в текст, Орловский сразу же понял, что дело предстоит непростое. В отличие от прочих глав, эта была написана не по-дхарски. Это был и не русский алфавит. Вместо букв шли какие-то странные значки, похожие на разлапистых крупных муравьев…

Понадобилось несколько минут, прежде чем Юрий наконец-таки сообразил. Это все-таки дхарский, но записанный не современным алфавитом, и даже не суржиком начала века. Текст был на «фроати»…

Это была одна из загадок. Предания говорили о том, что Фроат Великий изобрел письменность, получившую название по его имени. Именно этой письменностью были написаны исчезнувшие дхарские летописи. Именно на «фроати», как рассказывали, был записан «Гэгхэну-цорху». Но книги не уцелели, и «фроати» остался легендой – как и древняя письменность, о которой столько спорили.

Правда, сами знаки «фроати» уцелели. Их хранили жрецы-дхармэ, и Родион Геннадьевич хорошо знал этот алфавит. Правда, и по этому вопросу они с Юрием спорили. Орловский сомневался в древности «фроати». Он допускал, что алфавит возник не ранее XVIII века на основе монгольского, с которым действительно имел некоторое сходство…

Наконец Юрию показалось, что он кое-что понял. Очевидно, люди из Большого Дома, просмотрев все записи Родиона Геннадьевича, наткнулись на нечто им совершенно неизвестное. Дхарский в Столице кое-кто знал – хотя бы ребята, что учились на дхарском факультете. Возможно, они и перевели все – но остановились перед этой главой. И вот понадобился он. Орловский, чтобы расшифровать «фроати». Интересно, что энкаведисты думают найти в этой главе? Списки тайной организации? Указание мест, где хранится оружие? Да нет, бред, откуда? Но почему-то Родион Геннадьевич воспользовался именно древним алфавитом…

Пришлось вспоминать, и вспоминать долго. «Фроати» имел 36 букв и пять идеографических значков, ставящихся над ними. Несколько раз Юрий набрасывал алфавит, но каждый раз сбивался в последовательности, «терял» буквы и начинал все сначала. Только к следующему утру, порядком устав, он составил полную таблицу – память все же не подвела. Отдохнув и сходив на прогулку – опять моросил дождь, – Юрий положил перед собой текст и принялся за работу…

Разобрав первые строчки, он внезапно остановился. Если здесь будут заклинания, то он, конечно, составит список для нужд «непобедимой и легендарной». Пусть почитают – это будет смешно. Но если учитель зашифровал там что-то другое. Скрыть? Но вдруг у «Кости» все же есть алфавит, найденный в том же архиве Соломатина?

Впрочем, на первой странице никаких сюрпризов не было. Шел текст заклинаний и краткие комментарии книги. Юрий увлекся. Боевая магия оказалась весьма неожиданной. Он ждал обычных заклинаний, которые пробивают доспехи врага, крушат его кости или прерывают дыхание. Но о подобном тут речь не шла. Похоже, древние дхарские полководцы не занимались мелочами. Самой простой была «Непускающая Стена». Заклинание позволяло отгородиться от врага невидимым непробиваемым барьером. Этим же барьером можно было рассечь вражеское войско на части. Дальше шел «Горячий Ветер», раскалявший все металлическое оружие и доспехи, превращая их в кипящий пар. Орловский представил себе, как это могло выглядеть в жизни, и горько усмехнулся. Будь это заклинание у Гхела Храброго, князь Курбский мог вывести против дхаров все войско Ивана III – и остаться навеки у верховьев Пех-ры. Правда, сын Фроата поссорился со старыми жрецами. Не потому ли заклинания были бессильны?

«Свод Надежды» – это вполне могло пригодиться и в XX веке. Осажденный город окружался невидимым сводом. Ничто не могло проникнуть внутрь оружие, люди, даже неосторожные птицы сгорали, превращаясь в пепел…

Юрий переписывал одну за другой грозные строчки, не понимая, зачем это нужно хозяевам «Кости». Не думают ли они, что это может помочь РККА в боевой подготовке? Не спятили же они там, в Большом Доме? Юрий не удержался и прочел вслух одно из заклинаний, которое способно пробивать насквозь любые стены. Хорошо, если б оно разнесло вдребезги тюремный каземат! Орловский подождал пару минут и покачал головой: стены стояли не дрогнув, слова оставались только словами…

Постепенно дело стало продвигаться живее. Юрий освоил «фроати» и теперь мог читать текст, почти не прибегая к алфавиту. Страница шла за страницей, но ничего, кроме заклинаний, он не находил. Очевидно, люди из Большого Дома ошиблись: в рукописи учителя никаких тайн не было. Странно, что он зашифровал главу, но, может, эти заклинания и полагалось записывать древним алфавитом…

К концу второго дня работа была завершена. Последнее заклинание оказалось необычным: оно предназначалось для тех, кто, попав в плен, хочет избавиться от мук и позора предательства. Называлось оно странно: «мэви йанхи-вагрэ» – заклинание «Спрячь Душу». В коротком комментарии говорилось, что прочитавший его может не бояться ни людей, ни нечисти…

И это было все. Правда, в конце говорилось, что ни одно из этих заклятий не действует без «Мэви-идхэ» – «Заклинания-Ключа», которое иногда называлось «Великим Заклинанием дхаров»… Древние жрецы-дхармэ, были, похоже, людьми предусмотрительными, но ничего похожего на «Заклинание-Ключ» в тексте не было. Глава заканчивалась. Очевидно, с невольной усмешкой подумалось Юрию, Родион Геннадьевич, потомок дхармэ, тоже был человеком осторожным и предпочел не помещать «Великое Заклинание» в своей книге…

Орловский еще раз просмотрел получившийся конспект. Тридцать два заклинания – больше в главе ничего не было. Интересно, что с ними будет делать «Костя»? Впрочем, это его проблемы…

Юрий еще раз перелистал книгу, в который раз пожалев, что скоро она вновь исчезнет в недрах Большого Дома, и скорее всего – навеки. Как жаль, что учитель не отдал ее перед арестом – хотя бы ему, Орловскому…

Вспомнилась их последняя встреча. Старик знал, что случится в ближайшее время: были арестованы двое сотрудников сектора, остальных уже вызывали «для бесед». Орловский и сам ждал ареста, но Соломатин, грустно усмехнувшись, вдруг пообещал, что Юрия не тронут. Затем, помолчав, добавил: «Вы не дхар. Им нужны дхары…» Орловский наскоро попрощался, пообещав зайти на следующий день, но Родион Геннадьевич, очевидно уже все знавший, внезапно достал из ящика стола небольшую папку и попросил сохранить ее – до будущих времен. «Тут нет контрреволюции!» – Старик грустно усмехнулся и развязал тесемки…

Конечно, никакой контрреволюции там не было. Несколько листков, исписанных «фроати», – копии с каких-то древних, не сохранившихся книг. Обрывок бересты со странным рисунком – давняя, хранимая в семье реликвия.

– И вот еще, Юрий. – Родион Геннадьевич показал небольшой листок бумаги, на котором была написана короткая фраза на «фроати». – Они считают нас заговорщиками… В таком случае – это наш пароль. Храните до последней возможности, а потом – сожгите…

Юрий обещал. Папку, просмотрев и запомнив кое-что наиболее интересное, он отдал Терапевту. Сейчас она должна уже быть в Париже…

Пароль… если б не обстоятельства их последней встречи, Орловский вволю бы посмеялся над этой горькой шуткой. Беззащитный старик и несколько его учеников, писавшие школьные учебники и учившие будущих учителей, которые оказались попросту не нужны… Не нужны, поскольку учеников сослали, запретив даже говорить на родном языке… В те дни Юрию впервые стало стыдно, что он русский…

Орловский ждал «Костю» – с утра, но того все не было, и Юрий начал немного волноваться. Может, у этого улыбчивого такая метода – томить ожиданием? И вдруг ему пришла в голову внезапная мысль. Возможно, «Костя» сегодня же заберет рукопись, а он не успел даже составить краткий конспект! Но это не главное. Энкаведист постепенно подводил его, Орловского, к чему-то важному. Возможно, этот список заклинаний, бесполезный сам по себе, является одним из этапов. Надо все же посидеть над ним, подумать…

Время было, и Орловский быстро снял копию. Она уместилась на одном листке, густо исписанном с двух сторон. Вдруг понадобится – ведь понадобился же этот список кому-то в Большом Доме?..

– Ну, вижу, вижу, справились… – «Костя» широко улыбался, казалось весь источая радушие. – Разобрали шифр-то?

~ Это не шифр. – Объяснять не тянуло, да и не нужно это «Косте». – Могу вас разочаровать: списков заговорщиков не обнаружилось. Равно как и явок, адресов типографий и карт укрепрайонов…

– Настроение у вас хорошее, это самое главное! – Энкаведист вновь одарил Юрия улыбкой и присел к столу. – Карты укрепрайонов, Юрий Петрович, хранятся иным образом… Мне просто интересно было – все-таки наследие древних времен. Что ни говори, забавно…

«Костя» продолжал бормотать, но глаза уже скользили по бумаге. Энкаведист явно спешил. Раньше он предпочитал поговорить, а потом уже интересоваться работой…

Тянулись минуты. Похоже, «Костя» читал список уже не первый раз. Его лицо по-прежнему хранило улыбку, но глаза стали другими – осторожными и внимательными.

«Что он, в самом деле список явок ищет?» – Юрий невольно удивился. «Костя» действительно что-то искал. Искал – и не находил…

– Юрий Петрович! – Улыбка вновь появилась на лице, но какая-то не та робкая, чуть ли не просящая: – Вы… вы ведь не до конца расшифровали, да? Трудный шифр?

– Почему? До конца! Я выписал все заклинания. Вам нужны и комментарии?

– Нет-нет. – «Костя» закусил губу и еще раз посмотрел в список. – Там… Еще одно заклинание должно быть… Главное, которое…

Выходит, он знал? Или знали те, кто прислал сюда этого «дхароведа»?

Юрий вдруг почувствовал нечто похожее на злорадство. Пусть это мелочь, но в чем-то удалось досадить этим всезнайкам. Должно быть? Так ищите!

– Его здесь нет! – Юрий хотел было улыбнуться, но все же сдержался. – Мне очень жаль, Константин. Я могу вам все объяснить…

– Нет… Не надо…

«Костя» перевел дух, подумал, затем медленно проговорил, уже без всякой улыбки:

– Юрий Петрович! Поймите – это не шутка. Это – важное правительственное задание. В случае его выполнения срок вашего заключения будет сокращен… Очень существенно сокращен, поверьте… Мне… нам нужно «Заклинание-Ключ». Отдайте его… Я могу даже сказать, что в этом случае вам придется отбывать срок гораздо меньший – всего десять лет. Вы проведете его здесь и сможете заниматься научной работой… Все зависит от вас…

Это походило на обыкновенное издевательство – требовать у человека то, чего он заведомо не мог дать… Или все-таки «Костя» говорит всерьез? Но зачем им такая ерунда? Нет, что-то не так!

– Константин, если вы шутите, то это плохая шутка. – Орловский старался говорить как можно спокойнее: срываться нельзя. – Вы говорите с человеком, который фактически приговорен к пожизненному заключению. И вы обещаете помилование мне – за что? За образец дхарского фольклора? Извините – это несерьезно…

«Костя» молча встал, аккуратно вложил список в портфель и, не попрощавшись, вышел…

…Прошло два дня. Казалось, о Юрии забыли. Он постарался выбросить нелепое происшествие из головы. Была ли это дурная шутка, или в самом деле в Большом Доме кто-то спятил, его не очень волновало. Если это «тест на искренность», то он его выдержал – в рукописи не было «мэви-идхэ». Он с ними не лукавил, и обвинять его не в чем. Значит, следовало подождать…

Орловский не удержался и еще раз прочитал главу. Подумав, он заметил одну странность: весь текст был построен так, что главное должно находиться в конце. Этим главным могло быть одно – «мэви-идхэ». Тогда глава приобретала законченный вид. Но, может, оно там и вправду было?

Юрий внимательно осмотрел листы. Похоже, у Родиона Геннадьевича в то уже далекое время были перебои с бумагой, и он писал на старых «обратках» разного размера. Последний лист был немного меньше предыдущего сантиметра на три. Это могло быть случайностью – скажем, бумага оказалась разных форматов, – но что, если в какой-то момент по последнему листу прошлись ножницы?

Орловский внимательно сравнил страницы. Да, край последней имел еле заметные неровности. Это опять-таки могла быть случайность. Но могло быть иначе: на этих недостающих сантиметрах и были написаны две или даже одна строчка – недостающее «Главное Заклинание»…

Да, это могло быть… Потомок дхармэ, Рох кна Гхели из рода Фроата, решил сберечь древнюю тайну, предчувствуя, что рукопись попадет в чужие руки. Можно лишь невесело улыбнуться – но ведь старый ученый не ошибся! Именно эта строчка отчего-то понадобилась аггелам из Большого Дома!

Надо не спешить с выводами. В любом случае, рано ли, поздно, но ему объяснят. Похоже, «Костя» отправился за инструкциями. Что ж, надо подождать, покуда он их получит…

Все оказалось куда неожиданнее, чем Юрий предполагал. На третий день энкаведист пришел как ни в чем не бывало: на лице играла широкая улыбка, весь вид выражал благодушие.

– Ну что, соскучились, Юрий Петрович? Шучу, шучу, я человек маленький, что по мне скучать-то?.. А я, между прочим, все про вас думал! И вашими делами занимался! Вот, извольте видеть!

Жестом средней руки фокусника, достающего из шляпы кролика, «Костя» раскрыл портфель и извлек оттуда тоненькую кожаную папку.

– Вот, прошу…

Бланк с гербом. Большие буквы: «Президиум Верховного Совета СССР». Постановление о помиловании… «С двадцати пяти до десяти лет без поражения в правах…». Подпись Калинина он узнал сразу: часто приходилось видеть в газетах и на журнальных страницах…

Юрий заставил себя сосчитать до двадцати… Что бы ни случилось спокойствие… Это уже не шутки. С ним начали играть по-крупному…

– Вот, – в третий раз повторил «Костя». – Ну, Юрий Петрович, теперь-то вы мне верите? Так что, поищем заклинание?

Орловский перевел дух. Как было бы просто, знай он этот дурацкий «Ключ»! Одна фраза, никому не нужная и не интересная, – и страшный «четвертак» превратится в «червонец» – тоже не сахар, но все же, все же… Как жаль, что это все бессмысленно…

И тут другая мысль, холодная и трезвая, выплыла из глубин сознания. Пусть он мало что понимает в этой нелепой ситуации, но ясно одно: опричникам в малиновых петлицах почему-то понадобилось старинное заклинание. Понадобилось всерьез, они готовы платить. И он, Юрий Орловский, чуть не поддался на это! Его не могли купить на свободе, но зато несколько тюремных недель чуть не заставили продаться с потрохами! А если через год от него потребуют фамилию Терапевта?

Юрию вдруг стало стыдно. Выходит, именно так становятся предателями? Вначале просят отдать что-нибудь ненужное – хотя бы это заклинание… А потом…

– Мне очень жаль. – Голос, к счастью, звучал твердо – В рукописи заклинания нет. Но у меня есть мысль…

Он открыл нужную страницу и принялся объяснять. «Костя» слушал не перебивая, затем взял в руки страницу и принялся внимательно ее рассматривать.

– Вы же сами назвали гражданина Соломатина главным шаманом, – простодушно развел руками Юрий, – Возможно, он решил скрыть «мэви-идхэ». Наверно, думал, что оно представляет какую-то ценность. Мистик – что поделаешь!

«Костя», казалось, не реагировал. Он положил на стол конспект, написанный Орловским, и с его помощью начал не торопясь сличать текст. Юрий охотно подсказывал, с каждой минутой чувствуя, что поступает верно. Хорошо, что старый учитель был так осторожен. Хорошо хотя бы потому, что сумел разрушить какие-то неведомые планы этого чудовищного учреждения. Сам того не зная, он здорово помог Юрию. Орловский вспомнил слова Терапевта: не верить, не просить, не бояться… Нет, он не поверит этому улыбчивому, что бы тот ни говорил. Он ни о чем не будет просить – даже о свободе. И он постарается не бояться – как бы трудно это ни было…

– Да, похоже, вы правы… – «Костя» отложил бумагу и задумался. – Срезано, видать… Почуял, контра!.. Эх, Юрий Петрович! Если б вы вспомнили этот «Ключ»! Может, вы случайно слыхали? Или рукопись эту видели раньше?.. Вы же с этим Соломатиным, вражиною. столько лет знакомы были! Вспомните, постарайтесь… Ведь важно это. Очень…

– Не понимаю… – Орловский видел, что энкаведист говорит всерьез, но ясности от этого не прибыло. – Константин, послушайте – я не физик, не математик, я не могу работать на оборону. И все-таки меня держат здесь, кормят и требуют работу. Я понимаю свое положение, но ведь я существо разумное! Я не могу нормально соображать, если не пойму – зачем это нужно! Вы хотите, чтобы я вспомнил «мэви-идхэ». Давайте так: объясните, зачем это вам. Все равно делиться мне не с кем. Мне будет легче…

Юрию показалось, что он говорит убедительно. Клюнет? «Костя» заерзал на табурете и нерешительно проговорил:

– Ну, Юрий Петрович… Зачем вы так?

Орловский молчал. Энкаведист вздохнул, покачал головой и внезапно заговорил совсем другим тоном – спокойно и твердо:

– Юрий Петрович… Я – подполковник Главного Управления НКВД. Мою должность можно назвать – чтоб понятнее было – следователь по особо важным делам. Через несколько дней после вашего ареста меня вызвали к… одному очень высокому начальнику и дали вашу разработку. То, чего хотели – от вас и от меня, – вы уже знаете. Мне не объяснили – у нас это, как вы догадываетесь, не принято. В средствах меня не ограничили – ограничили в сроках. Вот и все – можете верить, можете – нет…

Это походило на правду. Но если даже следователю по особо важным делам не объясняют смысла задания, то что это может значить? «Костя» не ограничен в средствах… Намек? Обратно в подземелье?

– Вот что… Вы, Юрий Петрович, напишите нечто вроде рапорта… Все про эту главу и про листок. А заодно подумайте, повспоминайте… Не может быть, чтобы вы ничего не помнили. Поверьте мне – и попробуйте…

Подполковник «Костя» терпеливо ждал, пока Юрий напишет требуемое, а затем откланялся, обещав зайти через пару дней. Он уже не улыбался – очевидно, радушие более не требовалось…

Что ж, подумать Юрий был не прочь. Очередной «тайм-аут» пришелся кстати. Значит, заклинания…

Орловский несколько раз перечитал копию своего конспекта, затем перелистал рукопись Родиона Геннадьевича и внезапно почувствовал какую-то легкую странность. На глаза попалась собственная рукопись о дхарском эпосе. Юрий раскрыл ее-и понял.

Да, это давно смущало его. Тридцать два заклинания, систематизированные, хранимые настолько бережно, что их перечень «дожил» до XX века… Хранимые – но с каких времен? Уже пять веков дхары не вели войн. Не надо было защищать города от осады, разрезать строй врага, испепелять его войско… Выходит, заклинания старше? Но почему тогда герои эпоса ни разу не применяли ничего подобного? Орловский вспомнил то, что говорилось в «Гэгхэну-цорху» о Фроате и его сыновьях. Их дружины рубили врагов мечами, дхарские богатыри выходили один на дюжину – но ничего подобного этим боевым заклинаниям в эпосе не было. Правда, Ранхай – последний гэгхэн дхаров – убил князя Сумха заколдованным Черным мечом, но он воспользовался магией Дхори-Арха. Ему помогал верховный жрец Рхас, но и он ничего не говорил своему владыке о заклинаниях…

Значит, уже во времена Фроата и его сыновей заклинания хранились в глубокой тайне? Но почему? Ведь речь шла о спасении дхарской свободы? Или причиной тому – ссора со старым жречеством? Но Ранхай был их другом…

Причина могла быть одна – уже пять веков назад жрецы-дхармэ были уверены, что заклинания почему-то бесполезны. Утратили силу? И все-таки их заботливо хранили…

Юрий вновь перелистал рукопись… Итак, Высокое Небо разгневалось на дхаров. Они лишились своего прежнего образа и уже не могли «стать светом». Может, тогда утратили силу их древние заклятия? Конечно, это с точки зрения самих дхаров…

И все же учитель постарался спрятать «Заклинание-Ключ». Чего он опасался? Суеверие, дань традиции? Или причина куда более земная…

Орловский представил себе, как это могло быть. Родион Геннадьевич ждет ареста. У него есть несколько дней, он сжигает письма – у него была огромная переписка, уничтожает лишние бумаги… В последний раз просматривает незаконченную рукопись… Берет ножницы и аккуратно, может быть даже проведя с помощью линейки ровную черту, отрезает нижнюю часть страницы. Получается тонкий длинный листочек с одной-двумя строчками… Остается его сжечь. Он берет спички…

Стоп! Нет, учитель поступил иначе. Он договорился о встрече с Юрием и передал ему папку. Там было самое ценное, и среди прочего…

Небольшой листок бумаги! Строчка, написанная на «фроати»!.. «Они считают нас заговорщиками… В таком случае – это наш пароль… Храните до последней возможности – а потом сожгите…» Ну конечно! Листок как раз по размеру! Правда, он был немного уже, вероятно, учитель просто обрезал поля… Орловский не выдержал и начал быстро ходить по камере, стараясь погасить волнение… «Костя» вновь оказался прав: он все-таки вспомнил… Но тогда получалось нечто определенное и ничуть не связанное со столь нелюбимой в Стране Советов «мистикой»…

Пароль… А что, если у дхаров действительно существовала нелегальная группа? Ничего невозможного в этом не было – напротив! Умные честные ребята, чьих родственников депортировали, загнали в колхозы, в переполненные бараки «строек-гигантов»… И тогда Родион Геннадьевич действительно мог быть руководителем: ведь учитель имел подпольный опыт с начала века! И старое заклинание могло быть… могло быть паролем!

Юрий с трудом перевел дыхание… Спокойно, любую версию надо пробовать на «разрыв»…

Провал… Все члены группы, кто жил в Столице, – под угрозой ареста. Но, возможно, есть «кто-то» на периферии. Этот «кто-то» будет искать связи. Орловский – не член группы, но человек, которому доверяют… И вот Родион Геннадьевич решает рискнуть. Среди бумаг, имеющих действительно научную ценность, он положил вырезку с «мэви-идхэ». На что он мог рассчитывать? Через некоторое время «кто-то» мог приехать в Столицу, найти Орловского и попросить показать бумаги, оставшиеся от учителя. Юрий показывает – тот видит пароль…

Тут была неясность. Возможно, этот «кто-то» просто переписал бы «Заклинание-Ключ» и использовал его для связи. Но, может, листок был знаком, что Юрию можно доверять? Вдруг Соломатин догадывался, что его ученик занимается не только дхарским эпосом? И тогда обе группы могли наладить сотрудничество…

Сердце отчаянно билось. Да, все становилось на свои места. Ясно, что люди из Большого Дома стремились любой ценой узнать «мэви-идхэ». Очевидно, дхарское подполье уцелело, и теперь им нужен этот «Ключ»…

Наверно, Орловский был не первым, кого расспрашивал этот «дхаровед в штатском», но никто в Столице не мог разобрать «фроати».

А ведь он чуть не сдался! Будь это заклинание в рукописи, Юрий, пожалуй, сгоряча и выписал бы его вместе с другими! Орловскому стало не по себе: все-таки его почти что сломали! Прогулки, библиотека, хорошие папиросы как мало нужно, чтобы купить человека!

Итак, «мэви-идхэ» было в его руках, но теперь «Заклинание-Ключ» далеко, а как далеко – ведает, пожалуй, лишь Терапевт. Это, наверно, к лучшему:

проще не знать. Но в душе уже проснулся азарт. Они, всеведущие ищейки из Большого Дома, не смогут добраться до «Великого Заклинания»! Они не смогут… А он, ЗК Орловский, сможет!

Юрий вновь припомнил листок. Да, там была одна строчка – восемь слов. В свое время он прочел «пароль» несколько раз, но не уловил особого смысла и быстро забыл странную фразу, записанную знаками-муравьями. Но то, что там восемь слов, Юрий запомнил. Он помнил и другое – странную музыку этой внешне бессмысленной фразы. Слова, казалось, специально подобраны, чтобы «мэви-идхэ» звучало в необычной тональности – спокойное строгое начало, резкое повышение тона – и короткий заключительный аккорд… Да, фразу связывал не смысл, а именно эта музыка. Орловскому внезапно подумалось, что первоначально заклинание вообще не требовало слов и только позже их подобрали, чтобы закрепить это необычное звучание.

Оставалось вспомнить сами слова… Впрочем, первое 6ыло общим для всех заклинаний ~ слово «мвэри» – «небо». Последнее он также помнил – оно было необычным, не похожим на дхарское – «горг». Значит: «Мвэри… горг», а посреди еще шесть слов, шесть неизвестных. Впрочем, там было и слово «идхэ» – «ключ», оно шло третьим… «Мвэри… идхэ… горг…» Юрий никогда не жаловался на свою память. На далеком уже первом курсе он мог на спор запомнить слышанную единственный раз латинскую оду Горация. Память выручала, когда приходилось учить языки, – на доскональное овладение дхарским ему понадобилось два года. Но теперь, когда требовалось вспомнить всего лишь несколько слов, память, казалось, начала давать сбои. Юрий то ходил из угла в угол, то падал на узкую койку и накрывался с головой пахнущим дезинфекцией одеялом – тщетно! За сутки он ничего не смог припомнить. «Великое Заклинание» не давалось, словно и вправду обладало неведомой магической силой. «Мвэри… идхэ… горг…» «Мвэри… идхэ… горг…» Он заставил себя выйти на прогулку, твердо решив в эти полчаса думать о чем угодно, но не о недоступной строчке. В этот день дождя не было, дул холодный сырой ветер, и сквозь низкие тучи то и дело проглядывало блеклое солнце. Внезапно Юрий рассмеялся: как же он мог забыть! «Эйсо» – «солнце»! Это слово было вторым! Юрий произнес про себя «мвэри эйсо идхэ» и тут же вспомнил предпоследнее слово: «атурх» – «власть»…

Теперь он понял, что нужно делать. Не следовало напрягать память. Слова придут сами, одно за другим. Наверно, каждый, кто читал или слышал «Великое Заклинание», должен был запомнить его с одного раза: фраза построена так, чтобы постепенно, слово за словом, всплывать в сознании…

Еще два слова вынырнули из глубин памяти вечером. Орловский даже не старался запомнить их – фраза складывалась сама собой, кирпичики слов аккуратно укладывались в ровную кладку. Оставалось одно, последнее, но Юрий уже успокоился: оно придет…

Он крепко уснул, а утром, едва открыв глаза, негромко произнес заклинание – все целиком. Все восемь кирпичиков стали на место. «Заклинание-Ключ»… Теперь, когда пришлось складывать его, словно мозаику, оно уже не казалось бессмысленным: «Небо, солнце… Ключ запретным звукам дарует власть… Иди!» Да, похоже, «горг» означало именно «иди» – устаревшая форма повелительного наклонения. «Горг» – и дальше следовало одно из заклинаний… Своеобразный пароль жрецов-дхармэ, который, похоже, стал настоящим паролем последних дхаров…

Итак, он добился своего. Он переиграл «Костю» – и теперь знает то, что неведомо Большому Дому. Может, он ошибается, и древняя фраза – не пароль подполья, а лишь очередной «тест» в дьявольской игре, которую ведет с ним этот улыбчивый. Но в любом случае это победа – маленькая, крошечная, не дающая никаких шансов на успех…

Оставалось подумать о собственном будущем. Если Большой Дом и в самом деле нуждался в Орловском как в специалисте по дхарам, то, возможно, Юрию еще придется обживать здешние стены в соседстве с такими же призраками, как он сам. Если же он им нужен только для поиска «мэви-идхэ», то последствия могли быть куда хуже. Он не выполнил задания, равно как не справился с заданием и его «опекун». Вероятно, «Костю» ждал выговор, а его? Конечно, сообщи он сейчас «Великое Заклинание», будущее стало бы куда определеннее. Но теперь даже мысль об этом казалась Юрию невозможной. Да, Терапевт прав: не верить, не просить, не бояться… Что ж, он сделал свой ход оставалось ожидать ответного.

Юрий снова не угадал. Он ждал либо нового визита «Кости» с обычными уговорами и просьбами «вспомнить» или «подумать», либо вызова в канцелярию и отправки куда-нибудь за Байкал, где ему надлежит отбывать оставшиеся двадцать четыре года и одиннадцать месяцев с копейками. О худшем Орловский старался не думать: может, все же повезет… Вышло же нечто совершенно неожиданное…

На пятый день после очередного визита «Кости», ближе к полудню, дверь растворилась, но вместо улыбчивого подполковника НКВД на пороге оказался хмурый надзиратель, который молча окинул взором камеру и коротко бросил: «Тут!» Откуда-то появился второй надзиратель, такой же хмурый, и молча поставил на пол большой чемодан. Затем первый надзиратель на миг исчез, появившись вновь с парой начищенных до блеска сапог. Сапоги заняли место у порога, «вертухаи» переглянулись, и дверь с грохотом закрылась.

Юрий осторожно обошел принесенные вещи, стараясь не приближаться слишком близко. Чемодан, на вид тяжелый, дорогой кожи, почему-то мало его заинтересовал. Зато его поразили сапоги: яловые, нагло блестящие, они так и просились куда-нибудь на плац. Что это? Местный эквивалент комнатных тапочек? О чемодане не хотелось и думать – с таким полагалось либо ездить в загранкомандировку, либо транспортировать в нем самодельную «адскую машину».

– А, принесли уже! – «Костя» появился со своей обычной улыбкой, словно пополнив за эти дни истраченный запас оптимизма. – Добрый день, Юрий Петрович! Погодка-то! Солнышко!

Юрий еле нашел в себе силы, чтобы поздороваться: так и тянуло поинтересоваться смыслом происходящего. Впрочем, энкаведист явно спешил пояснить все сам:

– Любуетесь? Да, знатные сапожки! Индивидуальный пошив, только для комсостава Главного Управления…

Мелькнула догадка: «Костя» начал день с того, что заехал в мастерскую за новыми сапогами. Такое, впрочем, было не столь уж невозможным: все мы люди, даже подполковники Главного Управления…

– Но вы же не все видели! – «Костя» осторожно поставил чемодан прямо на стол и щелкнул замком.

Форма. Новенькая, только что из-под утюга. Дорогое зеленое сукно, малиновые петлицы. Две шпалы – майор…

– Константин, извините, вас что, разжаловали? Почему – майор?

На этот раз «Костя» смеялся не меньше двух минут. Наконец он всхлипнул и махнул рукой:

– Ну, Юрий Петрович! Ну уморили! Это хорошо, что с чувством юмора у вас все в порядке. Пригодится…

Намек? Значит, все-таки с ним что-то решено?

– Ну-ка, примерьте! – Энкаведист уже доставал гимнастерку, осторожно придерживая, чтобы, не дай Бог, не помять.

– Простите, я вас, кажется, не понял. Зачем?

– Как зачем? – «Костя», похоже, решил было вновь посмеяться, но раздумал:

– Как зачем, Юрий Петрович? Форма-то – ваша…

8. «АИДА»

Бывшему селькору Прохору Карабаеву определенно не везло. Он не попал в театр – ни в субботу, ни в воскресенье. Отчасти виною был он сам: именно после поездки лейтенанта в Тамбов и Минск события начали разворачиваться столь стремительно, что маленькая группа старшего лейтенанта Сергея Пустельги потеряла счет времени.

Впрочем, началось все весьма прозаично. Эксперты, на этот раз необыкновенно оперативно, подтвердили, что взрывчатка, разнесшая квартиру на Мещанской, была именно та, что выпускалась в Тамбове, – «Кама-3 ОС». Партия этой взрывчатки вместе с сорока взрывателями «СЧН-14 Э» была выписана по распоряжению товарища Фриновского для нужд батальона Осназа при Главном Управлении, которым командовал полковник Кривцов.

Пустельга послал Ахилло к полковнику, и тот вернулся с актом, удостоверявшим, что взрыватели и взрывчатка использованы по назначению, и в настоящее время Кривцов собирается заказать в Тамбове новую партию для нужд боевой подготовки. Акт был оформлен по всем правилам, скреплен подписями и, казалось, опровергал любые сомнения по части возможной пропажи смертоносных игрушек.

Первым засомневался Прохор. Он долго морщил лоб, а затем положил рядом два акта: свежий, полковника Кривцова, и тот, что привез из Минска. Получалось нечто странное: большая диверсионная школа Осназа, готовившая кадры для всего Союза, не смогла оприходовать сорок взрывателей. Батальон Кривцова, выезжавший в летние лагеря всего на две недели, справился с этим без всяких затяжек. Можно подумать, что подчиненные бравого полковника в течение этих двух недель каждый день подрывали какой-нибудь объект. Вернее, если быть точным, в день использовалось чуть ли не три взрывателя, не говоря уже о взрывчатке…

Конечно, все могло быть – особенно в Главном Управлении, но Сергей послал Ахилло к знакомому капитану, который летом выполнял обязанности заместителя начальника сборов…

Михаил вернулся скоро, приведя капитана с собой. Тут уж пришлось удивиться Сергею. Да, батальон Кривцова проводил занятия по диверсионной подготовке. Занятия длились три дня – и завершились совершенно неожиданным образом. Палатка, в которой хранились боеприпасы, взлетела на воздух…

Часовой отделался испугом, но капитан, как раз дежуривший в тот день по лагерю, не преминул составить рапорт и был впоследствии весьма удивлен, отчего о ЧП, редком для Осназа, даже не вспомнили…

Через час рапорт уже лежал на столе у Сергея. Он был написан на имя Фриновского. Замнаркома читал его: красный карандаш небрежно вывел резолюцию: «В архив…» Итак, получалось нечто в самом деле несуразное. Взрыв уничтожает целый склад с боеприпасами, а в Управлении об этом никто и знать не знает! Нечего и говорить – никто даже не попытался выяснить, что именно взлетело на воздух, а что исчезло в совершенно ином направлении. Зато был составлен акт – по всей форме, с нужными подписями, – но фальшивый…

На следующее утро весь Большой Дом гудел. Нарком подписал приказ об отстранении полковника Кривцова от должности. В помощь группе Пустельги были приданы четыре следователя, которые начали раскручивать это невероятное дело. Вскоре Кривцов был арестован, за ним последовал бывший начальник сборов и особист батальона…

– И что мы имеем, товарищи? – эта фраза была произнесена в воскресенье вечером. За плотно зашторенными окнами давно плавали осенние сумерки, под высоким потолком роились облака сизого дыма, а свет ламп уже начал утомлять глаза.

– Что мы имеем? – повторил Пустельга. На столе лежали свежие протоколы. Последний из них – запись допроса Кривцова – Ахилло еще дочитывал.

– Занятная картинка. – Михаил оторвался от протокола и почесал подбородок.

– Накрутили, славяне…

– Вредительством пахнет, – Прохор неодобрительно покачал головой и нахмурился.

– Да погодите, Прохор! – Ахилло небрежно кинул недочитанный лист на зеленое сукно стола. – Не знаю насчет вредительства, но глупость выходит страшная…

– А почему глупость? – Сергей вовсе не стремился везде искать происки врага, но уж больно все складывалось одно к одному. – Как любопытно получается – ни с того ни с сего весь боезапас сборов взлетает на воздух! ЧП? Дежурный составляет рапорт, но никакого расследования не проводится! Боеприпасы оформляются как использованные на учениях! И как раз подобный комплект – взрыватель и взрывчатка – оказывается на Мещанской…

– Отец-командир! – Ахилло поднял руку, словно школьник, желающий ответить.

– Дозвольте выступить как адвокату дьявола…

– В каком смысле? – не понял Сергей. Карабаев смолчал, но поглядел на Михаила явно осуждающе. Ахилло хмыкнул:

– У католиков при канонизации очередного святого обязательно присутствует некто в должности «адвоката дьявола» – для поисков доказательств «против». Очень полезная должность… Так вот, в этом случае…

Улыбка исчезла, Ахилло быстро сложил стопкой несколько листков:

– Факт первый. Полковник Кривцов и бывший начальник сборов – приятели еще по Гражданской войне. Ничего удивительного, что тот покрыл дружка. К этому факт второй: начальник лаборатории экспертизы – тоже давний знакомый Кривцова. Похоже, из-за этого лаборатория и тянула с заключением. Халатность, кумовство – но вредительством и тем более шпионажем не пахнет. Честь мундира – это не нами придумано…

– Ага, – не выдержал Прохор. – А взрыватель на Мещанской?

– А вот тут – проблема, – кивнул Ахилло. – Понимаете, товарищи, будь кто-либо из них вражеским агентом, он не стал бы прятать концы в воду. Логичнее наоборот – устроить громкое расследование, все свалить на стрелочника – и замять дело. А еще лучше обойтись вовсе без взрыва. Составить один ложный акт – и поди проверь…

– Значит?.. – В рассуждениях «адвоката дьявола» была логика. Но слишком много фактов перевешивало.

– Да ничего не значит! – Ахилло в сердцах махнул рукой. – Я вам сейчас выдам сколько угодно версий. Первое – хищение и взрыв организовал кто-то посторонний, не из хозяйства Кривцова. В лагерях всегда крутятся люди, там рыбалка шикарная… Поди проверь… Второе – взрыватель похитили в Минске, предварительно списав по акту, а взрыв устроили для отвлечения внимания. Третье – то же проделали в Тамбове…

Карабаев явно страдал: результаты его расследования ставились под сомнение самым беспардонным образом. Лишь дисциплина заставляла лейтенанта молчать. Впрочем, Ахилло успел заметить и это:

– Прохор! Товарищ лейтенант! Не во грех вам, да и всем нам… Против нас работает группа очень умных и талантливых врагов. У меня, честно говоря, такое впечатление, что этих дураков, и прежде всего Кривцова, нам подкинули! Как с Корфом…

– А чего – с Корфом?.. – буркнул Прохор. Но, похоже, этот аргумент подействовал.

Сергей немного растерялся. Эти дни думалось, что он вышел на верный след, а оказывается, даже его подчиненные готовы оспорить очевидное…

– Товарищи! – Сергей говорил не только для Ахилло и Карабаева, но и для самого себя. – Давайте не увлекаться… Все ваши версии, Михаил, имели бы право на существование. Имели бы… Но у нас есть данные Иностранного отдела. Не в Минске, не в Тамбове, а у нас работает Кадудаль. У нас была уничтожена группа Айзенберга. Ведь что получается? Цепочка! Кривцов связан с начальником сборов, а заодно – с начальником лаборатории экспертизы. А наверху его покрывает…

– Товарищ Фриновский. – Ахилло невесело усмехнулся. – Сергей, не туда рулим, поверьте…

Получалось в самом деле плохо. Товарищ Фриновский был сотрудником ЧК с декабря 17-го. Но, с другой стороны, враг народа Ягода, бывший нарком, был не просто членом партии с дореволюционным стажем, но и родственником самого Якова Михайловича Свердлова!

– Ладно, если так… – Ахилло развел руками, как бы соглашаясь с неизбежным. – Давайте подумаем, кто из этой шайки тянет на Кадудаля… Начальник лаборатории?

Михаил, похоже, вновь вносил вирус сомнения. Но Пустельга уже знал, как ответить на этот вопрос:

– Кадудаль знал о готовящейся акции против Тургула. Он не из Иностранного отдела, потому что в этом случае вся наша заграничная сеть уже сгорела бы… Значит, он узнал о плане похищения генерала на коллегии комиссариата…

– Или ему сказали за пивом, ~ не удержался Михаил.

– На коллегии комиссариата, ~ повторил Сергей. – Список присутствовавших у меня имеется. Из всех, кто сейчас под подозрением, там был всего один…

Фамилию Пустельга так и не назвал. Может быть, потому, что товарищ Фриновский всегда хорошо относился к нему…

Два дня Сергей не решался. Он вспоминал язвительные замечания Ахилло, понимая, что тот в чем-то прав. Кадудаль мог узнать об акции против Тургула от секретарши, машинистки, услышать в буфете… Но совпадение было слишком разительным. В конце концов Пустельга заперся в кабинете и написал рапорт на имя народного комиссара. В трех абзацах были оговорки, сомнения – но в четвертом черным по белому стояла фамилия Фриновского…

Вечером в среду рапорт был уже в приемной Ежова. Дело – хорошо ли, плохо ли – было сделано. Но облегчение не пришло. Сергей остался недоволен I собой: слишком все получалось просто. А ведь Ахилло прав: против них действуют умные и талантливые враги…

Утром в четверг настроение было нерабочим. Дело о взрыве было передано следственному отделу: усилия группы на этом этапе уже не требовались. Надо было продолжать, но как – вновь наступала полная неясность…

Положение спас Ахилло, предложивший устроить лейтенанту Карабаеву экзамен по роману Виктора Гюго. В суматохе последних дней Сергей успел забыть о собственном приказе и теперь охотно ухватился за эту идею. Правда, сам он так и не успел освежить в памяти роман, но Пустельга имел очевидное преимущество: он был начальником, а стало быть, именно ему полагалось задавать вопросы…

Напротив, лейтенанту Карабаеву эта идея, видимо, не пришлась по душе. Он не стал возражать, но вид его внезапно сделался сумрачным. Похоже, литературные штудии не увлекали молодого сотрудника.

Сергей усадил всех за стол, поудобнее устроился сам и, наставительно взглянув на Прохора, начал:

– Товарищи, пора вернуться к Лантенаку. Давайте обменяемся соображениями. Товарищ лейтенант, вы прочитали роман?

В глубине души Пустельга ощущал нечто похожее на угрызение совести: ведь сам он даже не заглянул в бессмертное творение Виктора Гюго, да и, честно говоря, не очень верил в подобные психологические эксперименты. Вероятно, Прохор был того же мнения.

– Ну… В общем… Товарищ старший лейтенант, а может, не надо? У меня тут есть соображения по группе Фротто. Может…

– Прохор! – строго заметил Сергей, ощущая себя лицемером.

– Ну, прочитал… Так точно… – Последовал тяжелый вздох.

– И что скажете?

– Ну… Виктор Гюго – прогрессивный французский писатель прошлого века… Боролся с этой… реакцией, но недооценивал роль классовой борьбы…

– В самую точку, товарищ лейтенант, – не преминул ввернуть Ахилло. – Ой, недооценивал!

– Михаил! – еще более строго произнес Пустельга. Ахилло смолк.

– Был политическим эмигрантом… – смущенно продолжал Карабаев. – Роман этот… «Девяносто третий год» написал, борясь с монархистами в период так называемой Третьей республики…

Сергей вдруг представил, как усидчивый Прохор конспектирует предисловие к роману. Зрелище выходило мрачным…

– В романе «Девяносто третий год» речь идет о событиях Французской буржуазной революции…

– Великой Французской… – вновь не удержался Ахилло.

– Товарищ старший лейтенант, – голос Карабаева внезапно окреп и приобрел уверенность, – наш вождь и учитель товарищ Сталин пишет, что Французская революция в силу ее буржуазной сущности не может называться великой. Великой является только одна революция ~ Великая Октябрьская социалистическая…

Ай да Прохор! Пустельга был рад, что излишне нахальный орденоносец получил подобный щелчок. Карабаев же, разгромив оппонента идеологически, вновь вздохнул и продолжил:

– Ну там, стало быть, говорится о борьбе с местной контрой. Начинается роман с отплытия шпионского корабля под названием…

– Стоп! – Перспектива выслушивать содержание книги в пересказе бывшего селькора не вдохновляла. – Прохор, мы же не на уроке! Вот Лантенак… Что вы о нем скажете?

Карабаев на миг замялся, а затем проговорил четко и без заминки:

– Лантенак не имеет возраста. Лантенак – чужой. Лантенак призывает англичан. Лантенак – это иноземное вторжение. Лантенак – враг родины. Наш поединок может кончиться лишь его или моей смертью…

– «Запомни, Говэн, эти слова», – негромко добавил Ахилло, и тут только Сергей сообразил, что Карабаев дословно цитирует текст романа. Похоже, на память лейтенанту жаловаться не приходилось.

– Ну вот! – обрадованно воскликнул Пустельга, сожалея, что сам не перечитал книгу. – Как вы думаете, почему глава «Вандеи» назвал себя Лантенаком?

– Да не понял я! – огорченно вздохнул Прохор. – Ведь чего получается, товарищ старший лейтенант? Ну будь я, к примеру, этой контрой. Надо мне выбрать кличку. Так я чего б подобрал – какого-нибудь мужика симпатичного, приятного…

– В точку смотрите, Прохор! – вновь не удержался Михаил, но после предостерегающего жеста Пустельги послушно умолк.

– Этот Лантенак… Он ведь этот… отрицательный персонаж, так? – Карабаев немного оживился и даже сделал неудачную попытку подкрепить свои слова каким-то странным жестом. – Чего товарищ Гюго пишет? Лантенак этот женщин расстреливает, детей сжигает… А чего в конце концов? Племянник вместо него под высшую меру пошел – а он и не отказался, будто не сам согрешил! Пусть другие подыхают… Не, не хотелось бы мне Лантенаком называться, будь я даже самая контра! Вот чего…

Пустельга удивился – он не ждал от Прохора подобных рассуждений. Зато Ахилло был с ним вполне согласен:

– Правильно, товарищ лейтенант! Ведь если верить донесениям Тургула, участники «Вандеи» носят клички, взятые из реальной истории. И только руководитель – почему-то имя литературного персонажа, вдобавок весьма неприятного типа. Одно из двух:

либо для того, чтоб нас подразнить, – но тогда они, выходит, знают о наших людях в окружении Тургула. Либо нас просто дурят…

– Вот я товарищу старшему лейтенанту сразу же сказал… И вы, товарищ Ахилло, подтвердили:

не так тут что-то. Они, гады, не просто дурят. Они, сволочи, издеваются! Еще бы Красными Шапочками назвались!

Сделав такое умозаключение, лейтенант вновь нахмурился.

– Постойте, постойте, товарищи – Подобного результата их литературных штудий Сергей не предвидел. – Но ведь «Вандея» существует! Существует-и действует!

– Существует какая-то очень активная нелегальная группа, – кивнул Ахилло. – Которая прекрасно проводит операцию прикрытия. И я очень хотел бы знать, что в нашей информации правда, а что – липа…

– «Вандея» существует, – повторил Сергей. Скепсис Михаила-Микаэля начинал его раздражать. – Существуют Лантенак, Фротто, Кадудаль. Будем исходить из этого. Будем искать…

– Пятилетку – в четыре года, – пробормотал Ахилло, но Сергей сделал вид, что не расслышал.

Нет, у него что-то не выходит. Хорошая идея ~ психологический портрет врага – оказалась на деле неосуществимой. Но почему и Михаил, и Прохор сомневаются? Конечно, они дольше работают по «Вандее», но Сергей знает те же факты, читал те же документы…

Рабочее совещание явно застопорилось. Пустельга уже хотел было дать слово Прохору с его новыми идеями по группе Фротто, как вдруг негромко звякнул телефон. Сергей поднял трубку:

– Да? Пустельга слушает!

– Сергей Павлович, это вы? Голос был женский. От неожиданности Сергей даже привстал:

– Да, это я… А кто…

– Сергей Павлович, это Вера. Вера Лапина. Я хотела… Я хотела поблагодарить вас. Вы… Спасибо вам! Я… Извините, у меня нет нужных слов… Я… я вам еще позвоню…

Давно гудел отбой в трубке, но Пустельга медлил, все еще сжимая ее в руке. История, о которой он хотел забыть, вновь выплыла наружу. Этого звонка он не ожидал. Пакет Сергей отдал Ахилло, велев лично занести актрисе и ни при каких обстоятельствах не упоминать ни его, Пустельги, фамилии, ни, само собой, обстоятельств, при которых получены документы. На следующий же день Ахилло выполнил это несложное поручение, и Сергей был уверен, что больше никогда не услышит о Вере Лапиной.

– Нет, все в порядке… – Кажется, Ахилло его о чем-то спрашивал, но Пустельга даже не расслышал. Он наконец повесил трубку и понял, что рабочее настроение сгинуло окончательно. Надо сначала разобраться с этим нелепым звонком…

– Товарищ лейтенант, вы… Вам, кажется, надо было в следственный отдел.

Карабаев обиженно засопел и встал:

– Не надо мне в следственный отдел, я и так выйду…

Вот черт! Не хватало еще, чтобы парень обиделся! Наверно, Прохор решит, что ему здесь не доверяют. Но не мог же Сергей посвящать лейтенанта в эту историю!

– Что? Волков? – резко бросил Михаил, когда за обиженным сибиряком закрылась дверь. Пустельга помотал головой, не зная, с чего начать. Спрашивать Михаила, нарушил ли тот его приказ? Но ведь как-то надо разобраться!

– Михаил, извините меня… Я задам дурацкий вопрос – заранее прошу прощения…

– Ну, дурацкий вопрос – это не страшно. – Ахилло, похоже, немного успокоился, узнав, что на этот раз звонил не краснолицый.

– Когда вы передавали документы Лапиной, вы случайно не упомянули мою фамилию? Нет, я все понимаю, но все-таки… Может, обмолвились…

Ахилло ответил не сразу. Сергей вдруг сообразил, что задавать такой вопрос опытному работнику Главного Управления, на счету у которого несколько лично проведенных операций, по меньшей мере бестактно. Обмолвиться мог желторотый стажер, но не Ахилло…

– Товарищ старший лейтенант, я передал документы гражданке Лапиной на следующий день после нашего разговора. Мы встретились в ее гримуборной, в театре. Посторонних при встрече не было, я был в штатском и удостоверения не предъявлял. То, что я работаю в органах, гражданка Лапина, естественно, не знает. Я передал ей документы и настоятельно посоветовал никогда больше об этой истории не вспоминать. Ни вашей, ни какой-либо иной фамилии я не называл… Могу описать встречу по минутам…

Ну вот, и этот обиделся! Но ведь актриса откуда-то узнала о нем! От кого от Волкова? От Рыскуля? Сергей хотел было все объяснить своему помощнику, но в последний момент сдержался. Это – его забота. И решать он должен сам, не впутывая никого…

– Михаил, я же вам говорил, что вопрос будет дурацким! Ну, не обижайтесь… Дурная это история…

Ахилло вопросительно посмотрел на него, но Пустельга не стал ничего пояснять. На душе было мерзко. Этого звонка не должно было быть! А если он все-таки случился, то, значит, начиналась какая-то игра, в которую Сергею играть очень не хотелось…

К концу дня удалось выяснить, что Лапина позвонила на коммутатор Главного Управления. Итак, прямого телефона она не знала, но в любом случае ничего хорошего в этой истории не было.

Настроение было испорчено, причем надолго. Следующий день не прибавил оптимизма. Сергея вызвали к наркому. У Ежова он застал нескольких начальников отделов и двух заместителей, включая товарища Фриновского.

Разговор был долгий. Ежов вяло поблагодарил Пустельгу за проведенное расследование и замолк, не сказав больше ни слова. Зато говорили другие. Как и ожидалось, арест и отстранение ряда опытных сотрудников не добавили Сергею популярности. С ним, естественно, не спорили, но старались подчеркнуть, что группа раскрыла случай халатности – и не более того. От Пустельги требовали доказательств, что кто-то из арестованных – агент «Вандеи» или хотя бы имеет к ней какое-то отношение. Крыть было нечем никто из арестованных не признался, а доказательств, кроме данных экспертизы, добыть не удалось. Пустельга вновь услышал знакомые слова о машинистке, секретарше или курьере – в предательство кого-либо из опытных работников никто верить не хотел. Итак, ему предлагали искать стрелочника…

Фриновский не проронил ни слова и просидел все совещание отвернувшись. Сергей понял, что тот уже знаком с его рапортом…

Общий тон был явно неблагоприятным. От группы требовали реальных действий, тем более что в Столице продолжали происходить странные труднообъяснимые события. Еще одна группа подозреваемых – несколько видных инженеров сумела уйти из-под ареста. За одним из них следили – но беглец исчез буквально из-под носа. «Частый бредень» – сплошные обыски в целых кварталах, на вокзалах и в гостиницах – ничего не дал.

Не лучшими были новости из Франции. Иностранный отдел информировал, что в парижских газетах продолжают появляться публикации о репрессиях в СССР, причем авторы явно располагают самой достоверной и подробной информацией. Особенно опасной была статья, где освещались подробности подготовки процесса над Каменевым и Зиновьевым. Вдобавок, по непроверенным данным, готовилась к печати книга, в которой ожидалось нечто еще более опасное.

Итак, «Вандея» действовала. Отсутствовала информация лишь по неуловимой группе Фротто, но в последние недели произошло несколько крупных аварий на оборонных предприятиях Ленинграда. Не требовалось особой интуиции, чтобы угадать очередной маршрут диверсантов…

В довершение всего от Пустельги потребовали отчета о поимке Корфа. Таинственный беглец был, по общему мнению, главным организатором взрыва на Мещанской, и его арест становился делом чести для сотрудников Главного Управления…

С совещания Пустельга вернулся взмокший. Конечно, он объяснил то, что можно объяснить. В конце концов, в его группе всего трое сотрудников, включая его самого. Но кое-что ставило Сергея в тупик. Он должен искать Корфа. Более того, он обязан его искать: сын белого полковника был во всесоюзном розыске! Но Пустельга помнил приказ товарища Иванова. Как быть? И почему таинственный товарищ Иванов не сообщил о своем приказе наркому?

Дело не ладилось. Сергей сел за составление запроса в Ленинградское Управление по поводу подозрительных аварий на заводах, отправил Ахилло разбираться с бежавшими инженерами и зашел в Иностранный отдел. Там не жаловали посторонних. Конечно, с Сергеем были вежливы, но никакой новой информацией не поделились. Заместитель начальника – высокий седой альбинос с совершенно русским именем-отчеством Василий Ксенофонтович – угостил Пустельгу чаем и долго уверял старшего лейтенанта, что все необходимое делается. Сотрудники отдела получили приказ о приоритетной разработке «Вандеи». Двое опытных работников посланы в Португалию, чтобы найти исчезнувшего Тургула. Еще один сотрудник командирован в Харбин. В общем, все шло по плану, но быстрых результатов не ожидалось…

Ахилло вернулся к вечеру и на расспросы только махнул рукой. Дело оказалось хуже, чем выглядело в сводке. Будущие жертвы были полностью осведомлены не только об аресте, но знали даже его сроки. Естественно, им удалось уничтожить все документы, попрощаться со знакомыми и даже забрать кое-что из вещей. Взбешенные оперативники арестовали нескольких сослуживцев, и те сообщили, что беглецы были совершенно спокойны, просили за них не волноваться и даже обещали давать о себе знать…

Почти всех забирала машина – большое черное авто без номеров. Странно, но ни сотрудники НКВД, ни автоинспекция не смогли засечь даже след таинственного автомобиля. Это можно было объяснить двояко: либо сведения о машине – просто слухи, либо у тех, кто был в авто, имелись такие документы, что служба наблюдения слепла…

Тот, кто бежал из-под слежки – молодой сотрудник конструкторского бюро недавно арестованного Туполева, – вовсе не бежал. Он вошел в подъезд и сгинул. Ни на крыше, ни в других подъездах, ни на улице обнаружить беглеца не удалось…

Да, выходило нечто странное. За все это время исчезло несколько десятков человек. Никто – ни один из них – не был обнаружен ни в Столице, ни за ее пределами, ни за границей. Выходит, их действительно прятали где-то под боком? Но где? В таинственном подземном бункере? В исчезнувшем Доме полярников?

Сергей перечитывал документы, мрачнея с каждой минутой. Нет, тут что-то не так! В подземный бункер Пустельга не верил. В конце концов он отправил Карабаева в экономический отдел, где в свое время расследовали дикую историю с пропавшим домом, но лейтенанта вновь не подпустили 'к делу. Даже сотрудникам группы «Вандея» предварительно требовалась санкция наркома. Более того, Карабаеву конфиденциально посоветовали не заниматься Домом полярников, а лучше – вообще выкинуть его из головы…

Это было уже чересчур. Пустельга швырнул на стол очередную папку с документами и потянулся к лежавшей на столе пачке «Казбека», оставленной Михаилом. Пальцы сжали папиросу, но Сергей все же сдержался и аккуратно положил ее на место. Курево не поможет. Просто он не справляется. Не справляется – и точка…

Пустельга подождал, пока его сотрудники займут привычные места за столом, и нерешительно начал:

– Товарищи, я хотел вам сказать… В общем, не получается у меня. Как посоветуете: может, написать рапорт? Чтоб честно было… Пускай другого ставят…

– Прекратите, Сергей, – поморщился Ахилло. – Не справляетесь! Мы, между прочим, тоже не справляемся! И покойный Айзенберг не справился!

– И весь наркомат, ~ неожиданно добавил Прохор. – Так чего, всем нам в библиотекари идти?

Странная фраза лейтенанта Карабаева могла объясняться только впечатлением, оставленным чтением романа Виктора Гюго…

– «Вандею» разрабатывают не один месяц, – спокойно продолжал Ахилло. – Тут нужен не только ум, но и крепкие нервы. Извините, товарищ старший лейтенант, что смею читать вам нотацию… Вы же занимались резидентурой! Вспомните: вы посылаете агента и ждете… Неделю, месяц, полгода…

– Это другое дело, – покачал головой Пустельга. – Агентура – это лишь одно из направлений работы. А тут – вражеская банда орудует прямо под боком! А мы… Вернее, я… как слепой…

– И ничего вы не слепой, Сергей Павлович, – рассудительно заметил Прохор. ~ Это вы от усталости. По себе знаю: как переработаюсь, все кажется, что обратно в участковые пора.

– Пусть вас успокоит одно соображение, – неожиданно хмыкнул Михаил. – Если вас сменят, то на ваше место могут назначить человека из «Вандеи». Так что в любом случае лучше остаться…

Шутка была невеселой, да и шутил ли Ахилло? Впрочем, Сергей чувствовал, что ребята ему верят. Может, он действительно устал?

– Встряхнуться надо, – подтвердил его мысли Карабаев. – Я сегодня в театральную кассу зашел. Ну, насчет Большого…

– Взяли, Прохор? – оживился Сергей. Приятно было подумать о чем-нибудь, не имеющем отношения к службе, – особенно о театре.

– Ага, три билета, на воскресенье. Опера.

– А что там? – заинтересовался Ахилло. – Что-нибудь новое?

– Опера этого… – Карабаев на миг замялся. – Прогрессивного итальянского композитора Джузеппе Верди. Посвящена национально-освободительной борьбе народов Африки против древнеегипетской агрессии…

– Вы что, на «Аиду» взяли? – огорчился Михаил. – Ну, Прохор! Ну хоть бы со мной посоветовались!

– А в чем дело? – удивился Пустельга. – Чем вам «Аида» не по вкусу?

– Да по вкусу мне «Аида»! Сергей, это очень старый спектакль! Там декорации разваливаются! Играет второй состав, а то и третий! Эх, товарищ лейтенант, мы же Большой даже не почувствуем!

– И очень даже почувствуем, – упрямо возразил Прохор. – Я, думаете, чего я выяснял. В этом, как вы говорите, третьем составе поют выпускники этой, как его, ну, где учат…

– Консерватории, ~ подсказал Сергей.

– Ага. У них эти, ну, голоса – не хуже, чем у прочих, просто их не пускают никуда. Давят молодежь…

Да, лейтенант Карабаев явно был человеком дотошным! Даже Ахилло больше не возражал. Пустельга же, ни разу не слушавший «Аиду» в Большом, и вовсе не смущался старыми декорациями. Он вспомнил Ташкент, редкие гастроли третьеразрядных исполнителей, жалкую самодеятельность… «Аида» в Большом по сравнению с этим казалась чем-то недостижимым. Тем более бывший селькор уверял, что молодые выпускники консерватории поют не хуже корифеев…

Конец недели оказался неожиданно спокойным. После шумного совещания все стихло. Пустельгу никто не торопил, более того, его вновь пригласил Ежов и намекнул, что спешка в подобном деле едва ли необходима. По мнению наркома, его подчиненные в прошлый раз были слишком эмоциональны. Сергею не стоило принимать все близко к сердцу, надо лишь спокойно продолжать работу. Нарком обещал помощь – какая только потребуется.

Перемена тона была разительна. Что-то случилось. Кто-то заставил нетерпеливое начальство оставить в покое руководителя группы «Вандея»…

В субботу перед самым окончанием рабочего дня Пустельгу вызвали в хозяйственное управление и сообщили, что ордер на квартиру он сможет получить в следующий вторник. Новость сразу же подняла настроение. Не то чтобы Сергей мечтал жить в Столице, она казалась ему слишком шумной и суетливой. Но получить квартиру в его возрасте и в его звании, да еще после неполного месяца службы в Главном Управлении? Это было больше, чем то, на что Пустельга мог рассчитывать.

Про квартиру он решил покуда никому не говорить, чтобы сразу же пригласить своих сотрудников на новоселье. В общем, к воскресенью Сергей чувствовал себя вовсе неплохо. Все складывалось отлично – за исключением сущей мелочи – неуловимой «Вандеи». Впрочем, об этом можно временно забыть – хотя бы на один вечер…

В отличие от переполненного МХАТа, «Аида» не вызвала наплыва зрителей. Конечно, большой, потускневший от времени зал был почти полон, но пришедшие сюда сильно отличались от «премьерной» публики. В основном сюда пришли те, кого случайно занесло в Столицу: командированные, иногородние студенты, мелкая провинциальная интеллигенция. Вызолоченные, отделанные бархатом ложи были пусты, народ теснился на галерке, где билеты подешевле; первые ряды были также почти свободны. Сергея, впрочем, это не смутило: Большой оставался Большим в любом случае.

В зале начал медленно гаснуть свет, из оркестровой ямы неслись звуки настраиваемых инструментов, когда Ахилло, уже несколько минут оглядывавший зал в поисках знакомых, внезапно хмыкнул и подтолкнул Пустельгу:

– Отец-командир, взгляните! Ложа справа… Сергей обернулся. Темнота уже окутывала зал, но он успел заметить бледное знакомое лицо, руку, лежавшую на барьере… Человек казался призраком, медленно исчезающим в подступавшей тьме.

~ Бертяев! – Пустельга даже привстал. – Не может быть!

– Почему – не может? – удивился Михаил. – Он обожает «Аиду». Ни одной постановки не пропускает… Почти уверен, что он в том же фраке… Эге, да он не один!..

Пустельге тоже показалось, что драматург сидит рядом с кем-то, чей темный силуэт едва заметен в глубине ложи. Но любопытствовать не было времени оркестр заиграл увертюру, тонко запели скрипки, и огромный занавес, украшенный золотыми гербами Союза, медленно пополз вверх.

Пели, вопреки всем опасениям, неплохо. Вдобавок дотошный Карабаев в очередной раз оказался прав:

исполнители были молоды и ничуть не напоминали тучных старцев и старух, изображающих на сцене пылких влюбленных. Радамес и Амнерис были красивы, еще не избалованы славой и успехом, а потому играли с охотой, от души. Впрочем, сравнивать Пустельге было почти что не с чем. Он лишь однажды слушал «Аиду» в Харькове, где гастролировала какая-то провинциальная труппа. О бывшем селькоре не приходилось и говорить: Прохор слушал музыку серьезно, чуть нахмурясь, словно присутствовал на важном допросе. Даже всезнающий Ахилло перестал снисходительно улыбаться: постановка, похоже, нравилась и ему.

Ударил фанфарный марш. Сергей, всегда испытывавший волнение от громкого, надмирного голоса труб, откинулся на спинку кресла, и тут его взгляд скользнул вправо, в сторону бертяевской ложи. Он вновь увидел драматурга: тот сидел, возвышаясь над невысоким креслом, его красивое лицо по-прежнему было бесстрастно и спокойно. Но Пустельга смотрел не на него.

Михаил не ошибся; Афанасий Михайлович был в ложе не один. Но ту, что сидела рядом с ним, Сергей менее всего ожидал увидеть на этом спектакле. Она была все в том же темном платье, и лицо ее казалось таким же бесстрастным и холодным, как у сидевшего рядом знаменитого драматурга.

Пустельга быстро отвернулся. В общем-то, в увиденном нет ничего невозможного. Та, которую он встретил на мхатовской премьере, тоже могла быть любительницей «Аиды». К тому же Сергей сразу понял, что они с Бертяевым давно знакомы…

В антракте Ахилло принялся допрашивать Прохора по поводу классовой сущности музыки Верди. Карабаев с самым серьезным видом осудил мелкобуржуазную ограниченность великого композитора, который игнорировал реальное классовое деление общества, что привело к забвению им пролетарского мелоса. Вдобавок бывший селькор осудил маэстро за согласие передать «Аиду» для исполнения в момент открытия Суэцкого канала очередной затеи мирового империализма. Сергей слушал этот научный диспут вполуха, хотя уже начал понимать, что подобная дискуссия – лишь обычное развлечение его коллег. Оба тоже играли свои маленькие роли – то ли для него, их нового начальника, то ли по привычке – для самих 'себя.

Внезапно в фойе прямо перед ними появилась знакомая высокая фигура. Бертяев медленно шел по проходу, опираясь на массивную трость. А рядом с ним… Да, рядом с ним была та, в темном платье. Сергей замер.

– Ага! – удовлетворенно заметил Ахилло. – Желаете познакомиться, товарищи?

– И, не дожидаясь ответа, шагнул вперед.

– Микаэль, вы? – На бесстрастном лице Бертяева внезапно появилась улыбка, он протянул широкую ладонь и крепко пожал руку Ахилло.

– Я так и знал, что вас встречу, Афанасий Михайлович! – Михаил заговорщицки усмехнулся. – Вы же вроде старосты в клубе любителей «Аиды»… Афанасий Михайлович, это мои коллеги…

Последовало представление. Каждый был удостоен короткой улыбки и крепкого рукопожатия. Затем Бертяев обернулся:

– Товарищи, прошу знакомиться… Артамонова Виктория Николаевна…

Ахилло шаркнул ногой, словно старосветский жуир прошлого века, и внезапно, к крайнему смущению Сергея, приложился к ручке. Впрочем, сама Виктория Николаевна вовсе не была смущена. Снова улыбка, и вот ее рука протянулась к Пустельге.

– С-сергей… – Он вновь почувствовал себя не в своей тарелке. Женщина улыбнулась, но Пустельга так и не понял, вспомнила ли она его. Впрочем, что было вспоминать? Дурацкий вид, с которым он впервые предстал перед той, которую, как выяснилось, звали Викторией?

– Лейтенант Карабаев! – Прохор, став по стойке «смирно», щелкнул каблуками. Похоже, это понравилось, и Пустельга вновь ощутил себя растяпой. Даже представиться как следует не сумел…

– Сергей Павлович, вы, если не ошибаюсь, командир Микаэля?

Этого вопроса Пустельга не ожидал. Выходит, Бертяев знает о нем: своего имени-отчества Сергей не называл! Конечно, он не делал тайны из своего служебного положения, но все же…

– Когда Микаэль узнал, что у него будет новый командир, то собирался проситься обратно в театр. Микаэль, вы ведь здорово испугались, правда?

Виктория Николаевна с улыбкой переводила взгляд с довольного Ахилло на все еще растерянного Пустельгу. Сергей вздохнул: с ним шутили. Надо отвечать.

– Ну, Афанасий Михайлович… Виктория Николаевна… Это старший лейтенант Ахилло преувеличивает. Я, конечно, суров, зато – справедлив. Сорок минут физзарядки утром, чистка сапог непосредственному начальству…

Казарменный непритязательный юмор был воспринят благосклонно. Знаменитый писатель и обаятельная женщина словно снисходили к его, Сергея, провинциальному уровню. Так сказать, мелкий бурбон, которому по нелепой случайности выпало командовать рафинированным душкой Микаэлем.

– Никогда не любил физзарядку, – покачал головой Бертяев. – Так что вы, Сергей Павлович, не глумитесь особо над Микаэлем. Он – натура тонкая, ранимая…

«Ранимая натура» Микаэль-Михаил испустил томный вздох. Похоже, в этом обществе подобная манера беседы была обычной. Черт, ему бы хоть небольшое, хоть крохотное чувство юмора!

– – Ну хорошо, – Сергей постарался сделать строгое лицо, – уменьшим физзарядку до получаса. Но вы же понимаете, товарищи, служба – она порядка требует. Так сказать, хоть безобразно, зато единообразно.

Снова улыбки. Сергей покрылся потом. Он прекрасно знал, как допрашивать интеллигентов, как вербовать их, превращая в надежных работников спецслужбы. Но вести легкую беседу – это нечто иное…

– Я… Мы с Михаилом были на премьере «Кутаиса». – Следовало перевести разговор на нечто более материальное. – Мне… нам… очень понравилось.

~ Вот как? – Брови Бертяева взметнулись вверх. – В ваших устах, Сергей Павлович, – это очень серьезное признание. Да еще при свидетелях… Ну, раз вы так глубоко в этом завязли, то приходите как-нибудь ко мне. Все втроем… Побеседуем.

– Товарищ Бертяев! Вашей пьесы не видел, виноват! Был в командировке! внезапно выпалил Прохор. – Мне… можно будет прийти?

– Это тяжелый случай, ~ с самым серьезным видом вздохнул Афанасий Михайлович – Вам, лейтенант Карабаев, придется выслушать пьесу в авторском исполнении. Это трудное испытание…

– Ничего, товарищ Бертяев, – охотно отозвался Прохор. – Я недавно целый роман прочел! За пять дней!

– Преклоняюсь! – Драматург крепко пожал руку лейтенанту. Тот ухмыльнулся в ответ, и Пустельга понял, что бывший селькор прекрасно умеет входить в доверие – даже к подобной рафинированной публике.

Сергей попрощался молча. Ему вдруг показалось, что Бертяев и Виктория Николаевна обменялись быстрыми, еле заметными взглядами. Похоже, Ахилло не преминул кое-что рассказать о нем. Или это был не Микаэль, а кто-то другой?

– Прохор, как вам Бертяев? – полюбопытствовал Ахилло. Мнением Сергея он почему-то интересоваться не стал.

– Ну… серьезный мужик, – подумав, заметил лейтенант. – Сильный.

– Почему – серьезный? – удивился Пустельга. – Он ведь шутит все время!

– Серьезный, – упрямо повторил сибиряк. – А шутит – это от силы. Цену себе знает… Вон с какой гражданкой в театр пошел! Не мелочится!

– Да нет, Прохор, тут вы ошибаетесь, – покачал головой Микаэль-Михаил. Насколько я знаю, Виктория Николаевна – жена его друга. Он ведь старше ее лет на двадцать.

– Так я ведь не о том! – пожал плечами сибиряк. – Просто человек себе цену знает – с некрасивой в театр не ходит. И одет… Сильный мужик…

Пустельге внезапно показалось, что весь этот достаточно нелепый разговор ведется исключительно в расчете на слушателя – на него самого. Или он стал излишне подозрительным? Ему самому Бертяев понравился. Конечно, не из-за фрака, который – Ахилло и тут не ошибся – так запомнился Прохору. Первое впечатление не обмануло: Афанасий Михайлович был необычной личностью. То, что простая душа Прохор назвал «силой», было чем-то иным – скорее всего, спокойным чувством собственного достоинства. А такое встречалось редко, особенно среди интеллигентской публики, живо чувствующей свою классовую неполноценность.

О Виктории Николаевне Сергей старался не думать. Она, как и Бертяев, сразу поняла, с кем имеет дело. До него снизошли – вежливо, как и полагается интеллигентным людям, ~ ведь все-таки он был начальником всеобщего любимца Микаэля! А он начал плести что-то про физзарядку и сапоги… Вот Прохор молодец: держал паузу, а затем – сразу на контакт!

Пустельга внезапно представил себе, что ему надо войти в доверие к Бертяеву и… к Виктории Николаевне. Не «по жизни», а по долгу службы. Конечно, в этом случае он вел бы себя совершенно иначе. Сергей вспомнил, чему сам учил агентов: продумать собственный «образ», просчитать возможные варианты разговора… И – улыбка, обязательная улыбка! Больше говорить о самом человеке, особенно в начале знакомства. Не смущаться, любую неловкость тут же обращать в шутку…

Странно, почему ему не пришло в голову воспользоваться чем-нибудь из многолетнего опыта, чтобы почувствовать себя вровень с тем же Ахилло? Или виной этому все еще не изжитое ощущение чужака, случайного человека среди узкого круга столичной «публики»? Играть не хотелось: «сыграй» Сергей при подобном знакомстве ~ и ему не избежать чувства, будто он на очередном задании…

А все-таки приглашением к Бертяеву следовало воспользоваться. С Афанасием Михайловичем интересно было бы побеседовать. И кроме того» там он мог встретить ее. Просто встретить – и, может быть, перемолвиться парой слов…

Финал «Аиды» почему-то расстроил. Вначале Сергей не сообразил, в чем дело, решив, что на него подействовала страшная судьба героев. Но вскоре понял: темное подземелье, замурованный вход и могильное молчание за каменной кладкой почему-то напомнили совсем иное: ночь на Донском кладбище, разрытую могилу и треснувшую крышку полуистлевшего гроба. Его вдруг передернуло. Нет, конечно, незнакомый ему парень – красный командир Степан Косухин – не был похоронен заживо. Две разрывные пули – от такого не воскресают даже в опере… Но Пустельге вдруг почему-то представилось, как тот, кого похоронили в далеком 21-м, просыпается в тесном гробу, сжимая в руке странный кристалл, покрытый неведомыми надписями. Бхотский язык Пустельга даже и не слыхал о таком… Отчего-то увиделось, как красная призма начинает светиться и буквы-муравьи наливаются живым огнем, освещая мертвую могильную тьму…

Зал аплодировал долго. Были цветы, актеров вызывали на поклон, и даже Микаэль-Михаил поспешил на сцену с неизвестно откуда взявшимся букетом.

Прохор казался по-прежнему очень серьезным, но сквозь эту мину явно проглядывало удовлетворение:

с билетами сибиряк не оплошал и не зря рекомендовал старшим товарищам произведение прогрессивного итальянского композитора…

В гардеробе Пустельга то и дело оглядывал толпу, надеясь заметить своих новых знакомых. Но ни Бертяева, ни Виктории Николаевны не было, словно сегодняшняя встреча лишь привиделась Сергею…

До общежития он добрался за полночь. Впрочем, долгая дорога уже не раздражала. Было время подумать об увиденном, а кроме того, ему осталось ночевать здесь не более нескольких дней. Хорошо, если новая квартира будет где-нибудь в центре! Впрочем, это уж слишком для старшего лейтенанта из провинции…

Темную машину он заметил сразу, хотя она стояла без огней в густой тени деревьев. Сработала профессиональная привычка. Мозг автоматически зафиксировал: «паккард», черная или темно-синяя окраска, окна закрыты шторами…

– Товарищ Пустельга? – Из темноты шагнул человек в военной форме. Сергей остановился, рука привычно легла на отворот пальто, чтобы скользнуть к спрятанному под мышкой оружию.

– Это я. В чем дело?

– Пройдите, пожалуйста, к машине. Пустельга чуть было не послушался, но вовремя спохватился и обозвал себя идиотом. Это, пожалуй, еще глупее, чем ломиться в заминированную квартиру на Мещанской. Пустельга быстро оглянулся, но не заметил никого поблизости. Впрочем, из машины могли в любую секунду выстрелить…

– Сергей Павлович, вас ждет тот, с кем вы познакомились у Донского монастыря…

Рука, уже тянувшаяся к оружию, замерла. Странно, а ведь он только что вспоминал ту жуткую ночь!.. И почему товарищ Иванов так любит темноту?

– Садитесь, Сергей Павлович! – Знакомый голос был мягок и доброжелателен. Сопровождающий Сергея военный исчез в темноте, и Пустельга забрался на переднее сиденье. Шофера не было. Товарищ Иванов сидел совсем рядом, на заднем сиденье, его лицо, как и в ту ночь, было закрыто капюшоном.

– Решил подышать свежим воздухом, а заодно и побеседовать. Становитесь театралом? Это хорошо…

Пустельга чуть было не начал оправдываться, но сдержался и предпочел промолчать. Ну что ж, товарищу Иванову доложили, что руководитель группы «Вандея» сходил на «Аиду». Криминала в этом нет, да и быть не может.

– Сергей Павлович, хотел с вами посоветоваться. Я читал вашу докладную…

Товарищ Иванов на мгновение умолк, дав Сергею сообразить, о чем идет речь. Имелась в виду, конечно, его докладная наркому.

– Как вы думаете, Сергей Павлович, кто-нибудь из тех, кого арестовали, связан с «Вандеей»? Я имею в виду – непосредственно.

Пустельга весь напрягся. Значит, не только в Главном Управлении нашлись скептики! Осторожнее, старший лейтенант…

– Достаточных доказательств нет, товарищ Иванов. Но «Вандея» получила взрывчатку по их оплошности…

– Это верно… Но давайте честно: вы считаете, Фриновский – это Кадудаль?

Сергей на мгновение замешкался. Да, Фриновский мог быть Кадудалем. Но его просили говорить честно…

– Не думаю, товарищ Иванов. По-моему, он просто покрывал других…

– Согласен с вами… Фриновского мы переведем на Дальний Восток… А Кадудаля надо искать дальше. Или вы думаете, что агент «Вандеи» какой-нибудь скромный швейцар?

Да, товарищ Иванов неплохо информирован об их спорах. Пустельга еще раз вспомнил, о чем они говорили в группе.

– Теоретически все может быть. Но все-таки кажется, что Кадудаль – кто-то из ответственных работников. «Вандея» работает слишком серьезно. Конечно, у Кадудаля могут быть помощники…

– Так… Выходит, целая сеть… Сергей Павлович, а как вы объясняете такую силу «Вандеи»? Почему мы не можем напасть на их след?

– Может быть только одна причина. – Пустельга собрался с силами и выдохнул: – «Вандея» имеет серьезное прикрытие на самом верху-

– На уровне ЦК? Политбюро? Совнаркома?

– Да…

Наступило молчание – долгое, тягостное. Наконец человек, чье лицо было закрыто капюшоном, усмехнулся и пожал плечами:

– Сергей Павлович, вы верите в шпионов на уровне Политбюро?

– Но… – Пустельге стало жарко, – Каменев, Зиновьев… Пятаков… Рыков, Бухарин – разве они не были шпионами?

– С вами не поспоришь. – Похоже, товарищ Иванов вновь улыбнулся. – Но знаете, у меня есть такое чувство, что «Вандея» ~ организация иного рода. Подобных связей у них, скорее всего, нет. Но там руководят необыкновенно умные люди… Вот тут и проблема… Кстати, Сергей Павлович, вы уверены, что беглые враги народа, которые так успешно прячутся, ушли по линии «Вандеи»?

– Но… у нас есть донесения «Лантенака»! – удивился Сергей. – Он называет эту операцию «Ковчег»…

– Да-да… Я помню. Но все-таки, если будут подробности, постарайтесь узнать все точно. Тут могут быть интересные варианты… Да, про Корфа не забыли?

– Нарком тоже не забыл, – – в свою очередь усмехнулся Пустельга. – Недавно на коллегии…

– Знаю. Но вы, конечно, понимаете, что если сейчас отменить розыск Корфа официально, то в Управлении будет слишком много вопросов. Ну, вроде обо всем поговорили… Кстати, если не секрет, Сергей Павлович… Вы, наверно, интересовались, кто такой Иванов, который отдает вам такие странные распоряжения? И что вам на это ответили?

– Что вы – псевдоним товарища Сталина, – брякнул Пустельга, мгновенно пожалев об этом. Впрочем, собеседника данная формулировка не смутила.

– Как вы говорите? – В голосе прозвучала усмешка. – Вот даже как!.. Хорошо, согласен. Считайте меня псевдонимом товарища Сталина…

Последняя фраза была сказана совсем другим тоном – серьезным и властным. Намек был понятен, но от этого становилось еще более жутко…

Рукопожатие ~ и Пустельга осторожно захлопнул дверцу «паккарда». Короткая беседа вымотала, словно долгий тяжелый допрос. Кое-что он запомнил сразу: Кадудаль все-таки не раскрыт… Надо заняться таинственными исчезновениями… И главное – у «Вандеи» нет связей на самом верху. Их сила в другом… Интересно, это точка зрения Иванова или самого товарища Сталина? Пустельга был теперь почти уверен, что его ночной собеседник один из помощников Вождя, который курирует армию и органы госбезопасности. Неудивительно, что этот человек не афиширует свою личность. Хотя все это по-прежнему странно, очень странно…

Дежурный в общежитии, успевший уже запомнить Пустельгу, не стал разглядывать пропуск, но не спешил отходить в сторону:

– Извините, товарищ старший лейтенант. Вам тут звонили. По-моему, это срочно. Я записал…

– С работы? – Пустельга представил, что нужно ехать на ночь глядя в Большой Дом, и его передернуло.

– Вроде нет… – Сержант казался немного смущенным. – Вам какая-то гражданка звонила. Говорит, очень важно. Вот…

На небольшом листке бумаги твердым почерком дежурного были выведены несколько строк: «Сергей Павлович! Еще раз благодарю вас за то, что вы для меня сделали. Нам очень нужно увидеться. Только вы мне можете помочь. Я попала в очень странную историю. Вера Лапина».

– Что-нибудь случилось, товарищ старший лейтенант? ~ осторожно поинтересовался дежурный. – Может, милицию? Или нашим ребятам позвонить?..

– Нет, я сам… Спасибо…

Пустельга еще раз прочитал записку, хотя уже помнил ее наизусть. Странная история продолжалась. Совершенно неизвестная ему девушка, актриса Камерного театра Вера Анатольевна Лапина, вновь просила о помощи.

9. ОСОБЫЙ РАЙОН

Шинель, ремень, портупея, кобура темной кожи… Чемодан казался бездонным, но интерес внезапно пропал, сменившись легкой брезгливостью. Что это они еще придумали? Волчья шкура…

«Костя» аккуратно разложил содержимое чемодана и радостно улыбнулся:

– Нравится? Ну, примерьте, Юрий Петрович! Мы же без мерки шили, мало ли что!

– Не хочу…

Орловский отвернулся, чтобы не выдать растерянности. Он дождался ответного хода «Костиных» хозяев. И этот ход застал врасплох…

– Неужели не нравится? – Если «Костя» и играл, то игра была превосходной. – Лучшие наши мастера шили. За два дня! Ну, переодевайтесь, а я пока в канцелярию забегу…

Оставшись один, Юрий нерешительно тронул гимнастерку. Сопротивляться не имело смысла. Неужели они думают, что эти ладно сшитые одежки сделают из него чекиста?

Форма действительно сидела превосходно. Пришлись впору и сапоги, только с портупеей вышла неувязка: Орловский в жизни не носил военной формы и теперь растерянно вертел в руках длинный ремень.

– Ну, совсем другое дело! – «Костя», как всегда, появился совершенно неожиданно, неся в руках знакомый портфель. – Виду вас, Юрий Петрович, ну прямо героический. Давайте-ка помогу…

Портупея заняла законное место. Кобура – легкая, пустая – была пристегнута к ремню.

– Вот! Теперь шинель…

С шинелью было также все в порядке. Дело довершила фуражка. «Костя», удовлетворительно поцокав языком, достал из портфеля большое круглое зеркало.

– Прошу! Полюбуйтесь, Юрий Петрович! Орловский хотел было отказаться, но затем не удержался – и глянул. Странно, его новый вид отчего-то не вызвал протеста. Казалось, эта волчья шкура изначально предназначалась для врага народа Орловского. Во всяком случае, теперь он менее всего походил на «гнилого интеллигента». Юрий еле сдержал горькую усмешку: хорош! Оборотень… Вервольф…

– Оно ведь как бывает, – «Костя», казалось, читал его мысли, – оно ведь до беды часто – один шаг. Но порою и от беды до удачи – тоже чуть-чуть, шажок. Вот как форма-то вам идет, Юрий Петрович! Загляденье!

Орловский почти не слушал говорливого чекиста. Эта форма появилась неспроста, скорее всего, его куда-то повезут. Значит, надо успеть подготовиться, ведь в камеру он мог уже и не вернуться…

– Ну, я пошел покуда. – «Костя» засунул зеркало в портфель и еще раз окинул Юрия одобрительным взглядом. – Шинельку на вешалку повесьте, чтоб не угреться. А я ближе к вечеру загляну…

Итак, его могут увезти. Орловский быстро оглядел бумаги. Рукопись забрать не дадут. А вот список – копию того, что он сделал несколько дней назад, надо надежно спрятать. Юрий похвалил себя за предусмотрительность: маленький листок легко складывается…

Первый сюрприз ждал во время прогулки. Юрий решил прогуляться не в привычном бушлате, а в шинели – то ли из озорства, то ли ради невольного интереса: как будут конвоировать ЗК Орловского в полной майорской форме?

Вначале ничего не изменилось. Конвоир все так же деловито топал сзади, словно привязанный. Но вот из-за угла вынырнули темные силуэты. Сергей 'ждал привычного хлопка – но конвоир почему-то мешкал. Зато странно повели себя встречные. «Вертухай» замер на месте, растерянно хлопнул и внезапно вытянулся по стойке «смирно», взметнув руку к козырьку. Юрий дернулся и, не очень соображая, что делает, тоже прикоснулся ладонью к фуражке. Вот даже как!.. Впрочем, все понятно: его конвоира предупредили, встречного нет. Но все же Орловский ощутил странное, неведомое чувство: волчья шкура действовала, словно начиная прирастать к коже. В глазах «вертухая» он был уже не бесправным зэком. Он стал хозяином…

Интересно, как бы отреагировал Терапевт, появись Юрий у него в доме в подобном виде? Впрочем, Терапевт, скорее всего, посмеялся бы: нервы у него крепкие. А вот кое-кто из его гостей, наверно, почувствовал бы себя по-другому. Юрий внезапно вспомнил свою первую встречу с Никой: они познакомились именно у Терапевта на именинах, куда Юрий, не любивший многолюдства, не хотел идти вовсе, но появиться пришлось: Терапевт приглашал настойчиво. В тот вечер Ника была в прекрасном настроении, и Юрий лишь подивился, что на свете бывают такие счастливые люди. Впрочем, особого внимания тогда он на нее не обратил. Да, конечно, красивая женщина. Очень красивая…

Именно так Юрий ответил Терапевту на его внешне равнодушный вопрос: успел ли он, Юрий, познакомиться с его гостьей. Услыхав подобный ответ, он странно усмехнулся:

– Только красивая? И больше вы ничего не заметили, Юрий?

– Ну… – Орловский, честно говоря, ничего больше и не заметил. – У нее глаза приметные… умные…

Он сморозил что-то явно не то. Терапевт усмехнулся вновь и внезапно стал серьезным:

– Вы ошибаетесь, Юрий. У нее безумные глаза. И в этом все дело…

Тогда Орловский ничего не понял. Понять довелось немного позже…

Уже пришло время скудного тюремного ужина, но «Костя» все не появлялся. Юрий в последний раз перелистал рукопись Родиона Геннадьевича и аккуратно сложил исписанные мелким почерком листы. Наверно, он уже больше не увидит эту книгу. Как и свои собственные: ту, незаконченную, что лежала на столе, и другую, которая, если Терапевт не ошибся, должна была уже выйти где-то за границей…

Энкаведист не вошел, а буквально вбежал в камеру.

– Готовы? Одевайтесь, Юрий Петрович, одевайтесь… Скорее, пожалуйста…

Портупея, шинель, ремень, пустая кобура, фуражка… Хорошо, что страничку с заклинаниями он спрятал заранее. Значит, его увозят…

– Так, хорошо… – «Костя» быстро обошел вокруг Юрия, поправил складки на шинели и удовлетворенно добавил: – Очень хорошо… Юрий Петрович, вы знаете, как отдают честь? Вот, правая рука к козырьку…

– Костя! – Он впервые назвал энкаведиста этим нелепым в подобной обстановке именем. – Слушайте, на кой черт весь этот маскарад! Знаете, даже в сумасшедшем доме все должно иметь свои границы!

Все-таки он сорвался… Юрий тут же пожалел об этом, а «Костя» был, похоже, крайне удивлен, даже поражен:

– Маскарад? Почему маскарад, Юрий Петрович? О чем вы?

– Я не майор НКВД. Я – обычный заключенный! Зачем это все?

«Костя» явно пребывал в растерянности. Затем он внезапно улыбнулся и хлопнул себя по лбу:

– Ну совсем забыл! Вот оно что… Маскарад… Ну что вы, Юрий Петрович!..

Он порылся в портфеле и достал небольшую темно-красную книжечку:

Удостоверение ваше…

За книжечкой последовал револьвер – настоящий, новенький, отблескивающий темным металлом.

– Вот… И патроны… Прячьте…

«Костя» явно спешил. Он сам спрятал оружие, застегнул кобуру и достал небольшой листок бумаги:

~ Распишитесь. За удостоверение и личное оружие.

Юрий механически поставил свою подпись и тут уж не выдержал:

– Гражданин полковник! Прошу объяснить мне…

– Товарищ подполковник, – мягко поправил «Костя». – Вот, читайте…

Еще одна бумажка. Бланк, печать и несколько строчек. «Выписка из приказа… присвоить звание майора… Орловскому Юрию Петровичу… Подпись… Н.И. Ежов, народный комиссар внутренних дел СССР…» – Я же говорил вам, товарищ майор, что шажок – он маленьким бывает… Вы, главное, не забывайте честь отдавать, а то патруль придерется…

Руки похолодели… Не бояться, не просить, не верить… Не верить ничему! Но это уже не шутки! Это уже не просто волчья шкура…

«Костя» торопил. Они вышли из камеры, и Юрий не успел даже бросить последний взгляд на свое узилище. Происходило что-то непонятное. Нет, что-то страшное! Тогда, в подземелье, его испытывали страхом смерти. А теперь?

Пройдя коридором, а затем спустившись по узкой железной лестнице, они вновь прошли вдоль крепко запертых дверей и наконец оказались в небольшой комнате с портретом Сталина на стене и большим столом посередине. Итак, стол, два стула, кушетка…

Больше в комнате не было ничего. За столом сидел молоденький лейтенант, вскочивший при их появлении.

– – Готово? – нетерпеливо бросил подполковник Костя.

– Так точно! – Лейтенант козырнул и исчез, плотно притворив за собой дверь. «Костя» взглянул на часы:

– Успели. Товарищ майор, сейчас будет звонок. Вы возьмете трубку. Будете выполнять то, что вам прикажут. Вы поняли?

– Да, понял…

«Костя» кивнул и вышел. Орловский остался один, если не считать телефона. Итак, он уже «товарищ майор». Юрий достал удостоверение и с удивлением увидел собственную фотографию в военной форме. «Орловский Юрий Петрович. Звание – майор. Место службы – Главное Управление НКВД СССР. Столица».

Внезапно захотелось курить. Наверно, ЗК Орловский не имел права обкуривать подобное помещение, но «майор Орловский» мог не обращать внимания на такие мелочи. Юрий достал папиросы и с удовольствием пустил кольцо дыма в белый потолок. И тут же вспомнил – впервые – о револьвере. Жаль, что он не успел проверить оружие! Конечно, ему могли выдать и неисправное, но если нет? Полный барабан патронов, да еще две пачки в запасе…

Звонок ударил внезапно. Юрий схватил трубку и уже хотел сказать «Алло», но передумал и, усмехнувшись, произнес:

– Орловский слушает.

– Добрый вечер, товарищ Орловский.

Голос был незнаком. Обычный мужской голос, мягкий, спокойный.

– Моя фамилия – Иванов. С этого момента вы будете выполнять только мои приказы. Это очень важно, товарищ Орловский, запомните: только мои.

– Да… Так точно, товарищ Иванов… Юрию пришла в голову нелепая мысль, что его невидимый собеседник просто не знает, что разговаривает не с майором, а с врагом народа, осужденным по 58-й, и все происходящее нелепое недоразумение или дурацкий розыгрыш юмориста «Кости». На фамилию он никак не реагировал: мало ли в России Ивановых с телефонным аппаратом!..

– Сейчас вас отвезут на аэродром в Тушино. Вас ждет самолет. Запомните фамилию пилота: Артамонов. Самолет называется «Сталинский маршрут». Когда прибудете на место, вас на автомашине привезут на объект. Там будет телефон правительственной связи. Как только прибудете – позвоните мне. Запоминайте номер…

Номер был короткий – три цифры.

– Запомнили?

– Да… Так точно…

~ Хорошо. Этот номер, как и все задание, – абсолютная тайна. В пути будьте осторожны – очень осторожны! О деталях командировки – в следующий раз. Желаю удачи, товарищ майор…

– Спасибо… – Но невидимый собеседник с обычной русской фамилией повесил трубку.

– Поговорили? – «Костя» уже стоял в дверях. – Пойдемте, машина ждет…

Никто не требовал у него документов. Тюремная охрана молча козыряла, словно узилище покидал зашедший по служебной надобности майор Главного Управления, а не особо опасный враг Советской власти. Впрочем, Юрий уже не удивлялся. Во дворе ждала машина с молчаливым шофером. Ничего говорить не понадобилось: заурчал мотор, и авто тронулось с места…

«Костя» тоже молчал, и было время подумать, глядя в темные стекла кабины. Выбора нет, его везут в Тушино. Значит, «Сталинский маршрут»… Юрию показалось, что он уже слыхал это название. Фамилия Артамонов была тоже знакома – и очень знакома. Но Артамоновых в России не многим меньше, чем Ивановых…

– Вы со мной летите?

– А? – вскинулся «Костя». – Нет, что вы! Имею задание проводить вас до трапа…

– Но куда меня?..

– Не знаю, – спокойно ответил энкаведист, и Орловский понял, что он говорит правду – – Этого мне знать не положено. Да вы не волнуйтесь, товарищ майор, справитесь!

– Но… – Юрий невольно оглянулся на молчаливого шофера и понизил голос: Константин, ведь это чушь! Я – заключенный! Это все – какой-то бред! Ну объясните мне хоть что-нибудь!

«Костя» пожал плечами:

~ Вы думаете, Юрий Петрович, мне самому объясняли? Скажу одно: в камеру вы не вернетесь. Это точно…

Обещание было двусмысленным. Можно оказаться на свободе, а можно – под полутора метрами сырой осенней земли…

Разговор прервался, машина мчала сквозь ночь, и Орловский вдруг подумал, что на аэродроме может быть телефон – обычный городской телефон. И если там не будут знать всей этой нелепой истории, то почему бы майору из Главного Управления не позвонить? Интересно, поверит ли ему Терапевт? И Ника… Ведь он может позвонить ей – просто набрать несколько цифр!

Авто внезапно затормозило. В открытую дверцу заглянул человек в фуражке:

– Документы!

«Костя» достал свое удостоверение. Юрий секунду помедлил и полез за темно-красной книжечкой.

– Проезжайте…

Юрий выглянул в окно. Впереди было огромное пустое пространство, освещенное несколькими прожекторами. Электрический свет отражался от сверкающего алюминия неподвижно застывших крылатых машин… Тушино… Он никогда не бывал здесь…

Машина вновь остановилась. «Костя» открыл дверцу.

Их встречали. Пришлось вновь предъявить удостоверение.

– Все готово, товарищ майор. Проходите на летное поле…

Очевидно, люди в форме получили строгий приказ. Конечно, ни о каком звонке думать не приходилось. Впрочем, Орловский понимал, что в любом случае никому звонить нельзя…

Летное поле казалось бесконечным. Провожатый – молодой энкаведист в плащ-палатке – уверенно вел их к стоявшему в отдалении огромному красавцу самолету, возле которого темнели черные силуэты – очевидно, охрана…

«Сталинский маршрут»! Юрий вспомнил: так назывался самолет товарища Сталина. Да, он слыхал о нем. Кто-то даже рассказывал, что для пассажиров там имеется большой запас грузинских вин – чтоб не скучали дорогой. Очевидно, говорили все же о каком-то другом самолете. Наверное, этих «Сталинских маршрутов» несколько…

Их вновь остановила охрана – уже неподалеку от трапа.

– Проходите, товарищ Орловский.

– Ну все! – «Костя» улыбнулся и протянул руку. – Желаю удачи, Юрий Петрович!

Орловский помедлил секунду и уже протянул было ладонь: вежливость не позволяла поступить иначе, как вдруг показалось, что рядом разорвалась детская хлопушка. Обычная хлопушка, которую взрывают под Рождество. Вспышка, хлопок – и разноцветное конфетти, разлетающееся во все стороны…

Рука «Кости» дернулась, в глазах мелькнуло удивление и почему-то – страх. Новый хлопок, вспышка-и тут Юрий наконец-то сообразил, что у хлопушки звук немного иной…

Один из охранников уже выхватывал оружие, другой бросился навстречу вспышкам, закрывая собой Орловского. «Костя» медленно оседал на сухую осеннюю траву, покрывавшую землю…

– Падай, майор, падай!

Юрий не сообразил, что кричат ему. Еще один человек в шинели сбил его на землю и упал рядом, держа револьвер в руке. Теперь выстрелы били с двух сторон. Кто-то невидимый упорно посылал пулю за пулей, а в ответ зло и сухо отзывались револьверы энкаведистов.

– Майора в самолет!

Его схватили за руки и потащили к трапу. Еще двое прикрывали, без перерыва стреляя в темноту. Юрий оглянулся и увидел, что «Костя» лежит неподвижно, широко раскинув руки. Орловский внезапно понял, что стал последним заданием улыбчивого подполковника…

У трапа его подхватили чьи-то сильные руки и втащили наверх. Вдали уже ревела сирена, слышался гул автомобильных моторов, бешено метались лучи прожекторов…

Тяжелый люк захлопнулся. В темноте кто-то произнес что-то вроде: «Ну дают!» – и тут зажглось электричество.

Юрий был в салоне – большом, светлом, где стояли удобные кресла и невысокие металлические столики, над которыми были укреплены овальные плафоны матового стекла. Здесь было уютно – и тихо.

– Ну дают, лапа медвежья! Что, майор, жив? Рядом с ним стоял высокий крепкий мужчина в летном комбинезоне. Широкое сильное лицо улыбалось:

– Не задело?

– Нет. Вроде жив… – Юрий наконец-то смог перевести дух.

– Ну, будем знакомы! Артамонов.

– Орловский.

Ладонь летчика оказалась огромной – рука Юрия утонула в ней. Хорошо еще, что рукопожатие было вполсилы – иначе кисть бы не выдержала. -

– Да, дела, товарищ Орловский! Сколько лет летаю…

– – Что, в первый раз такое?

Спокойная уверенность летчика заражала. Артамонову не было страшно скорее, случившееся его безмерно удивило.

– Ну, не первый… – Пилот покачал головой. – Но чтоб в Тушине… Да, лапа медвежья, видать, серьезная ты шишка, майор!.. Ладно, имею приказ предъявить свое удостоверение. И твое посмотреть для полной ясности.

~ Да, пожалуйста…

Артамонов с неожиданным вниманием стал разглядывать красную книжицу. Юрий не сдержался и раскрыл документ летчика.

Все верно, Артамонов. Звания не было, более того, наверху стояло: «Управление гражданской авиации СССР». Впрочем, Орловский, естественно, не подозревал в своем новом знакомом самозванца. Его интересовали имя и отчество. Ведь все это могло быть совпадением…

Но совпадения не было. Выходит, он все-таки знал этого человека! Правда, заочно. И менее всего думал, что когда-нибудь они встретятся на борту «Сталинского маршрута»…

– Все, порядок! Извини, майор, приказ. Так что там, на поле?

Стрельба стихла, но сирены по-прежнему ревели. Откуда-то со стороны кабины вынырнул молодой парень в таком же комбинезоне.

– Командир! Нам – взлет!

– Ага! Ну, не скучай, майор. Располагайся. Прокачу, как на такси…

Юрий сел в одно из кресел и начал медленно расстегивать крючки шинели. Да, он представлял себе этого Артамонова немного другим. Вернее, совсем другим. А летчик оказался просто красивым сильным парнем. Может, не втащи он Юрия в кабину, одна из пуль попала бы все-таки в цель. То, что мишенью был именно он. Орловский, сомнений нет. Его предупреждали, неизвестный ему товарищ Иванов недаром говорил об осторожности. Другое дело, объяснений всему этому бедламу покуда не находилось. Его привезли на аэродром люди из Большого Дома. Но кто-то другой почему-то не хотел, чтобы ЗК Орловский попал на борт «Сталинского маршрута». Форменная чушь, но чушь страшноватая. Сам Юрий не успел даже толком испугаться, но для подполковника «Кости» эта нелепая история окончилась куда хуже. Внезапно Орловский пожалел улыбчивого энкаведиста. Может, он был палачом и убийцей, но с Юрием держался прилично, даже очень прилично для людей его профессии. Орловский вспомнил слова «Кости» об умении ладить с людьми. Да, подполковник этим искусством владел. И даже выучил дхарский… Впрочем, и то и другое ему уже без надобности… Что ж, для очередного задания в Большом Доме найдут другого – такого же улыбчивого…

Моторы включились как-то внезапно, самолет, не тратя времени на прогрев двигателей, тронулся с места и покатил по взлетной полосе. За иллюминатором мелькнул косой луч прожектора. Быстрее, быстрее, толчок – и машина оторвалась от земли…

Орловский повесил шинель на спинку кресла и начал осматриваться. Нет, наверно, самолет летчика Артамонова – не тот, о котором ходят легенды. Никакой роскоши в салоне он не заметил – все казалось строгим, холодным и стерильно чистым.

Наверно, Артамонов любил свою машину и старался убирать каждую лишнюю пылинку. Да, Юрий представлял этого человека иначе… Будь выбор, ему не хотелось бы встречаться с командиром «Сталинского маршрута». Интересно, это тоже случайность, очередное совпадение?

– Устроились? – Артамонов снял кожаный шлем и небрежно бросил его в пустое кресло. – Выпить хотите?

Юрий тут же вспомнил о грузинских винах. Но летчик, порывшись в маленьком шкафчике, извлек нечто совсем иное – большую початую бутылку коньяка. Оттуда же появились легкие металлические стопки.

– А вы что, пьете за штурвалом? – Орловский хорошо помнил, что шоферам строго запрещалось водить авто даже после одной-единственной рюмки. Выходит, летчикам можно?

– Думаешь, в Америку завезу? – Артамонов вновь перешел на более привычное ему «ты». – Не бойся, майор, не окосею. Ну, за знакомство и за то, что живы остались!..

Закуска здесь, очевидно, не полагалась. Впрочем, коньяк и без того был хорош: мягкий, тягучий, обволакивающий голову нежной теплотой…

– Спасибо. – Юрий аккуратно поставил стопку на столик. – И за коньяк, и за то, что в самолет вовремя втащили.

– Да ну тебя! Коньяк пайковый, а насчет прочего – так я же за пассажира головой отвечаю, лапа медвежья! Особенно за такого, как ты!

– А какой я? – Может, пилот знает что-то, неизвестное Юрию?

– – А такой! – подмигнул Артамонов. – Знаешь, я, брат, наркомов вожу почти каждый день, но ни в кого из них не лупили в упор из трех стволов. Да еще в Тушине!

– Наркомов? – не удержался Юрий. – «Сталинский маршрут»?

– Слыхал? Между прочим, модель моего зяблика, знаешь, на чьем столе стоит? То-то!

Об этом Орловский тоже знал и даже, кажется, видел фотографию в газете. Товарищ Сталин восседал в Кресле, а посреди кипы бумаг стояла маленькая модель ширококрылой машины. Выходит, «Сталинский маршрут» был единственным – тем самым…

– Ну чего, еще по одной?

– Давайте…

Артамонов поставил на столик пепельницу и кинул пачку «Нашей марки».

– Кури, майор. Специально для тебя завезли. Вот такой ты серьезный мужик. А хочешь – ложись и спи. Одеяло дать?

Одеяло оказалось большим, теплым – не в пример тюремному. Летчик вернулся в кабину, а Юрий вдруг понял, что ужасно хочется спать. Наверно, события последних суток не прошли бесследно. Он поудобнее устроился в кресле, накинул одеяло и закрыл глаза, слушая ровное гудение моторов…

– Орловский!

Юрий мгновенно вскочил – и чуть не упал. Самолет резко качнуло, затем еще раз, еще… Странно, что качка его не разбудила. Сколько он проспал? Час? Больше?

– Майор, с парашютом прыгал?

Артамонов стоял рядом, придерживая рукой огромный черный рюкзак. Спросонья Юрий ничего не понял. Мелькнула нелепая мысль, что командир «Сталинского маршрута» все-таки излишне отдал дань коньяку.

– Да проснись, майор! С парашютом, говорю, прыгал?

Нет, Артамонов трезв и не шутит.

– Нет… Не приходилось…

Внезапно стало страшно. За иллюминатором была полночь, самолет качало, а лицо летчика казалось мрачным и встревоженным.

– Худо дело, майор…

– Что? Авария? – Орловский беспомощно огляделся. Машину вновь качнуло.

– У меня аварий не бывает, Орловский. Нас атакуют!

– Кто?! – Вчерашний бред продолжался. «Сталинский маршрут» атаковали в небе СССР…

– Хрен их знает! Вроде наши – И-15. Столица обалдела, велит идти на вынужденную… Нельзя – сверху расстреляют… Ладно, не дрейфь…

Артамонов пристроил парашют в проходе и направился к кабине. Орловский взглянул в иллюминатор. Вначале он ничего не заметил: там было черно, но затем черноту разрезала быстрая тень, потом другая… Тонкая светящаяся гирлянда рассекла ночь.

«Из пулемета, – понял Юрий. – На аэродроме стреляли из винтовок…» Он еще раз огляделся, зачем-то тронул тугой бок парашюта и тут вспомнил о револьвере. Конечно, оружие было сейчас совершенно бесполезно, но можно отвлечься, чтоб не думать о черных тенях за иллюминатором. Орловский достал револьвер и осторожно положил его на столик. Когда-то он умел разбирать подобные штуки. Надо вспомнить…

Оружие ~ новенький наган – было в порядке. Юрий понял это быстро, но заставил себя методично разрядить, а затем разобрать его. Такой наган был, наверно, у его брата там, в Таврии. Может, теперь эта вороненая игрушка пригодится и Орловскому-младшему. Конечно, вокруг не новобранцы – скорее всего, ему просто не дадут выхватить оружие. Но холодный металл успокаивал – как маленькая гарантия независимости. Его враги понимали только голос силы – и теперь Юрий вооружен…

– Готовимся к бою? – Артамонов вновь был рядом, но теперь на его лице светилась улыбка. – Правильно: сокрушим, медвежья лапа, всех врагов!

– Привычка, – ляпнул Юрий первое, что пришло в голову.

– Хорошая привычка. Можешь прятать ствол, Орловский. Все – вроде ушли!

Действительно, самолет больше не качало, моторы гудели ровно и спокойно.

– Мне к земле велели идти, а я не послушался! Пошел вверх: у этих И-15 потолок низковат. Нырнул в тучи, потом снова вверх… В общем, они отстали…

~ Выяснили, кто это? – Орловский наконец собрал револьвер и поспешно сунул в кобуру.

– Выясняют, – хмыкнул летчик. – Всю авиацию округа в воздух подняли. Да наши это – кому еще быть? А вот почему ты им нужен – сам думай, майор… Ладно, пойду: скоро на посадку…

Да, неплохо бы выяснить, кому это так понадобился липовый майор Орловский! Там, на аэродроме, Юрий еще мог заподозрить хозяев «Кости», решивших почему-то избавиться от строптивого зэка таким странным способом. Но истребители – это совсем иное. Мало кто решится атаковать личный самолет Сталина!..

Взгляд упал на циферблат часов, и Юрий удивился. Оказывается, они летели куда больше, чем ему показалось: уже близилось утро. Наверно, он спал не час, а все три. Интересно, куда это они успели прилететь? В Ленинград? На Украину? Или туда, где ему и надлежало быть, – в Сибирь? Хотя нет, даже быстроходный самолет Артамонова не успел бы за это время перевалить через Урал. Впрочем, скоро он все узнает…

Машина долго кружила над ночным аэродромом, словно Артамонов не решался снижаться. Юрий вдруг подумал, что дело, возможно, в другом и «Сталинскому маршруту» велят подождать, покуда охрана еще раз проверит, не ждет ли гостей с неба очередной сюрприз. Ведь таинственные истребители поднялись с одного из аэродромов. Может, именно с этого…

Наконец колеса коснулись земли. Орловский вздохнул и накинул шинель.

– Ну что, майор, порядок? – Артамонов был свеж и бодр, будто не провел ночь за штурвалом. – Потрясло маленько, так ты уж извини!

– Спасибо вам… – Этот человек за несколько часов спас ему жизнь, и, может, не однажды. Менее всего Юрию хотелось, чтобы пилотом серебристой машины оказался именно тот Артамонов, которого он знал и который не знал его. Орловский чувствовал себя скверно, ко всему еще и этот долг, который ему никогда не отдать…

Сам Артамонов, похоже, рассуждал иначе:

– Да брось, майор, о чем ты, медвежья лапа! Такси как такси!

Юрий невольно усмехнулся: самое неожиданное, что Артамонов ему очень понравился, и от этого стало еще более не по себе.

– А куда это мы прилетели? Или это все еще тайна?

– Уже нет. А ты что, не знал? Аэродром Чердынь-два. Ну пошли, тебя встречают…

Юрий пожал руки всему экипажу – молодому механику и крепкому, похожему на Артамонова здоровяку – второму пилоту. Да, летчиков на такие машины подбирали надежных. Пора было спускаться: открытый люк дышал предрассветной сыростью, а у трапа уже темнела легковая машина, возле которой стояли люди в форме.

– Товарищ Орловский?

Вновь пришлось предъявлять удостоверение, но на этот раз уже не людям со щитом и мечом в петлицах, а, судя по знакам различия, обыкновенным командирам РККА.

– Комбриг Миронов. Прошу в машину, товарищ майор.

Кажется, Юрию следовало сказать что-нибудь вроде «здравия желаю», но встречавшие не обратили внимания на нарушение устава. Кроме Миронова, в машине были еще двое: шофер и молодой капитан. Комбриг, судя по петлицам, был пехотинцем, капитан – летчиком.

– Как долетели – не спрашиваю. – Комбриг покачал головой и протянул Юрию пачку «Казбека». – Столица каждые четверть часа запрашивала. Почуяли…

Интересно, кого имел в виду его новый знакомый? Кто почуял – люди в Столице? Или те, кто атаковал «Сталинский маршрут»?

– Сейчас вы отдохнете, товарищ майор, а с утра мы вам все покажем. Перекусить хотите?

Есть Орловскому не хотелось, спать – тоже. Куда интереснее узнать, что ему собираются демонстрировать. Они что, принимают его за ревизора из Столицы? За Хлестакова в малиновых петлицах?

Все выяснилось наутро, когда Юрий, поспавший и накормленный завтраком, был посажен в машину рядом с капитаном. Летчика звали Четвертаковым, он занимал должность со странно звучащим названием «флаг-штурман».

~ Товарищ майор… – Флаг-штурман Четвертаков был, похоже, хорошо осведомлен об их маршруте. – Заранее прошу прощения за беспорядок: мы только что прибыли. Последние машины сели ночью. Так что вы уж в Столице не заостряйте…

Орловский пообещал не заострять, и автомобиль помчался по огромному летному полю, где всюду – впереди, слева, справа – ровными рядами стояли ширококрылые машины.

Итак, Орловскому предстояло осмотреть только что прибывшее на аэродром Чердынь-2 соединение тяжелых бомбардировщиков ТБ-3. Покуда они ехали, Четвертаков успел прочитать ему целую лекцию. Юрий узнал о крейсерской скорости, потолке, дальности полета серебристых машин и, естественно, о бомбовой нагрузке. Несмотря на дикость ситуации, Орловский старался слушать внимательно: все это делалось явно с какой-то целью.

Авто не спеша объезжало замершие на летном поле самолеты. Они были новенькие, свежеокрашенные, с большими красными звездами на фюзеляжах. Флаг-штурман поведал и о летчиках: все они, как выяснилось, имели большой опыт, немалый налет часов, а некоторые успели побывать в Китае и Испании, где применяли свое умение на практике.

Машин оказалось тридцать, и каждая могла нести до двух тонн бомб. Бомбы тоже были продемонстрированы – фугасные, осколочные и – особо зажигательные. Последние, по словам капитана Четвертакова, не имели себе равных в мире.

Странная экскурсия подошла к концу. Было заметно, что флаг-штурман волнуется: очевидно, в его глазах Орловский являлся важной фигурой. Юрий, не питавший зла на молодого капитана, вполне искренне пообещал в случае необходимости заверить командование, что боевая и политическая подготовка в соединении бомбардировочной авиации округа находится на вполне удовлетворительном уровне.

Комбриг Миронов ждал Орловского у своего автомобиля, и Юрий понял, что в Чердыни была лишь пересадка. Ему показали самолеты – зачем? Наверно, затем, чтобы он мог в случае необходимости подтвердить, что здесь ждут приказа тридцать боевых машин. Тридцать самолетов, способных поднять в воздух шестьдесят тонн бомб…

– Значит, авиацию видели, – удовлетворенно заметил Миронов, когда авто тронулось. – Артиллерию мы покажем вам немного позже.

Значит, еще и артиллерия!.. Интересно, с кем это собрался воевать комбриг Миронов?

– Товарищ комбриг, я в артиллерии мало чего понимаю. Я даже пушку от гаубицы не отличу.

– Это просто, – улыбнулся Миронов. – Пушка – с длинным стволом, гаубица с коротким.

– А у вас – с каким: с длинным или с коротким?

– А какие угодно – Увидите, товарищ майор. Главное – мы успели подтянуть «двести третьи». Их, собственно, мы и хотели показать.

– А какие они – «двести третьи»? Менее всего Юрию хотелось вновь проводить инспекцию, на этот раз артиллерии. Но зачем-то ему все это надо увидеть! Чего они хотят?

– «Двести третьи»? – засмеялся комбриг. – Они большие такие! Очень, я вам доложу, тяжелые – на гусеницах…

Усмешка исчезла.

– А если серьезно, то это 203-миллиметровые гаубицы образца одна тысяча девятьсот тридцать первого года из РКГ…

– Простите? – Сокращение могло обозначать что угодно, например, «Революционный Конгресс Гватемалы»…

– Резерва Главного Командования. Двадцать четыре ствола, по четыре боекомплекта на каждый. Это пока – остальные на подходе…

Тяжелые бомбардировщики, гаубицы – похоже, Рабоче-Крестьянская Красная Армия всерьез решилась на войну. Но с кем? Орловский выглянул в окошко. Машина мчалась по лесной дороге мимо бесконечных рядов гигантских елей. Просека была свежая, кое-где у обочины еще лежали неубранные стволы. Дорога казалась пустой, лишь изредка авто обгоняло небольшие колонны грузовиков. Странно: тайга, глухомань, низкое серое небо – почти конец света. И тут же – огромная мощь современной армии! Может, восстание? Борцы за социализм все-таки не выдержали и взяли благодетелей в колья? Но тогда врагу народа Орловскому здесь делать нечего, его место в лагере, а то и в сырой земле…

– Товарищ комбриг, все-таки – куда мы едем? Миронов удивленно повернулся:

– То есть? Вы не знаете, куда направляетесь?

– Мне сказали, что я должен прибыть на объект, – пожал плечами Юрий. Вероятно, меня должны были проинформировать вы.

– Я? У меня приказ, во-первых, встретить вас, во-вторых, показать вам авиацию и тяжелую артиллерию, а в-третьих – доставить в особый район Якша…

Якша! Пелена исчезла, словно сорванная порывом урагана. Господи, он же должен был догадаться раньше, когда Артамонов сказал о Чердыни! Ну конечно, Якша – родина дхаров! Значит, правда! Значит, здесь было восстание, и рассказ о блокированных в лесу дхарских беглецах – не выдумка!

– Товарищ комбриг, я знаю лишь, что в верховьях Печоры несколько лет назад жившие здесь дхары бежали в лес. И что этот лес блокирован…

– Совершенно верно, – кивнул Миронов. – Я здесь только год, и то, как все начиналось, знаю смутно. Если в общих чертах – весной тридцатого здесь началась массовая коллективизация согласно великому Сталинскому плану. Одновременно происходило организованное переселение части жителей…

Орловский криво усмехнулся. Удобные формулировки: «коллективизация», «организованное переселение»!.. Будь они прокляты, «организаторы»!

– Лица дхарской национальности, подбиваемые врагами народа из числа феодально-байских элементов, проявили вопиющую несознательность…

– Несознательность? – Юрий не выдержал. – И сколько в результате погибло? Тысяча? Больше?

– Точно не знаю, – равнодушно пожал плечами Миронов. – По-моему, больших боев не было. Они просто ушли в лесной массив юго-восточнее Якши. Лес блокирован. До недавнего времени активных действий ни одна сторона не вела…

«Активных действий»! Юрий представил себе сотни беглецов в пустом мрачном лесу. Голод, лютые холода зимой, полная безнадежность…

– Ну а в последний год командование начало переброску войск. Очевидно, готовится крупная войсковая операция. Насколько я понимаю, вас прислали как парламентера для переговоров с несознательными элементами…

Это Юрий понял и сам. Вот что означала эта форма! Теперь он из волчьей стаи – и будет вынужден выполнять их волю. Ведь майору НКВД восставшие не поверят! Да, он работал в дхарском секторе – но мало ли кто там работал? Для дхаров он теперь – просто враг…

Дорога по-прежнему тянулась вдоль кромки леса. В лучах утреннего солнца ели казались черными, лес выглядел мрачно, словно природа была полна вражды к нарушителям ее векового покоя. Вот они, значит, какие, дхарские места! Когда-то Юрий мечтал побывать здесь – и вот довелось. Правда, при Фроате Великом тут не было военных дорог, аэродромов и тяжелых гаубиц. Дхарские дружины передвигались по лесным тропам, а часто и без них, атакуя врага из засад…

– И что, товарищ комбриг, в этом самом… особом районе как сейчас, спокойно?

– Вы имеете в виду, как ведут себя несознательные элементы? – уточнил Миронов. – В общем, спокойно. Раньше были случаи перехода заграждений – в обе стороны. Несколько групп сумели прорваться в лес – из-за одного такого случая сняли моего предшественника. Сейчас блокада усилена… Впрочем…

Он оглянулся на шофера и заговорил тише:

– Вы, наверно, знаете, что имеется приказ об организации тайных контактов с несознательными элементами. Разумеется, под видом несанкционированных встреч… У них там совсем нет хлеба, сидят на картошке – ну мы и предложили им муки и, кстати, соли. Якобы инициатива снизу…

Комбриг усмехнулся: похоже, выражение ему понравилось.

– Есть постоянное место встреч – ночью, понятно. Мы там убрали мины, заграждения. Все, конечно, под контролем вашего ведомства, товарищ майор. Один раз сам не удержался. Надел шинель рядового – и сходил поглядеть…

– Ну и как «несознательные элементы»? – усмехнулся Юрий. – Очень страшные?

– Мужики как мужики. Разумные, все понимают. Я с ними даже поговорил нормальные. Мутит, видать, их кто-то… В общем, никаких страхов не увидел. А то болтали – оборотни там в лесу, какие-то медведи дрессированные!.. По ночам кто-то по воздуху летает! Ну, мы это прекратили. Партийно-политическая работа у нас на уровне…

Да, «непобедимая и легендарная», похоже, всерьез готовилась. Эти не помилуют. Эти будут бомбить, обстреливать – а потом ставить к стенке. Что мог сделать он, Юрий Орловский? Наверно, ему передадут ультиматум и пошлют в лес. Что он может сказать беглецам? Самолеты видел, гаубицы ему тоже покажут…

Все становилось на свои места. В тюрьме его проверяли, а теперь наконец решили использовать. Может, им действительно нужен был дхарский пароль. Не вышло, что ж, зэк со знанием дхарского может пригодиться здесь…

Юрий вновь вспомнил о револьвере. Нет, тут они дали промашку! Он пойдет в лес – а там увидим. Даже если его не примут дхары… Полный барабан, да еще две пачки патронов…

Ехали долго. Постепенно дорога становилась оживленнее. Авто обогнало несколько огромных длинноствольных чудищ, которые медленно передвигались, буксируемые тракторами; Миронов пояснил, что это и есть знаменитые «двести третьи». Чуть дальше пошли кордоны: первый, второй… Документы проверяли строго – даже у комбрига.

Дхарский лес появился внезапно. Дорога кончилась, впереди было большой пустое пространство, прорезанное рядами окопов, заставленное густой «колючкой» и бетонными надолбами. А дальше, за широкой опушкой, темнели ели – до самого горизонта. Лес молчал, не обращая, казалось, никакого внимания на разноголосый шум воинства, запрудившего окрестности. Красноармейцев было много – от зеленой формы рябило в глазах. Снова проверка документов – и авто въехало в небольшой военный городок, застроенный свежесрубленными домиками.

– Сами строили, – гордо сообщил комбриг. – Зимой, правда, холодновато…

Орловского не интересовали бытовые проблемы пролетарских чудо-богатырей. Там, за кордонами, за минными полями, были те, кого он мог считать своими друзьями. Загнанные в чащобы, без хлеба и лекарств, они все же не покорились. Но что он может им сказать? Что он может сделать?

– Вам нужен телефон, – негромко напомнил комбриг. Юрий кивнул: трехзначный номер он помнил. Будь они все прокляты, с их трехзначными номерами!

Его отвели в один из домиков, где на самодельном, грубо сбитом столе стояло несколько аппаратов. Юрий огляделся: несгораемый шкаф, портрет Сталина, большая карта во всю стену… Ничего интересного, кроме разве что карты. Впрочем, едва ли она ему пригодится.

– Этот. – Миронов указал на один из аппаратов и вышел, оставив Юрия одного. Орловский подошел к столу, прикинув, как ему следует говорить с товарищем Ивановым. «Майор Орловский по вашему заданию прибыл в особый район!» Или даже: «Готов выполнить любое задание Родины и партии!» Не дождутся…

Он усмехнулся, поднял трубку и, услыхав ровный сильный гудок, набрал номер. Интересно, на месте ли Иванов?

В трубке клацнуло, и негромкий, немного сердитый голос проговорил:

– Сталин слушает…

Рука, державшая трубку, дрогнула. Голос был именно тот, хорошо знакомый всей стране… Да, конечно, это правительственная связь – но ведь номер он набрал верно! Молчать нельзя: его слушает сам Вождь мирового пролетариата…

– Алло! Говорит Орловский! Мне по этому телефону…

– Товарищ Орловский? – Тон изменился, и Юрию почудилось, что его невидимый собеседник улыбнулся в густые усы – точь-в-точь как на висевшем на стене портрете. – Здравствуйте! Товарищ Иванов поручил мне поговорить с вами. Вы не возражаете?

Похоже, Вождь шутил. Юрий и сам был не прочь ответить шуткой. Нечто вроде: «Да у меня 58-я, мне все равно…» – Слушаю вас, товарищ Сталин! – Краешком сознания он вовремя вспомнил, что Вождь не любит, когда его называют по имени-отчеству.

– Товарищ Орловский, сегодня вечером вы встретитесь с предводителем этих байских наймитов. Его зовут Анх. Он наш ярый и последовательный враг. Вы передадите ему следующее. Первое: завтра в десять утра он лично должен прибыть в штаб особого района для переговоров. Наша делегация уже в пути. Второе – наши условия: полная амнистия и свободное трудоустройство согласно нашей Конституции. С их стороны – сдача оружия, кроме охотничьего. Те, кто хочет остаться в лесу, – пусть себе сидят медведями. Запомнили?

– Да… Запомнил… – Условия показались вполне приемлемыми, во всяком случае лучше, чем бомбардировка зажигательными бомбами. Если, конечно, все это не западня…

– Вы сами вернетесь не позже семи утра. В противном случае мы поднимаем в воздух авиацию. Вы должны вернуться лично – это обязательное условие…

Юрий понял: Вождь, как всегда, всеведущ. Возвращение ЗК Орловского надо обеспечить…

– Да, чуть не забыл… Передайте этому Анху, чтоб он сообщил нам наконец их «Заклинание-Ключ»! Это, конечно, мелочь, но тут важны искренность и взаимопонимание. Не правда ли, товарищ Орловский?

Выходит, заклинание им по-прежнему нужно. Но ведь…

– Товарищ Сталин! А если они не знают этого заклинания?

– Они знают. Должны знать. Ваше дело, товарищ Орловский, передать все в точности. Самолеты видели?

– Да… Видел.

– – Хорошо… Пушки вам тоже покажут. До свидания, товарищ Орловский. Желаю вам успеха и полной победы! Кстати, вы же знаток греческого. Как по-гречески «победа»?

Сердце замерло, стало нечем дышать… В трубке уже давно гудел отбой, а он все стоял посреди пустой комнаты, не в силах сдвинуться с места.

«Ника… По-гречески победа – Ника…» Они знали – наверно, с самого начала. Знали – и держали про запас. И вот пригодилось… Усатый на портрете по-прежнему добродушно усмехался. Не брезгует, выходит… Сам сказал – никому не доверил…

Надо что-то решать – быстро, пока не пришел в действие этот дьявольский план. Им нужно заклинание, и ради этого вся банда во главе с Усатым готова на все… Дхаров взяли в кольцо – в мертвое кольцо. Он тоже в кольце… Надо что-то придумать, но требовалось время, хотя бы немного времени…

Артиллерию он смотреть не стал. Отговориться было легко: Юрий намекнул, что получил по телефону свежие указания. Больше всего Орловскому хотелось остаться одному. К счастью, это легко устроилось: его провели в такой же домик, только жилой. До вечера время было – Юрий плотно закрыл дверь и рухнул на койку, не обратив внимания на стоявший на столе обед…

Думать, думать… Там, в камере, речь шла о нем самом. Была игра: улыбчивый «Костя» хотел что-то узнать, а враг народа Орловский ему мешал. Этот тур Юрий выиграл – Большой Дом поверил, что таким путем заклинания не добыть. Но ответный ход был невероятен: самолеты, пушки, «непобедимая и легендарная» – и ради чего? Наверно, заклинание не было главным во всем этом – но без него Усатый отказался вести переговоры! Орловский недооценил врага: Там, где он видел мелкие козни штукарей в малиновых петлицах, было что-то иное: огромная, невероятная мощь, готовая обрушиться на каждого, кто противостоит ее неведомым планам. Неужели вся эта армада готовится к бою лишь ради того, чтобы энкаведисты узнали пароль небольшой подпольной группы?

Значит… Проще всего просто отдать «Заклинание-Ключ». Нет, проще всего, если его отдадут сами дхары. Тогда все кончится не так страшно. Может, и его, Юрия, судьба сложится немного легче. По крайней мере, они не тронут ту, что носила имя богини Победы…

Юрий говорил ей… Говорил не раз: им опасно видеться. Стоило сказать больше, но и это не подействовало бы на Нику. Он вновь вспомнил слова Терапевта: «У нее безумные глаза. В этом все и дело…» Проще всего вытащить наган – и… Но краснозвездные самолеты все равно поднимутся в воздух! Дезертировать – даже туда, где его не достанут, – нельзя…

Уже вечером, когда за маленьким окошком начинало темнеть, Юрий принял решение. Он сделает все как ему сказали. Если дхарский вождь не знает заклинания, то Орловский сообщит ему эти восемь слов. Иного выхода нет иначе кровь. Он ведь Орфей, он должен смирять безумных! Бойню надо остановить! Все остальное казалось мелким и несерьезным…

В десять вечера за Юрием пришли. К этому времени он заставил себя проглотить холодный обед и не отказался от предложенной стопки из тяжелой фляги. Папиросы были… Что ж, он готов…

Вечером позиции казались брошенными, только вдали темнели фигуры часовых. Конечно, лес стерегут, тишина обманчива. Где-то находились хорошо спрятанные «секреты», наготове стояли орудия, готовые в любой момент дать залп. Но здесь было тихо. Юрия быстро провели через окопы, затем – по перекидным мостикам – через ряды «колючки». Дальше шла широкая вспаханная полоса, за которой темнела опушка.

Здесь оказалось труднее всего: полоса была минным полем. Пришлось идти по маленьким вешкам, слушая команду сопровождающего. Да, в лес попасть трудно. Наверно, для беглецов вполне хватило бы и мин – но дхаров обложили еще «колючкой», опоясали траншеями – зачем? Неужели горстка беглецов так напугала Усатого? Или все же дхары имеют что-то еще, кроме старых дробовиков?

Из последнего разговора с Мироновым Юрий узнал: особисты уже договорились о том, что Орловского встретят и отведут к загадочному Анху. Что ж, так даже лучше. Не надо объяснять тем, в лесу, кто он и откуда взялся…

Юрий вышел на опушку, кратко попрощался с сопровождавшим его сапером, который должен был вернуться за ним утром, и нерешительно шагнул к темной стене деревьев. Пахнуло сыростью и холодом. Заповедный дхарский лес неприветливо встречал парламентера. Стало зябко – и немного страшно. Оборотни, ручные медведи – этот окопный вздор не воспринимался всерьез, но у тех, кто сейчас караулит в ночной темноте, могли не выдержать нервы. Кто он для них – агент НКВД? Посланец Большого Дома? Не кричать же: «Я свой!» Да и какой он теперь «свой»…

– Вы Орловский? – Две высокие фигуры возникли внезапно, словно вынырнув из-под земли. Темнота скрывала все, Юрий лишь понял, что перед ним двое молодых парней, очень высоких, плотных, в красноармейских шинелях без ремней…

– Эм… Эннах, эд-эрхи… ~ От волнения он проговорил это тихо, еле слышно. Впрочем, его поняли.

– Энва… Можете не стараться, гражданин майор, мы еще не забыли великий и могучий…

В голосе была злость – и неожиданная ирония. Похоже, этот парень не из полуграмотных печорских охотников.

– Наши условия: вам сейчас завяжут глаза. Выполняйте все команды – иначе пропадете! Разговаривать нельзя, пока не прибудем на место. Согласны?

– Эм… Хурту, эд-эрхи…

Парни переглянулись, затем один достал из кармана шинели широкий плотный платок…

Теперь его вели по узким лесным тропинкам, где ноги все время цеплялись за корни, а по лицу легко скользили еловые лапы. Несколько раз Юрия брали за плечи и поворачивали – чтобы сбить с направления. Дважды ему говорили: «Осторожно» – и вели вперед за руку. Наверно, за эти годы беглецы тоже успели приготовиться. У них нет пушек – но могли быть самострелы, капканы, волчьи ямы… Шли очень долго, правда, Юрию показалось, что его нарочно водят по кругу. Возможно, так и было – необходимая предосторожность, когда имеешь дело с майором в малиновых петлицах…

Еловая лапа в последний раз скользнула по повязке, и Юрий понял, что они куда-то вышли. Повеял ночной ветерок, рядом послышался легкий треск горящих веток…

– Пришли, гражданин майор…

Повязку сняли с глаз. Он был на небольшой поляне, где темнели несколько огромных рухнувших стволов. На одном из них, поменьше, сидел человек в плащ-палатке, перед которым горел маленький костер. Незнакомец глядел в огонь, казалось не обращая никакого внимания на прибывших.

– Анх кна Лхасти – кна-гэгхэни дхори… – негромко произнес сопровождающий.

Анх, сын Лхаста, – «сын князя». Юрий понял, что в отсутствие владыки дхары избрали его «сына» – местоблюстителя.

– Идите к костру. Здесь можно сесть… Анх, сын Лхаста, по-прежнему смотрел в огонь. Голос внезапно показался знакомым. Юрий быстро подошел, но не стал садиться, а наклонился к костру. «Сын князя» удивленно поднял голову…

Да, Юрий не знал Анха, вождя дхаров. Но у костра сидел не загадочный «сын князя», лютый враг Советской власти, а просто Андрей Крапивин, бывший аспирант Родиона Геннадьевича, автор так и не написанного учебника дхарской истории. Такой же, почти не изменившийся, каким Юрий помнил его по Столице, только с небольшой бородкой, делавшей молодое лицо неожиданно старше и серьезней.

– Юрий… ты?!

Крапивин вскочил, рванулся вперед, словно пытаясь обнять, но внезапно отшатнулся:

– Ты? Майор Орловский? Ты – майор НКВД?! Это было то, чего Юрий так боялся. Волчья шкура, проклятая волчья шкура! И как теперь объяснить?.. А ведь с Андреем они были почти друзья…

– Андрей… Ты кому веришь – мне? Или – им?

– Тебе! – Крепкие ладони сжали плечи. Анх, сын Лхаста, улыбнулся. – Им я не верю, Юрий… Но все же – почему ты?

Орловскому вдруг стало легче. Крапивин поверит, он должен поверить!

– Очень просто, Андрей. Форму мне принесли прямо в камеру. Им нужен был специалист по дхарам.

– Ты…

– Статья 58 через 10 и 11. «Четвертак».

– Точно как у меня – Крапивин извлек из кармана большой кисет и начал сворачивать «козью ногу». – Я был на «Бамлаге» – год. Ушел зимой, через тайгу. Я все-таки дхар…

– А Родион Геннадьевич, остальные? – Юрий с запозданием вспомнил о своих папиросах и поспешил открыть коробку.

– Не знаю… – Анх покрутил пальцем папиросу и аккуратно положил ее обратно. – Не знаю, Юрий… Кури сам, я к самокруткам привык…

Орловский отвернулся. Андрей смог уйти из лагеря, он молод и силен. Учителю такое не под силу…

– А тебя – давно?

– В начале сентября. – Юрий рад был отвлечься от мыслей о навек сгинувших друзьях. – Взяли за вредительство в Историческом музее.

– Где-где?

– В Музее. Я там работал – после института. В лагерь не послали. Посадили в камеру и заставили штудировать дхарский…

О книге Соломатина Юрий умолчал. Он еще успеет сказать об этом…

– Везет некоторым. – Крапивин усмехнулся и глубоко затянулся «козьей ногой». – Я вот лес валил. Мне-то дхарский учить ни к чему… Ну что ж, стало быть, ты парламентер…

~ А ты – гэгхэн, – усмехнулся в ответ Юрий.

– Нет, – покачал головой Анх. – Ты же знаешь, у нас не будет князей, пока не вернется на землю Фроат Мхаг. Меня выбрали. Как раз когда я сюда прорвался, прежний кна-гэгхэн погиб.

– А почему тебя? Крапивин пожал плечами:

– Все-таки я потомок Фроата, хотя и по материнской линии, к тому же родственник Родиона Геннадьевича. Да и в армии служил – я ведь лейтенант запаса… А что, Юрий, все-таки приятно руководить единственной свободной территорией в СССР!

Кна-гэгхэн шутил, но шутил невесело. Они были свободны – в блокаде, под прицелами пушек…

– Мне поручили передать следующее… – нерешительно начал Орловский.

– Кто поручил?

– Сталин…

– Это который? – Анх хмыкнул и затоптал окурок. – Лучший друг советских детей? Тебя что, в Главную Крепость возили?

– Я говорил по телефону… – Юрий чувствовал, что Крапивин ему не верит. Да и сам он едва ли поверил такому: набрал номер – и наткнулся на Вождя…

Андрей слушал не перебивая. Юрий рассказал все, начиная с того момента, когда в его камеру внесли чемодан с формой. Разговор со Сталиным он постарался передать дословно ~ кроме последней фразы. О Нике здесь говорить ни к чему…

Крапивин долго молчал, затем встал и отряхнул полы плащ-палатки:

– Ясно. Пойду отдам приказ копать щели. Мы готовились к бомбардировке, но надо еще поработать. Может, детей и женщин все же убережем…

– Постой! – Юрий тоже вскочил, чуя недоброе. – Ты… Ты не хочешь вести переговоры?

– Я? Я-то хочу. Но ведь ты уже понял, Юрий! Им нужны не мы. Им нужно Главное Заклинание. А вот этого я им сообщить не могу. Ну а твой Усатый нас без него не выпустит. Вот так…

– Андрей, погоди! – Юрий не знал, на что решиться. – Почему ты не хочешь отдать им «мэви-идхэ»? Это что – действительно пароль?

– Пароль? Ты о чем?

Орловский, как мог, пересказал Анху свои догадки. Тот помотал головой:

– Что ты, Юрий! Никакой организации у нас не было и в помине. Мы были самые законопослушные советские граждане. И в первую очередь Учитель. Это не пароль. Это просто Главное Заклинание, «мэви-идхэ». Ты ведь знаешь, что это такое…

– Слушай, сейчас не до этнографии! – Юрию показалось, что с ним продолжают шутить. – Если это не пароль, надо соглашаться! Черт с ними! Если Сталин увлекается мистикой – пусть пополняет коллекцию! Вас же будут бомбить! У них зажигательные бомбы…

– Ты говорил… Нет, «мэви-идхэ» я им не сообщу. Хотя бы потому, что не знаю. Его вообще никто не знает. Знал Учитель: но ведь он потомок дхармэ и сам, между прочим, верховный жрец… Но даже если бы я знал, то все равно отдавать «мэви-идхэ» нельзя. Это ведь оружие – ключ ко всем боевым заклинаниям! Да нас сожгут в пять секунд! А затем полмира в придачу: Отец Народов способен еще и не на такое…

Орловский вздохнул. Похоже, Крапивин, всегда такой скептичный и рациональный, заразился в этом лесу прабабкиными суевериями.

Андрей, – вновь заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Это все мистика – Сейчас речь идет о жизни и смерти сотен людей. Ты что, серьезно веришь в дхарские заклинания, «Истинный Лик» и приход Эннор-гэгхэна? Андрей, сейчас не времена Гхела Храброго! Мы же в двадцатом веке!

Крапивин сунул руки в карманы и молча слушал, никак не реагируя. Затем медленно распрямился, подняв ладони вверх. Юрий вспомнил: это был жест благодарности Высокому Небу.

– Я верю в Эннор-гэгхэна, Юрий. И все мы верим – Он придет, осталось недолго. Больше нам не во что верить… А что касаемо Гхела… Вспомни «Гэгхэну-цорху», поединок Гхела с Рыжим Мосхотом. Как убил его Гхел?

– Как и полагается в сказке. – Юрий пожал плечами. – Взмахнул ладонью – и тот лишился головы…

Рука Крапивина взметнулась вверх – резкий рывок, удар по воздуху, и в ответ – громкий треск: дерево, огромная старая ель на краю поляны, медленно, словно дивясь случившемуся, рухнуло на землю. Точнее упала его верхняя часть, срубленная невидимым ударом…

– Еще? – Андрей легко взмахнул ладонью, слово стряхивая невидимую пыль. Помнишь, Ранхай окружил себя огненным кольцом?

– Н-нет… не надо… – Юрий с трудом глотнул опустился на холодную землю. Это было, пожалуй, слишком. Фольклор, этнография… Он и сам много знал простенькое заклинание, которым можно было разрубить врага. Всего четыре слова…

– Мы кое-что умеем, – спокойно продолжал кна-гэгхэн. – Ты не думал, как это мы продержались здесь целых семь лет?

Орловский вспомнил слова комбрига… Вот тебе и окопные байки! Но ведь этого не могло быть! Он ученый, он верит в науку! Но срубленное дерево на поляне – тоже факт. Можно подойти, потрогать ровно стесанный обрубок ствола…

– Отдохнул, враг народа? – В голосе Андрея звучала усмешка. – Надо показать тебе еще кое-что. Ты говорил про «Истинный Лик» ~ так сказать, легенды про оборотней, характерные для многих европейских, равно как и для азиатских народов. Пережитки тотемизма и слепого преклонения перед природой… Только сядь покрепче. Сел?

– Да… – Юрий нервно кивнул. Самое жуткое, что он верил Крапивину. «Истинный Лик» – способность принимать иной облик…

Андрей тихо свистнул. В ответ послышался легкий шорох, к костру шагнули две высокие фигуры. Очень высокие… Такие, какими люди не бывают…

Анх извлек из недр плаща фонарик. Луч света упал на одного из ночных гостей, и Юрий почувствовал, как земля уходит куда-то вниз. Да, он уже видел такое на рисунке, что подарил ему когда-то Ваня Лукин. На рисунке, над которым он долго смеялся…

Они были огромны – метра два с половиной, а то и выше. Громадные лапы спускались к самым коленям, на пальцах вместо ногтей темнели кривые когти… Широкие, мускулистые плечи, покрытые густой шерстью… Странно, но чудища были в брюках – обыкновенных армейских брюках, правда коротковатых для таких великанов Андрей кивнул, и пришельцы присели к костру.

Свет пламени, упал на морды… И туг Орловский понял: это не звери. У чудищ были не морды – лица. Нечеловеческие, жуткие – но лица. Темные глаза смотрели на Юрия. Взгляд был осмысленным: чудища явно веселились, видя его реакцию. Одно из Них тихо зарычало.

~ А, извини, – усмехнулся Крапивин. – Юрий, это мой брат Вар, по паспорту Ваня. А это Коля, у него даже дхарского имени нет.

Вновь послышалось рычание, и над костром протянулись две когтистые лапы. Юрий закусил губу и осторожно подал руку. Легкое пожатие – его ладони едва коснулись. Очевидно, чудища сознавали свою силу.

– Еще не понял? – покачал головой Анх. – Попробуем так: закрой глаза, постарайся успокоиться. Прислушайся – и подожди минуту.

Орловский послушно зажмурился. Да, так легче. Можно представить, что он спит. Что он в своей камере и видит сон, начитавшись дхарского фольклора…

– Нет, он не услышит, он же не дхар!

– Услышит, Ваня! Мы же пробовали, помнишь? Голоса были рядом, но шли не от костра, а откуда-то изнутри, рождаясь сами собой в его сознании. Один он узнал сразу: это говорил Андрей. А второй…

– Юрий, ты слышишь меня?

– Да… – Глаза он по-прежнему не открывал – Слышу? Что это?

– Не говори вслух. Просто думай. Ну вот видите, ребята…

«Ребята»… Ваня и Коля. Трехметровые гиганты с жуткими черными лицами…

– Здравствуйте, Юрий Петрович. Я Ваня Крапивин. Мне брат про вас рассказывал…

– Добрый вечер, Юрий Петрович. Я Николай… Он их слышал, хотя никто не произнес ни слова.

Телепатия, то, что он считал эстрадным фокусом? Но телепатией владеют люди…

– Ладно, открывай глаза, Юра. Представление ужасов закончилась!

Орловский вновь послушался – и обомлел. Никаких чудищ не было. У костра сидели трое: Андрей и двое молодых безбородых парней, все в тех же брюках, правда, без рубашек. Крапивин снимал с плеч плащ, очевидно, чтобы гости не простудились.

– Юрий Петрович, вы нас уже не боитесь? . Ваня, брат Андрея… Скуластое лицо, светлые волосы – очень похож на старшего Крапивина. Коля совсем другой – темноволосый, с тонкими интеллигентными чертами… Славные ребята, но что он видел пять минут назад?

– Андрей, это… это был гипноз да?

– Гипноз… Ладно, парни, марш на пост… Легкий шелест – и возле костра их вновь было двое.

– Гипноз… Эх, Юра, ученый ты человек! Ну вспомни, ты же должен знать: дхары – не люди. Понимаешь? Мы другие, совсем другие…

Они были как свет. Они были всегда – сколько существует Высокое Небо. Когда возникла земля, они научились принимать видимый облик – человека и зверя… Эти слова, прочитанные в книге, лишь удивили. Теперь, услышанные у затухающего костра, – вселили страх…

– У меня мало времени, Юра. – Крапивин начал сворачивать новую самокрутку, и Орловский мельком подумал, где осажденные берут табак. – Надо собрать Й'хасу – совет… Поэтому я – коротко, а ты хочешь верь, хочешь нет… В общем, мы не люди. Если тебя пугает такая формулировка, то скажем так: дхары – народ, обладающий редкими природными способностями, неизвестными другим людям. Разницы нет… «Истинный Лик» ты уже видел. Кажется, товарищи красноармейцы принимают нас за ручных медведей. Между прочим, действует впечатляюще… Этой способностью обладают не все – только потомки «серых»: помнишь, у дхаров было три племени? В подобном виде мы не можем говорить как люди, зато способны переговариваться без слов – нечто вроде столь осмеянной наукой телепатии. Мы называем это «голосом племени»… Ладно, это ты видел своими глазами, убеждать не буду. Теперь о заклинаниях…

Крапивин глубоко затянулся и заговорил еще быстрее – похоже, кна-гэгхэн действительно очень спешил:

– Боевые заклинания не применялись сотни лет. Даже у Гхела не было такой возможности. Почему – не знаю. Но я уверен, что они действуют, необходимо лишь «Заклинание-Ключ». А теперь представь, если такое попадает к Усатому или к твоему Иванову. Представил?

Орловский кивнул. Что могут сделать боевые заклинания, он помнил.

– Поэтому я рад, что не знаю «мэви-идхэ». Нет соблазна отдать его – и получить большевистскую амнистию. Но даже не это главное, Юра. Если мы узнаем «Ключ», то появится соблазн. Понимаешь какой?

– Нет… еще нет. – Что может быть страшнее большевиков, вооруженных, к примеру, «Горячим Ветром», он вообразить не мог.

– А ведь это просто, Юра! – На лице Анха мелькнула грустная улыбка. – Мы сидим в осаде семь лет. Мы – смертники. И тут – такое… Мы можем не удержаться – даже я. Все это воинство, что пришло сюда, я могу сжечь за полчаса – вместе с их пушками. Сжечь полностью – без следа. На Столицу мне потребуется час, от силы два. Сталина не спасет даже Коминтерн – и та нечисть, что ему помогает! Ты понял? Мы можем сделать то, чего Колчак не смог, – и всего за несколько дней!

Орловский помотал головой: услышанное было слишком невероятно. Но ведь увиденное – еще невероятнее…

– Наверно, погибнут миллионы: огонь сжигает всех – и виновных, и невинных. Я не хочу такой победы – пока не хочу. Но если у меня будет заклинание не знаю… В общем, все… Я предложу Совету все же начать переговоры. Вдруг удастся договориться! Если нет – мы постараемся прорваться. Конечно, уйдут не все… С нами не останешься?

Юрий вспомнил о револьвере: бесполезная игрушка! Что он сможет сделать, когда ТБ-3 повиснут над лесом? Какой из него боец?..

– Нет, не могу, Андрей. Если я не вернусь, они не начнут переговоров. Не знаю почему… Я же говорил…

Андрей кивнул:

– Похоже, Усатый просчитал все ходы… Ладно, пошли, поспишь. Утром тебя переправят. И последнее: утром попытайся ни с кем не разговаривать. Может, я свяжусь с тобой и скажу, чем закончились переговоры. Тебя вряд ли будут информировать. Ничего не делай, просто сиди спокойно и жди…

Крапивин затоптал недогоревшие угли, и поляна погрузилась во мрак. Через минуту Юрий вновь шагал по узкой тропе. Шли недолго: почти рядом оказалась хорошо замаскированная землянка, возле которой Крапивин коротко попрощался, оставив Орловского одного…

Юрий лежал на грубо сбитых нарах, стараясь привести мысли хотя бы в относительный порядок. Услышанное казалось невозможном. Даже если то, что он увидел, – правда, по поводу остального Крапивин, скорее всего, ошибается. Нет, боевые заклинания – скорее всего, сказка. Этого не может быть! Но отдавать «Заклинание-Ключ» Орловский не имел права. Это не его тайна – это тайна дхаров. И если Анх, их вождь, считает, что «мэви-идхэ» не должно достаться врагам. Орловский должен молчать. Но ведь это – война! И он, Орфей, бессилен…

Юрий думал повидаться с Анхом утром, но перед рассветом за ним пришли все те же молчаливые проводники, вновь завязали глаза и повели лесными тропинками к опушке. Там его уже ждал вчерашний сапер, который, похоже, очень обрадовался, увидев Орловского живым и здоровым. Впрочем, он тоже был неразговорчив. Снова долгий путь – по вешкам через минное поле, по мосткам через «колючку»…

Комбриг Миронов встретил Юрия возле штабного домика. С ним были еще трое: все с ромбами в петлицах. Орловский коротко сообщил, что дхары согласны на переговоры. Вопросов не было, комбриг лишь заметил, что правительственная делегация уже прибыла.

Очевидно, товарищ Иванов и тот, с усами, спешили. Впрочем, дальнейшее Юрия, похоже, не касалось. Его отвели в пустой домик, где он уже был вчера, и посоветовали не выходить из него. Совет был однозначен: Орловскому нечего интересоваться тем, что произойдет…

Значит, все… Он выполнил приказ своих врагов, и теперь они попытаются добиться своего от предводителя осажденных. Анх ничего им не скажет – и ТБ-3 поднимутся в воздух. Спасения не было…

10. ВЕРА ЛАПИНА

Утром, придя на работу. Пустельга позвонил в Камерный театр, рассчитывая, что Лапина будет на репетиции. Он почти не ошибся: Вера должна присутствовать на «прогоне» нового спектакля, но ее почему-то до сих пор не было. Сергей положил трубку с некоторым облегчением. Ему не хотелось говорить с неизвестной девушкой. И вовсе не потому, что ему претили благодарности или не устраивало знакомство с актрисой Камерного. Пустельга научился не верить в случайности. То, что Вера узнала о нем, свидетельствовало, что об этой истории проведал кто-то посторонний. А вот это уже плохо, и ввязываться дальше Пустельге никак не хотелось.

Надо было работать. Еще вчера, перед сном, он битый час анализировал причины неудач. Да, людей в группе было мало, и времени прошло всего ничего, но Пустельга уже начинал понимать свою ошибку.

Попав в Главное Управление, он растерялся. Растерялся – и забыл основное правило при расследовании. Он шел за событиями, пытаясь реагировать на новые факты, а надо поступать наоборот. Нужен для начала хотя бы самый общий план поиска проклятой «Вандеи», но для этого требовалась какая-то Зацепка, маленькая кочка в непроходимой трясине. Такой зацепкой мог оказаться взрыватель, но почти верное дело сорвалось. Что ж, следовало поискать что-нибудь другое…

Чуть припоздавшие на службу Ахилло и Прохор застали своего начальника за странным занятием: старший лейтенант сидел за столом и рисовал чертиков. Точнее, это были не чертики, а крокодилы: один другого зубастей. Михаил-Микаэль попытался было пошутить, но Сергей так цыкнул на подчиненного, что даже толстокожий Прохор сообразил: Пустельге лучше не мешать.

Крокодилы выстраивались ровными рядами на казенной бумаге, а Сергей думал. Со взрывателем не вышло… Иностранный отдел все еще не разыскал Тургула, а бригады в провинции окончательно утонули в расследовании предполагаемых диверсий на заводах… Корф… Этого следовало оставить в покое… Оставалось то, что и советовал ему таинственный ночной собеседник, операция «Ковчег». Таинственное исчезновение будущих «клиентов» Большого Дома. Этим он покуда не занимался, а, похоже, зря…

Последний, восьмой крокодил остался недорисованным. Сергей послал Карабаева за всеми данными по поводу сгинувших беглецов. Надо было собрать все: адреса, места работы, подробности побега…

Вскоре на столе возвышался миниатюрный Эверест из папок, скоросшивателей и отдельных бумаг. Ахилло лишь присвистнул, но Пустельга уже знал, что делать, и отправил Михаила за библиотечными карточками. Требовалась картотека. Этот метод Сергей всегда применял, работая с вражеской агентурой:

именно так легче всего разбираться с подозреваемыми. Из всей информации выделялось главное: фамилия, адрес, место работы и время исчезновения. Сообразивший, в чем дело, Ахилло предложил добавить еще графу – про таинственную черную машину.

Итак, дело закипело. Естественно, за работу усадили Карабаева, который воспринял приказ безропотно, даже с некоторым удовлетворением. Похоже, молодой сотрудник тоже предпочитал систему. На стол одна за другой ложились карточки – первая, третья, десятая…

Вторую идею подал Михаил. Он предложил обозначить на плане Столицы места, где жили пропавшие. Мысль понравилась, и старшего лейтенанта отправили в спецотдел, где хранились подобные карты, давно уже перешедшие в категорию секретных.

Картотека, план Столицы… Подумав, Сергей усадил Ахилло за бумаги, велев выделить все, что касалось, во-первых, черной машины, а во-вторых, таинственного убежища, о котором вскользь упоминали беглецы перед тем, как исчезнуть.

Первый день не дал результатов. Бумаг было слишком много. Оказалось, что в общем счете исчезло сто восемьдесят три человека, в том числе сорок три женщины и тридцать детей. Правда, ряд случаев вызвал сомнения: люди пропадали без следа, чему могли быть другие причины, но Пустельга велел учитывать и этих. Спешить не следовало, Сергей внезапно почувствовал, что сеть закинута широко, но верно. Теперь надо медленно, по сантиметру, извлекать улов. Что-то явно было там, в непроницаемой покуда глубине…

К вечеру от бумаг рябило в глазах. Сергей настолько устал, что напрочь забыл о Вере Лапиной. Вспомнил о ней уже ночью, засыпая, и решил завтра обязательно вновь позвонить в театр.

Но назавтра он тоже не позвонил. День начался необычно: его вызвали в хозяйственное управление и вручили долгожданный ордер. Квартира оказалась неподалеку, на Большой Бронной, в огромном новом доме, построенном для молодых специалистов. Конечно, коммунальная, зато ему выделили целых две комнаты…

Узнав новость, Ахилло предложил немедленно сходить за коньяком, дабы тем же вечером устроить смотрины. Карабаев воспринял новость спокойно, поинтересовавшись лишь, не ходит ли под окнами трамвай. Как оказалось, первые месяцы в Столице лейтенант прожил в общежитии окнами на трамвайный парк, и Прохор до сих пор не мог забыть обязательных пробуждений в пять утра.

Квартиру решили смотреть вместе, естественно, после работы. Пока же Сергей, постаравшись забыть о будущем новоселье, вновь усадил свою маленькую группу за бумаги. И, как скоро выяснилось, не зря.

Первые новости появились у Михаила. В это утро Ахилло дымил особенно неистово, из-за чего пришлось открыть форточку, несмотря на холодный дождь, моросивший еще с ночи. Затушив недокуренную папиросу, Михаил попросил разрешения высказаться. Пустельга отложил в сторону очередную карточку и кивнул.

~ – Роман в двух частях, – нарочито медленно начал старший лейтенант. Рабочее название: «Они уходят из-под носа». По сюжету гражданина Лантенака. Автор и исполнитель – старший лейтенант Микаэль Ахилло…

Карабаев неодобрительно хмыкнул, Сергей лишь улыбнулся. Похоже, Михаил зря отказался от карьеры в театре. Интонировал он так, что впору было брать его в труппу МХАТа, куда в свое время не пустили его почтенного батюшку.

– Часть первая – «Машинам… – Ахилло перевел дух и заговорил совсем другим тоном: четко и деловито: – Это черный „ЗиС“, не особо новый, возможно, после серьезного ремонта. Не исключено, что у него было заменено левое крыло. Такие машины в Столице обычно предоставляются членам правительства, заместителям наркома и работникам ЦК не ниже заместителя заведующего отделом. Появляется всегда ночью, как правило, после одиннадцати вечера. Гудка никогда не дает, стоит недолго, не более пяти минут. Из машины никогда никто не выходит…

Сергей лишь покачал головой. Он понимал, как составлено описание: Ахилло собрал воедино десятки фактов и фактиков, но все равно получалось впечатляюще…

– Теперь о человеке в машине. Ездит он неплохо и имеет совершенно непробиваемые документы – скорее всего, специальное удостоверение нашего ведомства. Это мужчина лет сорока, возможно, седой. Курит, причем достаточно дорогие папиросы. Машина, скорее всего, закреплена за ним…

– А может, это шофер? – недоверчиво заметил Карабаев.

– Может, – кивнул Ахилло. – Но скорее всего, нет. Машину использовали минимум семьдесят три раза. Едва ли шофер мог действовать так безнаказанно, причем иногда по нескольку раз за ночь…

– Он в сговоре с хозяином, – не выдержал и Сергей.

– Едва ли… Едва ли, отец-командир, кто-то доверит такую тайну шоферу. Скорее всего, искомый объект действует сам. И довольно успешно: покуда его поймать не удалось…

– А номера? – поинтересовался Карабаев, похоже также помнивший многие детали.

– – Виноват. С номерами хуже. Большинство утверждает, что номеров у машины нет. Но, судя по всему, их просто прикрывают чем-то темным – или замазывают… Да, еще: искомый объект звонит всегда из автомата…

Ахилло отложил в сторону бумагу и вытащил из коробки очередную папиросу. Пустельга неторопливо ждал продолжения. Он не ошибся: операция «Ковчег» начинала постепенно проясняться. Теперь уже было ясно, что надо искать сорокалетнего мужчину, который водит правительственный «ЗиС», любителя дорогих папирос.

– Часть вторая – «Убежище». – Михаил вновь перешел на патетический тон. Сия тайна велика есть, однако…

Он сделал паузу, затем продолжил, но уже вполне нормальным голосом:

– Оно, конечно, в Столице, но хорошо спрятано и надежно охраняется, во всяком случае, его обитатели не боятся «ежовых рукавиц» нашего славного наркома. Имеет несколько входов и выходов, куда можно попасть лишь по специальным пропускам – нечто вроде пароля. Внутри достаточно удобств, нет тесноты, хватает воды и припасов. Есть свет, достаточный, чтобы читать и писать. Оттуда можно выходить, но это связано с какими-то трудностями. Его обитатели, похоже, очень скучают… Вот, пожалуй, и все…

На этот раз вопросов не было. Пустельга еще раз перебрал собранную по крупицам информацию. На подземный бункер не походило. Дом? Тут он вновь вспомнил о пропавшем Доме полярников и невольно чертыхнулся.

– Аплодисментов, похоже, не будет, – усмехнулся Михаил. – Ну, как говорили римляне: сделал как мог, кто может, пусть сделает лучше…

– Погодите… – Мысль о проклятом доме не выходила из головы. – Что это может быть? Здание? Подвал?

Ахилло пожал плечами:

– Ну, это уже не дедукция, а художественная литература. На большой дом, пожалуй, не тянет, если, конечно, его заселение – не в самом начале. У меня мелькнула поистине идиотская мысль о подъезде…

– То есть? ~ Мысль была если не идиотской, то, во всяком случае, странной.

– Ну, я представил себе… У нас в Столице достаточно домов для разных уважаемых людей – со швейцарами, вахтерами и милиционерами у входа.

Представьте себе – в одном из таких домов имеется подъезд. Он хорошо охраняется и предназначен якобы для работников оборонного предприятия или засекреченного института. Посторонних туда не пускают. Дом находится в ведении какого-нибудь наркомата. Нарком – или замнаркома, – а на самом деле агент «Вандеи», своим приказом выделяет жилье для сотрудников какой-нибудь особой лаборатории – или цеха. Люди поселяются…

~ Не-а, – подумав, отреагировал Карабаев. – У нас в каждом доме, особенно таком, полно спецсотрудников. Народ бдительный – сообщили бы…

– А мы их донесения проверяли? – вкрадчиво поинтересовался Ахилло.

Посрамленный Карабаев смолк. Пустельга, не удержавшись, стукнул кулаком по столу. А ведь Микаэль прав! В Столице десятки подобных домов! И все секретно, абсолютно секретно! Некоторые учреждения, особенно оборонные, имеют свою охрану и не очень жалуют Большой Дом.

– Придется много побегать, – вздохнул Ахилло. – Правда, если еще подумать…

Пустельга кивнул: начало обнадеживало. Интересно лишь, почему никто не попытался собрать воедино эти данные хотя бы полгода назад? Конечно, каждого беглеца искали отдельно, но все же решение лежало на поверхности! Или… Или вновь таинственные агенты «Вандеи» в Большом Доме, предпочитающие гоняться за тем же Корфом?..

Работали допоздна. Все карточки были уже готовы – можно приступать к систематизации. Ахилло в этот день был, похоже, в ударе и неожиданно предложил ставить карточки не по алфавиту, а по времени исчезновения. Идея понравилась: можно проследить, кто первым воспользовался «Ковчегом», а кого взяли туда потом…

На улице было темно, когда наконец все трое направились на Большую Бронную. Обстоятельный Прохор завел всю компанию в огромный магазин на Горького, принадлежавший когда-то беглому врагу народа Елисееву, дабы купить закуски. Там же взяли и коньяку, потратив на это благое дело почти все скромные «заначки», оставшиеся до очередной зарплаты.

Подходя к подъезду, Сергей невольно усмехнулся. Он был точь-в-точь как описывал Ахилло – с милиционером, вахтером и несколькими служебными авто у кромки тротуара. Мелькнула забавная мысль, что его квартира как раз в самом сердце таинственного «Ковчега». Пустельга не выдержал и поделился этой идеей с подчиненными, после чего Ахилло мефистофельски захохотал, Карабаев же нахмурился, похоже приняв командирскую шутку излишне всерьез.

В квартире было пусто. У вахтера, выдавшего ключи, Сергей уже узнал, что из пяти комнат одна давно пустует: ее владелец два месяца назад был отправлен прямиком в Большой Дом, и дверь до сих пор украшали сургучные печати. Две другие комнаты принадлежали известному конструктору, который целыми месяцами пропадал на далеких полигонах. Итак, старший лейтенант Пустельга имел возможность боговать в тишине огромной квартиры, не ведая кухонных склок и баталий из-за очереди в ванную.

Комнаты оказались просторными, потолки – высокими, а от прежних хозяев осталось кое-что из мебели: широкая скрипящая кровать, пустой платяной шкаф и старый стул со сломанной ножкой. Все остальное практичный Карабаев предложил выписать в хозяйственном управлении, дабы не тратить деньги на бытовое мещанство…

Наутро слегка трещала голова. Все трое ночевали прямо на полу, постелив шинели. Очень хотелось чая, но кухня была пуста, и Сергею пришлось сходить к вахтеру за чайником…

Картотека, заботливо сложенная в две картонные коробки, «заговорила» не сразу. Вначале Сергей просто перебирал карточки, соображая, с чего начать. Итак, кто ушел первым: военные, инженеры, журналисты?

Ответ оказался неожиданным: среди первой двадцатки большинство составляли старые большевики со стажем до 17-го года. Почти все они уже не занимали никаких постов, часть – по возрасту, а часть из-за грехов, от которых трудно было уберечься в бурные двадцатые. Троцкисты, бухаринцы, рютинцы, друзья Смирнова и Ломинадзе, недобитые зиновьевцы… Пустельге внезапно стало жарко, несмотря на зябкий сырой день. Если эти недостреленные ушли в убежище первыми, значит… Значит, именно для такой публики оно и создавалось! Конечно, где-нибудь в конце двадцатых, а то и раньше оппозиционеры могли не спеша, заранее подготовиться к возможным неожиданностям!

И опять было совершенно непонятно, отчего этого не увидели раньше. Впрочем, до расшифровки донесений Лантенака никто и представить себе не мог, что убежище находится в самой Столице – многие не верили в это даже сейчас. Бежавших искали за границей, в глухой провинции… Дальше стали исчезать фигуры помельче: из комсомольцев, слишком преданных Троцкому или Бухарину, из недоучившихся «красных профессоров», слишком друживших со Стэном… И лишь позже, год назад, в «Ковчег» стали попадать инженеры, конструкторы, несколько писателей и журналистов. Почги не было военных и неожиданная странность – никого из Большого Дома. Даже из старых большевиков никто в прошлом не имел отношения ни к ВЧК, ни к ОГПУ…

Картина получалась любопытная. Людей, похоже, тщательно отбирали – и притом старались держаться как можно дальше от НКВД. А ведь справедливое возмездие обрушивалось на недостойных работников органов чуть ли не чаще, чем на всех остальных! Но их не брали. Может, поэтому «Ковчег» до сих пор оставался недоступным?

Пустельга не удержался и предложил свои выводы подчиненным. Карабаев глубоко задумался, но не спешил с выводами. Зато загорелся Ахилло:

– Ну, отец-командир! Коньяк на вас действует как мозговой стимулятор!

Сергей глубоко вздохнул: голова по-прежнему потрескивала…

– Ведь что выходит! – возбужденно продолжал Микаэль. – Вначале уходит маленькая группа. Затем туда же зовут – кого?

Он выждал секунду.

– Да их родственников, знакомых, сослуживцев!

Я уверен, проследи мы их связи, увидели бы, что туда попадают лишь свои! Потом эти «свои» зовут, в свою очередь, собственных родичей и кумовьев… Семейная контора, понимаете? Никаких чужаков! А я еще удивлялся, почему никто из тех, кому звонил этот седой, не пошел к нам! Ведь многие уверены, что они невиновны, все отрицают – а тут после одного звонка ударяются в бега! Теперь ясно: этот, в машине, передает им привет, пароль, условный знак – и они тут же решаются на побег! Цепная реакция – и никакого шума!

– Это еще доказать надо, товарищ старший лейтенант! – Убедить Прохора было не так легко. – А если те, кто не согласился, просто ничего нам не рассказали, побоялись? И вообще, с чего мы взяли, что все они спрятались в одном убежище? Может, половина сорвалась из Столицы и с новыми документами в провинции прячется! А насчет связей – это еще проследить требуется…

– Требуется, – кивнул в свою очередь Пустельга. – Михаил, займетесь этим… Все может быть, но уж больно аккуратно получается…

После работы Сергей съездил в общежитие и уложил свой старый фанерный чемодан. Можно было переезжать. Мелькнула мысль, что надо бы заехать в Камерный театр, подождать конца спектакля и увидеть наконец Лапину, но Пустельга так и не решился. В конце концов, этим вечером он занят: у него переезд на новую квартиру. Более уважительной причины, пожалуй, не бывает…

Дома – ибо теперь здесь, на Бронной, был его дом – он поставил чемодан посреди комнаты, повесил в шкаф свой штатский костюм и отнес на кухню купленный накануне чайник. Итак, он дома. Можно прилечь на кровать и почитать – хотя бы взятую в библиотеке книгу Виктора Гюго. Сергей до сих пор жалел, что своевременно не сделал этого. Может, в этом случае их разговор о Лантенаке не кончился бы так бесплодно…

Первую главу он одолел быстро, а затем начал просто перелистывать, вспоминая знакомые эпизоды… Фрегат «Клеймор» везет Лантенака во Францию… Нищий спасает беглого маркиза… Бывший аббат Симурден обещает расстрелять того, кто проявит слабость…

Да, это он хорошо помнил. Но что-то в прочитанном насторожило. «Вандея»… Название, конечно. было удачным. Более того, подпольщики словно приглашали перечитать Гюго: имя Лантенака выбрано не зря. Зачем?

В книге говорилось о восстаниях, мятежах, о походах, засадах, штурмах. Вандея – внутренняя война. Тот, кто назвал так организацию, словно намекал:

готовьтесь! Лантенак и Кадудаль, Фротто и Рошжаклен выйдут из подполья – и «белые» вновь пойдут на Столицу…

А что на деле? Беглецы, прячущиеся в тайном убежище, антисоветские публикации… Правда, существовала еще неуловимая группа Фротто, были налеты на лагеря, связи с Семеновым и японцами… Так, может, они в Большом Доме не замечают главного, и пока группа пытается взять след бежавших «красных профессоров» и комсомольских активистов, где-то незаметно зреет мятеж? А все эти спрятанные нужны, чтобы придать будущей власти оттенок преемственности, когда в кабинеты министров – или, может, по-прежнему наркомов – сядут не эмигранты, а бывшие бухаринцы и рютинцы…

Стоп! Здесь уже начиналась, по выражению Михаила, художественная литература. Пустельга помотал головой, отгоняя нелепые фантазии. Спешить не следовало, спешить просто опасно…

Он вновь взялся за книгу. Итак, фрегат «Клей-мор», английский корабль с экипажем из французов-эмигрантов готовится выйти из гавани…

Внезапно потух свет. Пустельга вздохнул и аккуратно закрыл роман. В Ташкенте он привык к подобному: электричество в городе то и дело пропадало – иногда на день, а то и на два. Странно, что такое бывает и в Столице. Или, может, выбило пробки?

Сергей заставил себя подняться и подойти к двери. В подъезде света не было. Оставалось лечь спать, тем более время действительно позднее. Пустельга направился на кухню, чтобы глотнуть холодного чаю, и вдруг остановился.

В дверь стучали. Вначале показалось, что это просто капли дождя ударяют по стеклу, но стук был совсем другим. Да, конечно, электричество пропало, звонок не работал, и кто-то, вероятно сосед по площадке, явился с предложением отремонтировать распределительный щит…

Пустельга подошел к двери и уже хотел было открыть замок, как вдруг откуда-то из неведомых глубин вынырнул страх. Ночь, пустая квартира, темнота… Он откроет дверь – и…

Сергей обозвал себя трусом. Если «Вандея» решила его убрать, то обошлась бы без подобных эффектов. Пустельга имел представление, как организуются такие акции: некоторые он планировал лично. Но страх не проходил. В дверь вновь постучали. Пустельга вздохнул, решив, что распределительный щит чинить не будет, – и открыл дверь.

– Сергей Павлович? Товарищ Пустельга? Голос был женский. От неожиданности Сергей отшатнулся, успев подумать о соседке, также заинтересованной в починке освещения. Но тут же понял, что ни сгинувшее электричество, ни соседи тут совершенно ни при чем. Женщина, вернее молодая девушка, невысокая, в расстегнутом легком плаще, была явно с улицы, от нее пахло дождем и почему-то бензином. В полутьме подъезда невозможно было разглядеть ее лицо, но голос вдруг показался знакомым.

– Д-да… Это я… – нашелся наконец Пустельга.

– Я Вера… Вера Лапина… Мне надо с вами… Можно зайти?

На тебе! На миг стало жарко, и снова вернулся страх. Что-то случилось, и конечно, очень скверное. Даже не будь всего прочего, этот визит среди ночи мог удивить и напугать кого угодно.

– Можно зайти? – растерянно повторила девушка, заметив, что Пустельга молчит. – Я промокла, там так холодно… Мне очень надо поговорить…

Сергей наконец опомнился. В любом случае держать гостью на лестничной площадке не полагалось, к тому же девушку, вдобавок промокшую и замерзшую. И тут Пустельга сообразил, что, ко всему, он не одет.

– Заходите. Прямо по коридору, вторая дверь направо. Я сейчас…

Он поспешил в комнату и быстро накинул одежду. Вернувшись, запер дверь и провел гостью к себе. Случайно прикоснувшись к ее руке, он почувствовал ледяной холод: Вера, похоже, действительно замерзла, как будто на улице была не осень, а самая лютая зима.

– Погодите, я сейчас заварю чай…

– Не надо… – Лапина бессильно опустилась на край кровати – больше садиться было некуда – и помотала головой. – Если можно – полотенце: у меня волосы промокли.

Чай Сергей все-таки поставил. В одной из вчерашних бутылок оставался еще глоток коньяку. Вера между тем тщательно вытирала волосы, они оказались длинными, по пояс. Тусклый свет падал из окон, за которыми горели уличные фонари, и Пустельга смог разглядеть ее лицо. Да, Вера, наверно, была красива, но теперь в полумраке черты лица странно заострились, кожа казалась бледной и какой-то пепельной. Впрочем, и сам он, очевидно, выглядел сейчас не лучше.

– Спасибо. – Вера глотнула коньяку, на губах мелькнула невеселая улыбка.

– Я думала, что вы меня не пустите. Но мне было некуда идти. Сергей Павлович, вы, конечно, на меня сердитесь…

– Давайте просто: Сергей, – предложил Пустельга. – Я не сержусь. Вера… Можно просто Вера?..

– Да, конечно. – На губах вновь промелькнула улыбка. – Давайте все-таки познакомимся…

Ее маленькая ладонь обожгла холодом, и Сергей пожалел, что коньяку осталось так мало.

– Вера, у вас руки ледяные! Вы не больны?

– Не знаю. Весь день я ходила по улицам, пыталась ездить в метро, чтоб согреться, но потом мелочь кончилась, а кошелек я забыла. Сергей, давайте я все сразу расскажу, чтоб хоть немного оправдаться перед вами…

Девушка говорила тихо, голос был растерянный и какой-то безнадежный, словно Вера заранее знала, что ей не поверят. Странно, но от нее веяло холодом, будто девушка действительно пришла с лютого мороза, и Пустельга запоздало подумал о своей шинели.

– Вы знаете, я попала в плохую историю. Переписывалась с одним человеком… Он был военным. Мы познакомились после одного спектакля… Хотя теперь это уже неважно… Потом его арестовали, и мои письма и фотографии оказались у Рыскуля. Дальнейшее вы знаете, Сергей… Это было страшно, и мне впервые в жизни захотелось умереть…

Она замолчала надолго. Пустельга не торопил. Он уже пришел в себя и теперь слушал, девушку не только с сочувствием, но и с профессиональным интересом. До сих пор она говорила правду: в таких случаях Сергей не ошибался. Он встал и снял с вешалки шинель.

– Спасибо, мне не холодно… – Вера покачала головой, но Пустельга все же накинул шинель на ее плечи. – Потом… Я попросила кое-кого из знакомых… Мне обещали помочь, но затем сказали, что это все безнадежно. И тут пришел Микаэль…

– А кто такой этот Микаэль? – как можно равнодушнее поинтересовался Пустельга. Девушка, похоже, удивилась:

– Миша? Ну, его у нас все знают! Это же сын Александра Ахилло, очень симпатичный молодой человек, такой общительный. Я с ним, в общем, не была знакома, но он часто приходил к нам в театр…

В общем, он вызвал меня и отдал документы. Я так и не поняла, откуда они у него…

Сергей кивнул: Вера по-прежнему не лгала. Пустельга постарался сосредоточиться: сейчас начнется главное, и он должен понять, где правда, а где – нет…

– Я так обрадовалась… Вы, конечно, понимаете… – Лапина вновь покачала головой, мокрые волосы упали на лицо. – В то утро мне казалось, что есть все-таки Бог на свете. А потом мне позвонили – в тот же вечер. Голос мужской, незнакомый… Сказали, что документы достали вы, назвали вашу фамилию и номер телефона. Вначале я ничего не сообразила и позвонила вам сказать спасибо. Теперь я понимаю, что этого, наверно, не надо было делать…

Девушка говорила правду, но Сергей ощутил, что каждое слово дается ей с трудом. Она, похоже, колебалась, рассказывать ли то, что было дальше.

– Потом… Потом – еще звонок. Тот же голос… Он сказал, что вы совершили должностное преступление, когда добыли документы. Что есть свидетели, и теперь я ~ соучастница. И если я не хочу попасть в камеру, а потом – в лагерь, то должна выполнять то, что мне скажут…

И тут Пустельга почувствовал в ее тоне легкую странность. Не то чтобы Вера говорила неправду, но что-то, похоже, было не совсем так. Она явно недоговаривала…

– Они хотели… Вначале я думала, что этот неизвестный хочет того же, что и Рыскуль…

Внезапно девушка уткнулась лицом в ладони. Узкие плечи вздрагивали – Вера плакала. Плакала без звука, словно ей что-то сдавило горло. Наконец медленно подняла голову:

– Извините… Это было так омерзительно… Рыскуль – он животное… Дайте мне платок… Или полотенце…

Чистого платка у Пустельги не оказалось. К счастью, полотенце было рядом.

– Но потом он сказал, что я должна познакомиться с вами. Что это будет легко: вы человек молодой, симпатичный… – Вера горько усмехнулась. – Что даже посредственной актрисе это вполне по плечу. А мне – тем более… Он, похоже, видел меня в спектаклях: назвал несколько моих ролей… Я должна стать вашей знакомой, другом и выполнять их указания…

– Какие именно? – История была самой элементарной. Вербовка, простая и не очень грамотная. Сам Сергей никогда не вербовал агентуру подобным образом. Страх и угрозы – стимул не особенно надежный, особенно в длительной перспективе.

– Они не сказали. Я должна вначале войти к вам в доверие…

Стоп! Вот это уже не так – Вера лгала. Лгала очень убедительно, но Пустельга кожей почувствовал неправду. Ей сказали, это точно…

– Я лишь поняла из его намеков, что должна узнавать от вас какие-то служебные тайны. Вы ведете важное расследование…

И это – тоже ложь. Тут не требовались даже отмеченные в его служебной характеристике «особые способности». Только человек, далекий от спецслужб, мог допустить, что сотрудник Большого Дома будет поверять служебные тайны своим знакомым – даже очень красивым, даже актрисам Камерного театра…

– Я отказалась… Мне угрожали… Вчера я заметила у дома каких-то подозрительных типов, сегодня утром тоже. Я не пошла в театр, весь день ходила по городу, а потом решила идти к вам. Мне нужен совет… Мне просто некуда деться – ведь они знают, где я живу, знают адрес родителей… Что мне делать, Сергей?

– Сейчас? Успокоиться и лечь спать. – Пустельга встал, прикидывая, куда он уложит гостью. Жаль, что он не успел обзавестись хотя бы раскладушкой; Веру придется уложить в кровать, а самому – устроиться прямо на паркете…

О деле он решил больше не говорить. Похоже, Веру все-таки сломали. Она дала согласие, иначе откуда девушке знать его адрес на Бронной, который не был известен еще даже отделу кадров Большого Дома? Ее сломали, она согласилась… Бедная Вера! К тому же грязная, непрофессиональная работа. Такие агенты держатся недолго, они срываются, их очень легко перевербовать.

– Вы ляжете здесь, – Пустельга кивнул на кровать и направился к шкафу, чтобы достать оттуда свое старое пальто. – Простыней и одеял у меня, увы, пока нет. Я вам дам шинель…

Пальто было нужно ему самому – чтобы постелить на пол. А поговорить надо будет утром, когда Вера успокоится…

– Сергей! Вы мне не верите? Ну что же мне делать, помогите! Я попала в какую-то западню…

Холодные ладони легли на плечи Сергея. Ее глаза оказались рядом – широко раскрытые, испуганные. И все-таки она играла – играла прекрасно, профессионально. Пустельге внезапно стало невыносимо жаль молодую актрису. Да, она попала в западню, и теперь надеется выжить. Наверно, тому, кто звонил по телефону, хватило серьезных аргументов…

– Я вам верю, не надо, – Пустельга осторожно отстранился, заставив себя улыбнуться. – Давайте я вам скажу главное: никакого преступления я не совершал. Эти мерзавцы лгут, вам бояться нечего. Так что поспите, а утром поговорим конкретно…

В ее глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Но затем – снова страх, и Пустельга еще раз убедился, что девушка рассказала ему далеко не все.

– Правда? Но почему они… Господи, что же мне делать?

– Пока – отдыхать. Не волнуйтесь, все будет в порядке…

В последнем Сергей был, конечно, не уверен. Но что-то он попытается сделать. В конце концов, за подобные вещи положено крепко бить по рукам. Да и Веру жалко: запутали девушку, сволочи…

Он укрыл Лапину шинелью и начал устраиваться у двери, прикидывая, что можно подложить под голову. Внезапно Вера спросила:

– Сергей! Вы что, собираетесь спать на полу? Пустельга лишь пожал плечами.

– Прекратите немедленно! На этой кровати можно уложить пятерых! Если вы настаиваете, я лягу на самом краю. Можете положить между нами пистолет вместо меча…

– Как в «Тристане и Изольде»? – сообразил Сергей и невольно усмехнулся: перспектива показалась забавной. «Тристана» он видел в Харькове, в исполнении разъездной труппы.

– Мы как раз собираемся ставить «Тристана». – Вера пододвинулась к самому краю, и Пустельга, не испытывавший воодушевления при мысли о ночевке на холодном паркете, неуверенно присел на кровать. – Я, честно говоря, очень хотела сыграть Изольду, но в последний момент роль дали, как всегда, Алисе. Это жена нашего главного…

Похоже, девушка понемногу успокаивалась – во всяком случае, голос ее стал совсем иным. Сергей вздохнул и устроился с другого края кровати, накрывшись с головой своим старым пальто. О театре можно будет поговорить после. Интересно, что они от него хотят? Уже засыпая, он вдруг подумал, что подсылать к нему агента стоило лишь в одном случае – если требуется подготовить убийство. Иначе не получалось, разве что кто-то думал скомпрометировать старшего лейтенанта. Но тут не тот случай:

Пустельга не женат, Вера, похоже, не замужем. В крайнем случае, выговор по партийной линии, да и то без занесения.

Это было одновременно и грустно, и смешно. На агента-убийцу Вера никак не тянула. Бедная, замученная девушка: попалась, бедняга, в жернова! Что она могла сделать – придушить его ночью? Предложить прогуляться в пустой парк? Да и зачем? После истории с Рыскулем его и так могли арестовать, хотя бы за похищение важных документов. Может, Рыскуль решил отомстить? Пока это было единственной версией. Если так. Пустельга не боялся: пусть попробует, мерзавец! Хуже, если за этим стоял кто-то неизвестный: бороться с тенью куда опаснее…

Ночью он почувствовал резкий холод. Открыв глаза, он сообразил, что девушка совсем рядом, ее рука легла поверх пальто, лицо чуть касалось его затылка – и было холодно, очень холодно. Сергей отодвинулся на самый край. Вера глубоко вздохнула во сне, по лицу пробежала быстрая судорога. Похоже, девушка действительно была больна…

Будильник зазвенел, как всегда, неожиданно. Пустельга дернулся и, не открывая глаз, сел на постели. Будильник все звенел, Сергей наконец-таки смог поднять веки – и обомлел. Кровать была пуста, шинель лежала поверх пальто, и он понял, почему под утро ему стало тепло…

Вера исчезла: в квартире ее не было, входная дверь заперта, и все случившееся могло показаться странным ночным кошмаром. Пустельга нажал кнопку выключателя – лампочка вспыхнула как ни в чем не бывало…

Надо было спешить на работу, оставив анализ этой нелепой истории на более удобное время. Значит, у нее были ключи? Скорее всего, так. Но зачем? Если ее действительно вербовали, то ни один агент не стал бы действовать столь странно. Или у нее просто не выдержали нервы?

По пути на работу, шагая по оживленной, полной спешащими людьми улице Горького, Сергей еще раз припомнил все случившееся ночью и отметил одну странность. Итак, Вера проснулась – если она действительно спала, а не притворялась, – встала, накинула плащ и вышла, заперев дверь… Стоп! У него на двери – внешней, ведущей на лестничную площадку, – два замка, точнее, замок и задвижка, которую можно закрыть лишь изнутри. Когда он сегодня открывал дверь, задвижка была отодвинута. Или… Но тогда получалась форменная чушь! Пустельга попытался припомнить, как он открывал дверь. Замок… Он тогда подумал, что у девушки есть ключи… А вот задвижка… Ерунда, она не могла задвинуть ее с той стороны! Но странное ощущение не исчезало. Черт, эта история нравилась ему все меньше и меньше!..

Ахилло и Прохор уже были на месте, каждый занимаясь своим делом. Карабаев ползал по расстеленной на полу огромной карте Столицы, старательно отмечая местожительство беглецов, а Михаил вырисовывал на бумаге затейливую схему, пытаясь выяснить связи первой группы исчезнувших с их ближайшими сообщниками. Сергей молча сел за картотеку. Очень хотелось поговорить с Микаэлем, но он вновь заставил себя молчать. Если что – Ахилло должен остаться в стороне: это его, Сергея, дело…

День прошел без всяких событий. Вечером Сергей вновь ждал чего-нибудь неожиданного (история требовала продолжения), но ничего не случилось. Пустельга испытал нечто вроде разочарования и одновременно облегчения. Хватит с него и служебных проблем! Нужна передышка, чтобы подумать, просчитать варианты. Если Лапина вновь появится, он должен четко знать, как следует поступить…

Последующие дни были столь же скучны и обыденны. Пустельга привез кое-что из мебели, выписав самое необходимое в хозуправлении. Дали, конечно, старье с обязательными жестяными номерами на самом видном месте, но покуда хватило и этого. С зарплаты удалось купить всякие полезные мелочи – прежде всего посуду и красивую настольную лампу. Теперь у Пустельги были письменный стол, кресло и даже небольшой вентилятор, который казался бесполезным холодной осенью, зато вполне мог пригодиться будущим летом. Быт получился непритязательным, впрочем, домой Сергей приходил только ночевать. Дел было много, и складывались они интересно. Операция «Ковчег» продолжала медленно, но неуклонно обрастать новыми, чрезвычайно любопытными деталями…

Карабаев завершил работу с картой. Получилось неплохо: лейтенант обозначил места, где жили беглецы, пустыми гильзами от мелкокалиберной винтовки, предварительно смазав их клеем, дабы не падали. Ахилло рассудил, что это символично, после чего все трое принялись изучать Столицу с птичьего полета.

Гильзы стояли внешне без всякого порядка – беглецы жили в самых разных концах города. Впрочем, Сергей сразу же заметил странные скопления: в некоторых местах гильзы стояли густо, впритык, кое-где – по две-три, а местами – по десять, а то и по пятнадцать. В одном месте, возле самой реки, рассекавшей город на две части, гильзы выстроились целой батареей.

– Которые по две, по три, – старательно разъяснял Прохор, – это семьи. А которые помногу, те из одного дома…

– Ведомственные дома, – сообразил Ахилло. – Ну конечно! Дом старых большевиков, дом инженеров авиации…

Он нагнулся над картой, внимательно изучая странный гильзовый пейзаж и произнося время от времени нечто вроде «Ага!». Сергей, слабо знавший Столицу, был вынужден прибегнуть к помощи Карабаева. Особенно заинтересовало Пустельгу скопление гильз у реки.

– Шестьдесят три штуки, – довольно пояснил лейтенант. – Это дом правительства, который на набережной.

– Дом правительства? – Конечно, там могло проживать немало тех, кому грозил арест. Но количество гильз все же удивило.

– Так называемый Дом на Набережной, – Михаил легко коснулся пальцем карты. – Кажется, мы о нем как-то упоминали… Архитектор Иофан, дом построен в конце двадцатых для семей работников центральных учреждений. Домина огромный – подъездов сто…

– Сто? – Пустельга покачал головой.

– Ну, не сто, но много. Кстати, уникальное место для еще одного секретного…

– Там и без того секретов полно, – пожал плечами Прохор. – Ход подземный к Главной Крепости, подвалы, даже радиостанция собственная. Врагам там не укрыться: наши пасут все время…

– И все-таки шестьдесят три! – Количество беглецов из одного дома поразило Пустельгу. – Треть! Ладно, что мы имеем?

– Строго говоря, ничего, – усмехнулся Ахилло. – Я уже говорил, опасней всего – совпадения. Теоретически так и должно быть: в бега ударяются не простые советские люди. Прохор, у вас нет сушеных тараканов?

Пустельга от неожиданности засмеялся – настолько это прозвучало нелепо. Карабаев невозмутимо покачал головой.

– Михаил, у меня, кажется, обнаружились клопы, – отсмеявшись, предложил Сергей. – Можем устроить охоту.

– Клоп – он мелкий. Нужны тараканы, Сергей. Надо положить по таракану возле тех домов, где была черная машина…

Пустельга затаил дыхание. Ну конечно! Какой все-таки Михаил молодец!

– А пуговицы годятся? – поинтересовался Прохор. – Зайду завтра в «Детский мир», благо рядом…

Карта могла сказать еще многое. Ахилло прав:

черный «ЗиС» следовало тоже «привязать» к местности. Да, получалось интересно, очень интересно…

Михаил между тем продолжал исчерчивать лист зa листом, создавая нечто, напоминающее генеалогическое древо. Многие линии утыкались в пустоту, но закономерность просматривалась и здесь: те, что бежали первыми, тянули за собой родственников, соседей, сослуживцев. Случайных людей было мало, версия о «семейной конторе» начинала получать подтверждение…

…Роман Гюго был прочитан. Первое впечатление осталось: книга прежде всего о гражданской войне. «Вандея» должна иметь прицел на что-то подобное, иначе название становилось лишенным смысла. Значит, где-то рядом ведется невидимая работа, копится оружие, намечаются объекты для атаки? В конце концов Пустельга решил поделиться своими сомнениями. Скептика Прохора он предпочел не волновать, а побеседовать с Михаилом.

Это было под вечер, в самом начале октября. Карабаев отпросился с работы чуть раньше, сославшись на визит дальних родственников, и Сергей со своим заместителем остались в кабинете одни.

– Бог весть, – рассудил Микаэль, выслушав соображения начальства, Сергей, я хоть и несостоявшийся актер, но все-таки работник органов. А эта профессия приучает к реализму. Я не верю в подготовку восстания, особенно сейчас…

– Постойте! – Пустельга немного обиделся: Микаэль в который уже раз с порога отметал его догадки. – В конце концов, мы читали о процессе Зиновьева, о процессе Пятакова… Вас не убедило?

– Убедило… Очень убедило, Сергей. Смотрите:

те, кого вы назвали, еще совсем недавно пользовались огромным влиянием. У них была связь с организацией Троцкого и, возможно, с вражескими спецслужбами. Их люди были во всех республиках, во многих центральных наркоматах, у нас, в армии. И что? Убили Кирова? Еще двоих-троих? Знаете, имей я такие возможности… Гора родила мышь – и то полудохлую… Теперь с другой стороны…

Михаил оглянулся, словно их могли подслушивать. Предосторожность, конечно, не лишняя, особенно в Большом Доме.

– Смотрите: тридцатый год, коллективизация. Вы хоть представляете, что тогда было? Жаль, нет товарища Карабаева, он как раз свидетель. Пятнадцать миллионов было депортировано! Пятнадцать! Из них несколько миллионов взрослых мужиков с опытом Гражданской войны и со спрятанными обрезами! И что? Пикнули?

– Но… ведь тогда были попытки… Убивали активистов… В Туркмении был мятеж… И в Узбекистане…

Пустельга приехал в Ташкент несколькими годами позже, но был наслышан о событиях 30-го…

– Мелочи! Мелочи, Сергей! Взбунтовались несколько тысяч декхан на окраинах да постреляли сотню селькоров в центре! Вот нашего Прохора ранили… И все? Выходит, все. А ведь лучшего повода для восстания не было! Что, прошляпило подполье? Думаю, нет – просто не смогло… Теперь дальше:

тридцать третий, Украина. Постышев решил проучить ваших, товарищ старший лейтенант, земляков. И что? Отдельные бунты, письма в ЦК – и все? И это Украина! Что там было в Гражданскую! А ведь это те же люди, только старше, умней, опытней! Там что, не было подполья? Было! Не потянули!

Пустельга слушал, немного ошарашенный. О таких вещах его сослуживцы обычно предпочитали молчать. Обобщать порою опасно…

– Теперь тридцать четвертый и чуть позже. Для подполья – Каменева, Бухарина и их банды – это был последний шанс. Последний! Мы уже вышли на Рютина, на Смирнова, на Ломинадзе, на Зиновьева! Если бы у них была хоть какая-то возможность, неужели не выступили бы? И что? Убили Кирова, довели народ до бешенства – и сами в могилу?

Он покачал головой и закурил очередную папиросу:

– Теперь год тридцать седьмой. Все «бывшие» – от троцкистов до монархистов – изолированы или уничтожены. Сейчас мы дочищаем остатки. Перешерстили все наркоматы, включая военный, наше ведомство, пустили «частый бредень» по крупным городам. Сопротивления, как видите, ноль. И какие перспективы? Выйдут эти две сотни из «Ковчега» – ну и что? Для восстания нужны тысячи, нужна поддержка армии…

Пустельга думал. Ахилло в чем-то прав, но Сергей вновь вспомнил роман Гюго. Вандея восстала, когда пруссаки шли на Париж.

– Вариант Троцкого? – усмехнулся Микаэль – «Когда враг будет в сотне километров от Столицы, мы вас, бездарных бюрократов, будем расстреливать!» Так, кажется, у Льва Революции, простите, у Иудушки? Да, это шанс… Но если не восстали в тридцатом, в тридцать третьем, не восстали сейчас думаю, не смогут и тогда.

– А почему – не восстали? – не выдержал Сергей.

– Народ убедился в реальных преимуществах Советской власти и отверг посулы буржуазных и фашистских наймитов…

– Я серьезно… ~ привычная формула внезапно вызвала раздражение.

– И это тоже. Сторонников у нас хватало, даже в тридцатом. Вон наш лейтенант… Кроме того, разветвленная сеть партийных организаций и спецслужб. Плюс грамотная пропаганда. А в общем, такое впечатление, что потенциальные бунтари потеряли пыл. Словно кто-то вырезал у них шишки агрессии – или что там есть в мозгу?..

– Ну, это уже метафизика! – Мысль о повальной лоботомии показалась еще более безумной, чем идея «спрятанного» подъезда. – Но в любом случае они подполье – могут надеяться на перемену обстоятельств. Значит, надо это учитывать. Так?

– Так точно, – послушно, но без всякого энтузиазма кивнул Ахилло. Только, Сергей, если в самом деле будет путч, его организует не Лантенак, а кто-то на самом верху. Не нужны будут ни склады с оружием, ни баррикады. Просто отдадут приказ двум-трем полкам в Столице… Мы тут бессильны.

Пустельга вспомнил слова товарища Иванова:

«Вандея» не связана с высшими эшелонами. А если прав Михаил? Нет, похоже, покойный Виктор Гюго, вместо того чтобы разъяснить дело, изрядно все запутал…

Они уже прощались, когда Ахилло отозвал его в сторону, вновь оглянулся, словно в кабинете мог прятаться посторонний, и тихо проговорил:

– Сергей, не хотел вас вмешивать… Вера Лапина пропала. Родители заявили в милицию, но боюсь…

Он не договорил, но Пустельга понял. Сердце резко забилось, на душе стало муторно. Он припомнил: Вера приходила к нему пять дней назад.

– Когда… Когда исчезла?

– Почти неделю тому… Думали, уехала к родственникам в Тулу, – нет…

– Фотография у вас с собой?

Ахилло достал из портфеля небольшой снимок. Да, это Вера, в ярком весеннем платье, улыбающаяся, с распущенными волосами, снятая на фоне какого-то пейзажа – вероятно, в парке.

Сергей положил фото на стол и прикрыл глаза. Он давно уже – с того первого дня в Столице – не пробовал применять свои «особые способности». Надо расслабиться, успокоиться… Пустельга открыл глаза и медленно поднес снимок к лицу…

Михаил ждал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Наконец Пустельга положил фотографию обратно на стол:

– Никак не пойму… Либо она очень-очень далеко… Либо… Понимаете, Михаил, я только на миг поймал эхо – очень странное, какое-то тусклое…

Микаэль, уже успевший узнать у своего начальника все нюансы его метода, покачал головой:

– Значит… ее нет в живых?

~ Не знаю… – Сергею стало совсем не по себе. Бедная девушка! Она так сокрушалась, что роль Изольды отдали жене режиссера…

– Может, она очень больна… А может…

– Что? Сергей, поймите, это важно…

– Догадываюсь… Михаил, такое эхо бывает у тех, кто погиб совсем недавно – несколько часов назад…

В подъезде опять было темно. Впрочем, на самом верху горел свет, так что, вероятно, виною был не забастовавший распределительный щит, а загулявший дворник, вовремя не вкрутивший новые лампочки. Сергей подошел к двери и стал возиться с ключом. Он еще не привык открывать замок в темноте и никак не мог попасть в невидимую скважину. После третьей попытки ему это наконец удалось, Пустельга провернул ключ – и только тогда понял, что на темной площадке он не один.

– Сергей… Извините, я решила вас подождать…

– Вера? Вы?

Сначала – страх, затем радость, а потом – стыд. Тоже мне, Мессмер! Наговорил Михаилу разных ужасов…

– Вера, откуда вы? Вас ищут!

– Да… – в темноте послышался грустный смех. – И очень настойчиво… Сергей, я становлюсь невозможной, но мне действительно некуда деться…

– Да, конечно…

Он открыл дверь и впустил гостью. От нее вновь пахло дождем и чем-то еще, странным и неожиданным. Прошлый раз это был запах бензина; Сергей тогда подумал, что, вероятно. Веру подвозили на машине. Теперь же от ее волос доносился легкий, еле заметный запах сырой земли…

В коридоре было темно, но Лапина попросила не включать свет. Сергей не возражал, тем более что Вера пояснила, что не желает пугать его своим видом. Актриса оставалась актрисой…

Скинув плащ, девушка сразу же отправилась в ванную, желая привести себя в порядок. Маршрут Сергея был иным – на кухню, где уже успели завестись кое-какие продукты. Раз уж так вышло, с Лапиной следовало поговорить всерьез. Дело становилось шумным, ведь пропавшую актрису искала столичная милиция!

Вера появилась нескоро, зато во всем блеске. Пустельга лишь покачал головой: если на лице девушки и был грим, то он казался совсем незаметным.

– Ну… Жаль, вас не взяли на роль Изольды!

– Первый комплимент, Сергей? – Вера улыбнулась, и Пустельга понял, что сегодня у нее настроение совсем не плохое. Что ж, это даже лучше: с плачущими девушками он общаться не любил.

От ужина гостья отказалась категорически, и Пустельга еле уговорил ее хлебнуть чая. Вера говорила о театре, вспоминала свои первые спектакли и даже пересказывала забавные театральные истории. Сергей ждал. В том, как держалась его новая знакомая, чувствовалась какая-то неестественность. Ее искали, ей грозили, она просила помощи – и вот как ни в чем не бывало ведет светскую беседу. Впрочем, она актриса – кто их, актрис, знает-ведает? – Сергей, я знаю, о чем вы думаете, – Вера усмехнулась, легко коснувшись пальцами его руки. – Вы думаете о том, когда я наконец начну говорить правду, да?

Можно было тупо спросить: «О чем?» – но играть комедию не хотелось, и Пустельга просто кивнул.

– Хорошо, вот вам правда. Прошлый раз я не сказала вам всего. Меня все-таки заставили Подписать какую-то бумагу. Вы сказали, что не совершали ничего противозаконного, но ведь сейчас могут арестовать за что угодно. Разве нет?

Здесь следовало запротестовать, но Сергей вовремя сдержался. С агентами своими и чужими – надо разговаривать ласково и возражать лишь в крайних случаях.

– В прошлый раз я была в ужасе. Меня заставили следить за человеком, который меня спас. Потом… потом я подумала и бежала. Кое-кто мне помог…

– Но ведь так не годится! – Похоже, теперь девушка была куда ближе к истине, чем в прошлый раз. – Вера, кто же так действует? Вас ищет милиция и, конечно, те, кто вас завербовал!

– Я не училась агентурной работе, Сергей. Несколько дней я не могла выйти, а теперь решилась. У меня, как вы, наверно, догадались, есть ключ от вашей квартиры, но мне бь1ло противно входить без спросу – и вот решила подождать…

– Вы думаете скрываться у меня? – бледно улыбнулся Пустельга.

– Боже, как вы настроены против женщин! – засмеялась Вера. Смех был искренний, веселый, и Сергей вдруг вспомнил, что так же весело смеется Микаэль…

– Нет, товарищ старший лейтенант НКВД, скрываться в ваших двух комнатах я не хочу. Мне лишь надо договориться с вами, что мне докладывать этим негодяям. Я играла в пьесе «Ошибка инженера Кочева» и знаю, что это называется «двойной агент».

Да, это называлось именно так. И то, как вела себя девушка, было, в свою очередь, лучшим способом войти в доверие. Она открыто шла на перевербовку, этот способ Сергей часто рекомендовал агентам…

– Хорошо, – кивнул он. – Пока говорите им сущую правду. Можете описать расположение мебели в моей квартире…

– Не верите… Конечно, как информатор я им не нужна. Ведь так?

Пустельга насторожился. Эта актриса – или те, кто послал ее, – весьма неглупа.

– Мне кажется, я должна куда-то вас заманить… Или что-то похуже… Но вот тут я им не слуга… Хотите верьте – хотите нет. Вы помогли мне – я все-таки не последняя сволочь…

Хотелось верить. Все это похоже на правду, очень похоже. Надо было подумать: ему еще ни разу не приходилось планировать операцию в подобных условиях…

Раскладушки он так и не достал, поэтому оставалось улечься прежним порядком. Сергей чувствовал себя неловко и поспешил отвернуться к стене, буркнув что-то о будильнике и вечном недосыпе. Вера ничего не ответила на его «спокойной ночи». Внезапно он услышал что-то, похожее на плач.

– Вера, что с вами?

– Сергей… Сережа… Я вам так противна, да? Вы меня ненавидите?

– Нет, конечно… Что случилось?

Ее руки были холодны, как в ту ночь, и губы тоже казались ледяными. Она что-то говорила – быстро, неразборчиво, но Сергей не мог понять ни слова. В голове вертелась дурацкая фраза, слышанная когда-то еще в Харькове: «Лучший способ вербовки агентуры…» И еще, когда его руки случайно коснулись ее горла, Пустельга вздрогнул: под пальцами оказался шрам длинный, широкий. Странно, он не видел его. Или виною был грим? Впрочем, о подобном не думалось – он лишь ощущал холод, странный холод, не оставлявший его ни на мгновение… Казалось, сердце начинает замирать, и он проваливается куда-то, где ничего нет – лишь темнота и странная, звенящая тишина…

Сергей проснулся от боли. Он застонал, открыл глаза – и вспомнил, что произошло. Сразу накатил стыд и что-то похожее на раскаяние. Вдобавок почему-то болела шея. Пустельга провел рукой по коже и поморщился: кровь… Хорош же у него будет вид, когда придется идти на службу!

– Вера… – голос был почему-то хриплым, странным. Сергей прокашлялся и неуверенно повторил: – Вера, вы… ты…

Ответа не было. Уже догадываясь, что он сейчас увидит, Сергей резко повернулся. Да, кровать пуста. Там, где лежал он, на простыне краснело маленькое пятно. Пустельга вновь поморщился и с трудом встал. Голова отчего-то слегка кружилась…

Он чувствовал себя последним дураком. «Лучший способ вербовки агентуры»! Интересно, кто кого вербует? Пустельга ощущал себя обманутым, в душе медленно закипало раздражение. Что она, играет с ним? Ладно, моральные устои не в счет – но почему Вера исчезла, даже не попрощавшись? Что это все значит?

Сергей заставил себя думать о работе, на которую он уже слегка опаздывал, и лишь спускаясь по лестнице, сообразил, что выходя ему пришлось открывать два замка: первый – ключом, и второй – задвижку. Задвижку, которую можно закрыть лишь изнутри. Он чертыхнулся, провел рукой по смазанной йодом шее и решил, что начинается бред. Думать обо всем этом не хотелось…

В довершение всего орденоносец Ахилло опоздал на работу. Прохор невозмутимо сообщил, что Михаил успел позвонить, предупредив, что задержится по важному делу. Пустельга мрачно кивнул, мысленно пожелав подчиненному, чтобы тот пришел позже, когда его собственное настроение слегка улучшится…

Михаил появился после полудня, он был неразговорчив и хмур. Пустельга, заставив себя забыть собственные неурядицы, поспешил отослать Прохора с каким-то поручением в следственный отдел. Как только они остались одни, Микаэль невесело улыбнулся:

~ Ругаться будете, отец-командир?

– Нет, – Сергей уже понимал, что случилось что-то плохое. – Не буду…

– Дело худо… – тихо проговорил Ахилло. ~ Ну его все к бесу! Мне позвонили утром: нашли Веру…

– Что?! Ее нашли… задержали?

– Вы не ошиблись вчера… К сожалению… Она мертва уже больше недели…

Пустельге показалось, что он вновь бредит – или сошел с ума всегда жизнерадостный Михаил.

– Вы уверены? Этого… этого быть не может!..

– К сожалению, может… У меня приятель на Петровке. Раскопали свежую могилу на Головинском кладбище – там двое. Штатный покойник – и Вера. Я ездил смотреть… У нее горло – почти пополам…

Горло… Длинный шрам под пальцами… Сергей невольно поднес руку к шее ранка болела… «Опаснее всего совпадения» – так, кажется, говорил когда-то Микаэль…

11. «СПРЯЧЬ ДУШУ»

Потолок был гладким, из свежеструганных еловых досок. Резко пахло смолой. Казалось, погибшее дерево еще живет, теряя последние капли прозрачной крови. В домике было тихо, но за стенами по-прежнему шумели солдаты, слышались автомобильные гудки и грохот тяжелого железа – вероятно, подтягивали пушки. Орловский лежал неподвижно: делать нечего…

Где-то рядом уже должны начаться переговоры. Как и предполагал Крапивин, на этот раз обошлись без Юрия. Переводчик не требовался, а тонкости дхарской этнографии не интересовали Усатого и тех, кого он прислал под Чердынь. Оставалось ждать – и надеяться на чудо…

О своей судьбе не думалось. Плохо, если они все-таки возьмут Нику. Ее защищал муж, мог прикрыть Флавий, но если ею действительно заинтересовался Иванов, и тем более усатый с портрета, заступничество не поможет.

К счастью, она ничего не знала. Главное – чем занимался Юрий все это время – удалось утаить. Вначале им было как-то не до разговоров о научных штудиях Орловского. Потом, когда она стала бывать у него чаще, пришли вопросы. Можно было солгать, сослаться на незаконченную книгу о дхарах, но Юрий почему-то не решился. Он пообещал рассказать попозже – и это была ошибка…

А потом случилась нелепая история, начавшаяся почти весело, кончившаяся же плохо. Он уже написал больше половины своей книги, и тут силы иссякли. Он не мог работать: то, что приходилось читать, обдумывать, казалось слишком страшным. Блеклые странички, приходившие от Флавия и Марка, словно кричали. Начала болеть голова, впервые за всю жизнь стало пошаливать зрение…

Терапевт сделал ему сердитый выговор, приказав бросить на месяц работу полностью, бесповоротно. Рекомендовалось ходить в театр, есть мороженое и наведываться в гости – к тому же Терапевту. По поводу театра Орловский не спорил, но хотелось отвлечься по-настоящему, заняться чем-то совсем иным, далеким и романтичным.

Они гуляли в тот день по тихому скверу, куда совсем недавно был перенесен памятник Гоголю. Терапевт язвил по поводу нового памятника – чугунного болвана, установленного на бульваре на страх прохожим, а затем внезапно предложил Юрию помочь ему разобраться в одной запутанной давней истории. Нечего и говорить, что Орловский с радостью согласился.

Как выяснилось, Терапевт отчего-то заинтересовался историей Иисуса Христа. Терапевт был вообще человек неожиданный, посему Юрий не особо удивился, решив, что его старший друг тоже старается отвлечься, занявшись очередной «вечной темой». В обычных библиотеках читать было нечего. Ренана, Штрауса и менее известного Никольского Терапевт одолел еще в студенческой молодости и теперь просил найти ему что-нибудь посолиднее. Особенно интересовали его мифы о Пилате и, что совсем уже странно – об Иуде.

Дело было нетрудным. В Румянцевской библиотеке Юрий быстро выписал полдюжины книг, но хотелось найти что-либо в самом деле уникальное, редкое. Поиск увлек – события седой древности внезапно ожили, и они провели с Терапевтом не один вечер, оживленно обсуждая некоторые любопытные апокрифы и еще более интересные толкования к ним.

И вот однажды, в Публичной исторической библиотеке, которая теперь почему-то называлась «имени РСФСР», Орловский наткнулся на редкую брошюру на немецком. Это было именно то, что интересовало Терапевта, – история Понтия Пилата, совершенно лишенная научной ценности, зато оснащенная мощным мифологическим антуражем, включая царское происхождение Прокуратора Золотое Копье, его астральную сущность и последующее вознесение к звездам.

Беда была в том, что немецким Терапевт не владел. От войны остался десяток фраз, но этого явно недоставало. Юрий охотно взялся перевести и законспектировать текст, благо работать было легко и приятно. Местами, где автор особенно увлекался, Орловский не удерживался от хохота, удивляя строгих посетителей библиотеки…

В тот вечер лил дождь, он опаздывал, и Ника, у которой к тому времени уже имелся ключ от флигеля, скучала в его комнатке, разглядывая лежавшие на столе книги. На беду, он оставил там несколько страничек конспекта. Когда он наконец вернулся, то услышал удивленное: «Орфей! Так ты, оказывается, пишешь про Христа и Пилата!» Бес дернул сказать «да». В конце концов, это было безобиднее, чем поведать правду. Поскольку текст про Пилата мало напоминал науку, Ника решила, что он покусился на роман. Пришлось признать и это…

Терапевт долго смеялся и посоветовал ему пересказывать Нике некоторые их беседы. Юрий так и делал, обещая показать уже готовый текст позже, когда книга будет готова. Ника торопила его, уверяя, что роман можно будет напечатать, что у нее имеются какие-то связи в туманном мире литераторов… Орловский чувствовал себя последним обманщиком, но приходилось лишь кивать. К этому времени он взялся вновь за книгу – и подробности интриги Синедриона против галилеянина Иешуа Га-Ноцри он оставил на суд Терапевту…

После собрания в Музее он занялся бумагами. Железная печурка приняла в свое чрево письма, старые конспекты, записи. В огонь пошли и черновики выписок, сделанных для Терапевта: они были уже не нужны, да и небезопасны. Орловский пощадил лишь свою старую рукопись о дхарах. Рука дрогнула, словно он покушался на нерожденного ребенка…

Ника появилась неожиданно, когда Юрий бросал в огонь очередную связку бумаг. Женщина ахнула и, прежде чем он успел сообразить, что происходит, вырвала у него из рук несколько уцелевших листков. На беду – как раз выписки по Пилату…

– Ты сжег! Ты сжег роман?! – В ее глазах плавал ужас, и Юрию тоже стало страшно – за нее. Неизбежный арест, ненависть, которую он ощущал со всех сторон, находясь на жутком судилище в актовом зале Музея, боязнь что-то забыть и оставить «малиновым петлицам» сковали, не дав вовремя придумать что-либо путное – хотя бы, что он палит черновики, а роман благополучно спрятан…

Ника плакала, собирала обгорелые листки, а Юрий застыл, не соображая, что делать. «Ты болен, болен, я знаю! Они довели тебя!» – Она кричала что-то нелепое, жалкое, и Орловскому стало казаться, что он и в самом деле уничтожил свое творение – лю6имое, выстраданное…

Потом она успокоилась, заговорив о том, что помнит его рассказы, что книгу можно будет восстановить, но сначала Юрию надо подлечиться, а во всем виновата она, вовремя не увидевшая, не спасшая его…

Он так и не решился сказать Нике о скором аресте: такое известие могло ее попросту добить. Надо было что-то придумать ~ и Орловский нашелся, сказав, что уже звонил Терапевту, обещавшему устроить его в клинику, куда он отправится завтра утром. Женщина успокоилась, и Юрий смог-таки уговорить ее ехать домой, обещая, что завтра он даст о себе знать через Терапевта, и с ним ничего-ничего, ровным счетом ничего не случится, и не может случиться… Он проводил Нику, сжег бумаги, а утром увидел у своих ворот двоих в одинаковых костюмах…

Наверно, Терапевт смог ей все это как-то объяснить. Он должен бь1Л помочь, ведь больше помочь Нике некому. Может, он поможет и сейчас, когда усатый мерзавец делает из ее жизни разменную монету…

Шум за окнами усиливался, гудели тяжелые тракторные моторы, но Орловский, казалось, не слышал. Он один, в плену, и ничего спасительного придумать нельзя…

– Разрешите?

Похоже, он не услыхал стука в дверь. Кто-то вошел. Юрий нехотя приподнялся с койки.

Гость был высок, широкоплеч, в длинной серой шинели с саперными петлицами. Красивое лицо портила кожа, красная, словно обгоревшая, набухшая темной кровью. На шинели Юрий заметил ромбы и широкую нарукавную нашивку… Комбриг, еще один. Этот что, пришел звать на инспекцию саперных работ?

– Добрый день, Юрий Петрович. Я, кажется, помешал?

Улыбка показалась приятной, но какой-то напряженной. Странные глаза светлые, словно застывшие. Внезапно в памяти всплыло: подземелье, палачи в черных кожанках с холодными мертвыми глазами… Совпадение?..

– Садитесь, товарищ комбриг. Чем могу?

– Можете, Юрий Петрович… Он назвал Орловского по имени-отчеству, прямо как покойный подполковник «Костя», и Юрий сообразил, что речь пойдет вовсе не о ревизии оборонительных сооружений.

~ С кем имею честь?

Снова улыбка, но уже другая, похожая на оскал. Бесцветные глаза блеснули:

– Я майор госбезопасности Волков. Вы, похоже, уже догадались: шинель дань конспирации.

– А звание? – Юрий заставил себя тоже улыбнуться. Этот Волков, похоже, решил играть в открытую. Но что им от него еще надо?

– Сразу видно штатского. Я не из НКВД, Юрий Петрович. В госбезопасности звание выше на три ранга, чем в армии. Так что по армейским меркам я комбриг. Но это к делу не относится… Я пришел задать вам несколько вопросов. Вернее, всего один…

Вот как? А почему этот краснолицый не обратился к коллеге Ежову? Госбезопасность – НКГБ… Внезапно Юрий почувствовал что-то похожее на удачу. Враги не были едины: лжесапер интересуется тем, что ему, очевидно, не положено знать! Стоп, а те, в Тушино? А истребители, атакующие «Сталинский маршрут»? Тоже совпадение?

– А почему вы думаете, гражданин сапер, что я вам отвечу?

– Ну вы же разумный человек. – Широкие плечи приподнялись и снова опустились. – Зачем вам ссориться с еще одним ведомством, причем весьма солидным. Вы ведь уже слегка знакомы с моими ребятами, правда?

Краснолицый намекал на подземелье! Нелюди с мертвыми глазами, уволакивающие жертвы в мертвую темноту… Страха не было – душу захлестывал гнев, но Юрий заставил себя молчать. Пусть спрашивает, упырь!

– Итак, вопрос: собирается ли Андрей Крапивин, он же Анх, кна-гэгхэн чугов, передать Агасферу «мэви-идхэ»?

– Агасферу? – Юрий даже привстал от неожиданности.

– Простите, Юрий Петрович, товарищу Иванову. Это его старая партийная кличка, еще с Гражданской… Итак?

Иванов – здесь? Это не особенно удивило. Но Волков назвал дхаров «чугами», их старым прозвищем, которое употребляли только враги. Выходит, он хорошо информирован…

– Вы так не любите дхаров, гражданин майор госбезопасности?

– Чугов? Да, признаться, не люблю. Впрочем, их время миновало. Теперь это просто лесные выродки, которые пытаются еще кусаться. Но я не слышу ответа.

– Отвечаю: зэка Крапивин, статья 58 через 10 и 11, не собирается передавать Агасферу «мэви-идхэ»…

Холодные глаза впились в лицо Юрия – стало муторно и противно.

– Вы говорите правду… Что ж, спасибо. Он его знает?

– Это уже второй вопрос, гражданин майор-сапер. Слыхали такой студенческий анекдот?

Волков опасен, очень опасен… Но Юрий спешил вбить клинышек в появившуюся трещину. Они не едины! Похоже, краснолицый не хочет, чтобы «ключ» попал к Иванову! НКГБ! Что ж, такое ведомство вполне способно послать боевиков в Тушино и поднять в воздух И-15…

– Анекдот я знаю. Вас же прошу ответить.

– Анх не знает «мэви-идхэ».

– Спасибо. Не буду уточнять, что о нашем разговоре не стоит распространяться…

Волков встал, собираясь уходить. Юрий решился:

– Бог троицу любит, гражданин Волков. Спросили бы-а кто знает?

– Что? – короткий, недоуменный взгляд, затем – кривая улыбка. – Считайте, уже спросил.

– Не спешите, – Юрий закурил и помолчал несколько секунд. От того, как он подберет слова, зависело многое.

– Ваше ведомство мне кое-что должно. Меня хотели убить в Тушино, затем сбить в воздухе, я открыл вам государственную тайну – а что взамен?

– Считаете, что ваши неприятности связаны с нами? Пусть будет так… Взамен? Я оставлю вам жизнь, когда вы ответите на третий вопрос, хотя у меня были другие планы. Ну и в качестве премии – если вас отдадут моим ребятам – постараюсь, чтобы вы просто умерли, без всяких последствий.

Угроза была глухой, темной – и жуткой. Что они делают с людьми? Кто они вообще такие, эти, с мертвыми глазами? Выродки? Больные?

– Я отвечу. Я назову того, кто знает «мэви-идхэ». Но перед этим вы объясните, зачем вам Великое Заклинание и почему вы не хотите, чтобы оно попало к Иванову?

– А не много ли будет, гражданин Орловский?

– В самый раз, гражданин Волков! Новое пожатие широких плеч:

– Вы идиот. Орловский! Вы и так знаете много лишнего, а теперь хотите пронюхать о том, за что вам Агасфер снесет голову. Ладно, получайте, но имейте в виду: отныне я разговариваю с покойником…

Он помолчал, затем вновь заговорил, нехотя, брезгливо:

– Первое: мне не нужно «мэви-идхэ», я его знаю. Второе – и главное: Агасфер нам много должен. В семнадцатом и позже мы ему здорово помогли, а теперь он желает отправить нас стеречь лагеря и набрать себе новую гвардию – из чугов. Если у него будет «мэви-идхэ», то против такой силы не устоит никто. Кроме того, Великое Заклинание способно не только помочь в войне, которую Агасфер уже не первый год готовит. Это действительно Ключ – к силам, о которых чуги даже не догадываются. Знает Агасфер – и очень хочу знать я… Поэтому мне надо, чтобы он добрался до «мэви-идхэ» как можно позже, а лучше всего – никогда. Вот так, Юрий Петрович… Вы удовлетворены?

– Значит, дхары – конкуренты? Не хотите стеречь лагеря?

Бесцветные глаза вспыхнули ненавистью:

– Не болтайте, чего не знаете. Орловский! Чуги – нелюди! Они ловко прятались, подставляя под удар нас, натравляя на нас людишек… Отсиживались в лесах, платили подать, а мы… Ничего, мы взяли свое в семнадцатом и возьмем еще…

Итак, «чуги» – дхары – нелюди? Кто же они, эти мертвоглазые? Юрий вспомнил слова Крапивина о нечисти, которая помогает Усатому. Слово «нечисть» ничего не объясняло. Главное: это враги, такие же, как Агасфер-Иванов и его опричники в малиновых околышах…

– Ответ на третий вопрос: «мэви-идхэ» знаю я… Был риск, почти смертельный: краснолицый мог выстрелить в упор, но Юрий почему-то чувствовал, что тот не сделает этого…

– Если не врете, то вы пропали, Орловский. Агасфера нельзя обмануть надолго. Он умеет спрашивать – и живых, и мертвых. Даже если ваш труп сжечь, а пепел развеять, он вызовет вас из ада и заставит ответить. Не верите?

Самое страшное, что Юрий верил. Похоже, эти могли и такое… Будь они прокляты, сволочи!..

– Живой еще может лгать, но мертвые говорят только правду. Увы, с чугами у него не выходит, поэтому он ничего не добился от старого Роха…

Рох кна Гхели – Родион Геннадьевич… Учитель им ничего не сказал… И его уже нет…

– Тогда, гражданин майор, в ваших интересах помочь мне бежать. Уведите меня отсюда – и, поверьте, к ним я больше не попаду…

Волков задумался, Юрий ждал, затаив дыхание. Христос изгонял бесов силою Вельзевула, князя бесовского… Может, выйдет?

– Нет, – краснолицый покачал головой. – Вас найдут. Он поднимет всю стаю, когда почует дичь. Я сделаю иначе: вы пойдете со мной. Там, куда мы попадем, ему до вас не добраться. Решено…

И тут Юрию стало по-настоящему страшно. Этот упырь уведет его к своим нелюдям. Да, оттуда уже не выбраться: краснолицый позаботится об этом…

– Знаете, я лучше воздержусь…

– А вас никто не спрашивает, Орловский…

Волков медленно встал, расправил плечи и начал поднимать правую руку. По телу ударил мороз, Юрий почувствовал, как начинает мутиться сознание… Нечисть, нечисть – Андрей прав! Но если нечисть, то дхары умели с нею справляться. Заклинание, самое простое…

Перед глазами уже стлался серый туман, когда Юрий немеющими губами выговорил первое слово. Затем второе, третье, четвертое… Старое заклинание, его использовали в диктантах для начинающих. Ваня Лукин еще шутил по этому поводу…

Туман исчез. Юрий стоял, ухватившись рукой за стол, пытаясь поймать открытым ртом куда-то пропавший воздух. Наконец он сделал первый вдох. Порядок! Он жив! А Волков?

Красное лицо упыря сделалось белым. Лжесапер прислонился к бревенчатой стене, белки глаз налились кровью, на бесцветных губах пузырилась пена.

– Не выйдет… Орловский…

Правая рука вновь стала приподниматься, и Юрий прочитал заклинание второй раз. Голова Волкова ударилась о стену.

– Погоди… не надо… Чего ты хочешь? Чего он хотел? Многого, но сейчас его интересовало одно.

– Как помочь дхарам?

– Будь ты… проклят… – Волков медленно распрямился. – У тебя же «мэви-идхэ», идиот! Ты же можешь сжечь весь Союз!

Да, Андрей говорил и об этом. Наверно, краснолицый не отказался бы от такой возможности – еще б и порадовался!

– Прочитай заклинание наоборот…

О чем он? Ах да, заклинание против нечисти, прочитанное наоборот, теряет силу. Но Юрий не спешил.

– Как мне уйти? Где меня не найдут?

– Никак, – глаза зло блеснули. – Он найдет тебя даже на том свете. Поступи как чуги: прочитай «Спрячь Душу» – «мэви йанхи-вагрэ». Попадешь к чертям в котел, но Агасфер тебя не достанет…

«Спрячь Душу»… Его читали дхары, когда попадали в плен, – он помнил об этом. Заклинание, вместе с другими, было записано на спрятанном за голенищем листке…

– Ладно… – Юрий вспомнил нужные слова и прочел их в обратном порядке. Лицо Волкова медленно наливалось краской. Он с трудом выпрямился, повел шеей:

– Ты зря сделал это, Орловский. Когда Агасфер найдет тебя, я попрошу отдать твою шкуру моим ребятам. И ты пожалеешь, что не умер раньше…

Тяжелая, налитая кровью кисть внезапно дернулась. Раскаленный воздух обжег глаза, Юрий закричал от боли, закрывая лицо руками. Когда наконец он вновь смог видеть, краснолицего уже не было, лишь у стены, где он стоял, расплывались легкие клочья серого тумана…

Орловский присел на койку, медленно приходя в себя. Кто он, этот упырь? В нечисть Юрий не верил, как не верил в призраки, предсказания и домовых. Да; заклинания действовали. Жаль, невозможно начать серьезное исследование… Но в любом случае, главное он понял. Мерзавцы, которыми руководит краснолицый, враждовали с мерзавцами в Большом Доме, которыми ведает Иванов. Советы Волкова он запомнил, хотя по-прежнему сомневался в действенности «мэви-идхэ». Припечатать нелюдя к стене – одно, а «Горячий Ветер» – совсем другое…

– Юрий! Юрий! Ты слышишь? Почему не отвечаешь?

Слова донеслись откуда-то издалека, еле слышно. Орловский вскочил и тут же вспомнил: «голос племени»! Крапивин обещал, что попытается связаться с ним, используя древнее искусство.

– Андрей! Я слышу! Говори! – Он произнес это вслух, а затем еще раз – про себя.

– Юрий! Мы не договорились, я ухожу. Они поднимают самолеты! Прощай!

– Андрей! Анх!.. – ответа не было. Орловский бросился к двери, распахнул ее и выбежал наружу. Этого он боялся! Иванов настоял на своем – и дхары обречены! Орфей не остановил резню…

Вокруг царила суета. Слышались резкие команды, мелькали шинели, где-то ревели моторы, и вот над штабным домиком взвилась ввысь красная ракета.

– Товарищ майор! Тревога! Скорее! Кто-то потянул его за рукав. Юрий, ничего не соображая, побежал вслед за командирами, поправлявшими на ходу незастегнутые шинели. Его впихнули в траншею, в ноздри ударил запах сырой потревоженной земли и свежей хвои. Юрий помотал головой, пытаясь осознать происходящее, а затем повернулся к ближайшей бойнице.

Да, началось… Вновь взлетела ракета, на этот раз почему-то зеленая, прозвучали неразборчивые слова команды, и бойцы ощетинились винтовками с примкнутыми штыками. Новая ракета – и где-то вблизи загремел первый залп…

Похоже, это была пристрелка. Снаряды задели лишь опушку, снеся несколько елей и подняв в воздух черные фонтаны земли. Один взрыв пришелся по минному полю, и оно вспыхнуло желтыми невысокими фонтанчиками сдетонировали мины. Снова грохот – теперь снаряды ушли далеко, в гущу леса…

Третий залп, четвертый… Над деревьями росли уродливые грибы, медленно расплывающиеся на ветру. Где-то уже горело – очевидно, били не только фугасами, но и зажигательными. Юрий закусил до боли губу, чувствуя страшную слабость. Все кончено… Прощай, Анх, я ничего не смог сделать для тебя и для твоих ребят…

Новые залпы… И вот сквозь уже привычный гул прорезался мощный бас невиданной силы. Земля задрожала, солдаты радостно закричали, указывая куда-то назад. Орловский понял – это заговорили «двести третьи»…

Над зелеными кронами стлался дым. Где-то там кричали женщины, забиваясь в глубокие щели, лейтенант запаса Крапивин посылал на позиции мальчиков с дробовиками и берданками, умеющих срубить дерево движением руки, но бессильных против чудовищного «бога войны». Пушки гремели, земля, казалось, стонала – и тут откуда-то издалека донеслось низкое гудение…

ТБ-3 летели ровно, как будто на парад. Тройка, еще две, затем снова тройка… Шли спокойно, неторопливо, без всякого прикрытия, зная, что никто из обреченного леса не сможет помешать серебристым машинам выполнить приказ. Они летели убивать – уверенно, профессионально, безжалостно…

Юрий не успел в двадцатом… Он не попал в Таврию, где навеки остался брат. И вот теперь, неожиданно, он все-таки оказался на своей войне бессильный, с жалким револьвером, годным лишь на то, чтобы пустить пулю в лоб. Если б он мог, он сжег бы этих убийц! Сжег их всех, привыкших расправляться с безоружными…

В памяти промелькнула побледневшая личина Волкова. «Ты же можешь сжечь весь Союз!» Теперь это казалось смешным. Старые заклятия, забытые слова против стальной несокрушимой мощи!

А если все же? Ведь иного шанса не будет! Господь отступился от своих грешных сыновей. Пусть же демоны дхаров помогут им…

Спрятанную бумагу можно было не доставать – он помнил заклинание наизусть. «Свод Надежды» – он мог помочь, будь заклинания не просто старой легендой. Орловский вспомнил рукопись учителя. Надо представить себе свод… Нет, не так, сначала – «мэви-идхэ»…

Знакомые восемь слов… «Горг!» Теперь – свод, большой, охватывающий весь лес, поднимающийся высоко над ним, надежно запирающий убежище дхаров со всех сторон… Увы, дхарские чародеи-дхармэ ничего не знали о современной авиации… И наконец – само заклинание… Что там?.. «Мвэри…» Он проговорил нужные слова громко, благо за разрывами снарядов никто не мог услышать. Что ж, теперь он действительно сделал все возможное. Осталось лишь молить Того, Кто забыл о погибающих…

Вспышку он заметил сразу, но вначале не сообразил, что произошло. И только когда рядом появилась еще одна, затем третья, пятая, Юрий наконец-то понял. Снаряды разрывались в воздухе! Они сгорали там, где была граница свода…

Орловский затаил дыхание. Неужели? Это могло быть случайностью: дефект взрывателя, неверный прицел… Нет, снаряды продолжали рваться далеко от леса, это уже заметили другие, слышались удивленные крики… Действует? А самолеты? Где они?

ТБ-3 были уже почти рядом. Первая тройка разворачивалась, заходя на боевой вираж. Они не боялись: еще минута, еще несколько секунд… И тут с крайней машиной, что была ближе всего к лесу, что-то случилось. Точнее, ее просто не стало, она исчезла, расплывшись большим желтым пятном от взорвавшихся в воздухе авиабомб… Есть! Свод Надежды не пускал серебристых убийц. Вторая машина исчезла почти одновременно, затем третья – три безобразных желтых пятна над лесом…

В траншеях стоял крик – отчаянный, удивленный. Они не ожидали, никто не ожидал. И сам Юрий не верил – не верил до конца даже сейчас, когда беззащитный лес оделся в прозрачную несокрушимую броню. То, что не мог Великий Фроат, чем не владели Гхел Храбрый и Ранхай Последний, стало оружием в руках ЗК Юрия Орловского…

Вторая тройка попыталась уклониться в сторону, но не сумела: две машины сгинули в один миг, третья взмыла вверх, но, очевидно, задела свод: желтое пятно расплылось высоко вверху. Остальные машины, повинуясь команде, стали расходиться в разные стороны. Опытные пилоты уже что-то поняли, хотя узнать правду им едва ли удастся. О чем они подумали: о зенитках? о крупнокалиберных пулеметах?

Новая попытка: ТБ-3 перестраивались на ходу. Профессионалы, они не терялись, порядок был вновь словно на параде, место погибших заняли новые машины; и вскоре бомбардировщики уже заходили с противоположной стороны…

Вспышка, еще одна, еще… Только когда сгорела восьмая машина, кто-то ~ в воздухе или на земле – понял, что легкой победы не будет. Улетевшие повернули назад, далеко обойдя несущий смерть лес. Их строй был так же ровен – они не сдались, они готовы вернуться…

Юрий перевел дыхание. Получилось! Он смог! Боги дхаров защитили свой народ! Нет, боги тут ни при чем, но это совершенно не важно. Он остановил бойню… Он отомстил за всех: за отца, за брата, за учителя, за друзей! Они не сунутся: Свод можно снять, лишь зная «мэви-идхэ». Анх, кна-гэгхэн дхарский, конечно, уже все понял. Теперь лес стал крепостью – и Усатому вместе со всеми его упырями не взять ее!

Рука скользнула к голенищу. Если краснолицый прав, скоро кое-кто пожалеет, что ЗК Орловского заставили разбирать рукопись замученного ими старого дхара. «Горячий Ветер»… Достаточно представить, как огненное облако идет на Столицу… Не уйти никому – разве что Усатый успеет спрятаться в подземный бункер. Но и против этого есть средства:

землю можно вмять, расплющив укрытие в лепешку… И тут до Юрия дошло: Столица! Сотни тысяч ничего не подозревающих и ни в чем не виноватых – и несколько сот тех, кого действительно надо покарать. Огонь не разбирает так, кажется, сказал Крапивин? Анх боялся, что не удержится сам или не удержит других. Так что – война? Орфей уже не усмиряет озверелых, он несет смерть, он карает…

Юрий вытер пот со лба: безумие… Безумие, накатившее внезапно… Господи, как он мог подумать о таком! Даже здесь, остановив бойню, он пролил кровь… Те, кто был в самолетах, превратились в желтый дым. Сколько их погибло – тридцать? больше? Наверно, погиб командир, погиб флаг-штурман капитан Четвертаков, просивший не отзываться о его части плохо… Их уже не вернуть, так и не ставших убийцами. Может, они даже не знали, на кого должны были упасть бомбы… Хватит! Он, Юрий Орловский, сделал и так слишком много. Он не дал сжечь загнанных в лес беглецов – но сжег других людей… Он прав, но о большем думать нельзя. Он не мститель, из него не получился герой, сокрушающий врага, не глядя на кровь под сапогами. Он Орфей… Хотя нет, какой он, к черту, Орфей! Просто неудачник, которому ничего не давалось легко, которому и повезло-то в жизни единственный раз, когда на именинах у бывшего военного врача он встретил ту, носившую имя Победы…

Вокруг был хаос, куда-то бежали солдаты, надрывали глотки ошалелые командиры, а Юрий, швырнув на землю ненужный револьвер, не спеша шел вдоль опустевшей траншеи, не думая ни о чем: ни о спасенном лесе, ни о сбитых с толку врагах. Радости не было – была страшная усталость, словно он сбросил неподъемный груз, но онемелые плечи почему-то так и не ощутили облегчения. Вспомнилось лицо святого на фамильной иконе: Георгий не гордился победой, и вовсе не из-за смирения, просто уже не было сил – ни на что… Почему тогда загорелась свеча? А может, ни к чему доискиваться особого смысла, может, свечи загорелись, просто чтобы он запомнил это? Маленький огонек, отражающийся в потемневшем серебряном окладе…

– Товарищ майор! Сюда нельзя!

Их было двое – молодые, порядком испуганные бойцы, державшие винтовки как-то неумело, наперекосяк. Похоже, Юрий забрел куда-то не туда. Конечно, сейчас всюду паника! Хорошо бы успеть уйти подальше…

– – Мне надо пройти, товарищи! – Он достал бордовую книжечку и показал караульным. Те растерянно переглянулись:

– Не положено, товарищ майор! Мы лучше лейтенанта покличем!

Лейтенант оказался таким же молодым, растерянным, вдобавок смертельно побледневшим при виде удостоверения.

– Вы… товарищи бойцы! Вы что, не видите, кто перед вами!

– Не надо, лейтенант! – Орловский шагнул вперед, дабы охладить пыл одуревшего взводного, и оказался как раз между бойцами. Секунда – и крепкие руки сжали запястья.

– Маску! Живо!

Голос ^лейтенанта» был теперь совсем другим – жестким и решительным. Юрий успел оценить весь этот маскарад, лишь когда один из «бойцов» достал что-то из-за спины. Обожгло горло, в мозг словно вонзились тысячи острых иголок, и он провалился в бездонную гулкую тьму…

Единственное, что он ощущал, – это время. Оно тянулось бесконечно, и Юрию показалось, что черное безмолвие длится годы, целые десятилетия. Не было ни страха, ни надежды ~ лишь молчаливая покорность этой всевластной вечной ночи…

– Сейчас, еще минуту!

Голос возник внезапно, и почти сразу же резанул по векам свет. Что-то острое укололо в предплечье.

– Пришел в себя. Вот – глаза…

– Хорошо! – Второй голос был знаком, но сознание еще не работало. Оставьте нас…

Тьма уходила, сменившись болью. Ныло все тело, ломило правую руку. Свет, бьющий в глаза, казался невыносимо ярким.

– Юрий Петрович, вы меня слышите?

– Свет… уберите, – губы с трудом шевельнулись, но память уже возвращалась. Орловский понимал, что лежит на чем-то жестком, вокруг сырой, затхлый воздух подземелья, где-то рядом горит сильная лампа, а скорее всего – фонарь. Голос был, конечно, знаком, хотя Юрий слыхал его всего один раз…

Невидимая рука отвернула фонарь. Орловский с трудом разлепил веки – и сморщился от яркого света. Да, это фонарь, большой, каким пользуются патрульные… Орловский лежал на низких нарах, вокруг был сырой камень – и ни одного окна.

Рядом с ним на металлическом табурете сидел человек в широком плаще, капюшон закрывал лицо; вдобавок фонарь был установлен так, что неизвестный остался в густой тени. Впрочем, голос выдавал того, кто когда-то называл себя Агасфером, а теперь предпочитал скромную фамилию Иванов.

– Ну что, пришли в себя?

– Вполне! – Юрий сдержал стон и попытался встать. Ноги не держали, и он поспешил присесть обратно на нары. Пальцы скользнули по предплечью – и ощутили вспухшие следы уколов. С ним что-то делали, кололи какую-то гадость… Ладонь прикоснулась к лицу, пальцы нащупали многодневную щетину. Сколько он был без сознания? Неделю? Больше?

– У нас мало времени, Юрий Петрович, – голос, доносившийся из-под капюшона, был ровен и даже радушен. ~ Сами виноваты: вместо того чтобы решить все на месте, вы невероятно усложнили вопрос. Итак, короче, – вы сейчас же называете заклинание. Врач уверяет, что с памятью у вас все должно быть в порядке, а я верю нашей советской медицине. Итак?

Орловский молчал – так правильнее всего. Отрицать, спорить – зачем? Этот, в капюшоне, похоже, уже все понял, его не переспоришь.

– Ладно, молчите пока. Вы еще не поняли, что запираться не имеет ни малейшего смысла. Товарищ Волков подробно обрисовал ситуацию, но вы, похоже, ему не поверили…

На миг мелькнуло удивление. Значит, краснолицый все-таки с ними, и его визит – просто очередная игра? Или упыря тоже сунули в это подземелье и; накачали уколами?

– Буду краток. У нас есть средства заставить вас говорить – живого или в каком-либо другом виде. Я бы предпочел, чтобы вы остались в живых. Дабы вы, Юрий Петрович, не думали, что с вами блефуют, объясню вам ситуацию. «Мэви-идхэ» могли знать два человека – вы и Андрей Крапивин. Тот, кто прочитал его, действовал извне. Вывод?

Орловский решил не отвечать. Пусть говорит, у него будет время хоть немного собраться с силами.

– Правда, есть еще две возможности. Первая – наш общий знакомый с саперными петлицами. Но он, увы, не может произнести «мэви-идхэ». Почему разъяснять долго, но вы уж поверьте на слово. Для него это похуже смерти. Смерти он как раз боится значительно меньше… И последнее – лейтенант запаса Крапивин, он же кна-гэгхэн Анх, послал своего разведчика, чтобы тот прочитал заклинание, находясь на линии окопов. Возможность слабая, но все же… И снова – увы. Вас не удивляло, что ни Фроат. ни его сыновья не использовали это? Почему – опять-таки вопрос. Итак, Великое Заклинание мог прочитать лишь человек, и этот человек – вы…

Выходит, он, Юрий Орловский, был единственным, кто мог помочь осажденным? Даже Анх, знай он «Заклинание-Ключ», не смог бы защитить обреченный лес. Интересно все же, чем дхары прогневили Высокое Небо?

– Молчите, Юрий Петрович? Мои условия: вы называете «Ключ», а я выполняю свое обещание: вам уменьшают срок и возвращают в камеру, где вы сможете дописать книгу о дхарском эпосе. Между прочим, скоро амнистия по поводу Двадцатилетия Октября. Все может быть, Юрий Петрович. Естественно, мы не тронем ту, которую вы называете Никой…

Из складок плаща на миг появилась фотография:

Ника была снята на фоне чего-то южного – беседка, пальмы… Разглядеть он не успел: снимок исчез.

– Ну что, не убедил?

– Интересно, за кого вы меня принимаете? – Юрий попытался улыбнуться, но лишь скривился:

губа, похоже, разбита.

– Вас? За умного человека. За очень умного человека. Вы прекрасно понимаете, что все имеет свою цену. И ждете, пока я эту цену увеличу.

– Денег подкинете? – Кажется, голос наконец-то стал звучать нормально.

– Денег? – Из-под капюшона донесся смех. – Нет, не подкину. Но цену, так и быть, предложу более высокую. Лучше бы вы согласились сейчас, Юрий Петрович. Может, все же не будем тянуть? Ведь все равно придется договариваться.

Что у них там еще? Пообещают новый приговор?

– Ну как хотите. Итак, о новой цене. Но для начала – взгляните!

Странная короткопалая рука извлекла из-под плаща что-то небольшое, прямоугольное. Книга? Да, кажется, книга…

– Я вам придвину свет. Разглядывайте, не спешите…

Орловский осторожно взял в руки картонный переплет. Чем это они хотят его удивить? Фамилия автора была незнакома. Париж, 1937 – свежая… Ну, что пишут эмигранты?..

Он небрежно раскрыл томик где-то посередине, глаза пробежали по строчкам и тут пальцы дрогнули. Все еще не веря, он открыл первую страницу. Да, так и есть… Все-таки книга вышла! Его книга! А ведь он даже не верил, что когда-нибудь подержит ее в руках.

– Смотрите, смотрите, – подбодрил тот, кто называл себя Ивановым. – Я лично читал – не отрывался…

Фамилия была другой. Как они и договаривались, другим было и название. На титульном листе большими красными буквами было выведено: «Обретенный ад» и чуть ниже: «СССР в тридцатые…» Чужое название показалось безвкусным и претенциозным. Наверно, там, в Париже, постарались издать поэффектнее, дабы привлечь внимание. И зря: получилось слишком вызывающе. Он ведь писал не агитку. Правильнее всего работу назвать: «Внутренняя политика СССР в первой половине 30-х годов». Конечно, такое наукообразие могло вызвать усмешку – если в подобной книге могло быть хоть что-то смешное…

Главы. Первая, написанная по материалам Флавия, о том, что происходило в деревне в начале 30-х. Друг Терапевта сумел каким-то неведомым образом достать уникальную статистику. Одно дело – мемуары, другое – таблицы, сводные данные по областям, ориентировочные цифры по всему Союзу…

Глава о голоде 33-го… Украина, Северный Кавказ, Казахстан. Тут помогли какие-то неведомые знакомые Терапевта. Юрий вначале не верил тому, что приходилось читать, но бумаги – подлинники, с грифами «Секретно» – не вызывали никаких сомнений. Интересно, как не сошли с ума те, кто это подсчитывал? На Украине – каждый пятый, в Казахстане – каждый третий…

Следующая глава. Он написал ее первой и очень гордился, поскольку материал добыл лично. Помог старый знакомый отца, служивший при большевиках в наркомате водного транспорта. Так родилась глава о Беломорканале, а вместе с нею – и замысел книги. Этот знакомый умер два года назад – он уже не в их власти… И вновь (помнится, Юрий отстаивал именно такой прием в разговорах с Терапевтом) минимум эмоций – факты, доказательства, цифры… И жуткий вывод: экономически Беломорканал нерентабелен. Он практически бесполезен даже для обороны! Тогда зачем? Орловский не стал писать об этом – пусть думают…

И дальше. О депортации корейцев, о высылке «бывших» из Ленинграда, короткая глава о лагерях (слишком мало было данных, даже Марк не смог помочь). Вероятно, об «истребительно-трудовых» придется писать кому-то другому… Зато хватало данных о положении ссыльных, материалы достал сам Терапевт…

Юрий продолжал быстро перелистывать страницы. Главу о подготовке процесса Зиновьева и Каменева они решили издать отдельной статьей, несмотря на отчаянный риск. И вот теперь она на месте, в книге, предпоследняя. И наконец, самая свежая, написанная совсем недавно. Тут уж сотворил чудо Флавий, добыв засекреченные данные последней переписи населения. Двадцать лет советской власти:

читайте, думайте, сравнивайте… Усатый приказал аннулировать результаты этой «юбилейной» переписи-и теперь цифры становились уникальными…

Заключения, общих выводов, резюме – ничего подобного в книге не было. К чему? Имеющий глаза да увидит…

Что ж, несколько лет жизни лежали перед ним, аккуратно переплетенные в твердую обложку. Вероятно, последних лет жизни Юрия Орловского. О подобном исходе они говорили с Терапевтом еще в самом начале. Его старший друг считал, что рисковать все же не стоит. «Но они, там, за проволокой, должны знать!» – горячился Юрий. «Кому надо – давно знает», – губы Терапевта кривились грустной улыбкой. «Тогда… тогда они не смогут больше скрывать!» – «Смогут, Юра, смогут…» Он закрыл книгу, подержал ее еще миг в руке и отдал обратно. Итак, получилось. Выходит, Терапевт не зря назвал его Орфеем! Он все-таки спустился в ад, который сам же и описал. Но если этот, в капюшоне, принес книгу сюда – значит? Значит – что?

– Вы, наверно, удивлены? – Из темноты вновь послышался смешок. – У вас была превосходная конспирация, но мы сумели найти автора за неделю. И вновь-таки сами виноваты, Юрий Петрович. Вы не особо скрывали свой стиль. И когда писали книгу – и когда писали заметки о дхарской истории…

Черт! Вот это надо было предусмотреть, надо было просто быть чуть осторожнее! Дорвался до бумаги, обрадовался…

– Я с удовольствием прочитал ваш опус о дхарах. У вас очень острое перо и прекрасная логика. А через два дня в руки попало это издание. И знаете, мне сразу показалось, что ваши заметки – просто еще одна глава, которую вы почему-то не поместили в книгу…

А ведь это правда. Он хотел написать о дхарах, но Терапевт был резко против. Найти Юрия в этом случае было слишком легко…

– Вначале не поверил – отдал экспертам. Они взяли все ваши статьи, вашу рукопись… В общем, мнение однозначное. Что ж, рад приветствовать автора. Книга явно удалась.

В голосе не было ни сарказма, ни злорадства. Иванов говорил по-прежнему доброжелательно, словно действительно поздравлял с творческой удачей.

– Конечно, мы скупили почти весь тираж. Возможность перевода на французский и английский блокирована. Но, в общем, своего вы добились шум будет изрядный. Радуйтесь…

Юрий еле заметно пожал плечами. Разве он писал для того, чтобы порадоваться успеху у читателей? Вначале он и сам не хотел браться за такое, было слишком страшно – и не за себя. Ужасно работать с такими материалами, ведь это не выдумка очередного выжившего из ума Кампанеллы, это правда, подлинная история страны, когда-то бывшей его Родиной. Но он решился! Слишком глухим было молчание всего мира, слишком громкими ~ славословия купленных или одураченных – от Барбюса до Шоу и Фейхтвангера. «Мой голос тих», – процитировал как-то ему Терапевт, кажется, из раннего Надсона. Его, Юрия, голос был негромок, но, может, все-таки услышат, поймут…

– Итак, новая цена, Юрий Петрович… Если вы согласитесь на сотрудничество, я сделаю вид, что эксперты ошиблись. Мы будем искать автора, но, увы, не найдем, как и его сообщников. Даже если я узнаю кого-нибудь, кто вам помогал, то лишь шепну ему на ушко, чтоб он больше подобным не занимался. Это – если вы согласны…

Дальнейшее Юрий уже знал. Теперь, когда эти гады вышли на автора, найти остальных будет не так трудно. Иванов, похоже, понял его мысли.

– Вы уже, вероятно, догадались. Мы вас спросим – и вы назовете не только «мэви-идхэ», но и всех ваших сообщников. Молчать вы не будете, поверьте! Это не угроза – это реальность. Все вы будете расстреляны, как упорные и убежденные враги Советской власти. Все – включая вашу знакомую. Она должна была что-то знать – и она, конечно, знала. Все! Больше говорить не о чем. Я вас слушаю, Юрий Петрович…

Орловский заставил себя на мгновение забыть обо всем – даже о Нике. Сейчас важным было одно, единственное – потянуть время. Нужен тайм-аут:

день, хотя бы полдня…

– Я… я ничего не соображаю… – Юрий поморщился и постарался застонать как можно естественнее. – Голова… кружится… Что вы мне кололи? Мне нужно… на воздух…

– Сочувствую, Юрий Петрович. – И вновь голос человека в плаще с капюшоном казался искренним, будто он и вправду сожалел о случившемся. – Мы держали вас в бессознательном состоянии довольно долго: требовалось кое-что проверить и подготовить. Иначе нельзя – вы ведь теперь у нас государственная опасность № 11 Вы ведь, Юрий Петрович, можете ненароком пол-Союза сжечь… Здесь, правда, мы вас заблокировали, так что за пределы камеры вам не выбраться…

И этот тоже! Волков предлагал сжечь весь Союз, этот – половину. Почему они уверены, что он готов на такое? Не потому ли, что на его месте поступили бы именно так? Но если он опасен…

– Слушайте, Агасфер, а вы лжете! Если я расскажу, что знаю, вы не отправите меня назад в камеру. Ведь я по-прежнему буду помнить заклинание!

– Откуда про Агасфера узнали? От Волкова? Ай-яй-яй… Нет, я не лгу. Когда вы назовете «мэви-идхэ», я вам объясню, как его забыть, не потеряв памяти. Но не будем отходить от главного…

– Мне нужно подумать… День, всего один день!.. Иванов медленно покачал головой и встал.

– Час, Юрий Петрович. Час ~ не больше. Через час я вернусь. Надеюсь, вы будете благоразумны и не попытаетесь применять заклинание здесь. Сгорите сами, нам вреда не будет… Подумайте спокойно и поймите, что лучшего вам никто уже не предложит… Ну, до встречи…

Железная дверь медленно захлопнулась, камеру затопила тьма. А ведь они его боятся! Юрий невесело усмехнулся. Его, полумертвого, запертого где-то в закоулках их рукотворного ада, все-таки боятся! Неужели «мэви-идхэ» настолько страшит этих мерзавцев? Получалось именно так. Выходит, они не всесильны, с ними можно бороться! Жаль, что он ничего не сможет поведать Терапевту, его друзьям, всем остальным…

Юрий встал и медленно, преодолевая боль, разлившуюся по телу, сделал несколько шагов по камере. Надо уйти. Это он понял сразу, как только открыл глаза. Уйти так, чтобы эти мерзавцы ничего от него не узнали – ни от живого, ни от мертвого. Краснолицый подсказал выход – заклинание «Спрячь Душу». Оно должно подействовать: ведь удалось же Юрию вызвать Свод! Интересно все же, как работают заклинания? Но это, скорее, для физиков, а не для фольклористов…

Что там говорил Волков? «Попадешь к чертям в котел»? В дантовский ад Юрий не верил, но ведь душа действительно существует, в этом он не сомневался. Что же будет с ним? Из одной преисподней – в другую, но уже без возврата? Может, надо было уйти с Волковым? Ведь тот не стал бы его убивать…

В памяти промелькнули нелюди, уводившие смертников черным коридором… Нет, с такими – никаких дел. А может, его ошибка – главная, теперь непоправимая – была в том, что он струсил? Тогда, у леса, надо было не останавливаться – и бить до конца? Разгонять эту банду, жечь их орды – и люди, может, поднялись бы?

Нет, он не испугался. Просто делать такое человек не имеет права. Это не в его власти – посылать на землю огонь, рушить горы, испарять реки. И если у Юрия случайно оказался «Ключ», он не имеет права открывать эту дверь – ни он, ни кто-либо другой, кроме Того, Кто забыл о людях. Кого молили о помощи, о спасении – и Кто не помог, не спас…

Орловский вновь присел на нары: сил двигаться не было. Нет, он напрасно упрекает Творца. Что хотел Юрий, чего бы попросил? Чтобы не он, обыкновенный человек, а Тот, Всемогущий, низринул на врагов огненный потоп? Но ведь погибнут и остальные, невинные! Тогда для чего все это?

Он зря роптал на Всемогущего. Когда-то Господь Моисея и Навина пытался одолеть зло, сокрушая грешников, ломая им кости, тысячами низвергая в огненную геенну. Наверно, Ему казалось, что этим можно уничтожить грех. Грешники гибли, но не менялось ничего, и надо было вновь и вновь обрушивать на отступников и мерзавцев Свой гнев, Свою ненависть…

Похоже, даже Всемогущий ошибался: зло не уничтожить, убивая людей. А может, Он просто устал карать, начиная каждый раз новый круговорот насилия и крови. Нужно было остановить это – даже ценой крови собственной…

Он, Юрий Орловский, чуть не возомнил себя Тем, Кто имеет право судить и карать… Прости меня, Ты, уставший ненавидеть…

Надо было торопиться. Юрий сел, прислонившись к холодному камню. «Мэви йанхэ-вагрэ» – девять слов… Он помнил – это главное… Сейчас, еще секунду… Ника – она не должна погибнуть! Если бы он мог хоть что-то, хоть как-то…

Тогда, после первой встречи у Терапевта, он почти не вспоминал о ней. Но через месяц, в начале осени, они столкнулись на гранитной набережной, случайно. Юрий помнил ее удивленный взгляд. «Юрий Петрович? Я никогда не встречала вас здесь!» Тот день был последним, когда Ника обращалась к нему по имени-отчеству. Он и не думал встретить ее – просто настроение было препаршивым, и Юрий вышел на реку, чтоб немного успокоиться. А если бы он остался дома или поехал в парк? Снова случайность? Или у этой случайности есть имя?..

Юрий откинул голову, вновь ощутив ледяную сырость камня. Сначала «мэви-идхэ»… Он говорил негромко, надеясь, что стены и железная дверь не выпустят запретные слова наружу. «Горг!» – Иди! Что ж, пора… Надо идти…

Орловский выговорил последнее слово заклинания и удивился: вокруг ничего не изменилось. Он уже подумал было, что в чем-то ошибся, как вдруг заметил – в камере стало светлее. Тьма сменилась серым туманом, сквозь который начал пробиваться странный мерцающий свет… Он не терял сознания – мозг работал по-прежнему четко, отмечая каждую подробность, но все окружавшее его становилось все менее реальным, словно растворяясь в подступившем тумане. На миг мозг пронзила яркая вспышка, и он вновь увидел камеру, но уже сверху: нары, неподвижное тело на них – и черные фигуры, обступившие того, кто ушел из-под их власти. Потом все затянул туман, но не надолго. Свет становился сильнее, и вдруг Юрий услышал легкий шум текущей воды. Он еще успел удивиться, и тут кто-то, кто вел его в неизвестность, погасил сознание – сразу и навсегда…

12. ТЕМ, КТО ВЕРНУЛСЯ, НЕ ВЕРЬ…

Пустельга не верил в совпадения. История с Верой Лапиной была дикой, страшной, но вовсе не абсурдной. Если отбросить эмоции, забыть, что все это случилось с ним самим, то проглядывалась хорошо продуманная операция из нескольких ходов. Ход первый – мерзавцу и дураку Рыскулю подкидывают документы на Лапину. Ход второй – Микаэля Ахилло просят помочь, и он сообщает об этой истории Сергею. Ход третий – Волков предлагает поспособствовать – и забирает документы у подлеца в пенсне, заодно компрометируя этого излишне завравшегося типа.

Комбинация была несложной. Неизвестной оставалась лишь роль Михаила: случайно ли он «проговорился» о беде, постигшей девушку? Правда, обстановка способствовала – спектакль, на который пойти Сергею посоветовал товарищ Иванов – тот, с кем связан Волков!

Дальше, похоже, случился сбой. Пустельга не стал пожинать плоды «победы» и лично вручать документы, Возможно, авторы предусматривали нечто иное, недаром краснолицый упомянул о «другом использовании» материалов. Но Сергей не стал шантажировать актрису и не встретился с нею. Пришлось организовать звонок «неизвестного», если, конечно, Лапина не знала обо всем с самого начала.

Итак, Пустельгу «подставили». Но, похоже, организаторы сочли, что Сергей излишне недоверчив. Тогда в ход пошел второй вариант – девушка убита, и Сергей по уши завяз в этом деле. Он был в кабинете Рыскуля, он говорил с Верой – при свидетелях – по телефону, она дважды гостила у него…

Оставалось ждать появления «неизвестного», или, может, вполне известного, – с соответствующими документами и предложением «помочь». Итог – старший лейтенант Пустельга связан по рукам и ногам и вынужден выполнять приказы авторов операции. А когда он станет не нужен, документы лягут на стол Ежову…

Картина казалась ясной. Но кто автор этой затеи? Рыскуль? Или… «товарищ Псевдоним»? Возможно, Пустельга не слишком ретиво выполнял его приказы? А может, Иванов помнил ночь на Донском кладбище и старался надежнее закрыть Сергею рот – или попросту забить глотку землей…

Несчастная актриса лежала в морге, бригада с Петровки искала убийц, а Пустельга был вынужден сидеть и ждать, пока с ним не придут разбираться.

Ждать было противно. Более того, ожидать удара – худшая тактика, Сергей помнил это еще по дракам на харьковских базарах. Против него начали поход? Ладно, поглядим, не станет ли старший лейтенант из провинции тем орехом, на котором они поломают зубы?

Михаилу он ничего не рассказал: а последний момент удалось сдержаться. Сергей усадил Ахилло за недорисованную схему, понаблюдал, как старательный Прохор уснащает карту черными пуговицами, а затем ненадолго отлучился в соседний кабинет. Через минуту он вернулся, а еще через пять – зазвонил телефон. Пустельга взял трубку, помолчал, а затем отчеканил: «Да… Да! Так точно! Выезжаю!» Фокус старый и простой. Звонил лейтенант из соседнего отдела естественно, по просьбе Пустельги. Теперь оставалось сослаться на срочный приказ руководства, передать командование Михаилу, запретив ему отлучаться до вечера, и незаметно выскользнуть из Управления. В этот день Сергей был в штатском, что еще более облегчало дело.

Машину он вызывать не стал и пошел на Петровку пешком (благо рукой подать). Остальное было столь же просто. Удостоверение сотрудника Большого Дома действовало безотказно, и уже через полчаса Пустельга беседовал с пожилым следователем, который вел дело о похищении и убийстве гражданки Лапиной Веры Анатольевны…

Нельзя сказать, чтобы вмешательство соседнего учреждения обрадовало работника Петровки. Но спорить с Большим Домом было явно ни к чему, и вскоре Сергей знал все подробности. Их оказалось немного. Несколько дней, пока шел розыск, девушку нигде не видели. Следствие уже почти поверило, что актриса покинула Столицу, когда внезапно на Петровку позвонил сторож с Головинского кладбища. Три дня тому назад он заметил ночью какую-то странную возню возле одной из свежих могил. Два дня он сомневался, стоит ли ввязываться в это дело, но в конце концов решил заявить…

Тело Лапиной лежало под гробом какого-то профессора, в могиле, предназначенной его праху. Оно было завернуто в старый, пропитанный маслом и бензином брезент. На девушке был плащ – очевидно, тот, что запомнился Сергею. Ни денег, ни документов не оказалось, зато в кармане плаща лежал ключ. Лицо убитой было в крови, кровь запеклась на шее, но платье почему-то осталось чистым…

Пустельга не усомнился ни на миг, от чьей двери найденный ключ. Да, его впутали крепко, очень крепко…

Тело было еще у экспертов, и следователь предложил зайти через пару дней. Пустельга согласился, поблагодарил и решительно потребовал держать его визит в строгой тайне. Милиционер, у которого и так хватало забот, хмуро кивнул. Сергей понял, что тот не будет болтать.

Вскоре Пустельга был уже в следственном морге. Врач-эксперт оказался пожилым желчным субъектом в очках с толстыми стеклами, вдобавок беспрестанно курившим дешевые папиросы. Разговаривать с незваным гостем он отказался наотрез. Пришлось достать удостоверение.

Глаза под толстыми стеклами нервно моргнули, врач был явно испуган.

– Слушаю вас… гражданин… товарищ Пустельга…

Врач Сергею не понравился, поэтому следовало окончательно овладеть положением.

– Нет, доктор, это я буду вас слушать.

– Так вы… Вы – за мной? Лицо врача стало белым – под цвет халата. Можно переходить к делу.

– Доктор, я пришел к вам по очень важному поводу. Ни одно слово из нашего разговора не должно выйти из этих стен. Отвечать на мои вопросы вы должны четко, ясно и правдиво…

Врач лишь моргнул. Похоже, он до сих пор не поверил, что Сергей пришел не по его душу. Не иначе – из бывших, перепуганный на всю жизнь.

– Так вы готовы сотрудничать с нашим учреждением?

– Да… – выдавил эксперт, – спрашивайте… Сергей усадил врача за столик в его маленьком кабинете, прикрыл дверь и начал:

– Меня интересуют данные экспертизы по делу гражданки Лапиной…

Теперь в глазах эксперта плавало удивление:

– Так вы по этому поводу? Пожалуйста… Я-то думал… Извините, можно, я закурю?..

После третьей затяжки ему полегчало. Из ящика стола появилась небольшая папка.

– Понимаете, товарищ старший лейтенант, я еще только начал. Картина очень непростая…

– Но это убийство?

Врач, похоже, постепенно оттаивал. Теперь он мог позволить себе легкую, слегка снисходительную улыбку.

– Вы… прошу прощения, трупов не боитесь? Тогда пройдемте…

Трупов Пустельга не боялся, но в морге бывать не любил. Особенно в подобном – огромном, мрачном и необыкновенно холодном. В большом пустом зале стояли под светом мощных ламп обитые светлым металлом столы. На некоторых из них виднелись покрытые простынями тела. Сергея невольно передернуло.

– Вот-с… – нужный стол оказался вторым от входа. Врач привычным жестом отдернул простыню…

Вера Лапина была мертва – и мертва давно. В электрическом свете кожа казалась желтой, на обезображенном гримасой лице застыло странное выражение – не ужаса, как можно было ожидать, а бешеной, нечеловеческой ненависти. Полуоткрытый рот кривился жуткой усмешкой, белели ровные, без единой щербинки, зубы… Она плохо умерла – та, что хотела сыграть Изольду…

– В общем, так, – врач, похоже, вошел в привычную профессиональную колею и давал пояснения спокойно, даже с некоторой гордостью. – Смерть наступила дней шесть-семь тому назад. Но разложение – почти незаметно, вероятно, труп держали в холодном месте…

Стоп! Но ведь еще вчера вечером… И ночью… И утром…

– Доктор, а вы допускаете, что ее убили совсем недавно?

Пожатие плеч, ироничный взгляд.

– Допустить можно все что угодно, молодой человек… Простите – товарищ старший лейтенант…

– Сергей, – представился Пустельга.

– Арнольд Феодосиевич, очень приятно, – по лицу эксперта промелькнуло нечто вроде улыбки. – Нет, Сергей, шесть, а то и семь дней, я вам гарантирую…

Нет, этого не могло быть! Может, близнецы, двойники… Но Сергей уже знал: вчера у него была именно она – та, что лежала сейчас под беспощадным светом ламп…

– Арнольд Феодосиевич, я спрашиваю не напрасно. Могли ли преступники сделать так, чтобы эксперты неправильно определили время смерти?

– Когда она, по-вашему, умерла?

– Сегодня утром… Молчание, вновь пожатие плеч:

– Невозможно… Ее закопали три дня назад, если верить этому сторожу. Есть и объективные данные, которые не подделаешь. В крайнем случае, ошибка день, полтора…

Получалось нечто невозможное. Ладно, он подумает потом…

– Как ее убили?

Вопрос мог показаться лишним: порез на горле был прекрасно виден. Он находился именно там, где его пальцы нащупали шрам. Странно: там был шрам, а на горле у трупа зиял открытый порез! Спокойно, это всего лишь еще одна загадка в этом проклятом деле…

– Убили? – Из-под очков мелькнул странный хитроватый взгляд. – Сергей, я вам уже постарался намекнуть, что дело это очень непростое. Ее резанули по горлу – ножом или бритвой. Но порез неглубокий, ничего всерьез не задето…

– Истекла кровью? – Сергею стало муторно. Почему-то вспомнилось пятнышко крови на простыне. Его собственной крови…

– Не похоже, не похоже… Кроме того… Вот… В руке эксперта появился скальпель. Острие легко коснулось кожи. Секунда, другая – и на месте ранки начала медленно набухать большая темная капля.

– – Третий случай в моей практике: кровь не свернулась. Я не считаю утопленников, конечно… Так вот, она не обескровлена, вдобавок кровь остается жидкой. Такое впечатление, что ей ввели какой-то особенный состав, причем еще при жизни…

Господи, какая мерзость! Бедная девушка… Зачем?

– А причиной смерти стала остановка сердца – скорее всего. Ну, как говорится, вскрытие покажет…

Пустельга отвернулся: смотреть на мертвое страшное лицо больше не было сил. Врач, похоже, понял и набросил на труп пахнущую карболкой простыню.

– Доктор… Арнольд Феодосиевич… Вы человек опытный. Как вы можете это объяснить?

– Я не следователь, Сергей. У меня есть совершенно безумное предположение, что над этой девочкой ставили какой-то научный опыт. Во всяком случае, она жила еще долго после того, как ей разрезали горло…

И тут Сергей сообразил, что эксперт смотрит на него, и взгляд этот полон удивления, даже растерянности. Пустельга вначале тоже удивился, а потом до него дошло. Врач смотрел на шею, где был такой же порез, только совсем небольшой, с трехкопеечную монету…

– А мне… можно спросить? Обкуренный палец осторожно указал на ранку. Пустельга покачал головой:

– Не знаю, стоит ли об этом… Я-то жив.

– Это… связано с ее гибелью?..

– Наверно, да…

– Понял…

Костяшки пальцев застучали по цинку, покрывавшему стол. Затем – невеселая улыбка:

– Я буду исследовать се кровь. Меня интересует этот состав… Сергей, хотите, я возьму и вашу – для сравнения?

В горле пересохло. Сергей молча кивнул. Что же это все значило? Только не спешить, не дергаться зря…

– Доктор, я дам вам совет… Ничего не пишите о крови. Пусть причиной смерти будет обыкновенный удар ножом. Вы меня поняли?

– Советы вашего учреждения обычно принято исполнять в точности?

– Да, принято. Арнольд Феодосиевич, возможно, мой совет спасет вам жизнь.

Врач не ответил, а затем так же молча пошел обратно, в свой кабинет. Сергей еще раз оглянулся на укрытую белым фигуру и быстро зашагал следом… Договорились, что Пустельга будет звонить эксперту домой. Арнольд Феодосиевич обещал сообщить первые результаты к завтрашнему вечеру.

Возвращаться в Большой Дом не тянуло. Он не знал, что делать, – может быть, впервые за все годы службы в органах. Его версия, продуманная, логичная, разлеталась в прах. Вера не могла быть у него вчера: девушка умерла неделю назад. Значит, кто-то очень похожий, со шрамом на шее, выдал себя за Лапину. Таким было единственное подходящее объяснение, но Пустельга знал, что это неправда. Он не мог ошибиться: на столе в морге лежала та, что еще вчера целовала его ледяными губами… Бред, бред…

Пустельга поднялся вверх по Горького, прошел мимо Главной Крепости и свернул на набережную. Погода вновь испортилась, то и дело срывался мелкий холодный дождь, вода в реке казалась свинцовой. Стало зябко, Сергей поднял повыше воротник и медленно двинулся по пустынной в этот непогожий день набережной.

Его все-таки взяли за горло. Те, кто готовил операцию, оказались хитрее и талантливее, чем думалось. Очевидно, дальше будет так: вахтер, а то и милиционер, дежуривший у подъезда, подтвердит, что девушка приходила к нему. Затем ключ и, конечно, отпечатки пальцев в квартире. В первый раз Вера была у него шесть дней назад ~ значит, он мог быть последним, кто видел ее живой, по версии следствия. Правда, оставался ее вчерашний визит, но тут Сергею просто не поверят. Она мертва, она бывала у него, он держал в руке компрометирующие ее документы – фактов было даже больше, чем нужно…

Оставалось одно: расследовать проклятое дело самому и до конца. У него было то, чего не знало следствие, – рассказ самой Лапиной, краснолицый Волков, избивающий Рыскуля, и данные экспертизы. Кровь! Тут что-то было! В вампиров Сергей не верил, зато слыхал о лихих опытах, которые ставили некоторые врачи. В свое время, экспериментируя с кровью, погиб Александр Богданов – один из основателей партии, о котором Пустельге немало рассказывали еще в Харькове. В Ташкенте он сам имел отношение к расследованию жуткого случая с безумным врачом-экспериментатором, пытавшимся воскресить тело умершего много лет назад сына. Врача сочли сумасшедшим, тем более что он тоже таинственно погиб во время эксперимента, но Сергей лично допрашивал арестованного по этому делу знаменитого хирурга Войно-Ясенецкого, который был не только великим врачом, но и носил мантию епископа Ташкентского. Врач-епископ хмурил густые брови, молчал, а затем неожиданно произнес: «Антихристы… Гражданин следователь, это антихристы…» Дать свое заключение по найденным у погибшего врача бумагам Войно-Ясенецкий отказался. Его сослали, но Сергей навсегда запомнил странные слова епископа Ташкентского…

Порезы совпадали. Зачем они? Чтобы ввести яд? Иного объяснения не было. Пустельга поежился: пальто грело плохо, вдобавок еще и это!.. Выходит, его хотят убрать? Ведь убрали же Айзенберга! Майор тоже узнал что-то важное и бомба разнесла в клочья всю группу. Правда, уцелел Прохор, Ахилло же заблаговременно укатил в санаторий. Давние подозрения вновь ожили: нельзя верить никому! Ужасно, но иначе можно не дожить даже до завтра… А что, если он все же вышел на «Вандею»? Что он знает о Волкове, об Иванове? Группа Осназа «Подольск» – но никто не слыхал о такой! Товарищ «Псевдоним»? Но разве Иванов предъявил какие-то доказательства? Этот любитель ночи связан с Ежовым – но предшественник Ежова был в заговоре с самим Троцким!

Могло ли быть такое? Идея была дикой, безумнее выдуманного Михаилом «секретного» подъезда, зато все объясняла, даже страх орденоносца Ахилло перед краснолицым! Тогда… Тогда что ему делать? Наблюдать, как Прохор приклеивает пуговицы к карте? Даже если он прав – и особенно, если прав, его сомнут, уничтожат, раздавят!

Спокойно, старший лейтенант, спокойно… Здесь не Ташкент – это Столица, ошибаться нельзя… Надо ухватиться за что-то реальное. Гибель Лапиной это была реальность, значит, требовалось узнать правду. И он ее узнает…

Сергей медленно шел, бездумно глядя на мокрый, покрытый опавшей листвой асфальт. Впереди негромко прозвучали шаги – кто-то шел навстречу. Странно, кому еще понадобилось гулять по холодной осенней набережной?

На женщине не было ни шляпы, ни косынки, воротник дорогого темного пальто поднят, как и у Сергея, но смотрела она не вниз, а в сторону – на мрачную, покрытую мелкой рябью воду. Он бы и не узнал ее, если б не случайный поворот головы…

– Виктория Николаевна?

Она не узнавала, в темных глазах были лишь недоумение и усталость.

– Извините, я не помню…

Сергею стало совсем плохо. Лучше бы он просто прошел мимо!

– Я Сергей… Сергей Пустельга… Мы с вами на спектакле…

– А, вы друг Михаила? Здравствуйте, Сергей… Простите, как полностью?

– Не надо полностью… Просто Сергей. Я вам помешал?

На лице промелькнула улыбка – слабая, неуверенная.

– Нет… Я рада встретить кого-нибудь в такой день. Странно лишь, что мы встретились именно здесь.

Следовало спросить «почему?», но Пустельга не решился. И действительно, кого будет носить в такую погоду по набережной?

– Я сегодня плохая собеседница, – Виктория Николаевна оглянулась назад, затем вновь перевела взгляд на темную воду. – Как пусто… Извините, Сергей, я испорчу вам настроение…

– Нет, ни в коем случае! – Пустельга почему-то обрадовался. – Честное слово, это невозможно!

– Вам так хорошо? – голос был резким – Сергей даже отшатнулся. – Впрочем, я говорю глупости… Вам тоже, вижу, не по себе…

– Служебные неприятности! – охотно откликнулся Пустельга. – Ерунда, Виктория Николаевна! Можно… я провожу вас?

Женщина пожала плечами. Это можно было принять за приглашение, и Сергей повернул обратно, стараясь идти так, чтобы хоть немного прикрыть ее от порывов ветра с реки. Виктория Николаевна шла быстро, ему даже пришлось ускорить шаг.

– Вы говорите, служебные неприятности? – Вопрос был неожиданным, ведь Сергею казалось, что она не обратила внимания на его слова. – Знаете, в вашем учреждении служебные неприятности, наверно, хуже личных.

Тон был настолько ясен, что Пустельга только вздохнул:

– Вы так не любите НКВД?

– Не люблю. Вас это удивляет? Или вам странно, что я говорю это вслух?

Первое действительно не удивило, а вот второе, пожалуй, да…

– Что ж, если хотите, можете на меня донести. Какая это статья, 58-10? Он отшатнулся.

– Виктория Николаевна! За что?

Она остановилась, взглянула ему в лицо, затем медленно провела рукой по лбу, поправляя мокрые волосы:

– Господи, что я говорю!.. Сергей, Сережа… если можете, извините… Мне… наверно, мне нельзя сейчас разговаривать с людьми…

– Я не обиделся… – Обида действительно исчезла, остались лишь растерянность и внезапная горечь. Он хотел спросить: «У вас что-то случилось?» – но сдержался: это и так очевидно.

Они пошли медленнее. Виктория Николаевна молчала, затем внезапно усмехнулась:

– Своя беда кажется всегда страшнее… Если бы мы могли помочь друг другу… Но так бывает только на сцене: двое встречаются на набережной, и происходит чудо… Извините, я опять говорю что-то глупое… Сергей, вы сильно сутулитесь…

Он послушно выпрямился. В ответ послышался смех, она наконец-то засмеялась, хотя и невесело:

– Обожаю делать замечания. Самое странное, что это почему-то не встречает отклика. Вам не холодно?

– Холодно, – честно признался он, – Даже очень.

– Мне тоже… Пора сворачивать, а то придется брать больничный, а это совершенно ни к чему… Сергей, вы порезались!

Ее пальцы почти коснулись ранки. Пустельга вздрогнул: она не должна касаться этого! Не должна!

– Ничего, – он поспешил отодвинуться. – Ерунда это…

– Служебные неприятности? Она не шутила. В голосе было сочувствие и почему-то тревога.

– Н-нет… То есть…

До моста, где кончалась набережная, дошли молча. Сергей был бы рад продолжить разговор, но чувствовал: лучше не мешать. Его спутница вновь смотрела на реку и, похоже, думала о чем-то таком, к чему старший лейтенант Пустельга не имел никакого отношения…

На прощание она протянула руку – как тогда, в театре.

Ладонь была неожиданно твердой и теплой. Пустельга долго смотрел, как она идет по оживленной в этот предвечерний час улице, постепенно исчезая в шумной толпе…

Он все-таки добрался до комнаты № 542, дабы как раз успеть на торжественное завершение великого труда лейтенанта Карабаева. Пуговицы были на месте и смотрелись рядом с гильзами очень эффектно.

Ахилло бродил вокруг карты, пощелкивая пальцами и время от времени хмыкая. Прохор стоял гордый, похоже, ожидая похвалы. Сергей отметил точность и аккуратность, проявленные бывшим селькором, отчего тот радостно заулыбался…

Они играли в бирюльки… Клеили пустые гильзы, заполняли карточки… А рядом действовали те, кто не боялся ни славной группы «Вандея», ни Большого Дома. То, что еще несколько дней назад казалось Сергею успехом, теперь вызвало лишь раздражение. В конце концов, чего они так прицепились к загнанным в неведомое убежище беглецам? Что Сергею надо: сломать дверь, за которой те прячутся, ворваться, держа ствол наготове, а затем вязать, вталкивать в «столыпины»?..

«Спокойно, – остановил он себя. – Там могут быть не только придурковатые профессора и перепуганные комсомольцы. Туда могли уйти убийцы, заговорщики, диверсанты. Нечего расклеиваться, старший лейтенант! К тому же ребята не виноваты. Они выполняли приказ – его приказ…» – Ладно, делитесь, – произнес он вслух, постаравшись улыбнуться. – Чего заметили?

– А вот и не скажем, отец-командир, – довольно заметил Ахилло. – Правда, не скажем, Прохор?

– А ни за что, товарищ старший лейтенант, – по лицу Карабаева было, как всегда, не ясно, шутит ли сибиряк или говорит всерьез.

– Саботажники! – Сергей присел возле карты, соображая, что могли заметить его глазастые сотрудники. Собственные проблемы надо пока забыть… – Ну, что там?

Черные пуговицы, места появления загадочной машины, густо усеяли карту и возле одиноких гильз, и возле их скоплений. Исключений, конечно, хватало, но система становилась видна. Там, где знака не было, машину, скорее всего, просто не заметили. Конечно, беглецам безопаснее уезжать в «Ковчег» под надлежащим прикрытием и со всеми удобствами. Да и таинственному «Седому» можно было не сообщать беглецам адрес убежища: секрет сохранялся даже в случае провала.

Батарея гильз возле реки привлекла его внимание. Странно, Прохор отчего-то пожалел пуговицы… – А здесь?

Он указал на место, где был обозначен Дом на Набережной. Шестьдесят три гильзы – как тут без машины!

– Увидел! – разочарованно вздохнул Ахилло. – Прохор, сколько?

– Две минуты. – Оказывается, эти шкодники засекли время!

– Значит, вы хотите сказать… – Пустельга потер лоб, соображая, – что возле Дома на Набережной ни разу не видели черную машину?

– Этого никто не говорит, Сергей, – Ахилло даже подмигнул. – Машину не видели во время бегства тамошних вражин. А приезжала ли она туда в другое время, никто и не спрашивал.

– Центр? – тихо спросил Пустельга, все еще не веря. – Неужели там «Ковчег»?

Треть беглецов была из правительственного дома, и никто из них не уезжал на черной машине! Значит? Значит, им никуда не нужно было уезжать!

~ Ну, проявим осторожность, – Михаил пустил в потолок кольцо сизого дыма курил он с явным удовольствием. – Там может быть пункт сбора, откуда их везут тайной линией метро…

Послышалось хмыканье, это не выдержал Карабаев.

– Или местным тузам из принципа не подают транспорт… Но, честно говоря, самое простое решение – самое верное. Там их центр, товарищ очень старший лейтенант…

– Глумитесь над начальством, артист погорелого театра? – Сергей еще раз оглядел карту, хотя картина была ясной. – Ладно, ордена цеплять рано. Что у нас по этому дому?

– Много всякого, – в голосе бывшего селькора не чувствовалось особой уверенности. Пустельга выпрямился:

– Значит, так. Завтра достать план дома, всех подземных коммуникаций, а также схему организации охраны. Подберите данные секретных сотрудников за последние полгода. Что еще? Да, посмотрите, не было ли каких-нибудь ЧП во время строительства…

– 3'исть-то вин 3'исть, – неожиданно проговорил Ахилло на чистом украинском. – Та хто ж йому дасть, товарышу панэ начальнику?

– То есть? – Если Михаил начал разговаривать по-украински, то дело становилось необычным. – Кто кого съест?

– Это из анекдота про слона в зоопарке, Сергей. Мы ведь вам сюрприз хотели приготовить, бедный Прохор Иванович пол-Управления обегал. Продолжать?

– Данные засекречены? Все?

– Все. Геть уси!

– Можете переходить обратно на русский. Я понял…

Ну что же… Значит, кто-то позаботился лишить его группу и этой информации. В случайность Пустельга уже не верил. Если особая группа НКВД не имеет допуска к таким данным, то для кого они предназначены, кроне руководителей «Вандеи»?

– Не вздумайте идти к Ежову. Мы тут с Прохором подумали… Чем меньше шуму будем поднимать, тем лучше. Мой батюшка немного знаком с товарищем Иофаном – тем, кто построил этого монстра на набережной. Кстати, сам Иофан живет там же… Завтра-послезавтра нанесу визит – в частном порядке. А заодно погуляю возле дома. Вдруг чего замечу… Гильзы с карты мы уберем ~ от греха подальше.

– Хорошо… – Идея орденоносца была неплоха. Шум поднимать рано. Правда, без документов заниматься домом трудно, требовалось время, чтобы как следует подумать. Они близко к цели, значит, требовалась осторожность…

Домой ехать не хотелось. Пустельга сел в автобус, новый, двухэтажный гордость Столицы, и вскоре добрался до правительственного дома. Он несколько раз проезжал это место, но ни разу не присматривался. А смотреть было на что.

Дом на Набережной был громаден. Серый многоэтажный фасад протянулся, казалось, на целый километр вдоль гранитных речных берегов. Но истинные размеры были скрыты: за главным фасадом прятались другие корпуса, такие же многоэтажные, огромные. А еще что-то было под землей, что-то стояло на крыше, поблескивая стеклами и ощетинившись антеннами… Может, в яркий летний день сооружение Иофана казалось сказочным дворцом – предвестником будущей коммунистической Столицы. Но в этот мрачный вечер дом напоминал гигантское чудище, жуткого монстра, хранившего в своем темном чреве мрачные тайны. Пустельге внезапно захотелось никогда больше сюда не приезжать, забыть навсегда – и отправиться ловить карманников на Хамовнический рынок…

На следующий день Сергей с нетерпением ожидал возвращения Михаила. Тот вернулся скоро, но без особого успеха. Иофан куда-то уехал на пару дней, и Микаэль ограничился тем, что побродил возле подъездов, встретив нескольких знакомых. По его словам, работы было на год, если не больше: в десятках подъездов Дома могло происходить что угодно.

Пустельга не был особенно расстроен: можно подождать. Пока же он усадил Карабаева за разбор присланных из следственного отдела дел, в которых, по мнению коллег, могли быть какие-то данные о «Вандее». То там, то здесь в Столице арестовывали членов различных «тайных организаций». Большая часть из них была просто кружками неосторожных болтунов, но среди десятков дел мог найтись какой-нибудь след, пусть даже слабый и ненадежный. Ахилло же получил папку с донесениями о предполагаемых диверсиях группы Фротто. Обе эти линии следовало отработать, кроме того, подобные занятия помогали скрыть от любопытных глаз тайну Дома на Набережной…

Два дня прошли спокойно и скучновато. Каждый вечер Пустельга ждал неожиданного визита, но его, похоже, временно оставили в покое. Сам он дважды звонил эксперту, но Арнольд Феодосиевич просил еще немного подождать.

На третий день по пути на работу Пустельга, купив свежий номер «Столичной правды», развернул по привычке четвертую страничку, желая узнать об успехах любимого «Динамо». Внезапно взгляд упал на маленькую заметку в левом нижнем углу. Всего десяток строк…

«Гибель актрисы»… «Вера Лапина… Молодая, талантливая… ее первые роли… зверски убита… похороны состоялись вчера на Головинском…» Память привычно зафиксировала: Головинское кладбище. Именно там нашли ее труп… Опять случайность?

Стало муторно. Он ведь и не знал ее, молодую, талантливую, надежду Камерного театра. Не знал. Но в случившемся была доля его вины – и, может, немалая…

Сергей медленно шел по оживленной в утренний час центральной улице Столицы, заставляя себя еще раз вспомнить все детали этой страшной истории…

Может, ему вообще не следовало вмешиваться? Не говорить Волкову? Тогда Вера не вырвалась бы из лап Рыскуля… Всюду клин. Нет, если за нее взялись те, кто начал играть против него, Пустельги, девушке было не спастись… Да, не спастись. Но Сергей должен был попытаться! Она лгала ему – затравленная, перепуганная до смерти, – но ее следовало увезти из Столицы, спрятать – и разобраться спокойно…

Он этого не сделал. Слишком заботился о своей безопасности, увлекся анализом ситуации…

Плохо, старший лейтенант! Если б такое случилось с его агентом, впору подавать в отставку. Вера не была его сотрудником, она просто просила помощи… Очень плохо…

Пустельга понял, что не сможет сидеть в кабинете. Не отвечая на удивленный взгляд Ахилло, он сообщил, что вернется к четырем дня. Уже в дверях его догнал вопрос – неизбежный и правильный: где искать сгинувшего руководителя группы, буде появится необходимость? Сергей и сам не знал, куда он собирается идти. В холодный мокрый парк? Снова на набережную? Если хотя бы знать, что той, которую он там встретил, общение с ним не столь противно!.. Она не любит людей из Большого Дома…

Впрочем, выход нашелся быстро. Сергей сообщил, что направляется к Дому на Набережной. В конце концов, надо заняться делом, для начала проведя рекогносцировку…

Любую операцию, даже простое уклонение от служебных обязанностей, Пустельга любил продумывать до мелочей. Он был в штатском – в своем старом пальто и чиненных-перечиненных туфлях. В подобном наряде Сергей никак не походил на сотрудника Большого Дома. Но возле подъездов серого монстра хватало любопытных и опытных глаз. Фигура слоняющегося типа в штатском поневоле вызовет любопытство…

Пустельга купил маленький букет фиолетовых поздних астр. Теперь он походил на скромного влюбленного, который имеет законное право неторопливо прогуливаться по необъятному двору Дома на Набережной. На влюбленных редко обращают внимание, разве что посочувствуют…

Двор действительно оказался огромен – размером с полтора футбольных поля. Впрочем, здесь было и настоящее поле, правда, небольшое, баскетбольная площадка и целый детский городок. Да, жильцы устроились неплохо… В разрывы туч выглянуло неяркое октябрьское солнце, и на лавочках появились тепло одетые пенсионеры. Их было мало, народ жил в Доме в основном молодой, в самом возрасте, когда еще жить и жить, когда не тянет еще на скамейку…

Для начала он осмотрел подъезды. Странно, милиции он не заметил, хотя вахтеры были на месте. Впрочем, в самом доме, в одном из подъездов, находился милицейский подрайон. Ознакомившись со списками жильцов, Сергей пересчитал этажи и убедился, что на каждом из них, судя по всему, – по четыре квартиры. Да, народу тут тьма. Интересно, как представляет себе Микаэль «секретный подъезд»? Просто один из этих, обычный, с сонным вахтером? Нет, едва ли! Кроме охраны дома, были еще участковые, врачи из поликлиники; тайну пришлось бы доверять слишком многим… «Ковчег» – это было что-то другое! Черт, а ведь он, быть может, всего в нескольких метрах от разгадки! Спросить бы этого Иофана! Архитектор, конечно, знает, обязан знать…

Сергей стоял возле одного из подъездов, держа букет в руке и переминаясь с ноги на ногу. Он уже успел поймать несколько сочувственных взглядов:

прохожие жалели плохо одетого парня, чья девушка безнадежно опаздывала. Становилось скучно. Не то чтоб Сергей надеялся сразу увидеть что-либо важное, но вокруг все было слишком обыденным, серым, как стены этого гигантского здания. Незаметно для себя Пустельга поднялся на одну ступеньку, ведущую в подъезд, затем на другую…

– Разрешите? – Молодой человек, на вид лет двадцати или чуть старше, терпеливо ждал, пока Сергей сообразит уступить дорогу.

– Простите… – Пустельга отошел в сторону, привычно отметив, что вышедший из подъезда одет дорого, даже слишком дорого для его возраста. В модном ратиновом пальто, мягкой шляпе… У парня приятное лицо…

Пустельга сошел со ступенек и не спеша двинулся к соседнему подъезду. Интересно, кто этот модно одетый человек? Чей-то сынок? Да, скорее всего… Пустельге на такое пальто надо копить минимум год. Но лицо у парня приятное… Приятное – и знакомое…

Мгновенно стало жарко. Шляпа! Сам ты шляпа, Серега Пустельга! Засмотрелся на одежку и… Лицо, лицо – быстро!

Голубые глаза, скулы слегка выдаются, чуть длинноватый нос… Воображение никак не желало помочь. Сергей беспомощно оглянулся, но незнакомец уже исчез… Шляпа ты, старший лейтенант!.. Лицо!.. Еще раз: голубые глаза…

И тут кто-то, словно сжалившись над ним, высветил черты того, кто вышел из подъезда. Нет, воображение не виновато. Оно просто не сработало, на подобное его не хватило…

Шляпа действительно сбила Сергея с толку. Это лицо он видел под высоким красноармейским шлемом. Симпатичное молодое лицо, шинель с «разговорами», орден на большом банте… Косухин Степан Иванович, командир РККА, трагически погибший в 1921 году… Донское кладбище, сентябрьская ночь, испуганный Волков – тот, которого, казалось, напугать невозможно, пустой гроб – и красный рубин с бхотскими письменами…

Ноги не держали – Сергей присел на лавку, уронив ни в чем не повинные астры прямо на асфальт. Интересно, что бы он сделал с сотрудником, который проворонил такую встречу? Наверно, подал бы рапорт на разжалование, не меньше! Человек, исчезнувший из собственной могилы, напугавший не только краснолицего, но, похоже, и того, в капюшоне! Это почище «Вандеи»…

Стоп, стоп, стоп… Пустельга заставил себя посчитать до двадцати и начал рассуждать осторожно, словно пробираясь по минному полю…

Косухин Степан Иванович… Год рождения – если не врала надпись на могиле – 1897-й… Этому, в шляпе, лет двадцать – двадцать два… Интересно, стареют ли мертвецы?.. Чушь, не туда поехали… Но ведь похож, очень похож…

В общем, выходило следующее. Сегодня, 5 октября 1937 года, он, старший лейтенант Пустельга, ровно в 11.45 возле четвертого подъезда так называемого Дома на Набережной встретил неизвестного, который внешне чрезвычайно напоминает погибшего в 1921 году Косухина Степана Ивановича…

Приблизительно так он написал бы в рапорте, но делать это ни к чему. Во-первых, стыдно: проморгал. Во-вторых, и это главное, молодой человек в шляпе не был в розыске, и Сергей не обязан выслеживать парня. А то, что им интересуется компания, любящая темноту кладбищ, – так им, Пустельгой, тоже очень даже интересуются… Хорошо бы все-таки поговорить с этим, так похожим на погибшего командира РККА…

И вновь – Дом на Набережной! Сергей искал здесь след беглецов, а тут такая встреча! Ай да Дом! Нет, сюда надо прийти вновь – и во всеоружии…

Конечно, Пустельга сделал все, что еще можно. Ткнув вахтеру под нос удостоверение (постаравшись при этом прикрыть пальцем фамилию), он потребовал сведений о молодом человеке в ратиновом пальто и шляпе.

Вахтер долго моргал, чесал затылок, а затем неуверенно сообщил, что «этот, в шляпе» не из жильцов. По предположению стража подъезда, молодой человек был в гостях на четвертом этаже… Или на пятом… Или на третьем…

Оставалось конфисковать у вахтера тетрадный лист и переписать фамилии жильцов этих трех этажей. Это уже кое-что…

На службе он появился только под вечер, молча выслушал рапорты о проделанной работе и велел всем идти по домам. Интересно, как отреагировал бы Ахилло, узнай он историю о пустой могиле? Не поверил бы? А может, наоборот: поверил бы и подсказал что-нибудь. Микаэль явно знал нечто, неведомое Пустельге. Знал – и умел молчать…

В пустой квартире было тихо. Сергей выпил чаю с каменными от старости баранками и вспомнил, что самое время позвонить Арнольду Феодосиевичу. Эксперт обещал сообщить новости на следующий день, а уже прошло целых три…

Голос в трубке был не таким, как в прошлый раз, – неуверенным, испуганным:

– Сергей… Я… Понимаете… Может, по телефону…

– Если нас слушают, то уже поздно, – отрезал Пустельга, чувствуя невольное раздражение – Интеллигент из бывших что-то крутил, недоговаривал…

– Ладно… Понимаете, мне не дали провести вскрытие. Они забрали труп еще позавчера…

– Что?! И вы молчали!

– Мне велели… Дело забрали с Петровки… Мне не сказали, кто…

Дело мог забрать Большой Дом. Теоретически – еще НКГБ и военная разведка. Хотя при чем тут разведка! Да, новости… Плохие новости…

– А кровь, кровь? Молчание, тяжкий вздох…

– Арнольд Феодосиевич!

– Слышу, Сергей… Анализ я провел. Порадовать не могу: в вашей крови тот же состав. Приблизительно в соотношении один к двадцати, если сравнивать с этой… Лапиной…

Сердце заныло. Что за гадость ему ввели? Зачем? Господи, хоть противоядие-то имеется?

– .Это… это опасно?

– Боюсь, что да. Правда, доза небольшая, но это очень скверная вещь. Ее называют «ВРТ»…

Пустельга вытер со лба капли пота. «ВРТ» – что за дрянь?

– Я даже не знаю, как это расшифровывается. Вся литература по «ВРТ» проходит с грифом… Этим я никогда не занимался, услыхал случайно…

Может, врач и лгал, но большего от него, похоже, не добиться.

– Что мне делать? У вас есть лекарства?

– Н-нет… Не знаю… Позвоните мне позже… Попозже…

Сергей повесил трубку и застыл возле телефона, не в силах встать с низенькой старой табуретки. Да… Никаких вампиров, кусающих жертвы, никакой мистики… Лапиной ввели в кровь эту ВРТ, проверили действие, а потом принялись за него. Труп, естественно, забрали, чтоб скрыть следы. Очевидно, ее и нашли-то случайно – сторож проснулся не вовремя.

Вера приходила к нему, хотя, по мнению экспертов, была уже мертвой чуть ли не неделю. Теперь тайны нет – есть загадка проклятого яда. «ВРТ» – у кого узнать? И сколько осталось ему? Вера продержалась дней шесть, от силы восемь…

Он еле заставил себя раздеться, преодолев искушение рухнуть на постель прямо в костюме. Потемневшее пятно на простыне заставило вздрогнуть. Пальцы ощупали ранку. Ерунда, уже почти зажила…

Но ведь и у нее был шрам – а потом он видел располосованную ножом шею!.. Гады! Кто это придумал? Волков, «Псевдоним»? Или все-таки подлец Рыскуль? Или – все сразу: сговорились, разыграли спектакль… Как действует яд? Подавляет волю, сводит с ума?

Пустая квартира, тьма, тихие шорохи где-то в коридоре… Становилось страшно. Еще и эта комната с печатями… Стоп, комната с печатями! Вере вовсе не нужно было проходить сквозь дверь или закрывать засов с той стороны! Она могла просто спрятаться в комнате… А как же труп в морге? Но она могла выйти потом, когда Сергей ушел из квартиры…

Он не выдержал, включил настольную лампу и положил под подушку наган. Хорошо, что его не видят сослуживцы! Хотя в его профессии случалось, наверно, и не такое. А что, если бы его друг – или агент – влип в такую историю? Ясное дело, Сергей приказал бы ему ни в коем случае не ночевать в квартире, уйти на «дно», договорился бы о надёжном прикрытии…

Внезапно захотелось курить. Хорошо, что он не держит папирос. Нет, надо успокоиться: этак легко спятить без всякой «ВРТ»… А какой у него будет вид завтра, когда он придет на службу!..

В конце концов Сергей все-таки задремал. Он знал, что спит, – такое с ним случалось. Пустельге нравилось контролировать сны: он словно сидел в кинозале, где было спокойно и безопасно…

Сергей видел свою же квартиру – темную, тихую… В его комнате горит лампа, но постель пуста… Затем он идет коридором… Здесь было жутковато, но Пустельга помнил, что это только сон… Запечатанная дверь хорошо бы войти! Он входит, не снимая печатей, прямо через запертую дверь. Пусто. Стопки книг на полу, поломанный стул… Интересно, что там на самом деле? Во всяком случае, страшного ничего нет, и Сергей успокаивается… Входная дверь – порядок: замок, засов… Дверь прочная, не сломать, не выбить…

Он уже поворачивается, чтоб вернуться в комнату, как где-то далеко, наверно, на улице, раздается легкий стук… Шаги… Кто-то проходит мимо дома. Пустельга понимал, что такое можно услышать лишь во сне: тот, кто шел, слишком далеко…

Шаги приблизились к подъезду… Тишина ~ и вновь шаги, уже ближе, на лестнице…

И тут появился страх. Сергей уже знал, что это к нему… Не спрятаться, не уйти… Шаги ближе – второй этаж, третий…

Надо проснуться! Скорее! Сергей дернулся, крикнул и открыл глаза…

Горела лампа. В коридоре было тихо, лишь с улицы доносился шум редкого в этот час автомобиля…

Да, так можно спятить! Лучше не спать, пойти на кухню, попить чаю…

Пустельга встал, накинул одежду – в доме еще не топили – и вышел в коридор. Он уже дошел до двери, ведущей в кухню, когда какое-то шестое чувство заставило его остановиться, замереть на месте.

Опасность! Он ощутил это сразу. Будь он где-нибудь на горной тропе в Бадахшане или Кашгарии, тут же рухнул бы на землю, выхватывая маузер. Реакция спасала часто – не раз и не два. Но в пустой квартире не было басмачей, не сторожили китайские контрразведчики…

Пустельга медленно обернулся. Все-таки нервы! Довели, сволочи…

И тут грянул звонок. Ночью он показался оглушительным – словно тот, кто стоял сейчас у входной двери, взорвал гранату. На лбу выступила испарина:

все-таки снилось не зря… Спокойно, Серега, спокойно, Крест, у соседа лопнула труба… Что еще могло быть? Вернулся конструктор – почему бы и нет? В конце концов, его решили арестовать – ладно, выкрутимся…

Звонок вновь ударил в уши. Надо открывать. Мелькнула мысль о револьвере, но Пустельга знал, что это бесполезно. Соседей пугать не следовало, а убийц не испугаешь – да они бы и не стали звонить…

За дверью было тихо. Сергей хотел спросить «кто?», но представил себе, как прозвучит его голос – хрипло, неуверенно. Какого ответа он ждал? «Привет от Лантенака!» – и залп в упор?

Пустельга заставил себя усмехнуться, дернул засов и нажал на кнопку замка…

…Пахнуло сыростью. Она была все в том же плаще, неяркий свет падал на бледное, спокойное лицо…

– Сергей, извините…

Он не закричал – хватило сил удержаться на ногах. Рука впилась в косяк, чтобы загородить путь… Нет, только не это!.. Морг, труп под белой простыней… Хорошо, если это сон… кошмар…

– Сергей! – Голос был тот же, только тише, невнятнее. – Вы что, испугались? Я вас разбудила?

Легкая виноватая улыбка… Шея прикрыта косынкой… Надо что-то отвечать…

– Вера… Вы… Уходите!..

Улыбка исчезла. Налицо – растерянность, обида…

– Вы… Вы прогоняете меня? За что, Сережа? Я… вас обидела? Я знаю, поздно, но мне опасно выходить днем…

Черт! Что ей сказать? Чтоб возвращалась на Головинское?

– Откуда вы?

Недоуменный взгляд, удивление.

– Я… Не помню… Я очень устала, Сергей… Мне плохо… Можно, я войду?

Правильнее было захлопнуть дверь, побежать к телефону… Кому звонить Волкову? Пустельга уже позволил ей уйти – раз, другой… Нет, теперь он разберется до конца…

Было страшно, но ужас, затопивший сознание, уже исчезал. В газетах сообщили о похоронах – но сам Сергей там не был. Он видел тело в морге но даже не проверил пульс. Если он сейчас спрячется, то вновь отдаст инициативу эти мерзавцам…

Он мельком взглянул на ее лицо. Обычное лицо, правда, бледное, усталое. Ничего общего с тем, что он видел там, на Петровке. В глазах – боль и обида…

– Вы молчите, Сергей? Вы что – из-за того, что было в прошлый раз? Я… Зачем вы так?

Сергей решился: играла она или нет, бредил ли он или был здоров – надо выяснить все до конца.

– Извините, Вера… – он улыбнулся и помотал головой, словно прогоняя сон.

– Я действительно еще не проснулся. Заходите…

От волос ее пахло дорогими духами. Наверно, они должны были заглушить другое, хорошо знакомое – еле различимый запах сырой земли. Это было последнее, о чем успел подумать Пустельга, прежде чем девушка обернулась и он увидел совсем близко ее глаза. Крикнуть он не успел ~ как и вспомнить старую истину о том, что вернувшимся из мест, откуда не возвращаются, никогда нельзя верить…

Поиски пропавшего без вести сотрудника Главного Управления НКВД Сергея Павловича Пустельги начались утром следующего дня. Его искали долго, сначала в Столице, затем по всей стране, хотя уже к концу первой недели стало ясно, что разыскать исчезнувшего старшего лейтенанта едва ли удастся. Поэтому искали без особой надежды и старания, просто выполняя очередной приказ…

И в эти же дни совсем другие люди безо всякого приказа, зато с куда большей энергией и настойчивостью пытались найти исчезнувшего из секретной Столичной тюрьмы Юрия Петровича Орловского, бывшего историка, а ныне врага народа, осужденного согласно беспощадным, но справедливым законам первого в мире государства трудящихся. Искавшие его сами подвергались немалой опасности, но это не останавливало тех, кто пытался найти Орфея. Им тоже не сопутствовала удача: след пропавшего зэка терялся где-то в заповедных лесах Северного Урала…

…Двое – гонитель и гонимый, всевластный преследователь и бессильная жертва – без следа сгинули в Мальстриме, захлестнувшем страну…

Content

Андрей Валентинов
Ты, уставший ненавидеть

1. ПОРАЖАЮЩИЙ ЗМИЯ

2. НОВОЕ МЕСТО СЛУЖБЫ

3. КОНВЕЙЕР

4. ГРУППА «ВАНДЕЯ»

5. ЗЭК СО ЗНАНИЕМ ДХАРСКОГО

6. ПРЕМЬЕРА

7. КНИГА УЧИТЕЛЯ

8. «АИДА»

9. ОСОБЫЙ РАЙОН

10. ВЕРА ЛАПИНА

11. «СПРЯЧЬ ДУШУ»

12. ТЕМ, КТО ВЕРНУЛСЯ, НЕ ВЕРЬ…