Юстейн Гордер

Апельсиновая девушка

* * *

Мой отец умер одиннадцать лет назад. Мне тогда было четыре года. Вот уж не думал, что когда-нибудь он подаст мне весть о себе, а меж тем мы с ним вместе пишем теперь эту книгу.

Это самое начало нашей книги, его пишу я, отец присоединится ко мне немного позлее. Главный рассказчик все-таки он.

Я не уверен, что хорошо его помню. Скорее, мне только кажется, будто помню, потому что я часто рассматриваю его фотографии.

По-настоящему я помню только тот случай на террасе, когда он показывал мне звезды.

На одной фотографии мы с отцом сидим на желтом кожаном диване в нашей гостиной. Наверное, он рассказывает мне что-то интересное. Диван до сих пор стоит у нас, но отца на нем больше нет.

На другой фотографии мы сидим вместе в зеленой качалке на застекленной веранде. Эта фотография висит у нас с тех пор, как отец умер. Я и сейчас сижу в этой зеленой качалке. И пытаюсь не качаться, потому что пишу в большом блокноте. Потом все написанное я наберу на старом отцовском компьютере.

Можно кое-что рассказать и об этом компьютере, но к нему я еще вернусь.

Меня всегда удивляют старые фотографии. Они принадлежат другому, не нашему, времени.

У меня хранится большой альбом с фотографиями отца. Немного жутко разглядывать фотографии человека, которого уже нет в живых. Отец снят и на видео. Почему-то меня пугает его голос. Громкий, раскатистый.

По-моему, надо запретить смотреть по видео на человека, которого больше нет в живых, или, как говорит моя бабушка, кого больше нет с нами. Нельзя подглядывать за мертвыми.

На одной из кассет записан и мой голос. Тонкий и писклявый. Он напоминает писк птенца.

Так мы тогда говорили: отец басом, а я дискантом.

На одной кассете видно, как я, сидя на плечах у отца, пытаюсь сорвать с елки звезду. Мне не больше года, и, конечно, я могу лишь немного ее пошевелить.

Когда мама видит на кассете нас с отцом, она порой откидывается назад и громко хохочет, хотя сама же нас и снимала. По-моему, она зря смеется, когда видит отца. Не думаю, что ему бы это понравилось. Наверное, он сказал бы, что она нарушает правила.

На другой кассете мы с отцом сидим на солнышке во время пасхальных каникул перед нашим домиком во Фьеллъстёлене. В руке у каждого по пол-апельсина. Я пытаюсь сосать сок из своей половинки, не очистив ее. Отец же, я уверен, думает совсем о других апельсинах.

Сразу после той Пасхи отец заболел. Он болел больше полугода и боялся смерти. Думаю, он знал, что умрет.

Мама часто рассказывала, что отец особенно горевал, что умрет, не успев как следует узнать меня. Бабушка тоже говорит что-то в этом роде, только она выражается более витиевато.

Когда она говорит со мной об отце, голос у нее становится какой-то подозрительный. И это не удивительно. Ведь они с дедушкой потеряли взрослого сына. Трудно даже представить себе, каково это. К счастью, у них есть еще один сын. Но бабушка никогда не смеется, когда смотрит старые отцовские фотографии. Она относится к ним с благоговением. Это ее слово.

Отец как будто решил, что нельзя серьезно разговаривать с мальчиком, которому всего три с половиной года. Сегодня-то я понимаю, что он имел в виду, и ты, читающий эту книгу, вскоре тоже поймешь.

У меня есть фотография отца, сделанная уже в больнице. На этом снимке он ужасно худой. Я сижу у него на коленях, и он держит меня за руки, чтобы я не упал на него. И пытается улыбнуться. Фотография сделана за пару недель до его смерти. Лучше бы ее у меня не было, но раз уж она есть, выбросить ее я не могу. Как не могу и не смотреть на нее.

Сейчас мне пятнадцать, или, чтобы уж быть совсем точным, пятнадцать лет и три недели. Меня зовут Георг Рёед, и я живу в Осло на Хюмлевейен вместе с мамой, Йоргеном и Мириам. Йорген — мой новый папа, но я зову его просто Йорген. Мириам — моя сестренка. Ей всего полтора года, и она слишком мала, чтобы с ней можно было по-настоящему разговаривать.

Понятно, что у меня нет ни фотографии, ни видеокассеты с изображением Мириам с моим отцом. Ведь ее отец — Йорген. У моего отца, кроме меня, детей не было.

В конце этой книги вы узнаете о Йоргене нечто поразительное. Пока еще не время говорить об этом, но тот, кто дочитает до конца, все узнает.

После смерти отца дедушка с бабушкой пришли к нам и помогли маме разобрать отцовские вещи. Однако ничего важного они не нашли. Важное — это длинный рассказ, который отец написал перед тем, как его увезли в больницу.

Впрочем, тогда никто и не подозревал, что он написал какой-то рассказ. История об Апельсиновой Девушке выплыла наружу только в этот понедельник. Бабушка зашла в сарай для инструментов и там нашла этот рассказ, засунутый за обивку красного гоночного автомобиля, на котором я катался, когда был маленький.

Как он туда попал, не знает никто. Уж конечно, не случайно рассказ, написанный отцом, когда мне было три с половиной года, оказался каким-то образом связан с моим гоночным автомобилем. Я не имею в виду, что это рассказ о гоночном автомобиле, ни в коем случае, я только хочу подчеркнуть, что отец написал его для меня. Он написал историю об Апельсиновой Девушке, чтобы я прочитал ее, когда вырасту настолько, чтобы ее понять. Он написал письмо в будущее.

Если отец и в самом деле засунул когда-то эти страницы за обивку старого гоночного автомобиля, он, наверное, не сомневался в том, что письма всегда находят своего адресата. Думаю, стоит тщательно проверять все старые вещи, прежде чем отдавать их на блошиный рынок или выбрасывать в мусорный контейнер. Страшно подумать, что можно узнать из старых писем и из какого-нибудь другого хлама, выброшенного на помойку.

Последние дни меня занимала одна мысль. По-моему, можно было найти более простой способ послать письмо в будущее, чем прятать его за обивку детского автомобиля.

Когда мы посылаем письма простой или электронной почтой, мы пишем только адрес. Нам неизвестно, когда письмо, отправленное по почте, или e — mail дойдут до адресата. Биллу Гейтсу следовало бы подумать над этим. Еще не поздно обогатить следующую версию Windows новой функцией.

Иногда, пусть даже редко, нам хочется, чтобы кто-то прочитал наше послание через четыре часа, или через четырнадцать дней, или через сорок лет. Рассказ об Апельсиновой Девушке был именно таким посланием. Оно написано мальчику Георгу двенадцати или четырнадцати лет, то есть мальчику, которого отец не видел и не мог видеть.

Но пришло время по-настоящему начать мой рассказ.

Не так давно я вернулся домой из музыкальной школы и неожиданно застал у нас дедушку с бабушкой. Они «сюрпризом» приехали из Тёнсберга и собирались пробыть у нас до утра.

Мама и Йорген тоже были дома и с нетерпением ждали, когда я появлюсь в холле и начну стаскивать с себя сапоги. Сапоги были грязные и мокрые, но никто не обратил на это внимания. Их мысли были заняты чем-то другим. Я сразу заподозрил что-то неладное.

Мама сказала, что Мириам уже спит, таким тоном, словно ничего лучшего в связи с приездом дедушки и бабушки нельзя было и пожелать. Впрочем, ей-то они не дедушка с бабушкой. У нее есть свои. Они тоже очень хорошие и тоже приезжают к нам, но, как говорится, кровь гуще, чем вода.

Я вошел в гостиную и сел на ковер, лица у всех были такие торжественные, будто случилось что-то серьезное. Но в школе за последние дни у меня не было замечаний, из музыкальной школы я приходил домой вовремя, и прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я в последний раз стянул десятку с кухонного стола. Поэтому я сказал им: «Выкладывайте!»

И бабушка объяснила, что они нашли письмо, которое отец написал мне незадолго до своей смерти. У меня заныло под ложечкой. Отец умер одиннадцать лет назад. Я даже не уверен, что помню его. «Письмо от отца» — это звучало ужасно высокопарно, еще почище, чем «завещание».

Тут я заметил, что у бабушки на коленях лежит большой конверт, она протянула его мне. Конверт был заклеен, и на нем было написано одно слово: «Георгу». Почерк был не бабушкин, не мамин и не Йоргена. Я вскрыл конверт и вытащил толстую пачку бумаги. И вздрогнул, потому что наверху первой страницы было написано:

Сядь поудобнее, Георг. Я хочу, чтобы ты устроился поудобнее, потому что намерен рассказать тебе одну душещипательную историю…

У меня закружилась голова. Что это означает? Письмо от отца? Настоящее?

«Сядь поудобнее, Георг». Мне показалось, что я слышу раскатистый голос отца, и это была не видеозапись, я слышал его голос, как будто отец вдруг ожил и сидит с нами в гостиной.

Хотя конверт, до того как я открыл его, был заклеен, я все-таки спросил у взрослых, не читали ли они этого длинного письма, но все отрицательно покачали головой и сказали, что не прочли ни строчки.

«Ни одной буковки», — сказал Йорген, в голосе его слышалась неловкость, отнюдь не свойственная этому человеку. Но может, я разрешу им прочитать отцовское письмо после того, как прочту его сам, сказал он. Думаю, ему было ужасно любопытно, о чем говорится в этом письме. Почему-то мне показалось, что у него не совсем чиста совесть.

Бабушка объяснила, что они после полудня сели в машину и покатили в Осло.

И все потому, что ей показалось, будто она разгадала одну старую загадку. Это звучит таинственно, но так оно и есть.

Когда отец лежал больной, он говорил маме, что пишет мне длинное письмо, которое я должен буду прочесть, когда вырасту. Но никакого письма они так и не нашли, а мне между тем уже стукнуло пятнадцать.

Новым в этой истории было то, что бабушка неожиданно вспомнила и другие слова отца. Тогда же он распорядился, чтобы никто не вздумал выбросить мой красный гоночный автомобиль. Бабушке казалось, что она вспомнила слово в слово то, что он сказал уже лежа в больнице. «Никогда не выбрасывайте гоночный автомобиль Георга, — сказал он. — Ни в коем случае, я вас очень прошу. Он так много значил для нас с Георгом в эти последние месяцы. Я хочу, чтобы Георг сохранил этот автомобиль. Расскажи ему это когда-нибудь. Расскажи, когда он будет достаточно взрослый, чтобы понять, почему я просил сохранить для него этот автомобиль».

Именно поэтому старый гоночный автомобиль не выбросили и не отдали на блошиный рынок. Даже Йорген был строго предупрежден об этом. Лишь к одной вещи он не имел права прикасаться, когда поселился у нас на Хюмлевейен, — это к моему красному гоночному автомобилю. Он относился к нему с таким уважением, что по его настоянию для Мириам купили другой автомобиль, новый. Может, ему не нравилась мысль возить свою дочку в том же автомобиле, в котором отец когда-то, много лет назад, возил меня. Но не исключено, что ему просто хотелось купить более модный автомобиль. Он помешан на моде.

Итак, письмо и гоночный автомобиль. Бабушке потребовалось одиннадцать лет, чтобы решить этот ребус. Только теперь до нее дошло, что кто-то должен осмелиться и тщательно осмотреть мой старый автомобиль, хранившийся в сарае для инструментов. И она не ошиблась. Автомобиль оказался не просто автомобилем. Это был почтовый ящик.

Я не знал, верить или не верить этой истории. Никогда не знаешь, правду ли говорят родители, дедушки и бабушки, особенно если дело касается «деликатных вопросов», как называет их моя бабушка.

Сегодня для меня самая большая загадка заключается в том, почему ни у кого не хватило ума одиннадцать лет назад поинтересоваться, что хранится в старом отцовском компьютере. Ведь отец на нем писал это письмо! Конечно, они пытались войти в компьютер, но у них не хватило воображения, чтобы разгадать пароль. Он состоял максимум из восьми букв, такие в те времена были компьютеры. Но даже маме не удалось взломать пароль. У них ничего не получилось. И они отправили компьютер на чердак!

Впрочем, к отцовскому компьютеру я еще вернусь.

Но пришло время предоставить слово отцу. По ходу дела я буду дополнять его рассказ своими пояснениями. А потом напишу послесловие. Я должен это сделать, потому что в своем длинном письме отец задал мне один серьезный вопрос. Мой ответ для него много значит.

Я взял бутылку колы, отцовское послание и удалился в свою комнату. Когда я на всякий случай запер свою дверь изнутри, мама запротестовала, но вскоре она поняла, что протестовать бесполезно.

В чтении письма от человека, который уже умер, есть нечто необычное, я бы даже сказал — благоговейное, поэтому я не мог допустить, чтобы все родные сновали вокруг меня. Как бы там ни было, а это письмо от моего родного отца, которого не стало одиннадцать лет назад. Уединение было мне необходимо.

Странно держать в руках эту длинную рукопись, у меня возникло чувство, будто я нашел совершенно новый альбом с неизвестными фотографиями, на которых я снят вместе с отцом. За окном валил густой снег. Снегопад начался, когда я возвращался домой из музыкальной школы. Но, думаю, этот снег еще растает. Сейчас только начало ноября.

Я сел на кровать и принялся зачтение.

Сядь поудобнее, Георг. Я хочу, чтобы ты устроился поудобнее, потому что намерен рассказать тебе одну душещипательную историю. Но может, ты уже расположился со всеми удобствами на желтом кожаном диване? Если только вы не заменили его на новый, но этого мне знать не дано. С таким же успехом я могу представить тебя в старой качалке в зимнем саду, который ты так любил. Или ты сидишь сейчас на террасе? Ведь я не знаю, какое сейчас время года. А может, вы уже давно не живете на Хюмлевейен?

Как знать?

Я ничего не знаю. Кто сейчас премьер-министр Норвегии? Как зовут генерального секретаря ООН? И еще: как обстоят дела с телескопом Хаббл? Тебе про него что-нибудь известно? Может, астрономы обнаружили что-нибудь новенькое в строении нашей Вселенной?

Я много раз пытался представить себе будущее, но мне ни разу не удалось создать хотя бы приблизительно твой образ и образ твоего времени. Я знаю только, кто ты. Но не знаю, сколько тебе будет лет, когда ты это прочтешь. Двенадцать, четырнадцать? Ведь меня, твоего отца, уже давно нет в живых.

По правде говоря, я уже сейчас чувствую себя привидением, и каждый раз при мысли об этом у меня перехватывает дыхание. Я начинаю понимать, почему привидения любят ухать и выть, подражая вою ветра. Вовсе не для того, чтобы напугать своих потомков. Просто им трудно дышать в любом времени, кроме того, в котором они жили.

Нам не только отведено определенное место в жизни. Нам отмерено и определенное время.

Вот так обстоит дело, и моей исходной точкой может быть только то время, в котором я живу. Сейчас август 1990 года.

Сегодня — я имею в виду то время, когда ты будешь это читать, — ты наверняка уже забыл почти все, что мы с тобой пережили в те теплые летние месяцы, когда тебе было три с половиной года. Но время еще принадлежит нам, и мы переживем еще много приятных часов.

Хочу открыть тебе то, о чем я часто думал в последние дни: каждый прожитый вместе день и каждый пустяк, который занимал нас обоих, способствует тому, чтобы ты запомнил меня. Теперь я стал считать дни и недели. В воскресенье мы с тобой стояли на смотровой площадке Трюваннсторнет и взирали на половину королевства, нам открывался простор до самой Швеции. Мама тоже была с нами, мы были втроем. Но помнишь ли ты тот день?

Если нет, постарайся вспомнить, Георг. Пожалуйста, постарайся, ведь все это находится где-то в тебе.

Помнишь свою большую железную дорогу? Ты каждый день подолгу играешь с ней. Я гляжу на пол. В эту минуту рельсы, поезд, паромы разбросаны по всему холлу так, как ты недавно их оставил. Мне пришлось оторвать тебя от игры, чтобы не опоздать в детский сад. Но твои ручонки как будто все еще касаются частей этой дороги. И я не смею передвинуть в другое место хотя бы один рельс.

А компьютер, на котором мы по воскресеньям играли в разные игры? Когда компьютер был новый, он стоял у меня в кабинете, но на прошлой неделе я переставил его в холл. Теперь мне приятнее находиться рядом с твоими вещами. По вечерам вы с мамой тоже сидите здесь. Дедушка с бабушкой приезжают к нам чаще, чем раньше. Это приятно.

А зеленый трехколесный велосипед? Совершенно новенький, он стоит на посыпанной ракушечником дорожке. И если ты еще помнишь его, то только потому, что он, старый и бесполезный, возможно, все еще хранится в гараже или в сарае для инструментов, так я себе это представляю. Или он окончил свои дни на блошином рынке?

А что стало с красным гоночным автомобилем, Георг? Да, что с ним стало?

Должны же у тебя остаться хоть какие-то воспоминания о наших прогулках вокруг озера Согнсванн? Или о поездках в наш домик в Фьелльстёлен е. Мы с тобой три раза подряд ездили туда на Пасху. Но больше я не смею задавать тебе вопросы, честно, не смею, ведь, может, ты вообще ничего не помнишь о том времени, которое было также и моим. Пусть все остается как есть.

Я пообещал рассказать тебе одну историю, но по мановению волшебной палочки верный тон не найдешь. Я уже допустил ошибку, обращаясь к мальчугану, которого, как мне кажется, я хорошо знаю. Но ведь ты будешь уже не мальчуганом, когда эти строчки дойдут до тебя. Не малышом с золотистыми кудряшками.

Я сам слышу, что сюсюкаю, как старые тетушки, и это глупо, ведь я обращаюсь к взрослому Георгу, которого я так и не увидел и с которым так и не смог поговорить по душам.

Я смотрю на часы. Прошел всего час, как я вернулся домой, проводив тебя в детский сад.

Когда мы проезжаем через ручей, ты всегда выходишь из своего автомобиля, чтобы бросить в воду палочку или камень. Однажды ты нашел там пустую бутылку из-под газировки и тоже бросил в воду. Я не стал тебя останавливать. Теперь тебе разрешается делать почти все, что ты хочешь. Бывает, в детском саду ты убегаешь в свою группу, забыв попрощаться со мной. Как будто не меня, а тебя поджимает время. Странная мысль. Похоже, что у старых людей впереди больше времени, чем у детей, перед которыми лежит вся жизнь.

Я, конечно, не так стар, чтобы этим хвастать, себе-то я кажусь молодым человеком, по крайней мере, молодым папой. И все-таки мое заветное желание — остановить время. Я бы не имел ничего против, чтобы эти дни длились вечно. Пусть вечера и ночи приходят в свой черед, потому что сутки есть сутки и у них свой ритм, но следующий день должен начинаться с того же, что и предыдущий. У меня уже нет потребности увидеть или испытать больше того, что я успел увидеть и испытать. Мне только страстно хочется удержать то, что у меня еще есть. Но воры уже явились, Георг. Эти непрошенные гости уже крадут мои жизненные силы. Позор им!

В эти дни мне особенно приятно и особенно тяжело провожать тебя в детский сад. Потому что хотя мне еще легко двигаться и даже возить тебя в твоем гоночном автомобиле, я знаю, что тело мое неизлечимо больно.

Есть добрые болезни, которые сразу делают больного лежачим. Злой болезни, как правило, требуется много времени, чтобы сделать кульбит и навсегда сбить человека с ног. Может, ты не помнишь, что я был врачом, хотя уверен, что мама рассказывала тебе обо мне. Сейчас я освобожден от работы в клинике, но я знаю, о чем говорю. Я не отношусь к числу легковерных больных.

Итак, в нашей арифметической задачке, или в этой нашей последней встрече, есть два времени. Мы как будто стоим каждый на своей горной вершине и пытаемся разглядеть друг друга. Нас разделяет уже преданная забвению долина, которую ты оставил за собой на своем жизненном пути, ты проделал этот путь уже без меня. Тем не менее я постараюсь придерживаться и настоящего времени, того, когда я пишу это, а ты находишься в детском саду, и будущего, уже только твоего времени, когда ты будешь читать эти строки.

Пойми, у меня все горит внутри, когда я пишу это письмо, пишу сыну, которого оставляю навсегда, и тебе тоже будет больно читать его. Но ты уже почти мужчина. И если я способен написать эти строки, у тебя должно хватить мужества их прочитать.

Видишь, я отдаю себе отчет, что скоро лишусь всего — солнца, луны и вообще всего, хотя самое тяжелое, конечно, то, что я лишусь мамы и тебя. Такова правда, и она обжигает.

Я должен задать тебе очень серьезный вопрос, поэтому я и пишу все это. Но чтобы задать его, я должен сперва рассказать тебе душещипательную историю об Апельсиновой Девушке. Сегодня, то есть когда я пишу эти строки, ты еще слишком мал, чтобы понять эту историю. Пусть лучше она будет моим скромным наследством тебе. Пусть она полежит и подождет другого дня в твоей жизни.

Теперь этот день настал.

Когда я дочитал до этого места, я оторвался от рукописи. Много раз я пытался вспомнить отца и теперь попытался вспомнить его еще раз. Он попросил меня об этом. Но все, что, мне казалось, я помню, я видел на видео и на фотографиях.

Я помню, что в детстве у меня была большая железная дорога, но это не помогло мне вспомнить отца. Зеленый трехколесный велосипед по-прежнему стоит в гараже, его я тоже помню с детства, в этом нет никакого сомнения. И красный гоночный автомобиль стоял и стоит в сарае для инструментов. Но я не могу вспомнить прогулок вокруг озера Согнсванн. Не могу вспомнить и того, что мы с отцом поднимались на смотровую площадку Трюваннсторнет. Я много раз поднимался туда, но не с отцом, а с мамой и Моргеном. Однажды я был там только с Йоргеном. Мама тогда как раз родила Мириам и лежала в родильном доме.

Конечно, я многое помнил о нашем пребывании в домике во Фьеллъстёлене. Но отец не присутствует в этих воспоминаниях. В них присутствуют только мама, Йорген и крошка Мириам. Там у нас был старый дачный дневник, и я много раз читал все, что отец писал в нем до того, как умер. Трудно сказать, помнил ли я то, о чем он писал, или узнал это из того дневника. То же самое происходит и с видеозаписями, и со старыми фотографиями. «На Пасху мы с Георгом построили большой снежный дом с фонариками из снега…» Конечно, я читал все эти записи и многие из них помнил наизусть. Но совершенно не помню, что сам принимал участие в тех событиях, о которых в них говорилось. Ведь когда мы с отцом построили тот большой снежный дом с фонариками из снега, мне было всего два с половиной года. У нас сохранилась и фотография этого дома, но она такая темная, что на ней видны только фонарики.

В своем длинном письме, которое я как раз начал читать, отец спросил меня и еще об одной вещи:

И еще, Георг, как обстоят дела с телескопом Хаббл? Тебе про него что-нибудь известно? Может, астрономы обнаружили что-нибудь новенькое в строении нашей Вселенной?

У меня мороз побежал по спине, когда я прочитал эти строки: ведь совсем недавно я написал домашнее сочинение об этом большом космическом телескопе, или о Hubble Space Telescope, как он называется по-английски. Другие ученики писали об английском футболе, о « Spice Girls » или о Роальде Дале[1]. Я же порылся в библиотеке, нашел там все, что было, о телескопе Хаббл и посвятил ему свое сочинение. Совсем недавно я отдал его нашему учителю, и он написал в моей тетради, что его очень порадовал «такой взрослый, разумный и основательный подход к столь трудной теме». По-моему, я в жизни ничем никогда так не гордился, как этой фразой. В самом начале заключения учителя было красиво выведено: «Букет для астронома-любителя!» Он даже нарисовал для меня этот букет.

Может, отец был ясновидящим? Или он по чистой случайности спросил меня, как: обстоят дела с телескопом Хаббл, вскоре после того, как я написал свое сочинение?

Или письмо отца было ненастоящим? Может он жив, а не умер? У меня по спине побежал мороз.

Я долго сидел задумавшись. Телескоп Хаббл был выведен на околоземную орбиту космическим кораблем «Дискавери-25» в апреле 1990 года. Как раз в том году отец заболел — вскоре после пасхальных каникул. Это я всегда знал. Я только не думал о том, что он заболел как раз тогда, когда Хаббл был выведен на орбиту. Может даже, отец узнал о своей болезни в тот самый день, когда «Дискавери» с Хабблом на борту был запущен с мыса Канаверал, может даже, в тот самый час, в ту самую минуту.

Тогда я понимаю, почему ему было так интересно узнать, как обстоят дела с этим телескопом. Довольно быстро обнаружилось, что шлифовка на главном зеркале телескопа имеет серьезные повреждения. Отец не мог знать, что этот дефект был устранен в декабре 1993 года астронавтами с космического корабля «Индевер». И уж конечно он ничего не знал о замечательном дополнительном устройстве, которое было вмонтировано в телескоп в 1997 году.

Отец умер, не успев узнать, что с помощью телескопа Хаббл были сделаны самые четкие и подробные фотографии Вселенной. Многие из них я нашел в интернете и вместе с объяснениями включил в свое сочинение. Самые любимые фотографии я повесил у себя в комнате, например необыкновенно четкую фотографию гигантской звезды Эта Киля, находящуюся на расстоянии 8000 световых лет от нашей Солнечной системы. Это одна из самых больших звезд Млечного Пути, скоро она вспыхнет как сверхновая, а потом сожмется в нейтронную звезду или станет черной дырой. Нравится мне и фотография огромных газопыльных облаков в туманности Орла (ее еще называют M 16). Там рождаются новые звезды!

Сегодня мы знаем о Вселенной гораздо больше, чем в 1990 году, в том числе и благодаря телескопу Хаббл. Сделаны тысячи фотографий галактик и звездных туманностей, отстоящих от нашей галактики на много миллионов световых лет. Кроме того, сделаны совершенно уникальные фотографии прошлого Вселенной. Это звучит неправдоподобно, но смотреть в космос — это все равно что смотреть в прошлое. Свет движется со скоростью 300 000 километров в секунду, и тем не менее свету далеких галактик требуются миллиарды световых лет, чтобы дойти до нас, потому что Вселенная необъятна. Телескоп Хаббл сделал фотографии галактик, находящихся от нас на расстоянии более двенадцати миллиардов световых лет, а это и означает, что он заглянул более чем на двенадцать миллиардов лет назад в историю Вселенной. Это невозможно себе представить, но тогда Вселенной было меньше миллиарда лет. Телескоп Хаббл сумел заглянуть в прошлое почти до самого Большого Взрыва, когда возникли время и пространство. Я немного разбираюсь в этих вещах, потому и пишу об этом. Надо только знать меру и не слишком увлекаться. В сочинении, которое я сдал учителю, было сорок семь страниц!

Мне кажется, что отец написал мне о космическом телескопе с каким-то тайным умыслом. Я всегда интересовался исследованиями космоса, и, может быть, способность отрывать взгляд от того, что делается на поверхности нашей планеты, отчасти досталась мне в наследство от отца. Правда, я с таким же успехом мог бы написать сочинение о программе «Аполлон» и о первых людях, высадившихся на Луну. Или о галактиках и черных дырах, а можно сказать, и о галактиках с черными дырами, потому что я много знаю и о них. Я мог бы написать о Солнечной системе с ее девятью планетами и большом поясе астероидов между Юпитером и Марсом. Или о гигантских телескопах на Гавайях. Но я предпочел написать о телескопе Хаббл. Как отец мог это предвидеть?

Куда легче понять, почему он спросил о генеральном секретаре ООН. Это потому, что его день рождения, 24 октября, совпадает с днем ООН. Как бы там ни было, генеральный секретарь ООН сейчас Кофи Аннан. А премьер-министр Норвегии Кьеллъ Магне Бундевик. Он недавно сменил на этом посту Енса Столтенберга.

Пока я сидел и думал, ко мне постучала мама и спросила, как у меня дела. «Не мешай», — ответил я. Пока что я успел прочесть только четыре страницы.

Я подумал: давай, отец, рассказывай. Рассказывай об Апельсиновой Девушке. Я весь внимание. Потому что пришел день и настал час читать твой рассказ.

История об Апельсиновой Девушке началась однажды ранним вечером, когда я стоял перед Национальным театром и ждал трамвая. Это было в конце семидесятых годов поздней осенью.

Помню, я стоял и думал о медицине, которую как раз начал изучать. Мне трудно было представить себе, что когда-нибудь я стану настоящим врачом и буду принимать настоящих больных, которые придут ко мне и доверят мне свою судьбу. Я буду сидеть в белом халате перед большим письменным столом и говорить: «Вам надо сделать анализ крови, фру Йенсен». Или: «И давно это у вас началось?»

Наконец показался трамвай, я увидел его издалека, сперва он проехал мимо Стуртинген и пополз по Стуртингсгатен. Потом меня всегда немного тревожило, что я никак не мог припомнить, куда я тогда ехал. Но как бы там ни было, вскоре я сел в синий трамвай, идущий во Фрогнер, в нем было полно народу.

Первым делом я обратил внимание на забавную девушку, стоявшую в проходе с большим бумажным пакетом, полным спелых апельсинов. На ней был старый оранжевый анорак[2], и я еще подумал, что пакет, который она прижимает к себе, такой большой и тяжелый, что она может выронить его в любую минуту. И все-таки мое внимание в первую очередь привлек не пакет, а сама девушка. Я сразу понял, что она не такая, как все, в ней было что-то невыразимо таинственное и очаровательное.

Я заметил, как она глянула на меня и как будто выделила из толпы пассажиров, вошедших в трамвай. На это ушла одна секунда, и мы с ней как будто заключили друг с другом тайный союз. Я не успел войти, как ее твердый взгляд завладел мною, и, кажется, я первый отвел глаза, потому что в ту пору был необыкновенно застенчив. Однако за все время этой недолгой поездки я отчетливо понимал, что уже никогда не забуду эту девушку. Я не знал, кто она, не знал, как ее зовут, но с первой минуты она получила надо мной почти неограниченную власть.

Девушка была на полголовы ниже меня, у нее были длинные, темные волосы, карие глаза, и ей было, как и мне, лет девятнадцать. Подняв глаза, она словно кивнула мне, хотя даже не шевельнула головой, улыбнулась насмешливо и дразняще, словно мы были знакомы или — не побоюсь так сказать — когда-то, давным-давно, у нас была одна жизнь на двоих. Напоминание об этом я прочел в ее темном взгляде.

От улыбки у девушки на щеках заиграли ямочки, но совсем не из-за них мне показалось, что она похожа на белку, во всяком случае, она была такая же хорошенькая. Если у нас с ней и вправду была когда-то одна жизнь на двоих, значит, на том дереве было две белки, и мысль об этом, о беличьих играх с этой таинственной Апельсиновой Девушкой, пришлась мне по душе.

Но почему она так иронически, почти вызывающе, улыбается? И кому она улыбается на самом деле, мне или своим приятным мыслям, чему-то, что всплыло у нее в памяти и не имеет ко мне ни малейшего отношения? Может, она смеется надо мной? Над этим тоже следовало подумать. Но ничего забавного в моей внешности не было, по-моему, я выглядел совершенно обыкновенно, и уж скорее она, а не я, могла показаться смешной с этим прижатым к животу огромным пакетом с апельсинами. Да-да, наверное, над этим она и посмеивается, над своим видом. Наверное, ей свойственно обостренное чувство самоиронии. Ценное качество, которым могут похвастаться далеко не все.

Я не осмеливался снова встретиться с ней глазами. Глаза мои не отрывались от большого пакета с апельсинами. Сейчас она его выронит, подумал я. Только бы этого не случилось. Но как раз это и случилось.

В пакете было не меньше пяти килограммов апельсинов, а может, и все десять.

Трамвай тащится по Драмменсвейен. Постарайся представить себе эту картину. Его дергает и качает, он останавливается возле американского посольства, останавливается на Солли пласс, и тут, перед самым поворотом на Фрогнервейен, происходит то, чего я боялся.

Трамвай неожиданно накреняется, так мне, во всяком случае, показалось, Апельсиновая Девушка едва не теряет равновесия, и я понимаю, что должен спасти этот огромный пакет с апельсинами. Сейчас… только сейчас!

Тогда-то я, по-видимому, и допустил роковую ошибку. Представь себе, как это было: я быстро протягиваю руки, одной поддерживаю снизу коричневый бумажный пакет, а другой обхватываю девушку за талию. Как думаешь, что случилось потом? Разумеется, девушка в оранжевом анораке выронила из рук пакет с апельсинами, а может, это я вышиб его из ее крепких объятий, словно меня охватила ревность к нему и мне захотелось устранить его со своего пути. Результат был плачевный, потому что тридцать или сорок апельсинов посыпались на колени пассажирам и раскатились по всему трамваю. Я совершил много глупостей в своей жизни, но эта превзошла все, такого стыда я больше уже не испытал никогда.

Но не слишком ли много я пишу об апельсинах, пусть себе еще немного покатаются по трамваю, потому что не они главные в этой трамвайной истории. Девушка мгновенно обернулась ко мне, она больше не улыбалась. Сперва она как будто огорчилась, во всяком случае, по ее лицу скользнула темная тень. Не знаю, о чем она подумала, откуда мне это знать, но было похоже, что она вот-вот заплачет. Словно каждый апельсин из этого пакета имел для нее особое значение. Понимаешь, Георг, мне показалось, что каждый из них был совершенно незаменим. Это длилось недолго, через мгновение она оскорбленно поглядела на меня и ясно дала мне почувствовать свою вину. Да, я сломал ее жизнь, не говоря уже о своей. Разрушил свое будущее.

Жаль, что тебя не было там, ты бы меня спас, сказал бы что-нибудь смешное. Что разрядило бы обстановку. Но в то время в моей руке еще не лежала маленькая детская ручка, это было за много лет до твоего рождения.

В глубоком смущении я опустился на четвереньки и начал собирать апельсины среди грязных сапог и ботинок, но успел подобрать лишь ничтожную толику. Пакет, в котором они лежали, разорвался, и я быстро понял, что он больше никуда не годится.

Когда я сообразил, что лежу ниц пред молодой девушкой, лежу ниц в буквальном, а не в переносном смысле, меня охватило горькое веселье. Самые добродушные пассажиры начали посмеиваться, раздраженных гримас тоже хватало, трамвай был битком набит. Мне стало ясно, что свидетели происшедшего считают меня его виновником, хотя на самом деле мое движение было просто неудачной благородной акцией по спасению апельсинов. И последнее, что осталось у меня в памяти об этом злосчастном трамвае: с руками, полными апельсинов, — две штуки я сунул в карманы брюк, — я стою перед девушкой в оранжевом анораке, она смотрит мне прямо в глаза и говорит язвительно: «Ах ты ниссе[3] несчастный!»

Это был откровенный упрек, потом к ней вернулось чувство юмора и она сказала полунасмешливо, полупримирительно: «Может, дашь мне хоть один апельсин?»

«Прости, — только и мог сказать я. — Прости!»

Трамвай остановился возле кондитерской Мёлльхаусена во Фрогнере, двери открылись, я растерянно кивнул этой казавшейся мне почти неземной Апельсиновой Девушке, а она, выхватив у меня из рук один апельсин, исчезла на улице, словно фея из сказки.

«Может, дашь мне хоть один апельсин?» Георг! Но ведь это были ее апельсины, две штуки я засунул в карманы, а остальные раскатились по полу в трамвае.

Теперь уже я стоял, в охапку прижимая к груди апельсины, к тому же чужие. Подлый похититель апельсинов, кое-кто из пассажиров не удержался от малоприятных высказываний по моему адресу; не помню, о чем я тогда думал, но на следующей остановке я спрыгнул с трамвая. Это было на Фрогнер пласс.

В голове у меня билась только одна мысль: надо поскорее избавиться от этих апельсинов! Я балансировал, как канатоходец, чтобы не уронить их, и все-таки один апельсин упал и покатился по брусчатке, а я, разумеется, не имел возможности наклониться и подобрать его.

Вскоре возле рыбного магазина, ты, должно быть, знаешь этот магазин на Фрогнер пласс, я увидел женщину с детской коляской. (Впрочем, кто знает, существует ли там еще этот магазин?) Я медленно приблизился к ней и, проходя мимо коляски, изловчился и вывалил все апельсины на розовую детскую перинку, в том числе и те два, что лежали у меня в карманах, на это мне хватило двух секунд.

Видел бы ты выражение лица этой женщины, Георг! Я понимал, что надо что-то сказать, поэтому я попросил ее принять мой скромный подарок ее ребенку, ведь уже конец осени и очень важно, чтобы дети получали достаточно витамина С, это я точно знаю, прибавил я, потому что изучаю медицину.

Она, без сомнения, сочла мой подарок дерзостью, а может, подумала, что я пьян, и уж во всяком случае не поверила, что я студент-медик, но я уже мчался как угорелый по Фрогнервейен. И опять у меня в голове билась только одна мысль: надо найти Апельсиновую Девушку. Я должен как можно скорее отыскать ее и извиниться.

Не знаю, хорошо ли ты знаком с той частью города, но очень скоро я, дыша как паровоз, был уже на перекрестке Фрогнервейен, Фредрик Стангсгате, Элисенбергвейен и Лёвеншолдсгате, там, где таинственная девушка сошла с трамвая с единственным жалким апельсином в руке. С таким же успехом я мог находиться и на площади Этуаль в столице Франции, здесь у меня было не больше возможности выбрать правильный путь, чем там, а Апельсиновая Девушка между тем исчезла, словно растворилась в воздухе.

В тот вечер я долго бродил по Фрогнеру, побывал и у пожарного депо в Брискебю, и у старой больницы Красного Креста, и всякий раз при виде чего-то, напоминавшего оранжевый анорак, я чувствовал, как у меня ёкает сердце, но та, которую я искал, как сквозь землю провалилась.

Несколько часов спустя мне пришло в голову, что девушка, которую я так грубо оскорбил, может быть, сидит где-нибудь у окна на Элисенбергвейен и исподтишка наблюдает, как молодой студент носится в отчаянии туда и обратно, точно спятивший герой в какой-нибудь компьютерной игре, который никак не может найти свою принцессу. Недостатка в желании у него нет, но отыскать ее он не может. Игра как будто зависла в компьютере. Один раз я увидел в бачке для мусора свежую апельсиновую корку. Я взял ее и понюхал, и, если она действительно была выброшена туда Апельсиновой Девушкой, это был ее последний след.

Весь остаток вечера я думал о девушке в оранжевом анораке. Я всю жизнь прожил в Осло, но раньше никогда не встречал ее, в этом я был абсолютно уверен. Не менее уверен я был и в том, что сделаю все, что в моих силах, чтобы снова увидеть ее. Словно по мановению волшебной палочки она уже встала между мною и всем остальным миром.

Я снова и снова думал о ее апельсинах. Зачем ей понадобилось столько апельсинов? Неужели она собиралась просто-напросто очистить по очереди каждый апельсин и съесть дольку за долькой, например, во время завтрака или обеда? Я всполошился при этой мысли. Может, она больна и придерживается особой диеты? Эта мысль испугала меня.

Но были и другие догадки. Может, девушка собиралась приготовить апельсиновое желе на сто человек гостей? Меня охватила ревность — ведь я не был приглашен на этот праздник! Кроме того, я почему-то был уверен, что туда приглашено гораздо больше парней, чем девушек, например девяносто парней и всего восемь девушек. Кто знает, почему мне это пришло в голову. Может, апельсиновое желе готовилось для большого торжества по поводу окончания семестра в Институте экономики и организации производства, и, что явствует из названия института, там, наверное, почти не было девушек.

Я пытался прогнать прочь эту мысль, она была невыносима, и в то же время меня немного шокировало такое неравенство полов. Почему Институт экономики и организации производства не ввел у себя равную квоту на мужчин и женщин? Словом, я понимал, что не могу доверять своей фантазии. Может, Апельсиновая Девушка просто-напросто ехала домой, в тесную комнатушку, которую она снимает, чтобы сделать несколько литров апельсинового сока и держать его в холодильнике, потому что она ненавидит или просто у нее аллергия на апельсиновый сок, изготовляемый у нас из дешевого концентрата, ввозимого из Калифорнии. Ни то, ни другое не представлялось мне достаточно вероятным — ни сок, ни желе. Но вскоре у меня родилась более убедительная мысль: на Апельсиновой Девушке был старый анорак такого же типа, в каком Роальд Амундсен совершал свой знаменитый поход на полюс. Я всегда любил толковать знаки, в медицине это называется диагностикой, никто не ходит по Осло в старом анораке, если на то нет определенной причины, во всяком случае, если человек в то же время прижимает к животу большой бумажный пакет с сочными апельсинами.

Я думал так: наверное, Апельсиновая Девушка собирается пересечь на лыжах Гренландию или по меньшей мере Хардангервидда, и тогда отнюдь не глупо бросить на собачью упряжку восемь-десять килограммов апельсинов, чтобы не умереть от цинги в этой ледяной пустыне.

И еще раз я позволил себе увлечься фантазией: ведь, кажется, «анорак» эскимосское слово? Конечно, эта девушка собирается в Гренландию! Но что будет теперь с этой экспедицией? Вовсе не обязательно, что у этой таинственной девушки есть деньги на новую порцию апельсинов, ведь она только что не расплакалась, потеряв столько продовольствия, и я уже вбил себе в голову, что она должна быть очень бедной.

Но были и другие догадки. Чтобы признать это, мне пришлось взять себя в руки. Может, у Апельсиновой Девушки большая семья? Да, это вполне возможно, кто поручится, что она не работает сиделкой и не снимает комнатушку напротив больницы Красного Креста, и кто поручится, что ее очень многочисленная семья не любит апельсинов? Мне захотелось нанести визит этой семье, Георг, и увидеть всех ее членов за большим обеденным столом в одной из старинных квартир во Фрогнере с большими просторными комнатами и гипсовыми розетками на потолке. Кроме отца и матери, в семье было семеро детей — четыре сестры и два брата, не считая самой Апельсиновой Девушки, она была самая старшая любящая и заботливая сестра. Эти качества могли ей пригодиться в будущем, а теперь кто знает, сколько пройдет времени, прежде чем ее братья и сестры снова получат по апельсину в своем школьном завтраке.

Или — эта мысль холодными мурашками пробежала у меня по коже — может быть, она сама мать небольшого семейства, состоящего из нее самой, бодряка-мужа, только что окончившего Институт экономики и организации производства, и маленькой дочки четырех или пяти месяцев. Не знаю почему, но я был уверен, что дочку зовут Ранвейг.

Никуда не денешься, я должен был учесть и такую возможность. Кто сказал, что это сама мама везла грудного младенца под розовой перинкой мимо магазина «Рыба и дичь» во Фрогнере? Что это была не девушка, которая помогает Апельсиновой Девушке по хозяйству? Эта мысль обожгла меня. Несмотря на то, что в таком случае хотя бы часть апельсинов вернулась к девушке с беличьим взглядом. Мир вдруг сделался крохотным, и все обрело свой смысл.

Я всегда умел складывать два плюс два, толкуя знаки, или, как говорим мы, врачи, ставя диагноз. Между прочим, я сам поставил себе диагноз, когда заболел. Это немного тешит мою гордость.

Я пошел к своему коллеге и объяснил, что меня мучит. Дальше уже действовал он. И…

Вот так, Георг. На этом мне нужно сделать небольшую передышку.

Может, тебя удивляет, что я в состоянии так весело говорить о том, что произошло однажды вечером много лет назад. Но у меня в памяти это осталось как забавная история, что-то вроде немого фильма, и мне хочется, чтобы и ты так же воспринял ее. Это вовсе не означает, что у меня легко на душе в ту минуту, когда я это пишу. Должен признаться, что я чувствую себя совершенно беспомощным или, вернее, безутешным, если уж быть искренним до конца. Я этого не скрываю, но не обращаю на это внимания. Ты никогда не увидишь, как я плачу, это я твердо решил и думаю, что сумею исполнить свое решение.

Мама едет с работы домой, а пока что мы с тобой дома одни. Ты сидишь на полу и рисуешь цветными мелками, но утешить меня ты не можешь. Или не так? Может, когда-нибудь через много лет, когда ты будешь читать это письмо, написанное человеком, который был твоим отцом, ты тепло подумаешь о нем. Эта мысль уже сейчас согревает меня.

Время, Георг. Что такое время?

Мне опять пришлось оторваться от душещипательной истории, которую отец написал для меня незадолго до своей смерти. Я посмотрел на фотографию — Сверхновая звезда 1987 А. Эта фотография была сделана телескопом Хаббл примерно в то время, когда мой отец понял, что он смертельно болен.

Конечно, мне его жалко. Но, по-моему, с его стороны было не совсем правильно возлагать на мои плечи свою боль. Ведь я был бессилен, и от меня ничего не зависело. Он жил в другое время, не нынешнее, а я вынужден жить своей жизнью. Если всех людей захлестнет поток писем от покойных отцов и предков, мы не сможем жить, как хотим.

У меня на глазах выступили слезы. Но не сладкие слезы, если такие вообще существуют, а горькие, неутешные слезы, они не текли по лицу, а скопились в уголках глаз и жгли их.

Я вспомнил, как мы с мамой ходили на кладбище ухаживать за могилой отца. Прочитав несколько последних абзацев, я решил, что такое больше не по мне. Во всяком случае, один я на кладбище не пойду. Ни за что.

Иногда расти без отца не так уж и тяжело. Но если покойный отец вдруг заговорит с тобой из могилы, вот тогда становится по-настоящему жутко. Может, было бы лучше, если бы он оставил в покое своего сына? Ведь он сам намекнул мне, что вернулся обратно в образе привидения.

У меня вспотели ладони. Но я, безусловно, дочитаю его письмо до конца. Может, и хорошо, что он послал это письмо в будущее, а может, и нет. Сейчас еще слишком рано судить об этом.

Все-таки он был большой чудак, подумал я, по крайней мере в девятнадцать лет, той осенью в конце семидесятых годов, по-моему, ему не следовало придавать такое значение тому, что какая-то девушка ехала в трамвае с большим пакетом апельсинов. Что странного в том, что девушки и парни переглядываются друг с другом, думаю, они начали переглядываться еще во времена Адама и Евы.

Почему он не мог просто написать, что влюбился в нее? Девушка наверняка поняла это задолго до того, как он набросился на ее апельсины. А он умудрился даже обнять ее за талию! Может, в трамвае у него возникло бессознательное желание закружиться с ней в апельсиновом вальсе?

Когда влюбляются дети, они либо дерутся, либо дергают друг друга за волосы. Кое-кто кидает друг в друга снежками. Мне казалось, что девятнадцатилетние ведут себя умнее.

Но я прочитал еще только самое начало истории. Может, с этой Апельсиновой Девушкой и в самом деле связано что-то таинственное? Иначе зачем бы отцу понадобилось писать про нее? Он был болен и знал, что, скорее всего, умрет. Поэтому он писал о том, что было для него важно, а может быть, и для меня.

Я допил колу и стал читать дальше.

Встречу ли я когда-нибудь еще раз эту Апельсиновую Девушку? Может, и нет, может, она живет в другой части страны, может, она лишь ненадолго приезжала в Осло.

Бывая в городе и видя трамвай, идущий во Фрогнер, я заглядывал в его окна, стараясь высмотреть среди пассажиров Апельсиновую Девушку, это вошло у меня в привычку. Но сколько бы я ни смотрел, ее я не видел ни разу. По вечерам я стал совершать прогулки по Фрогнеру, и всякий раз, увидев на улице что-то желтое или оранжевое, я думал: наконец-то она! И если мои ожидания были большие, то и разочарования тоже были не маленькие.

Проходили дни и недели, и однажды в понедельник в полдень я зашел в одно кафе на улице Карл Юхан, мы с приятелями по университету постоянно там бывали. Как только я открыл дверь и вошел в зал, я замер, а потом отпрянул назад. В зале сидела Апельсиновая Девушка! Раньше я ее никогда не видел в этом кафе, но теперь она сидела за столиком с чашкой чая и листала какую-то книгу с цветными иллюстрациями. Будто чья-то невидимая рука посадила ее туда в ожидании, когда я загляну в кафе и мы снова встретимся. На ней был тот же самый старый анорак, и, послушай, Георг, боюсь, ты не поверишь, но на коленях между собой и маленьким столиком она держала большой бумажный пакет с роскошными апельсинами.

Я вздрогнул. Увидеть снова Апельсиновую Девушку в том же самом оранжевом анораке с таким же пакетом апельсинов в руках было все равно что увидеть мираж. С этой минуты я ломал голову уже не только над этими апельсинами. Между прочим, что это за апельсины? Эти золотые апельсиновые солнца сверкали так ослепительно, что мне захотелось зажмурить глаза. Таких золотистых апельсинов мне видеть еще не доводилось. Даже сквозь кожуру было видно, какие они сочные. Обыкновенные апельсины такими не бывают!

Я незаметно проскользнул в зал и сел за столик метрах в пяти от нее. Мне хотелось просто посидеть, глядя на девушку, полюбоваться необъяснимым, прежде чем я решу, что делать дальше.

Я не думал, что она меня заметила, но она вдруг оторвалась от книги, которую читала, и посмотрела мне прямо в глаза. Застала меня, так сказать, на месте преступления, ведь я сидел и пялился на нее. Она тепло улыбнулась мне, и ее улыбка, Георг, могла бы растопить весь мир, потому что если бы мир увидел ее улыбку, он нашел бы в себе силы остановить все войны и столкновения на нашей планете. Самое малое, у нас наступило бы долгое перемирие.

У меня больше не было выбора, я должен был подойти к ней. Я медленно подошел к ее столику и сел на свободный стул. Она нашла это вполне естественным, хотя что-то в ней заставило меня усомниться, что она узнала меня после того случая в трамвае.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Как будто ей не хотелось, чтобы мы начали разговаривать. Не меньше минуты она смотрела мне в глаза, и на этот раз я не отвернулся. Зрачки ее словно дрожали. Ее глаза как будто говорили мне: ты меня помнишь? Или: неужели ты не помнишь меня?

Кому-то из нас следовало заговорить, но я был настолько смущен, что мог думать только о том времени, когда мы с ней были дикими белками и жили на свободе в небольшой роще. Она любила прятаться от меня, мне приходилось без передышки носиться вверх и вниз по стволу, чтобы найти ее, а когда я обнаруживал ее, она тут же перепрыгивала на другое дерево. Так, прыгая с ветки на ветку, я гонялся за ней по всему лесу, пока в один прекрасный день мне не пришла в голову мысль самому спрятаться от нее. Теперь уже она заметалась в поисках, а я сидел, притаившись, на верхушке дерева или во мху за старым пнем и наслаждался нетерпением, с каким она искала меня, и, может быть, не только нетерпением, но и некоторым страхом, что так и не найдет меня…

И тут произошло нечто уже совсем невероятное, не в том ореховом лесу в давние времена, а в этом кафе на улице Карл Юхан.

Я положил руку на стол, и неожиданно она вложила в нее свою. Книгу она пристроила на апельсины, пакет с которыми по-прежнему придерживала другой рукой, словно боялась, что я отниму его у нее или спихну его на пол.

Моего стеснения как не бывало. Я чувствовал, как холодная сила перетекает из ее пальцев в мои. Мне показалось, что она обладает каким-то сверхъестественным даром и что он необъяснимым образом связан с ее апельсинами.

Загадка, думал я, чудесная загадка!

Вскоре царившее между нами молчание стало невыносимым, и я нарушил его, хотя, может, это было предательством или нарушением каких-то правил, важных для Апельсиновой Девушки. Мы по-прежнему смотрели друг другу в глаза, когда я сказал: «Ты белка!»

Не успел я произнести эти слова, как она с облегчением улыбнулась и нежно сжала мою руку. Потом отпустила ее, величаво встала из-за стола, держа в объятиях пакет с апельсинами, и засеменила к выходу. Я видел, что в глазах у нее стояли слезы.

Меня словно парализовало. Я потерял дар речи. Всего несколько секунд назад Апельсиновая Девушка сидела напротив меня и держала меня за руку, мне казалось, что я еще чувствую аромат апельсинов, но ее самой в кафе уже не было. Если бы у нее не было этого пакета с апельсинами, она, может быть, даже помахала бы рукой мне на прощание. Но пакет был такой большой, что ей пришлось держать его обеими руками, тут уже и речи не могло быть о том, чтобы махать на прощание. Но она плакала.

И я не пошел за ней! Это тоже было бы нарушением правил. Я был сражен, я был подкошен, я был переполнен. Я пережил нечто изумительно загадочное, чего мне должно было хватить на много месяцев.

К тому же я не сомневался, что снова увижу ее. Этим правили могучие, хотя и непредсказуемые силы.

Незнакомка. Она пришла из более прекрасной сказки, чем наша. Однако она сумела проникнуть в нашу действительность. Может, у нее было здесь важное дело, может, у нее было задание спасти нас от того, что некоторые называют «серой действительностью»? До сих пор я ничего не слышал о подобных миссиях. Я думал, что существует только одна жизнь и одна действительность. Но оказалось, что существует по крайней мере два типа людей: Апельсиновая Девушка и все остальные.

Вот только почему у нее в глазах стояли слезы? Почему она плакала?

Помню, я подумал: может, она ясновидящая? Иначе почему у нее на глаза навернулись слезы при виде чужого человека? Может, она просто «увидела», что в будущем меня ждут тяжелые испытания?

Странно, что нечто подобное мне вообще могло прийти тогда в голову. Несмотря на то что я всегда с легкостью отдавался фантазиям, я был и остался вполне рациональным человеком.

Дойдя до этого места своей истории, я чувствую потребность сделать короткий вывод. Обещаю, что не стану злоупотреблять этим слишком часто.

Молодой человек и совсем юная девушка переглянулись друг с другом в трамвае, идущем во Фрогнер. Они уже не дети, но еще не успели стать взрослыми, и они никогда раньше не видели друг друга. Через несколько минут молодому человеку показалось, что эта девушка вот-вот выронит из рук большой пакет с сочными апельсинами. Он бросается к ней, в результате чего апельсины рассыпаются по трамваю. Девушка называет его «ниссе», она выходит на первой же остановке, спросив, не даст ли он ей хоть один апельсин, и молодой человек растерянно кивает. Проходит несколько недель, и они снова встречаются в одном кафе. И на этот раз девушка держит в руках большой бумажный пакет с золотистыми апельсинами. Молодой человек садится за ее столик, и несколько минут они смотрят в глаза друг другу. Может, это звучит высокопарно, но целую минуту они смотрят глубоко в глаза друг другу, достигая самого дна души, он — ее, она — его. Она вкладывает свою руку в его, и он говорит ей, что она белка. Тогда она изящно встает с места и выходит из кафе с огромным пакетом, который несет обеими руками. Молодой человек видит, что глаза у нее полны слез.

С первого раза они обменялись всего четырьмя репликами. Она: «Ах ты ниссе несчастный!» И: «Может, дашь мне хоть один апельсин?» Он: «Прости, прости!» И: «Ты белка!»

Остальное — немое кино. Остальное — загадка.

Можешь разгадать эту загадку, Георг? Я не мог, но, может, это потому, что сам был ее частью?

Наконец эта история по-настоящему захватила меня. Два раза подряд Апельсиновая Девушка являлась моему отцу с большим пакетом апельсинов в руках. Тут пахло какой-то тайной. В кафе, не сказав ни слова, она взяла его за руку и посмотрела ему глубоко в глаза, а потом вдруг вскочила и со слезами выбежала на улицу. Странное поведение. Объяснить его было трудно.

Если только отцу не стали являться видения.

Может, Апельсиновая Девушка была тем, что называют «плод воображения»? Множество людей утверждают, что видели Лохнесское чудовище или, на худой конец, морского змея в озере Сельюр, при этом их нельзя обвинить во лжи, вполне возможно, что они видели «плод своего воображения». Если бы отец сказал, что Апельсиновая Девушка однажды проехала по Карл Юхан в большой собачьей упряжке, я подумал бы, что такой рассказ свидетельствует о том, что в какие-то периоды своей жизни отец был близок к помешательству. Может, так было бы и лучше, против таких недугов есть лекарства.

Была ли Апельсиновая Девушка плодом воображения или человеком из плоти и крови, ясно одно: отец был без ума от нее. Когда ему наконец представилась возможность что-то сказать ей, он сказал, на мой взгляд, самое глупое, что только мог придумать. «Ты белка», — сказал он. Впрочем, он и не скрывал, что сам был поражен собственной глупостью. Кто мне объяснит, почему он произнес именно эти слова? Нет, отец, такая загадка мне не по зубам.

Я вовсе не строю из себя умника. Я первым готов признать, как трудно придумать, что сказать девушке, на которую ты, как говорится, глаз положил.

Я уже писал, что учусь играть на фортепиано. Хвастать мне особенно нечем, но все-таки я способен исполнить первую часть «Лунной сонаты» Бетховена почти без ошибок. Когда я сам для себя играю «Лунную сонату», у меня часто возникает чувство, будто я нахожусь на луне перед большим роялем и играю в то время, как луна, рояль и я вращаемся вокруг земного шара. И мне кажется, что звуки этой сонаты разносятся по всей Солнечной системе, достигая если не Плутона, то уж по крайней мере Сатурна.

Теперь я разучиваю вторую часть (Allegretto). Она гораздо труднее первой, и мне очень нравится, когда учительница музыки играет ее для меня. Эта часть почему-то заставляет меня думать о маленьких механических куклах, которые бегают вверх и вниз по лестницам торгового центра!

Третью часть «Лунной сонаты» я решил пропустить, и не только потому, что она слишком трудна для меня, мне просто неприятно ее слушать. Первая часть (Adagio sostenuto) очень красива, а вот последняя (Presto agitato) звучит чересчур грозно. Если бы я на космическом корабле добрался до какой-нибудь другой планеты и обнаружил на ней несчастное живое существо, которое исполняло бы там третью часть «Лунной сонаты», я бы в ту же минуту улетел с этой планеты. А вот если бы оно исполняло первую часть, я бы, может, и задержался там на несколько дней, по крайней мере, осмелился бы подойти к этому существу и порасспросить его поподробнее о музыкальной жизни на его планете.

Однажды я сказал своей учительнице, что в музыке Бетховена много и рая и ада. Она даже рот открыла от удивления. И сказала, что я попал в точку! Потом она рассказала мне то, чего я не знал. Оказывается, эту сонату назвал «Лунной» вовсе не Бетховен. Он назвал ее Соната до-диез минор, Соч. 27 № 2, прибавив к названию Sonata quasi una Fantasia, что означает Соната-фантазия.

Моя учительница музыки считает, что эта соната слишком мрачна, чтобы ее называли «Лунной». Она сказала, что венгерский композитор Ференц Лист говорил, что вторая часть сонаты это «цветок между двумя безднами». А вот я бы назвал ее скорее «веселым кукольным представлением между двумя трагедиями».

Но я писал о том, что мне легко понять, как трудно бывает иногда придумать, что сказать девушке, на которую ты глаз положил. Должен признаться, что тут у меня у самого рыльце в пушку, и виной всему та же музыкальная школа.

Я занимаюсь там по понедельникам с шести до семи. В это же время бывает урок по классу скрипки у одной девочки, она на год или на два моложе меня, и, должен признаться, я уже давно положил на нее глаз. Иногда мы вместе сидим в холле и минут пятъ-десятъ ждем начала урока. Мы никогда не разговаривали, но несколько недель назад она спросила у меня, который час. И то же самое повторилось ровно через неделю. Я сказал, что на улице льет как из ведра и что ее футляр для скрипки наверняка промокнет. Но, надо признаться, дальше этого дело не пошло. Поскольку девочка разговора не поддержала, я не осмелился продолжать. Может, она считает меня ничтожеством. Но не исключено, что я ей нравлюсь, что она просто стесняется. Я не знаю, где она живет, но знаю, что ее зовут Исабелле, имя я видел в списке учеников, занимающихся на скрипке.

Мы с ней начали все раньше и раньше приходить на свои уроки. В последний понедельник мы ждали почти пятнадцать минут. Но мы только сидим вместе. Сидим и молчим, словно воды в рот набрали. Потом расходимся по своим классам и играем своим педагогам. Иногда я представляю себе, что она заходит в мой класс, когда я играю «Лунную сонату», ее так очаровывает моя игра, что она начинает подыгрывать мне на скрипке. Этого никогда не было, это только плоды моего воображения. Толчок им, возможно, дало то, что я никогда не видел ее скрипки. И не слышал, как она на ней играет. Кто знает, может, у нее в футляре вовсе не скрипка, а блокфлейта! (И тогда, значит, ее зовут не Исабелле, а просто Кари.)

Все это я пишу к тому, что не знаю, как бы я поступил, если б она неожиданно взяла меня за руку и глубоко заглянула мне в глаза. И уж вовсе не знаю, что бы я сделал, если б она начала плакать. Меня вдруг поразило одно открытие: оказывается, я всего на четыре года моложе, чем был мой отец, когда встретил Апельсиновую Девушку. Я понимаю, как он был сбит с толку. «Ты белка!» — сказал он.

Да, я тебя очень хорошо понимаю, отец. Продолжай свой рассказ.

После той короткой встречи в кафе я начал систематически и целенаправленно искать Апельсиновую Девушку, и опять прошло много дней, а я не видел ее даже мельком.

Не стану посвящать тебя в подробности моих поисков и рассказывать о допущенных мною ошибках, этот список был бы слишком велик. Но я все время размышлял, анализировал и однажды пришел к такому выводу: оба раза я видел Апельсиновую Девушку в понедельник. И как только я не подумал об этом раньше! И апельсины были единственным явным следом, который мог привести меня к ней. Откуда были эти апельсины? Ведь в магазинах во Фрогнере тоже продаются апельсины. Да, но насколько они сочные, сладкие или, если на то пошло, дешевые? Я думал так: если человек придирчиво относится к таким вещам, он будет покупать апельсины на большом фруктовом рынке, например, на Юнгсторгет — в то время это был единственный по-настоящему большой рынок в Осло, где продавали фрукты и овощи, — особенно если ему требуется несколько килограммов в день. Купив апельсины, он садится в трамвай на Стургата и едет домой во Фрогнер, особенно тот, у кого нет денег на такси. И еще одна деталь привлекла мое внимание: коричневые бумажные пакеты! В обычных овощных магазинах фрукты отпускают в пластиковых пакетах. Кажется, только на Юнгсторгет все овощи и фрукты кладут в такие большие бумажные пакеты, какие были у Апельсиновой Девушки?

Это была лишь одна из моих многочисленных теорий, но три месяца подряд я приходил на Юнгсторгет, чтобы купить фруктов и овощей. Мне, студенту, было совсем не вредно немного улучшить свой рацион, в последнее время у меня появилась нехорошая тенденция есть слишком много жареных сосисок с салатом из раков.

Нет необходимости описывать жизнь, бурлившую на Юнгсторгет, ты это можешь сделать не хуже меня. Попробуй представить себе таинственную девушку в анораке, которая стоит перед ларьком и торгуется, пытаясь купить подешевле десятикилограммовый пакет апельсинов, или попытайся представить себе эту же девушку, которая уже уходит с рынка, неся обеими руками тяжелый бумажный пакет. Все остальное просто забудь, всех остальных, хотел я сказать.

Но видишь ли ты ее, Георг?

И в первый, и во второй раз, когда я был на рынке, меня ждало разочарование, но в третий понедельник я увидел в самом конце рынка оранжевое пятно, да-да, это была девушка в оранжевом анораке, она стояла перед одним из фруктовых ларьков и набирала апельсины в большой бумажный пакет!

Я протолкался через рынок и вскоре остановился в нескольких метрах у нее за спиной. Так вот где она покупает свои апельсины! Я как будто застал ее на месте преступления. У меня задрожали колени, и я чуть не рухнул на землю.

Апельсиновая Девушка еще не кончила выбирать апельсины, а все потому, что она выбирала их на свой лад. Ты только послушай: я стоял на некотором расстоянии и внимательно наблюдал, как она берет апельсин за апельсином и внимательно осматривает каждый, прежде чем положить его в коричневый пакет или обратно на прилавок. Я понял, почему она не покупает апельсины в первом попавшемся магазине во Фрогнере. Здесь у нее был неограниченный выбор.

Такой придирчивости в выборе апельсинов я еще не встречал, и я ни минуты не сомневался, что девушка покупает их не для того, чтобы выжимать из них сок. Но тогда зачем же? Какие у тебя догадки на этот счет? Можешь ты понять, зачем она тратит по полминуты, чтобы решить, возьмет ли она тот или другой апельсин?

У меня было только одно предположение: Апельсиновая Девушка работает поваром в большом детском саду, где детям на завтрак полагается давать по апельсину. Всем известно, что детям свойственно обостренное чувство справедливости. Поэтому Апельсиновая Девушка заботилась, чтобы все купленные ею апельсины были одинаково большие, одинаково круглые и одинаково оранжевые. Кроме того, ей приходилось их считать.

Это звучало вполне убедительно, и у меня даже шевельнулось неприятное чувство, что в том садике работает несколько бравых парней, это их альтернативная военная служба. Однако, подойдя еще ближе, я вскоре понял, что дело в чем-то другом. Апельсиновая Девушка выбирала отнюдь не одинаковые апельсины, ей стоило большого труда выбрать из общей массы самые непохожие друг на друга апельсины, разной величины, формы и цвета. Обрати внимание на маленькую деталь: на некоторых апельсинах сохранились даже веточки с листьями!

Я с облегчением выбросил из головы приставучих парней, проходивших в садике альтернативную военную службу. Но это была моя единственная радость. Девушка была и продолжала оставаться загадкой.

Наконец пакет был полон, Апельсиновая Девушка расплатилась и пошла по направлению к Стургатен. Я следовал за ней на некотором расстоянии, потому что решил не выдавать своего присутствия, пока мы снова не окажемся в трамвае, идущем во Фрогнер. Но мои ожидания не оправдались. В тот день она шла на Стургатен не для того, чтобы сесть там на трамвай. Мы не успели дойти до трамвайной остановки, как она села в белую машину, это была «тойота», и в ней на переднем сиденье был мужчина!

Я решил, что не стоит бежать, чтобы остановить ее. У меня не было ни малейшего желания знакомиться с этим мужчиной. Вскоре машина тронулась с места, завернула за угол и укатила.

Вот тебе еще одна немаловажная подробность: садясь в машину с большим пакетом апельсинов в руках, девушка вдруг обернулась и посмотрела на меня, но успела ли она вспомнить, что видела меня в трамвае или в кафе на Карл Юхан, я так и не понял. Единственное, в чем не было никакого сомнения, так это в том, что она села в «тойоту» к какому-то мужчине и что, садясь в нее, она посмотрела на меня.

Кто был этот счастливец? У меня не было возможности разглядеть, сколько ему лет, это вполне мог быть ее отец, но, с другой стороны… Ладно, кто знает. Может, это был один из парней, что проходили в садике альтернативную военную службу? В белой «тойоте»? Едва ли. А может, это был крепыш, приходившийся отцом четырехмесячной девочке по имени Ранвейг? Нет, не обязательно. С таким же успехом можно было считать, что Апельсиновая Девушка собирается пересечь с ним на лыжах Гренландию. Перед глазами у меня плясали картины — апельсиновый рацион, мускусные быки, скальпель, запасные лыжные палки, спальные мешки, примус и бульонные кубики. Я видел даже палатку, в которой они должны были ночевать, она была желтая, и я успел сосчитать, что в упряжке было восемь собак.

Все это я видел очень отчетливо! Пусть не думают, что могут спрятаться от меня. В голове у меня как будто прокручивался фильм: странная пара идет на лыжах по бесконечному гренландскому льду. Она прекрасна и невинна, как богиня снегов. Другое дело он, у него кривой нос, горькие складки вокруг рта, а взгляд скрывает тайные намерения, будто коварные трещины, в которые она может провалиться в любую минуту! (Вытащит ли он тогда ее из трещины? Или пойдет дальше один, угощаясь ее апельсинами и прекрасно понимая, что никогда больше ее не увидит?) В нем играет грубая сила, примитивная и отталкивающая. Он убивает белого медведя так же легко, как мы прихлопываем комара. Но, уж коли мы заговорили о нем, надо учесть, что он способен изнасиловать ее среди ледяных торосов вдали от того, что принято называть правоохранительными органами. Кто их там увидит? Я понимаю это, Георг. Только я. Потому что только я в состоянии представить себе эту экспедицию. Мне все известно об их снаряжении. Я тут же дал имена каждой из восьми собак, а к вечеру составил полный список всего, что им следовало взять с собой. В целом их снаряжение весило двести сорок килограммов, включая бутылочку шампуня и четверть литра водки, которую они собирались выпить, дойдя до Сьорапалука или Каанаака…

Но уже к утру мои нервы успокоились. В декабре никто не пойдет на лыжах через Гренландию. В декабре такие экспедиции отправляются в Антарктику, но тогда незачем покупать апельсины на рынке в Осло, тогда все необходимое закупается в Чили или в Южной Африке. И еще неизвестно, берут ли в такую экспедицию хоть один апельсин. Тот, кто идет на лыжах к Южному полюсу, должен каждый день получать столько калорий, что ему вряд ли нужна эта витаминная добавка. Кроме того, апельсины слишком тяжелый провиант, и главное: как можно есть замерзший апельсин, не снимая с рук толстых варежек? Во время похода на полюс апельсины в качестве жидкой добавки сыграют такую же роковую роль, как лошади в экспедиции Скотта. Какая там жидкость! Кроме небольшого количества бензина и хорошего примуса там ничего не нужно. Лед и снег, то есть вода, единственное, чего больше, чем нужно, в тех краях, а апельсин на восемьдесят процентов состоит из воды.

Милая Апельсиновая Девушка, думал я. Кто же ты? Откуда? Где ты теперь?

Мама снова подошла к двери. «Как дела, Георг?» — спросила она.

«Хорошо, — ответил я. — Перестаньте ко мне приставать».

Она помолчала, потом сказала: «Мне не нравится, что ты запер дверь».

«Для чего ставить замки, если ими нельзя пользоваться? Существует такое понятие, как вторжение в личную жизнь».

Мама даже рассердилась, вернее, была задета. Она сказала: «Георг, ты ведешь себя как ребенок. У тебя нет решительно никаких причин запираться от нас».

«Мама, мне пятнадцать лет, это ты ведешь себя как ребенок».

Она тяжело, чтобы не сказать недовольно, вздохнула. Потом все затихло.

Естественно, я ничего не сказал ей про Апельсиновую Девушку. У меня была уверенность, что отец никогда не рассказывал маме то, что он рассказал мне про Апельсиновую Девушку. Иначе он просто попросил бы ее пересказать мне эту историю, и ему не пришлось бы тратить последнее отпущенное ему время на это длинное письмо. Может быть, в юности он пережил нечто, от чего хотел уберечь своего сына, словом, это был разговор двух мужчин. И кроме того, он хотел задать мне какой-то важный вопрос.

Пока же он спросил у меня только о том, как обстоят дела с телескопом Хаббл. Если бы он знал, сколько я могу рассказать о нем!

Самое странное, что учитель заставил меня прочесть мое сочинение вслух всему классу. И показать фотографии. Намерения у него были добрые, но на первой же переменке девочки начали называть меня «Маленьким Эйнштейном». По странной случайности, именно эти девочки больше других экспериментировали с тушью для ресниц и губной помадой. Думаю, они экспериментировали не только с этим.

Я не имею ничего против губной помады и туши для ресниц. Но ведь мы живем на одной из планет мирового пространства. От такой мысли дух захватывает. Трудно себе представить, что мировое пространство вообще существует. Но есть девочки, которые не в состоянии понять это из-за какой-то туши для ресниц. Впрочем, наверное, есть и мальчики, которые из-за футбольного мяча не видят горизонта. Во всяком случае, карманное зеркальце от настоящего телескопа отделяет огромное расстояние! Думаю, это и называется «искажением перспективы». Наверное, это можно назвать также изумлением — «Так вот оно что!» Испытать такое изумление никогда не поздно. Но многие люди ни разу в жизни даже не задумываются о том, что они парят в пустом пространстве. Слишком многое занимает их здесь внизу. Им и без мирового пространства хватает забот.

Мы частица нашего земного шара. Я не имею в виду, что мы должны что-то с ним сделать. Просто мы являемся частью природы этой планеты. Благодаря обезьянам и пресмыкающимся мы узнали о своем происхождении, и я с этим не спорю. В условиях другой природы все было бы, наверное, иначе, но мы живем здесь. И я повторяю: я ни от чего не отказываюсь. Я только думаю, что это не должно помешать нам пытаться видеть чуть дальше собственного носа.

«Теле-скоп» означает смотреть на что-то, что находится очень далеко. Но какое отношение «душещипательная» история об Апельсиновой Девушке имеет к космическому телескопу?

Телескоп вывели на космическую орбиту, разумеется, не для того, чтобы быть ближе к звездам и планетам, за которыми телескоп должен наблюдать.

Это было бы так же глупо, как встать на цыпочки, чтобы лучше увидеть кратеры Луны. Целью этого телескопа было изучение мирового пространства за пределами земной атмосферы.

Многие считают, что звезды на небе мерцают, но они не мерцают. Такое впечатление создается благодаря все время меняющейся атмосфере, рябъ на поверхности воды тоже может создать впечатление, что камни на дне качаются и движутся. Или наоборот: со дна бассейна не всегда легко понять, что происходит на его поверхности.

На земле нет телескопа, который был бы способен дать нам четкое изображение мирового пространства. Это смог сделать только Habble Space Telescope. Поэтому он сможет рассказать нам гораздо больше о том, что происходит в мировом пространстве, чем все телескопы на земле.

Некоторые близорукие люди не в состоянии отличить лошадь от коровы или, если на то пошло, бегемота от зебры. Таким людям необходимы очки.

Я уже писал, что довольно скоро после запуска Хаббла обнаружились серьезные дефекты в шлифовке его главной линзы и что астронавты «Индевера» устранили этот дефект в декабре 1993 года. Собственно говоря, саму линзу они не тронули, они только надели на нее очки. Эти очки состоят из десяти маленьких зеркал и называются корректирующим комплексом COSTAR, что означает Corrective Optics Space Telescope Axial Replacement[4].

Нет, я по-прежнему не понимал, какое отношение космический телескоп имел к Апельсиновой Девушке. Теперь-то я это понимаю, ведь я уже давно прочитал письмо, которое отец написал мне незадолго до своей смерти. Точнее говоря, я прочитал его четыре раза, но, разумеется, ничего не скажу вам раньше времени.

Давай, отец, рассказывай дальше. Рассказывай всем, кто читает сейчас эту книгу.

В следующий раз я увидал Апельсиновую Девушку в сочельник, да-да, в самый сочельник. И на этот раз мы с ней поговорили. Вернее, обменялись несколькими словами.

В то время я вместе с одним студентом снимал маленькую квартирку на Адамстюен. Его звали Гюннар. Но сочельник я собирался провести дома на Хюмлевейен. С отцом, матерью и братом, твоим дядей Эйнаром. Эйнар на четыре года моложе меня, и в том году он учился в последнем классе гимназии. Это было задолго до того, как твои бабушка с дедушкой переехали в Тёнсберг.

Я уже почти потерял надежду снова встретить Апельсиновую Девушку и к тому же был в сильном замешательстве, не понимая, кто был тот мужчина в «тойоте». Неожиданно мне пришло в голову посетить церковную службу, прежде чем я отправлюсь домой на Хюмлевейен. Я был еще настолько пленен той таинственной девушкой, что вбил себе в голову, что и она тоже придет на службу в церковь до того, как отправится к тем, с кем будет встречать Рождество. (Кто они? Вот именно, кто они?) Я предположил, что, вероятно, встречу ее в соборе или что это не так уж невероятно, если быть совсем точным.

Хочу подчеркнуть, я не придумал ничего, чтобы как-то приукрасить историю об Апельсиновой Девушке. Привидения не лгут, Георг, им это ничего не дает. Но, с другой стороны, я и рассказываю далеко не все. Скажи, кто когда-нибудь занимался чем-то столь же бесполезным?

Нет нужды говорить о тех моих попытках встретить Апельсиновую Девушку, которые не увенчались успехом. Дни и недели я потратил на то, чтобы прочесать весь Фрогнер, но об этом говорить не стоит. А то моя история получится слишком длинной и обстоятельной. Не менее четырех дней в неделю я совершал прогулки по Фрогнерпарку, и мне часто казалось, что я вижу ее то на большом мосту, то в кафе, то возле Монолита, но всегда это оказывалась не она. Я даже стал ходить в кино, в надежде случайно там с нею столкнуться. Фильмы меня мало интересовали. После рекламы, так и не найдя Апельсиновой Девушки, я просто уходил из кинотеатра и, случалось, заходил в другой. Я наловчился даже определять фильмы, которые, по моему мнению, должны были заинтересовать ее, один из них назывался «Поворотный момент», а другой, швейцарский, — «Кружевница». Но, как я уже пообещал, я не стану рассказывать о таких эпизодах. В моей истории только одна красная нить, Георг, — рассказ о настоящих, а не мнимых встречах с таинственной Апельсиновой Девушкой. Какой смысл придавать значение тем случаям, когда я ее не встретил. Это все равно, что рассказывать о лотерейных билетах, на которые выигрыш не выпал. Ты много слышал подобных историй? Когда ты в последний раз читал в газете или в каком-нибудь еженедельнике о человеке, которому не удалось выиграть миллион? Так и тут. Рассказ об Апельсиновой Девушке похож на рассказ о гигантской лотерее, где объявляются только выигрыши. Представь себе, сколько лотерейных билетов заполняются в течение одной только недели. Чтобы вместить их, потребовалась бы большая комната, а может, и целый гимнастический зал. Потом нам показывают изящный фокус, и все билеты, выигравшие меньше миллиона, вдруг куда-то исчезают. А на полу в гимнастическом зале остается лишь маленькая кучка. Вот о них-то мы и читаем в газетах!

Итак, мы пытаемся напасть на след Апельсиновой Девушки, ищем только ее, и только ей посвящена эта история. Все остальное пока можно забыть. Все остальные жители нашего города останутся за чертой. Все остальные женщины берутся в скобки. Все очень просто.

Я не видел ее, пока не вошел в собор, но там, когда органист исполнял прелюдию Баха… Я похолодел, потом мне стало жарко.

Апельсиновая Девушка сидела от меня через проход, в этом не было никакого сомнения, один раз во время службы она повернулась и посмотрела на хоры, откуда лились звуки псалмов. Сегодня она была не в оранжевом анораке, и пакета с апельсинами с ней тоже не было. Все-таки Рождество! Она была в черном пальто, а волосы заколоты на затылке массивной пряжкой, на вид серебряной, да-да, настоящей серебряной пряжкой прямо из сказки, может быть, эту пряжку выковал один из семи гномов, которые не раз спасали жизнь Белоснежки.

Но с кем же она пришла в храм? Справа от нее сидел мужчина, но за всю службу они ни разу не склонились друг к другу. Напротив, уже в конце службы этот человек, сидящий справа от Апельсиновой Девушки, наклонился к другой женщине, сидящей справа от него, и что-то прошептал ей на ухо. Эта картина показалась мне невыразимо прекрасной. Разумеется, любой человек может поворачиваться и вправо и влево, это его право, и тот человек не являлся исключением, но он повернулся вправо, ты, возможно, сказал бы — в правильную сторону. У меня появилось чувство, будто это я подсказал ему, в какую сторону повернуться.

Слева от Апельсиновой Девушки сидела старая полная дама, и ничто не говорило о том, что они с Апельсиновой Девушкой знают друг друга, хотя не исключено, что они встречались на Юнгсторгет, потому что старая дама весьма напоминала одну из торговок, и, кто знает, может, у нее с Апельсиновой Девушкой было заведено ходить вместе на рождественские богослужения. Все возможно, Георг, все возможно! Апельсиновая Девушка — любимая покупательница этой торговки, во всяком случае, покупательница апельсинов. Ей даже дается особая скидка. Семь крон за килограмм марокканских апельсинов — цена не слишком большая. Но Апельсиновая Девушка покупает их за шесть пятьдесят, и вдобавок к этому ей разрешается целых полчаса рыться в апельсинах, чтобы набрать полный пакет отборных, не похожих друг на друга плодов.

Я не слышал того, что говорил пастор, но, разумеется, он говорил о Марии, Иосифе и младенце Иисусе, иначе и быть не могло. Он обращался к детям, и мне это понравилось, ведь это их день. Но я только сидел и ждал конца службы. Наконец смолкли звуки постлюдии[5], люди на скамьях зашевелились и заговорили, и я приложил все силы к тому, чтобы Апельсиновая Девушка не покинула церковь раньше меня. Она прошла мимо моей скамьи, немного вскинув голову, но не уверен, что она меня заметила. Однако она была одна. И была еще красивее, чем я помнил. Мне показалось, что все рождественские лучи собрались в одной-единственной девушке.

И только я один из всех присутствующих знал, что она настоящая Апельсиновая Девушка, полная манящих загадок. Я знал, что она явилась из другой сказки, где царили совсем другие правила, чем те, к которым привыкли мы. Я знал, что она наблюдала за нашей действительностью. Но сейчас она пришла в собор так же, как мы, и вместе с нами радовалась рождению нашего Спасителя. И с ее стороны это было очень великодушно.

Я пошел следом за ней. Перед собором люди останавливались и поздравляли друг друга с Рождеством, но мой взгляд был прикован к таинственной пряжке для волос на затылке Апельсиновой Девушки. Во всем мире была только одна Апельсиновая Девушка, потому что только она явилась к нам из другой действительности. Она направилась в сторону Гренсен, я следовал немного сзади. Повалил снег, замерзшие снежинки плясали в воздухе. Я видел только капли, которые они оставляли на волосах Апельсиновой Девушки. У нее намокнут волосы, подумал я, жаль, что у меня нет зонта или хотя бы газеты, чтобы прикрыть ей голову.

Я понимал, что это безумие, немного я все-таки еще соображал. Но ведь был сочельник. И если времена чудес давно миновали, у нас в любом случае остался один волшебный день, когда все может случиться. Решительно все. Когда ангелы прячутся в укрытие, а апельсиновые девушки разгуливают по улицам как ни в чем не бывало.

Не доходя Эвре Шлоттсгатен я нагнал ее. Пройдя мимо, я поворачиваюсь и весело говорю: «Счастливого Рождества!»

Она, очевидно, застигнута врасплох, или только делает вид, кто их, девушек, разберет. На лице у нее мелькает улыбка. Она не похожа на шпионку. Она похожа на девушку, с которой мне хотелось бы познакомиться поближе. И она говорит: «Счастливого Рождества!»

Теперь она широко улыбается. Мы идем вместе. По-моему, ее нисколько не смущает, что я продолжаю идти рядом с ней. Я вижу контуры двух апельсинов, которые спрятаны у нее под пальто. Они одинаково большие и круглые. Это меня нервирует. Мне становится стыдно. Я стал слишком неравнодушен к округлым формам.

Мне ясно одно: надо срочно что-то сказать, если я ничего не придумаю, мне останется только покинуть ее, сделав вид, что я спешу. Но у меня в запасе еще никогда не было столько времени. Находясь у источника времени, я потерпел крушение, лишившись дара речи. На ум мне приходит строчка датского поэта Пиета Хейна: Коль сейчас ты не живешь, то уже не оживешь. Отвечай: а ты живешь?

Да, я жил, и откладывать было уже некуда, потому что до этого я не жил вообще. Во мне все ликует. И я говорю, не успев подумать: «А как же Гренландия, разве ты туда не собираешься?»

Это звучит глупо. Она моргает: «Но я живу совсем в другой стороне», — говорит она.

Наконец я соображаю, что она имеет в виду район Осло, который так называется. Мне ужасно стыдно, однако я не сворачиваю с выбранного мною пути. Я говорю: «Я имел в виду гренландский лед. Упряжка из восьми собак и десять килограммов апельсинов».

Она улыбнулась или мне только показалось?

И в эту минуту до меня вдруг доходит, что она, может быть, уже давно забыла о том случае в трамвае. Какое разочарование, у меня словно земля ушла из-под ног, и в то же время я испытываю облегчение. Несмотря на то что всего полтора месяца назад она из-за меня уронила большой пакет с апельсинами, что мы с ней раньше никогда не встречались и что та наша встреча длилась всего несколько секунд.

Но встречу в кафе на Карл Юхан она должна помнить! Или она всегда сидит в кафе, держа за руку незнакомых мужчин? Эта мысль не доставила мне удовольствия. Она бросала на девушку тень. Даже настоящая Апельсиновая Девушка не должна раздавать направо и налево свои знаки внимания.

«Апельсины?» — спрашивает она, теперь она улыбается по-южному жарко, ни дать ни взять сирокко, дующий из Сахары.

«Вот именно, — говорю я. — Поход вдвоем на лыжах через Гренландию».

Она останавливается. Я не понимаю, хочет ли она продолжать этот разговор. Уж не решила ли она, что я приглашаю ее в рискованный поход через Гренландию? Но тут она снова поднимает на меня глаза, темные глаза, которые скользят зигзагами вокруг моих, и спрашивает: «Ведь это ты, правда?»

Я киваю, хотя не совсем уверен, что понимаю ее вопрос, потому что многие, кроме меня, видели ее в трамвае с большим пакетом апельсинов в руках. Но она прибавляет, словно напоминая самой себе: «Ведь это ты толкнул меня тогда в трамвае, правда?»

Я киваю.

«Ах ты ниссе несчастный!» — говорит она.

«А теперь ниссе хочет расплатиться с тобой за те апельсины», — отвечаю я.

Апельсиновая Девушка от души смеется, словно такой поворот никак не мог прийти ей в голову. Она склоняет голову набок и говорит: «Забудь об этом. Ты был такой симпатичный».

Извини, что я опять прерываюсь, Георг, но я снова должен просить тебя помочь мне разгадать одну загадку. Ты сам, наверное, видишь, что у меня что-то не сходится. Апельсиновая Девушка с вызовом, почти требовательно, смотрела, на меня во время той роковой поездки на трамвае. Она как будто выбрала меня среди всех пассажиров переполненного трамвая или даже среди всех людей на земле. Потом, через неделю, она заставила меня сесть за ее столик в кафе. Целую минуту она смотрела мне в глаза и наконец вложила свою руку в мою. В ее руке кипел колдовской напиток прекрасных чувств. И вот мы встретились за несколько минут до того, как начнут звонить рождественские колокола. И она меня не помнит?

Правда, не надо забывать, что она явилась к нам из другой сказки, не похожей на нашу, из сказки, где царят совсем другие правила, чем у нас. Ибо есть две параллельные действительности, одна — с солнцем и луной, и другая — та неизъяснимая сказка, в которую Апельсиновая Девушка чуть-чуть приоткрыла мне дверь. И тем не менее, Георг, существовало только две возможности: конечно, она прекрасно помнила меня после тех двух встреч и, вероятно, после встречи на Юнгсторгет тоже, но сделала вид, будто не узнала меня, просто-напросто сплутовала. Это одна возможность. Вторая вселяет тревогу. Может, та бедная девушка была не совсем здорова, была, как говорят, немножко тронутая. Во всяком случае, у нее были серьезные проблемы с памятью. Не исключено, что у нее бывали провалы в памяти, с белками такое бывает. Белка просто живет, то здесь, то там, потому что «коль сейчас ты не живешь, то уже не оживешь. Отвечай: а ты живешь?» Неугомонные игры и полеты по деревьям не остаются у белки в памяти, она занята только собой. Таковы правила в той сказке, из которой явилась Апельсиновая Девушка. Теперь я, кстати, вспомнил, как называлась та сказка. Она называлась: «Приснись мне».

Но с другой стороны, Георг: следует вспомнить, какое представление обо мне могло у нее сложиться. Я тоже сидел и держал ее руку в своей и тоже смотрел ей в глаза. Но как я поступил после богослужения в соборе? Вместо того чтобы первым делом поблагодарить ее за последнюю встречу, как на моем месте поступил бы любой воспитанный человек, я поздравил ее с Рождеством. Мало того, я еще спросил, не собирается ли она в Гренландию! Вернее, не собирается ли она пройти по гренландскому льду с восьмеркой собак в упряжке и десятью килограммами апельсинов. Что она должна была обо мне подумать? Может, она решила, что у меня раздвоение личности?

Как бы там ни было, мы говорили, не слыша друг друга. Мы играли в мяч с очень сложными правилами игры. Мы без конца кидали мячи, но они не достигали цели.

И тут, Георг, из-за угла неожиданно выехало свободное такси. Апельсиновая Девушка взмахнула рукой, такси остановилось, и она побежала к нему…

Я вспомнил Золушку, которая должна была уехать с бала до того, как часы пробьют двенадцать, чтобы не кончилось колдовство. Я подумал о бедном принце, оставшемся на балконе дворца.

Но я должен был знать, что это неизбежно. Апельсиновой Девушке следовало вернуться домой до того, как церковные колокола возвестят о приходе Рождества. Таково было правило. Апельсиновые Девушки не бегают по улицам после того, как рождественские колокола донесли до людей свою весть. Иначе какой смысл в их звоне? Этот колокольный звон должен был помешать молодому человеку потерять голову от Апельсиновой Девушки. Было без четверти пять, и вскоре на всей Эвре Шлоттсгатен уже не осталось бы ни одного человека, кроме меня.

Моя мысль работала лихорадочно. В моем распоряжении была всего одна секунда, чтобы сказать или сделать что-нибудь необычное, что заставило бы Апельсиновую Девушку навсегда запомнить меня.

Я мог бы спросить ее, где она живет. Мог бы спросить, не по пути ли нам. Или быстро отсчитать сто крон, которые стоили те десять килограммов апельсинов, включая тридцать крон за причиненные неудобства, ведь я мог и не знать, что она покупала апельсины со скидкой. Чтобы удовлетворить собственное любопытство, я мог бы по крайней мере спросить, зачем она каждый раз покупает так много апельсинов. Ничего удивительного в таком запасе, конечно, не было. Но почему именно апельсины? Почему не яблоки или бананы?

В течение этой секунды я опять подумал о лыжном походе через Гренландию, о большой семье, живущей во Фрогнере, о празднике в честь окончания семестра с невообразимым количеством апельсинового желе и о грудном младенце, о малютке Ранвейг, в эту минуту лежавшей в мускулистых руках папы, того самого, который две недели назад закончил Институт экономики и организации производства и к тому же месяц назад был выбран председателем юношеского клуба «Смелый и Отважный». Хотя не думаю, что мог бы снова посетить шумный детский сад. Я слишком нервничаю при виде детей.

Однако я не успел найти нужные слова, выбор был слишком велик. Поэтому, когда она уже садилась в такси, я крикнул ей: «Кажется, я тебя люблю!»

Это была правда, но я раскаялся в своих словах, как только их произнес.

Такси уехало. Но без Апельсиновой Девушки. Она передумала. Она медленно поднимается на тротуар, грациозно неся собственный вес, берет меня за руку, словно последние пять лет мы только и делали, что держались за руки, и кивает, давая понять, что намерена идти дальнее. Впрочем, она тут же поднимает на меня глаза и говорит: «Но если сейчас снова подъедет такси, мне придется уехать. Меня ждут».

Конечно ждут, муж, сплошная гора мускулов, и очаровательный тролль в виде грудного ребенка. Или мама с папой — папа, между прочим, пастор, и, может быть, именно он руководил богослужением, на котором мы только что присутствовали, — а еще четыре сестры, два брата и щенок, недавно выпрошенный младшим братом по имени Петтер. Или тот жилистый, лишенный юмора покоритель Гренландии, сложивший под елкой красиво упакованные теплые варежки, трюгеры[6], лыжную мазь и инуитско-датский и датско-инуитский словарь. Нет, Апельсиновая Девушка не идет сегодня ни на какую вечеринку по случаю окончания семестра. И сегодня она свободна от детского сада.

«Скоро зазвонят колокола, — говорю я. — И тебе придется сразу уехать домой, правда?»

Она не отвечает, только крепко и нежно сжимает мою руку, словно мы, освободившись от земного притяжения, парим в безвоздушном пространстве, словно мы с ней напились межгалактического молока и перед нами распахнулась вся Вселенная.

Мы проходим мимо Исторического музея и подходим к Дворцовому парку. Я знаю, что в любую минуту может показаться новое такси. Знаю, что вот-вот колокольный звон возвестит приход Рождества.

Я останавливаюсь и загораживаю ей путь. Осторожно глажу ее по влажным волосам и задерживаю руку на серебряной пряжке. Пряжка холодна как лед, и тем не менее она согревает меня. Подумать только, я осмелился к ней прикоснуться!

Потом я спрашиваю: «Когда мы увидимся?»

Она смотрит в землю, потом поднимает на меня глаза. Зрачки ее беспокойно бегают, мне кажется, что у нее дрожат губы. И тут она задает мне загадку, над которой я потом долго ломал голову. Она спрашивает: «Сколько ты можешь ждать?»

Что я должен был ответить на этот вопрос? Может, это была ловушка? Если бы я ответил «два или три дня», я бы показался слишком нетерпеливым. Если бы сказал «всю жизнь», она бы подумала, что я или недостаточно искренне люблю ее, или, что уже совсем просто, вообще неискренен. Следовало выбрать что-то среднее.

Я ответил: «Я могу ждать, пока мое сердце не изойдет кровью».

Она неуверенно улыбнулась. Провела пальцем по моим губам. Потом спросила: «И как это долго?»

Я сокрушенно покачал головой и предпочел ответить как есть: «Кто знает, может, всего пять минут, не больше», — сказал я.

Ее явно обрадовал мой ответ, но она прошептала: «Хорошо бы ты сумел потерпеть немного дольше…»

Теперь уже ответа запросил я. «Насколько дольше?» — поинтересовался я.

«Тебе придется ждать меня полгода, — сказала она. — Если сможешь прождать полгода, мы снова увидимся».

Кажется, я вздохнул: «Почему так долго?»

Лицо Апельсиновой Девушки замкнулось. Она словно заставила себя ожесточиться. И сказала: «Потому что ровно столько ты должен меня ждать».

Она видела мое разочарование. Наверное, поэтому она прибавила: «Но если ты выдержишь этот срок, то следующие полгода мы с тобой будем видеться каждый день».

Наконец зазвонили колокола, и я убрал руку с ее влажных волос и с серебряной пряжки. В ту же минуту на Вергеланн-свейен выехало такси. Час пробил.

Она смотрит мне в глаза, словно молит о чем-то, прежде всего о понимании, она просит меня напрячь все силы и весь разум. И опять у нее в глазах стоят слезы. «Счастливого тебе Рождества… Ян Улав!» — с трудом выдавливает она, потом выбегает на дорогу, останавливает такси, садится в него и машет мне на прощание. Это знак судьбы. Машина набирает скорость, но Апельсиновая Девушка не оборачивается, чтобы взглянуть на меня в заднее стекло. По-моему, я плачу.

Я остолбенел, Георг. Я был вне себя. Я выиграл миллион в лотерею, но длилось это всего несколько минут, потом мне сообщили, что в моем билете есть какой-то дефект и выигрыша я не получу, а если и получу, то еще очень не скоро.

Кто же она, эта таинственная Апельсиновая Девушка? Сколько раз я спрашивал себя об этом! Но теперь всплыл новый вопрос. Откуда она знает, как меня зовут?

Колокола продолжали звонить и на соборе, и на других церквах в центре, они возвещали Рождество. Улицы были пусты, и, может быть, именно поэтому я несколько раз громко прокричал свой вопрос, обращаясь к декабрьскому небу, он звучал почти как песня: «Откуда она знает, как меня зовут?» И сразу, не менее навязчиво, возник еще один вопрос: почему она хочет встретиться со мной только через полгода?

Словом, мне было над чем поломать голову. Но проходили дни, а я так и не нашел подходящего ответа просто потому, что не знал, какой ответ можно считать правильным. Мне было почти не за что зацепиться, хотя я и тогда уже был помешан на толковании знаков, другими словами, умел ставить диагноз.

Нет сомнений, что Апельсиновая Девушка серьезно больна и ей прописана строгая апельсиновая диета. Скорее всего, ее ждет полугодовой курс лечения в Америке или в Швейцарии, потому что здесь, дома, ей больше ничем помочь не могут. Как бы там ни было, а всякий раз, прощаясь со мной, она плакала. Однако, с другой стороны, она намекнула, что всю вторую половину наступающего года, то есть с июля по декабрь, мы сможем видеться каждый день. Сперва я должен буду полгода ждать Апельсиновую Девушку, а потом полгода смогу видеть ее ежедневно. От этой мысли я чувствовал себя на седьмом небе. Мне нравился такой уговор, у меня не было причин жаловаться. Он означал, что в течение будущего года мы будем видеться через день. Было бы хуже, если бы было наоборот — сперва в течение полугода мы виделись бы ежедневно, а потом больше никогда не увидели бы друг друга.

Я только недавно начал изучать медицину, а всем известно, что на студентов-медиков часто нападает болезненная мнительность и они в своем едва ли не детективном стремлении толковать знаки ставят диагнозы и себе, и другим. Нечто похожее происходит и со студентами-богословами, которых охватывает сомнение в своей вере в Бога, а студенты-юристы, например, начинают критически относиться к закону и праву. Поэтому я попытался проявить силу воли и отбросить мысль о том, что Апельсиновая Девушка серьезно больна и должна пройти сложный курс лечения в другой стране. У меня и без того было о чем подумать.

Никакая серьезная болезнь Апельсиновой Девушки или просто недомогание не могли объяснить мне, откуда она знает мое имя. И почему она начинала плакать всякий раз, как видела меня? Что во мне повергало ее в такую печаль?

Я мог бы без конца посвящать тебя в мысли, преследующие меня все Рождество. Мог бы пересказать то, что я сочинил о большом семействе, живущем во Фрогнере. Или мог составить список ответов, которые я придумал, почему мне будет дозволено увидеть Апельсиновую Девушку только через полгода. Один из ответов, очень типичный для такого жанра, заключался в том, что Апельсиновая Девушка слишком хороша для этого мира. Поэтому она тайком отправилась в Африку с продуктами и медикаментами для самых бедных людей на этом континенте, особенно в тех районах, где царят малярия и другие страшные болезни. Такой ответ едва ли объяснял загадку с апельсинами. А впрочем… Может быть, она собиралась взять их в Африку. Как это раньше не пришло мне в голову? Кто знает, не вложила ли она все свои сбережения в чартерный рейс какого-нибудь грузового самолета?

Но, Георг, мы уже обещали друг другу, что будем идти только по реальным следам Апельсиновой Девушки. Если я стану посвящать тебя во все свои мысли и фантазии о ней, мне придется просидеть за компьютером целый год, а столько времени у меня нет. Все очень просто, как ни больно об этом думать.

Но зачем поддаваться игре воображения? Не считая того, что Апельсиновая Девушка много раз смотрела мне в глаза, два раза держала за руку и один раз прикоснулась пальцем к моим губам, мне не за что было ухватиться, кроме тех немногих слов, которыми мы обменялись друг с другом. Следовательно, нужно было навести порядок в том, что мы сказали друг другу. Я быстренько составил список наших реплик и напряг мозги, чтобы истолковать их.

А ты, Георг, как бы ты ответил на эти вопросы? Первый: зачем ей понадобилось столько апельсинов? Второй: почему она смотрела мне глубоко в глаза, держала за руку и при этом не сказала ни слова? Третий: зачем она на Юнгсторгет так придирчиво разглядывала каждый апельсин, чтобы случайно не попалось два одинаковых? Четвертый: какой тайный знак ты видишь в том, что полгода нам с ней нельзя видеться? И наконец, пятый, самый трудный вопрос: откуда она узнала, как меня зовут?

Если ты в состоянии решить этот ребус, может, ты ответишь и на самый главный вопрос: кто она, эта Апельсиновая Девушка? Одна из нас? Или явилась из другой действительности, может, даже из другого мира, куда должна вернуться на полгода, чтобы потом опять иметь возможность поселиться среди нас?

Я не мог истолковать эти знаки, Георг. Не мог поставить диагноз.

Не успело такси с Апельсиновой Девушкой скрыться на Вергеланнсвейен, как подкатило новое такси. Я остановил его и поехал на Хюмлевейен, чтобы отпраздновать Рождество вместе со своими родными.

У Эйнара в ту зиму была одна страсть: слалом на Тюриваннсклейва. Я купил ему классные варежки для лыж и радовался, предвкушая, как он откроет мой подарок после рождественского обеда. Кроме того, я купил для нашей кошки баночку самых дорогих консервов. Маме — сборник стихов шведско-финской поэтессы, о которой много говорили в последнее время. Поэтессу звали Мэрта Тикканен, а сборник назывался «Любовная сага нашего века». Отцу я купил роман «Мертвый забег» — дебют норвежца Эрлинга Йельсвика. Я сам недавно прочитал его и решил, что, может быть, он заинтересует отца. Впрочем, была и еще одна причина: в то время я мечтал и сам когда-нибудь написать книгу. Наверное, именно поэтому мне особенно хотелось подарить отцу книгу молодого, еще неизвестного автора.

В те времена я занимал маленькую комнатку рядом с гостиной. Сейчас, по крайней мере когда я пишу эти строки, это твоя комната. А о том, чья она будет, когда мое письмо дойдет до тебя, я ничего не знаю.

Не стану рассказывать, как мы отметили Рождество в том году, ведь мы договорились придерживаться в этом рассказе только одной линии. Скажу лишь, что в рождественскую ночь я ни на минуту не сомкнул глаз.

Я успел прочитать лишь половину отцовского письма, как мне понадобилось выйти в уборную. Сам виноват. Не надо было пить столько колы.

Вот черт! — подумал я. Теперь мне предстояло прошествовать через гостиную, холл и переднюю под любопытными взглядами родных. Кажется, это называется «пройти сквозь строй». Но выбора у меня не было.

Вся четверка тут же подняла головы. Я попытался сделать вид, что не замечаю устремленных на меня вопросительных взглядов.

«Ты уже все прочитал?» — спросила мама. Она была похожа на большой вопросительный знак: что, интересно, он там вычитал?

«Немного грустное чтение, а?» — сказал Йорген. Как будто ему было жалко, что я остался без отца, хотя он делал все, что в его силах, чтобы быть ему хорошей заменой. Иначе и быть не могло, и, наверное, это стало для него культом. Но не мог же он жалеть, что мама потеряла мужа, заняв в то же время его место, чтобы не сказать, его постель. Думаю, в глубине души Йорген рад, что мой отец умер. Иначе он не мог бы жениться на маме. И у него не было бы Мириам. И главное: у него не было бы меня. Как говорится, нет худа без добра.

Я заметил, что он налил себе большой бокал виски. Йорген иногда выпивал виски, но только по пятницам и субботам. Сегодня был понедельник.

И уж конечно не из-за этого виски он со смущенным видом стоял посреди гостиной, во всяком случае, я пишу об этом не из-за виски. По-моему, он был немного смущен тем, что я заперся у себя в комнате, чтобы прочитать то, что написал мне перед смертью мой родной отец задолго до того, как Йорген появился у нас в доме. В ту пору я был еще глуп и, случалось, называл Йоргена «квартирантом». Это было по-детски. Но мне иногда хотелось подразнить его.

«Тебе еще много читать?» — спросил дедушка. Он курил сигару. Дедушка всегда смотрел в корень.

«Еще половина, — ответил я. — Мне понадобилось в уборную».

«Но тебе нравится?» — вмешалась бабушка.

«Без комментариев!» — ответил я. Так политики говорят журналистам, когда у них нет ответа на трудный вопрос.

Сходство между журналистами и родителями заключается в том, что и те и другие одинаково любопытны. А сходство между политиками и детьми — в том, что им часто задают щекотливые вопросы, на которые не так-то легко ответить.

Наверное, пришло время познакомить вас поближе с действующими лицами этого рассказа, и я начну с мамы, потому что ее я, несмотря ни на что, знаю лучше всех.

Маме уже стукнуло сорок, и я могу назвать ее зрелой, самостоятельной женщиной, во всяком случае, она не боится говорить то, что думает. Иногда она начинает сюсюкать, я имею в виду, когда она забавляется с Мириам. Со мной она тоже иногда не прочь посюсюкать, словно я еще маленький. Как правило, я не обращаю на это внимания, но порой это меня злит, особенно если это случается в присутствии моих одноклассников. Маме как будто нравится демонстрировать моим друзьям, что я ее маленький сыночек, хотя на самом деле я уже на несколько сантиметров выше ее. Как-то раз мы с моим другом Мартином играли у нас в гостиной в шахматы, неожиданно мама подошла к нам со щеткой для волос и начала меня причесывать. Мне пришлось откровенно сказать, что я по этому поводу думаю. Вообще я не люблю сердиться на маму, но в тот раз мало сказать, что я рассердился, я просто впал в бешенство — присутствие Мартина обязывало меня показать, что я могу положить конец таким штучкам. Мама убежала на кухню, однако через двадцать минут вернулась с горячим какао и рождественским пирогом. Мартин даже присвистнул от восторга, но после того, что случилось раньше, мне была неприятна ее заботливость. Я чуть было не побежал на кухню, чтобы посмотреть, нет ли у нас в холодильнике пива. И даже подумал, что если не найду пива, то по крайней мере знаю, где Йорген прячет свое виски. К счастью, у Мартина хватило чувства юмора, потом-то мы с ним, конечно, обсудили все, что случилось. По-моему, Мартин особенно зауважал маму, узнав, что она преподает в Академии художеств. «Если со временем у нас появится новый Пикассо, ты будешь знать, откуда он взялся», — сказал я. После случившегося в моих интересах было немного реабилитировать маму.

Трудно описывать собственную маму, рассуждать о ее вкусах, недостатках и всяком таком, но есть вещи, которые особенно для нее характерны. Мама обожает лакрицу во всех видах. Я повсюду нахожу лакричные леденцы. И вообще любые конфеты, в которых есть лакрица. В последнее время она ест их потихоньку от нас, потому что мы с Йоргеном проявили интерес к ее страсти и объяснили ей, что это дурная привычка. Йорген считает, что от лакрицы у людей повышается артериальное давление; конечно, он немного преувеличивает, но мама отнеслась к этому серьезно и убедила меня не говорить Йоргену, что она купила большой пакет с лакричными леденцами и еще какие-то конфеты с лакрицей, когда мы с ней ездили в город.

Если в двух словах охарактеризовать мамину сильную сторону, то я сказал бы, что это «хорошее настроение». Но тогда придется признать, что ее слабая сторона — «плохое настроение». Правда, не так уж часто я был свидетелем чего-то среднего между этими двумя точками. Мама, как правило, всегда бывает в хорошем настроении, но, случается, она скисает. То есть она всегда бывает то в хорошем настроении, то в плохом, и почти никогда не бывает «между ними». Мамина любимая фраза: «Давайте перед сном поиграем в карты».

Теперь Йорген. Его рост всего 170 сантиметров, он одного роста с мамой, что, прямо скажем, маловато для мужчины. Многие сочли бы это недостатком, в таком случае это не единственный недостаток Йоргена, потому что он к тому же еще и рыжий. Йорген светлокожий и никогда не загорает, летом кожа у него становится розовой, как будто обожженной. Словом, он рыжий, у него даже волосы на руках и то рыжие. Я уже говорил, что Йорген помешан на моде и не лишен некоторого жеманства. Не все мужчины держат у себя в ванной три разных дезодоранта и четыре сорта лосьона после бритья. И не каждый осмелится выйти на улицу в черном шелковом шарфе и в светло-желтой куртке из верблюжьей шерсти. А вот Йоргену это нипочем. И главное, это ему идет.

Ко всему прочему Йорген работает следователем в КРИПОС (Криминальной полиции). Он постоянно напоминает нам с мамой, что должен хранить «обет молчания», однако не всегда может сдержаться. Несколько раз я узнавал важные детали больших уголовных дел прежде, чем они попадали в газеты. Йорген оказывает мне доверие. Это прекрасное качество. Он понимает, что я не стану бегать и выдавать полицейские тайны.

Йорген из тех людей, которые, как говорится, точно знают, где должен стоять шкаф, но это не означает, что он всегда прав. Не так давно мы были в ИКЕА и купили новый шкаф для одежды, который собирались поставить в моей комнате. (Они с мамой долго донимали меня тем, что мои вещи вечно валяются по всему дому. Это, конечно, преувеличение, потому что у них на втором этаже я никогда не бросил даже одного носка. Дело в том, что я там почти не бываю.) У нас ушло полдня на то, чтобы собрать этот шкаф, и целый вечер, чтобы водворить его на место. Йорген считал, что шкаф должен стоять у стены за дверью, но я был с ним не согласен. Я хотел поставить шкаф рядом с окном, несмотря на то что он будет чуть-чуть выступать и загораживать окно. Я сказал, что это моя комната и меня не тревожит, если вид из моего окна уменьшится на полсантиметра. И напомнил ему, что я живу в этом доме намного дольше, чем он, и что нет смысла иметь шкаф, дверца которого не будет открываться, если дверь в комнату открыта. Естественно, я настоял на своем, и мы с Йоргеном не разговаривали целые сутки, а когда наконец заговорили, я видел, что это стоило ему больших усилий.

Сильная сторона Йоргена, по-моему, в том, что он готов потратить все свое свободное время на то, чтобы сделать из меня спортсмена. У всех людей есть мускулы, говорит он, и ими надо пользоваться. А его слабая сторона в том, что он не может смириться с тем, что у меня другие виды на будущее и я не собираюсь становиться спортсменом. Не думаю, что он придает большое значение тому, что я без конца играю «Лунную сонату». Его любимые слова: «Все зависит от точки зрения».

Прежде чем я начну рассказывать о дедушке с бабушкой, надо сказать, что я очень хорошо их знаю, во всяком случае не хуже, чем Йоргена, потому что часто подолгу жил у них в Тёнсберге. Особенно в то время, когда Йорген ухаживал за мамой. Мне тогда было десять лет. Не думаю, что у мамы с Йоргеном все сладилось бы, не будь у них возможности отсылать меня к бабушке с дедушкой на неделю или на две. Вы только не подумайте, что я жалуюсь, напротив. Я всегда любил ездить в Тёнсберг. К тому же я благодарен маме и Йоргену, избавивших меня от созерцания начальной фазы их отношений, то есть от фазы флирта. Мне и без того было к чему привыкать. Однажды я поднялся на второй этаж;, чтобы пожелать им покойной ночи, и увидел, как они лежат под периной, переплетясь друг с другом. Мне это не понравилось, поэтому я повернулся и тихонько спустился вниз. Не исключено, что моя реакция была бы совершенно иной, будь Йорген моим родным отцом. А может, и нет. Мне не было противно. Но все-таки им стоило бы затворять двери спальни. Могли бы предупредить меня, что ложатся спать. Тогда бы я не попал в глупое положение. И не почувствовал бы себя таким одиноким.

Бабушке скоро исполнится семьдесят лет, и почти всю свою жизнь она преподавала пение. Она любит любую музыку, и больше всего — Пуччини. Главная цель ее жизни — заставить меня полюбить «Богему», но, честно говоря, итальянские оперы кажутся мне приторными, и «Богема» не исключение из их числа, этакая сладкая смесь из любви и туберкулеза. Еще бабушка очень любит природу, особенно птиц. Она обожает все морепродукты и даже изобрела особый салат из ракообразных, который называет «тёнсбергским салатом» (раки, мясо крабов и рыбные тефтели; в этих тефтелях и заключается оригинальность бабушкиного салата). А еще она каждую осень возит меня в Тьюме собирать грибы. (Я еще ни разу не отравился.) Бабушкина сильная сторона: она знает всех птиц и как они вьют гнезда. Слабая: к сожалению, она не может готовить, не распевая какую-нибудь из арий Пуччини. Я даже не пытался отучить ее от этого, это бесполезно, но готовит бабушка очень вкусно. Ее любимые слова: «Да сядь же, наконец, Георг, давай с тобой поболтаем».

До того как дедушка вышел на пенсию, он работал в Государственной Метеорологической службе и до сих пор еще не потерял интереса к метеорологии — он каждый день покупает газету «Верденс Ганг», чтобы обсудить прогноз погоды, который дает Сири Калвиг. Дедушка курит сигары, но, как он утверждает, только по праздникам. Очевидно, каждый мой приезд в Тёнсберг он считает праздником и каждую нашу поездку на лодке тоже. Дедушка — человек жизнерадостный и любит шутки, веселость бьет из него ключом, и он никогда не боится говорить все, что думает. Если ему не нравится бабушкина прическа, он не задумываясь объявляет об этом. И так же не задумываясь объявляет, если ее прическа ему нравится. Летнюю часть года дедушка отдает своему джипу, объезжая на нем острова и побережье, зимнюю он отдает газетам. Иногда он пишет заметки в местную газету, и его, наверное, следует считать одной из достопримечательностей Тёнсберга. Сильная сторона дедушки: он помешан на море. Слабая: иногда может показаться, будто он считает себя повелителем Тёнсберга. Любимые слова: «Нам, богатым, хорошо».

Несколько раз я упоминал и дядю Эйнара. Мне смешно читать, что в ту осень, когда отец встретил Апельсиновую Девушку, дяде Эйнару было столько же лет, сколько сейчас мне. А теперь он первый штурман на большом торговом судне, он не женат, но ходят слухи, что у него в каждом порту есть по любимой женщине. (Какое-то время я подозревал, что у него есть возлюбленная и на судне. Во всяком случае, была какая-то Ингрид, которая полгода плавала вместе с ним, пока не списалась на берег.) Он много раз обещал взять меня на своем судне за границу, но все это оказались пустые слова, ничего из этого не получилось. Сильная сторона, дяди Эйнара: думаю, он самый клёвый дядя во всей Норвегии. Слабая сторона: никогда не выполняет своих обещаний. Любимые слова: «Ты, парень, еще не был в море».

И наконец, последняя личность, описать которую труднее всего, это я сам, Георг Рёед. Во мне 174 сантиметра росту, а значит, я на четыре сантиметра выше Йоргена. Не думаю, чтобы ему это нравилось, но не исключено, что он выше этого. (!) Находясь внутри описываемого Георга, я не вижу его со стороны. Иногда, правда, я вижу его лицом к лицу, но редко, только когда смотрюсь в зеркало. Может, это извращенность, но, должен признаться, я отношусь к людям, которые относительно довольны своей внешностью. Не скажу чтобы я был красив, но и не безобразен. В этом вопросе следует быть очень осторожным. Я где-то читал, что больше двадцати процентов женщин причисляют себя к трем процентам самых красивых женщин в стране, сами видите, что в этой задачке не все сходится. Не знаю, сколько людей причисляют себя к трем процентам самых безобразных, но, думаю, малоприятно быть всю жизнь недовольным своей внешностью. Хочется думать, что Йорген не страдает от того, что он рыжий и что в нем всего 170 сантиметров. Но прямо спросить у него, что он чувствует, я не решаюсь.

Огорчения, связанные с внешностью, начались у меня недавно в связи с появлением прыщей на лбу, и меня мало утешает, что года через четыре или лет через восемь они исчезнут. Йорген утверждает, что они исчезнут, если я начну бегать вместе с ним, но я не бегаю. Зря он это вообще сказал, потому что теперь я уж точно не начну бегать, чтобы он не подумал, будто я бегаю, чтобы избавиться от прыщей.

Глаза у меня голубые, это я унаследовал от отца, волосы белокурые, кожа очень светлая, но загораю я хорошо. Сильная сторона: Георг Рёед относится к той части населения земного шара, которая понимает, что мы живем на планете, входящей в состав Млечного Пути. Слабая сторона: никаких особых примет. Я был бы не прочь иметь хоть какие-то отличительные черты. Любимое высказывание: «Спасибо, хочу и того, и другого, и третьего».

После уборной мне пришлось снова пройти через гостиную, но на этот раз никто из взрослых не сказал мне ни слова. Очевидно, они так решили. Я повернул ключ в замке той комнаты, в которой когда-то жил мой отец, запер ее у себя за спиной и бросился на кровать. Теперь я уже скоро узнаю, кто же была эта Апельсиновая Девушка. Если, конечно, отец снова встретился с нею. Может, она была колдунья? Как, в противном случае, ей удалось околдовать отца? Может, они вместе пережили что-то ужасное? Должна быть какая-то причина объясняющая, отчего ему было так важно рассказать мне эту историю. Что-то мне еще предстоит узнать, чтобы понять, что именно заставило отца перед смертью рассказать мне про Апельсиновую Девушку.

Я никак не мог избавиться от мысли, что Апельсиновая Девушка каким-то образом связана с телескопом Хаббл или, во всяком случае, со Вселенной и космосом. Странные слова отца засели у меня в голове. Я пролистнул немного назад и прочел еще раз: …она только крепко и нежно сжимает мою руку, словно мы, освободившись от земного притяжения, парим в безвоздушном пространстве, словно мы с ней напились межгалактического молока и перед нами распахнулась вся Вселенная.

Может, Апельсиновая Девушка прилетела к нам с другой планеты? Намекнул же отец, что она явилась из другого мира. Может, на каком-нибудь НЛО? Нет, конечно, я в такое не верю, да и отец тоже не мог верить. Но, может, она верила? Час от часу не легче!

Телескопу Хаббл требуется 97 минут, чтобы один раз обернуться вокруг Земли со скоростью 28 тысяч километров в час. Для сравнения, первому поезду, ходившему между Христианией и Эйдсволлом, требовалось два с половиной часа, чтобы преодолеть расстояние в 68 километров. Таким образом, телескоп Хаббл двигается в тысячу раз быстрее, чем первый поезд, пущенный в Норвегии. (Учитель назвал это сравнение весьма изобретательным!)

Двадцать восемь тысяч километров в час! Вот когда действительно можно говорить о парении в безвоздушном пространстве! А может., и о «межгалактическом молоке»; во всяком случае, о фотографиях галактик, отстоящих от нашей на много миллионов световых лет.

У телескопа Хаббл имеются два крыла с солнечными панелями. Длина каждой двенадцать метров, ширина — два с половиной, и они дают ему 3000 ватт. Но наши два голубка из собора вряд ли сидели каждый на своем крыле телескопа Хаббл и смотрели на открывшуюся их глазам Вселенную, прежде чем они прошли мимо Исторического музея и подошли к Дворцовому парку. Хотя кто знает.

Я взял рукопись и стал читать дальше.

Между Рождеством и Новым годом я даже не пытался искать Апельсиновую Девушку. Рождество требовало покоя. Но уже в январе я снова развил бурную деятельность. Я был в отличной форме.

Однако мои многочисленные попытки ни к чему не привели, поэтому мне нечего рассказать о том времени. Думаю, ты уже привык к ритму и логике моего рассказа.

Но одно отступление я все-таки сделаю, оно касается важного момента, его я не учел в моем списке загадок, которые ты должен отгадать. Старый анорак! Какое значение он имел для этой истории? Ведь именно он подал мне мысль об опасном лыжном походе по гренландскому льду. Именно он заставил меня предположить, что Апельсиновая Девушка, возможно, очень бедна. Но главное, он, безусловно, служил знаком того, что она любит бывать на природе.

Сколько лыжных походов я совершил в ту зиму! И может быть, эти походы на лыжах по горным окрестностям Осло помогли моему окрепшему организму держать на расстоянии будущую злую болезнь. Я не стану рассказывать тебе ни о лыжных походах, во время которых я так и не встретил Апельсиновую Девушку, ни о лыжнях в Кикуте, Стрюкене или Харестюа. В начале марта все ждали знаменитых воскресных соревнований в Холменколлене. Мысль о предстоящих прыжках с трамплина наполняла меня бурной радостью. Словно все камешки мозаики заняли свое место, все сошлось. Как будто я угадал одиннадцать позиций в спортлото по футболу, осталась последняя, двенадцатая игра, в исходе которой почти не было сомнений.

В то воскресенье выдалась замечательная погода, на соревнования пришло более пятидесяти тысяч человек. Изрядный процент всех жителей Осло поднялся сюда в тот день. Но, как думаешь, какой процент от этого процента ходит в старых анораках в любое время года? Почти сто процентов!

В то воскресенье я поехал на Холменколлен, погода благоприятствовала соревнованиям, и в этом была уже половина успеха. У меня было пятьдесят тысяч шансов встретить Апельсиновую Девушку, и одно я могу сказать точно: там, на этой крыше Осло, не было недостатка в старых анораках. Это было настоящее Эльдорадо старых, выцветших анораков всех мыслимых цветов. Поэтому мне было не до трамплина, я почти не смотрел на него, с меня хватило созерцания анораков. Несколько раз мне казалось, что я вижу Апельсиновую Девушку, и у меня в груди уже рождался восторженный вопль, но это была не она. Раза два я видел и сказочную серебряную пряжку для волос, но это была не ее пряжка.

Апельсиновой Девушки не было на соревнованиях! Вот и весь сказ, Георг. Весь результат моих усилий. Я даже не помню, кто тогда выиграл. Не помню ничего, кроме того, что Апельсиновую Девушку я там так и не нашел. Я искал то, чего не было.

С тех пор я был на Холменколлене только один раз. Не знаю, забрезжило ли что-нибудь у тебя в памяти при этих словах? Может, ты запомнил что-нибудь из того, что мы с тобой видели вместе, когда тебе было три с половиной года?

Мы с тобой стояли внизу на поле и следили за прыжками. Погода постаралась, редкий южный ветер вылизал землю, как летом. Поэтому снег для трассы пришлось собирать со всей Норвегии или, чтобы быть точным, с вершин в Финсе. Золото тогда получил Енс Вайссфлог. Норвежцы были, конечно, разочарованы, однако сенсации это не вызвало, потому что за год до того победу то-, же одержал Вайссфлог.

Доверю тебе одну тайну. И в тот раз, когда мы были на Холменколлене полгода назад, я ловил себя на том, что высматриваю в толпе Апельсиновую Девушку. Прошло более десяти лет, но пережитое разочарование еще гложет меня.

У меня мало времени, мой мальчик. Но я пропускаю несколько недель не только по этой причине. Мне просто нечего о них сказать.

В конце апреля я однажды достал из почтового ящика открытку. Была суббота, я приехал к родителям на Хюмлевейен. Открытка была адресована мне, но не на Адамстюен, где я жил уже несколько месяцев вместе с Гюннаром.

А теперь внимание: на открытке была изображена сказочная апельсиновая роща и большими буквами было написано PATIOО DE LOS NARANJOS, насколько я понимал испанский, это означало что-то вроде Апельсиновая роща. Я уже говорил тебе, что люблю толковать знаки.

Апельсиновая роща! У меня бешено заколотилось сердце. Ты, наверное, уже знаешь о кровяном давлении, Георг? В некоторых случаях оно может вдруг сильно подскочить. Но это еще не причина, чтобы мы отказались от сильных чувств и переживаний. В общем, такое состояние не опасно. (Но я бы все-таки хотел, чтобы ты не увлекся полетами на дельтапланах или прыжками с парашютом. По крайней мере, хотя бы не прыгай на батуте!)

Я перевернул открытку. Штамп Севильи и несколько слов: Я думаю о тебе. Можешь подождать еще немного?

И все — ни имени, ни обратного адреса, ничего. Зато было нарисовано лицо, Георг, ее лицо, лицо белочки. И его как будто нарисовал настоящий художник, может быть даже великий.

Я почти не удивился. Конечно Апельсиновая Девушка должна была находиться в Апельсиновой роще, иначе и быть не могло. Она просто уехала домой в свое королевство, в свою Апельсиновую страну. Это совпадало с моими представлениями о ней. Разве младенец Иисус вернулся в храм не затем, чтобы войти в дом Своего Отца?

Теперь все стало на свои места. Все загадки были разгаданы. Все пасьянсы сошлись. Апельсиновая Девушка сделала передышку на полгода и там, в Севилье, удовлетворяет свой прихотливый, почти художественный интерес к обилию апельсинов, перед тем как оторваться от них и сдержать данное мне слово видеться со мной каждый день всю вторую половину года. Может, потом ей опять понадобится передышка, но это уже другое дело.

Я пришел в сильное возбуждение, мой мозг начал в избытке вырабатывать вещество, которое мы, медики, называем эндорфины. Есть особый термин для этого почти болезненного возбуждения. Мы говорим, что больной находится в эйфории. Я впал в эйфорию. В результате я вбежал к родителям, которые сидели в зимнем саду — мать в зеленом кресле-качалке, а отец с газетой в старом шезлонге. Я влетел к ним и сказал, что намерен жениться. Этого мне делать не следовало, потому что через пятнадцать минут моя эйфория прошла. Мозг перестал выделять эндорфины. Я ничего не понимал. Вернее, понимал еще меньше, чем раньше.

Апельсиновая Девушка уже проговорилась, что знает мое имя. Теперь оказалось, что она знает и мою фамилию. И даже больше, Георг, гораздо больше: ко всему прочему она знала и адрес нашего старого дома на Хюмлевейен. Что скажешь? Это было прекрасно, мне было приятно думать об этом, независимо от того, что эта загадка означала. И в то же время меня задевало, что она уехала в Испанию, не потрудившись даже предупредить меня об этом в те волшебные минуты, когда мы рука об руку шли к Дворцовому парку, перед тем как зазвонили рождественские колокола и Золушка должна была броситься в карету и уехать, пока ее карета не превратилась в тыкву.

С тех пор прошло три с половиной месяца и двадцать пять лыжных походов, не считая других попыток найти ее след.

Или Апельсиновая Девушка уже успела побывать в Марокко, Калифорнии и Бразилии? Апельсины теперь считаются полезным фруктом на всей планете и, по моему мнению, давно должны были быть канонизированы как важнейший фрукт природы. Может, Апельсиновая Девушка работает тайным агентом для Апельсинового отдела Организации Объединенных Наций? Не хватало только, чтобы объявилась какая-нибудь новая, тяжелая апельсиновая болезнь! Не потому ли она постоянно ходила на Юнгсторгет и осматривала там все апельсины? И еженедельно брала пробы?

Может, она побывала даже в Китае? Я уже давно узнал, что слово апельсин означает «китайское яблоко». Ведь к нам апельсины пришли из Китая. Но если даже Апельсиновая Девушка и совершала сейчас паломничество в Китай, где в свое время распустился первый апельсиновый цветок, я не мог послать ей открытку по адресу: Апельсиновой Девушке, Китай. Китайской почте было бы трудно найти ее среди всех жителей Китая, число которых перевалило уже за миллиард. Сам-то я, безусловно, справился бы с этой задачей, но кто может гарантировать, что китайские почтовые служащие станут искать ее с таким же рвением, как я.

Ладно, Георг, идем дальше.

Я на несколько дней освободился от занятий, занял у родителей тысячу крон и купил самый дешевый билет на самолет до Мадрида. Там я переночевал у дяди одного моего школьного товарища. На другое же утро я вылетел в Севилью.

Я не был уверен, что найду ее там, но шансы у меня были примерно такие же, как и на Холменколлене. Было у меня и еще одно соображение: если я не встречу ее в Севилье, то есть лицом к лицу, я все равно знаю, что она недавно была там и уехала, к примеру, в Марокко. Независимо ни от чего я попаду в Апельсиновую рощу и вдохну тот же неповторимый апельсиновый запах, который вдыхала она, пройдусь по тем же улицам, по каким ходила она, и, может быть, посижу на той же скамейке, на которой сидела она. Одного этого было достаточно, чтобы поехать в Севилью. К тому же я надеялся, что найду ее следы в самой Апельсиновой роще, если мне удастся туда попасть. Я не исключал, что столь священное место окружают глубокие рвы и стерегут строгие сторожа со злыми собаками.

Но не успел самолет приземлиться в Севилье, как через полчаса я был уже в Апельсиновой роще. Она примыкала к большому собору и оказалась красивым апельсиновым садом, содержащимся в образцовом порядке. Апельсиновые деревья стояли строгими рядами, усыпанные перезрелыми плодами.

Однако Апельсиновой Девушки там не было. Очевидно, она просто ушла в город. Наверняка она скоро вернется обратно…

Я пытался размышлять здраво. Пытался убедить себя, что я не должен рассчитывать на скорую встречу с Апельсиновой Девушкой, по крайней мере в первые дни. Поэтому я провел в Апельсиновой роще не больше трех часов. Потом я ушел, но на всякий случай оставил ей записку на старом фонтане, бьющем среди деревьев. Я написал: Я тоже думаю о тебе. Нет, я не в состоянии дольше ждать. Сверху я придавил записку небольшим камнем.

Записку я не подписал и даже не написал, кому она предназначена, но примитивными линиями изобразил на ней свое лицо. Конечно, совершенно не похоже, но я не сомневался, что Апельсиновая Девушка сразу поймет, кто изображен на записке, как только найдет ее. Она уже скоро должна была вернуться сюда. Должна же она заглянуть в рощу хотя бы для того, чтобы получить почту.

Через час после того, как я, положив записку под камень, уже гулял по городу, до меня вдруг дошло, что я совершил оплошность.

Апельсиновая Девушка сказала мне: Тебе придется ждать меня полгода. Если ты сможешь прождать так долго, мы снова увидимся. Я спросил, почему я должен ждать так долго. И она ответила просто и ясно: Потому что ровно столько ты должен меня ждать. Но если ты выдержишь этот срок, то в следующие полгода мы с тобой будем видеться каждый день.

Понимаешь, Георг? Я нарушил правила. Я не смог выдержать полгода, не видя ее. Поэтому в следующие полгода я уже не смогу видеть ее каждый день.

Понять ее условия было легко, но выполнить их было трудно. В каждой сказке свои правила, наверное, именно они и отличают одну сказку от другой. Нет никакой нужды понимать эти правила. Им надо следовать. Иначе обещание не сбудется!

Вот так, Георг. Почему Золушка должна была вернуться домой с бала непременно до того, как пробьет полночь? Я не знаю, и Золушка тоже не знала. Но когда ты позволил завлечь себя в удивительное сказочное царство, о таком уже не спрашивают. Остается только принять условия, даже самые нелепые. Чтобы получить принца, Золушка должна была уехать с бала до того, как пробьет полночь. Коротко и ясно. Правила есть правила, и им надо следовать. Иначе она лишилась бы своего бального платья, а ее карета превратилась бы в тыкву. Вот она и поспешила вернуться домой до полуночи, и ей это удалось, но по пути она потеряла туфельку. И, как ни странно, эта туфелька помогла принцу найти Золушку. А вот злые сестры нарушили все правила и потому плохо кончили.

В моей сказке правила были другие. Если мне посчастливится увидеть Апельсиновую Девушку с большим пакетом апельсинов в руках три раза подряд, она будет моей. Мне было дозволено увидеть ее в Рождественский сочельник, и даже больше: заглянуть ей в глаза, когда зазвонили рождественские колокола, и прикоснуться рукой к ее серебряной пряжке. После этого я должен был выдержать только одно испытание: должен был полгода не видеть ее. Не спрашивай почему, Георг, просто таковы правила. Если я не выдержу это последнее и решающее испытание — целых полгода не видеть Апельсиновой Девушки, — все мои предыдущие усилия пойдут прахом, и я потеряю все.

Я бросился назад в Апельсиновую рощу. Но моей записки на месте не оказалось, и у меня не было уверенности в том, что она попала в руки Апельсиновой Девушки. Ее мог забрать любой норвежский турист.

Не успел я увидеть камень, под который я положил записку — самой записки, как я уже сказал, там не было, — мне в голову пришла новая мысль. Она внушила мне некоторую надежду, хотя я и нарушил правила. Видишь ли, Георг,

Апельсиновая Девушка первая написала мне, потому что у нее был мой адрес. Я ей ответил, но поскольку я не знал адреса, по которому мог бы послать свой ответ, мне пришлось самому доставить свою записку, так сказать, курьерской почтой туда, откуда она прислала мне привет.

По-моему, мы были квиты. По-моему, она тоже нарушила правила. Как считаешь? Ты не хуже меня можешь толковать правила этой сказки.

Правда, она, несмотря ни на что, просила меня набраться терпения и подождать еще немного. Она, собственно, лишь обновила нашу договоренность. А я ответил, что не могу придерживаться предложенных мне условий, вернее, не хочу больше соблюдать правила.

Она написала: Я думаю о тебе. Можешь подождать еще немного?

Но если я ответил ей, что не могу дольше ждать, каким, по-твоему, должен был быть ее ответный ход?

Нет, я не мог во всем этом разобраться. Я был слишком заинтересованным лицом. Мне оставалось только найти ее.

Я никогда не был в Севилье, и вообще в Испании. Но вскоре вместе с потоком туристов я оказался в старой еврейской части города. Она называется Santa Cruz и выглядит как территория большого храма, на которой преобладают апельсиновые деревья.

Осмотрев в поисках Апельсиновой Девушки одну площадь за другой, я в конце концов зашел в кафе на открытом воздухе и нашел свободное место в тени пышного апельсинового дерева. Я обошел все площади в Santa Cruz и нашел эту, самую красивую. Она называлась Plaza de la Alianza.

Я сидел и размышлял так: если ты ищешь человека в большом городе и не имеешь никакого представления о том, где он может быть, то, вместо того чтобы метаться по городу в его поисках, лучше сесть где-нибудь в центре и сидеть там в ожидании, пока тот, кого ты ищешь, сам не придет к тебе.

Прочитай последнюю фразу два раза, прежде чем составишь собственное мнение, Георг. Я же размышлял так: самая красивая часть Севильи называется Santa Cruz, а в ней самая симпатичная площадь Plaza de la Alianza. Если Апельсиновая Девушка немного похожа на меня, рано или поздно она непременно появится там, где я расположился. Однажды мы встретились с ней в кафе в Осло. И еще раз — в соборе. Что нам особенно удавалось, так это случайно сталкиваться друг с другом.

Я решил сидеть в кафе до победного. Было не больше трех, и я мог сидеть на Plaza de la Alianza еще по меньшей мере восемь часов. Мне это не казалось долго. Еще в Осло я заказал себе место в маленьком пансионе, который находился поблизости. Там меня предупредили, что я должен буду вернуться до двенадцати, потому что потом они запирают двери. (Даже в испанских пансионах есть свои правила, которые все соблюдают!) Я решил, что если Апельсиновая Девушка не появится на площади до десяти, я просижу там же от восхода до заката весь завтрашний день.

Я сидел и ждал. Разглядывал людей, которые приходили и уходили, — и местных жителей, и приезжих. И сделал вывод, что наш мир — красивое место. И меня снова охватила эйфория, вызванная всем, что меня окружало. Кто мы, живущие в этом мире? Каждый человек на этой площади был кладезем сокровищ, полным мыслей и воспоминаний, мечтаний и стремлений. Сам я находился в центре моей земной жизни, но это относилось и ко всем остальным людям на площади. Например, официант, он должен был обслуживать всех, кто приходил в это кафе, и поскольку я заказал четвертую чашку кофе, я понимал, что, по его мнению, я слишком долго занимаю столик, ведь прошло уже три или четыре часа, как я тут расположился. Когда через полчаса моя четвертая чашка кофе опустела, он быстро подошел ко мне и вежливо спросил, не хочу ли я расплатиться. Но я еще не мог уйти, ведь я ждал Апельсиновую Девушку, и потому я заказал большую порцию тапаса — испанской легкой закуски-ассорти — и колу. Никакого вина или пива, пока не придет Апельсиновая Девушка, думал я, а тогда мы выпьем шампанского. Но никакой Апельсиновой Девушки не появилось. Пробило семь, я чувствовал, что мне следует попросить счет. Я вдруг постиг всю глубину своей наивности. Прошло много дней с тех пор, как я дома, на Хюмлевейен, вынул из почтового ящика открытку, посланную из Севильи, и столько же понадобилось на то, чтобы добраться сюда. Апельсиновая Девушка была так же недосягаема, как раньше, у нее, безусловно, были более важные дела, чем играть со мной в кошки-мышки, может быть, она изучает сейчас испанский где-нибудь в Саламанке или Мадриде. Я заплатил по счету и собрался покинуть кафе. Меня разочаровала собственная неспособность делать правильные выводы, и я решил завтра же утром уехать обратно в Норвегию.

Не знаю, испытывал ли ты когда-нибудь досаду, вызванную тем, что твои усилия оказались напрасны? Например, в снег и в слякоть ты едешь в город, чтобы купить что-то необходимое, и приезжаешь в магазин спустя две минуты после закрытия. Такие вещи раздражают, но больше всего раздражает собственная глупость. Именно это чувство, похожее на стыд, что твои усилия были потрачены впустую, охватило меня теперь. Но ведь я приехал не на трамвае в город. Я приехал в Севилью, не имея ни малейшей зацепки, кроме почтовой открытки, я никого здесь не знал, мне некуда было идти, кроме этого замызганного пансиона, и я не говорил по-испански. Мне захотелось закатить себе оплеуху, хотя это выглядело бы так глупо, что мне стало бы еще более стыдно, но я пообещал наказать себя иначе, способов было предостаточно, я мог бы наложить на себя такой обет: независимо от того, что со мной будет в жизни, я никогда не стану больше иметь дела с этой Апельсиновой Девушкой.

И тут она пришла, Георг! Была половина восьмого, когда она неожиданно появилась на Plaza de la Alianza!

После того как я четыре с половиной часа просидел под апельсиновым деревом, Апельсиновая Девушка легкой походкой впорхнула на эту апельсиновую площадь. Не в старом анораке, разумеется, — Андалузия находится в субтропиках. На ней было сказочное летнее платье, пламенно-красное, как цветы бугенвиллеи, росшей вдоль высокой стены, на которую я смотрел. Может быть, она взяла платье взаймы у Спящей Царевны, подумал я, или стащила у какой-нибудь феи?

Меня она не заметила. На площади начали сгущаться сумерки. Было тепло, даже слишком тепло, но у меня вдруг начался озноб.

И тут же — не хочу ничего утаивать от тебя, — тут же я увидел, что с ней был молодой человек лет двадцати пяти. Он был высокий, ладный, с большой светлой бородой. У него был вид полярного исследователя. Особенно мне не понравилось, что его нельзя было назвать несимпатичным.

Итак, я проиграл. Но это была моя вина. Я нарушил правила. Нарушил торжественное обещание. Вторгся в то, что мне не принадлежало, в сказку, правила которой были не в моей власти. «Тебе придется ждать меня полгода, — сказала она. — Если ты сможешь прождать так долго, мы снова увидимся…»

Наконец они меня заметили, и, должно быть, я был похож на печку, из которой Золушка выгребала золу, пока принц не освободил ее от ига мачехи и злых сестер. Я говорю они, потому что первой меня заметила не Апельсиновая Девушка. Первым меня заметил бородатый мужчина. (Ты что-нибудь понимаешь, Георг? Я — нет.) Он хватает Апельсиновую Девушку за руку, показывает на меня и говорит так громко, что его слышит вся площадь: «Ян Улав!» По его выговору я слышу, что он датчанин. Я никогда раньше его не видел.

Все это длилось лишь несколько мгновений, но попытайся представить себе эту сцену. Апельсиновая Девушка видит меня под апельсиновым деревом. Она замирает у большого фонтана посередине площади и не спускает с меня глаз, она оцепенела и, кажется, не сможет освободиться от этого оцепенения еще час или два. Однако она приходит в себя, и даже довольно скоро. Спящая Красавица проспала сотню лет, но вот она просыпается, словно заснула всего минуту назад. Она подбегает ко мне, обнимает меня за шею и повторяет то, что уже сказал датчанин: «Ян Улав!»

Теперь наступает очередь датчанина. Небрежной походкой он подходит к моему столику, протягивает мне сильную ладонь и приветливо говорит: «Рад видеть тебя живым и здоровым, Ян Улав!» Апельсиновая Девушка уже села за мой столик, он кладет руку ей на плечо и говорит: «Я — третий лишний». С этими словами он машет нам, отступает назад, поворачивается и тяжело бредет через площадь. Наконец он скрывается из глаз. Мы отделались от него. Добрые феи сейчас на моей стороне.

Она сидит за столиком напротив меня, вложив свои руки в мои. И тепло улыбается, может быть, немного насмешливо, но тепло.

«Ты не выдержал, — говорит она. — Не смог дождаться меня!»

«Не смог, — соглашаюсь я. — Потому что мое сердце истекало кровью».

Я смотрю на нее, она по-прежнему улыбается. Я тоже пытаюсь улыбнуться, но тщетно.

«Выходит, я нарушил уговор», — прибавляю я.

Она задумывается, потом говорит: «Иногда жизнь заставляет нас ждать. Я написала тебе. Мне хотелось, чтобы у тебя хватило сил подождать еще немного».

У меня вздрагивают плечи. «Значит, я проиграл», — говорю я.

«Во всяком случае, оказался непослушным, — говорит она с неуверенной улыбкой. — Но, возможно, кое-что еще можно спасти».

«Каким образом?»

«Все остается в силе. Вопрос в том, хватит ли у тебя терпения?»

«Не понимаю», — говорю я.

Она нежно сжимает мою руку. «Чего ты не понимаешь, Ян Улав?» — спрашивает она шепотом, просто выдыхает эти слова.

«Правил, — отвечаю я. — Я не понимаю правил».

И у нас начинается долгий разговор.

Георг! Нет нужды пересказывать тебе все слова, которые мы сказали друг другу в тот вечер и в ту ночь, да я бы и не мог их вспомнить. Кроме того, я понимаю, что у тебя на языке сейчас вертится много вопросов, на которые ты хотел бы поскорее получить ответ.

Мне самому хотелось первым делом узнать, каким образом Апельсиновая Девушка раздобыла адрес моих родителей. Это имело отношение к открытке, посланной из Севильи, и вообще — как все это случилось. Я сидел и вопросительно смотрел на нее, и вдруг она нежно спросила: «Ян Улав… Неужели ты и в самом деле не помнишь меня?»

Я удивился. Я попытался посмотреть на нее, как будто никогда раньше не видел. Темные глаза, лукавое выражение лица. Потом мой взгляд скользнул по ее обнаженным плечам — она не протестовала — и по ее воздушному платью. Она задала мне трудную задачу, я помнил Апельсиновую Девушку только по тем редким встречам, которые были у нас зимой. Если я и встречал ее когда-то еще, то забыл это насмерть, сейчас я мог думать только о том, что она необыкновенно красива. Ее создал Бог, думал я, или Пигмалион, легендарный греческий ваятель, вытесавший из мрамора женщину своей мечты, после чего богиня любви сжалилась над ним и оживила ее. Когда я в последний раз видел Апельсиновую Девушку, на ней было черное зимнее пальто. Теперь же она была одета так легко, что это смущало меня, мне казалось, что я чересчур приблизился к ней. И тем не менее я не видел в ней ничего знакомого, но, может, именно это меня и смущало?

«Попробуй вспомнить меня, — повторила она. — Мне так хочется, чтобы ты вспомнил».

«Скажи хоть какое-нибудь наводящее слово», — попросил я.

Она сказала: «Хюмлевейен, дурачок!»

Хюмлевейен. Я вырос на Хюмлевейен. Я там родился. И жил всю жизнь. На Адамстюен я жил лишь последние полгода.

«Или Ирисвейен», — сказала она.

Это было там же. Хюмлевейен начиналась от Ирисвейен.

«Тогда Клёвервейен!»

Это тоже было по соседству. В детстве я часто играл на большом холме между виллами на Клёвервейен. Холм весь зарос деревьями и кустами. Кажется, там была еще песочница и качели. Несколько лет назад там поставили несколько скамеек.

Я снова поднял глаза на Апельсиновую Девушку. И вздрогнул всем телом, примерно так же приходят в себя после глубокого гипноза. Я крепко-крепко сжал ее руки. Еще чуть-чуть, и я заплакал бы. «Веруника!» — вырвалось у меня наконец.

Она широко улыбалась. Но мне показалось, что и у нее на глаза навернулись слезы.

Я смотрел ей в глаза, и мой взгляд больше не отклонялся в сторону. Больше меня ничто не сдерживало. Робости как не бывало. Я был открыт перед ней. Осмелился без всяких условий сдаться на ее милость. Это принесло мне большое облегчение.

Наверное, ни одна близость на свете не может сравниться с двумя взглядами, которые открыто и решительно встречают друг друга и уже не отпускают.

Девочка с карими глазами жила на Ирисвейен. Мы с ней играли каждый день с тех пор, как научились ходить, во всяком случае, с тех пор, как научились говорить. Мы вместе пошли в первый класс, но после Рождества, когда мы учились в первом классе, Веруника вместе с семьей уехала из Осло, нам тогда было по семь лет. Это было не больше тринадцати лет назад. Но с тех пор мы ни разу не виделись.

Мы с ней всегда играли на том холме на Клёвервейен среди кустов, цветов и деревьев. Там проходила наша с ней общая беличья жизнь, да-да, настоящая беличья жизнь. Если бы Веруника не уехала тогда с Ирисвейен, наше безоблачное детство все равно скоро бы кончилось. В школе меня и так дразнили, что я предпочитаю играть с девочками.

Я вспомнил песню, которую кто-то из нас двоих услышал дома и которую мы постоянно распевали во время своих игр: Девочка с мальчиком жили вдвоем в маленьком царстве своем…

«Но ты не узнал меня», — сказала она, и я понял, что она все еще немного разочарована, почти обижена. Я вдруг увидел перед собой семилетнюю девочку, а не двадцатилетнюю женщину.

Я снова посмотрел на нее. Красное платье было неописуемо изящным и трогательным. Я видел, как ее тело дышит под платьем, с каждым вдохом и выдохом оно поднималось, почти как морская зыбь, бьющаяся о красивый берег, и берегом этим было платье.

Я поднял глаза и среди листьев апельсинового дерева увидел желтую бабочку. Это была не первая бабочка, которую я видел в тот день. Их было много.

Я показал на бабочку и сказал: «Как я мог узнать маленькую куколку, которая превратилась в бабочку?»

«Ян Улав!» — строго сказала она. И больше об этом превращении из ребенка в женщину не было сказано ни слова.

У меня по-прежнему было к ней много вопросов. Встреча с Апельсиновой Девушкой почти лишила меня рассудка, во всяком случае поколебала все мое существование. Я сразу перешел к делу.

«Мы встретились в Осло. Почти три раза. И с тех пор я почти ни о чем другом не думал. Потом ты исчезла, можно сказать, улетела. Удержать тебя было труднее, чем поймать бабочку голыми руками. Но почему нужно было ждать шесть месяцев, чтобы увидеться снова?»

Естественно, потому, что она должна была уехать в Севилью. Это-то мне было ясно. Но почему ей понадобилось полгода прожить в Испании? Уж не из-за датчанина ли?

Тебе-то легко угадать ее ответ, Георг. А вот я не мог, но ведь ты знаешь, чем занимается твоя мама. Надеюсь, большая картина с апельсиновыми деревьями все еще висит у вас в холле? Мама обычно говорит — в то время, разумеется, когда я это пишу, — что уже давно переросла эту картину, но ради тебя я надеюсь, что она никому не отдала ее и не засунула на чердак. Если картины нет в холле, спроси у мамы, где она.

Мне же она ответила: «Меня приняли в художественную школу, вернее, в школу живописи. И я твердо решила закончить этот курс, это для меня очень важно».

«В школу живописи? — повторил я. Ну и ну! — Но почему ты не могла сказать мне об этом в сочельник?»

Она немного замялась, и я продолжал: «Помнишь, как шел снег? Помнишь, как я погладил тебя по волосам? Помнишь, как вдруг зазвонили колокола и подошло такси? И ты укатила!»

Она сказала: «Я все помню. Помню, как фильм. Как первую сцену в очень романтическом фильме».

«Тогда я не понимаю, зачем ты напустила всю эту таинственность?»

Ее лицо стало серьезным. Она сказала: «Думаю, ты мне понравился еще тогда, в трамвае. Можно сказать: снова понравился, но уже совсем по-другому. Потом мы встретились еще несколько раз. Но я думала, что мы сможем потерпеть полгода. Что это нам будет только полезно. В детстве мы были так близки. Но ведь теперь мы не дети. Теперь нам пошло бы на пользу немного потосковать друг по другу. Чтобы не начать игру по старой привычке. Мне хотелось, чтобы ты заново открыл меня. Заново узнал, так же как я уже знала тебя. Поэтому я и не призналась, кто я».

Не помню точно, что я ответил, и не все помню, что мне говорила Апельсиновая Девушка, но чем дольше длился наш разговор, тем чаще мы перепрыгивали с одной темы на другую или с одного эпизода на другой.

«А датчанин?» — спросил я в подходящий момент. Мой вопрос прозвучал как мольба. Это было глупо. Я чувствовал себя идиотом.

Она ответила коротко и почти строго: «Его зовут Могенс. Он тоже занимается в школе живописи. Очень способный. Мне приятно, что здесь есть еще кто-то из Скандинавии».

У меня потемнело в глазах. Я спросил, откуда он знает, как меня зовут.

Мне показалось, что она покраснела, но клясться не стану, может, это был просто отсвет красного платья, уже почти стемнело, лишь два кованых фонаря бросали желтоватый свет на площадь. Мы заказали бутылку красного вина «Ribera del Duero».

Она объяснила: «Я написала твой портрет. По памяти, но он похож. Могенсу портрет нравится. Со временем ты его увидишь. Портрет называется «Ян Улав».

Значит, это она сама нарисовала свое лицо на открытке! Теперь-то мне это было ясно. Однако меня продолжал грызть еще один вопрос. Я спросил: «Кто же в тот раз сидел в белой „тойоте"? Это не мог быть Могенс!»

Она засмеялась. И как будто попыталась переменить тему разговора. «Думаешь, я не видела тебя тогда на Юнгсторгет? Ведь я пришла туда только из-за тебя», — сказала она.

Я ничего не понимал, мне казалось, что она говорит загадками. Но она продолжала: «Сперва мы встретились в трамвае. Потом я порыскала по городу и узнала, в каких кафе ты обычно бываешь. Я никогда раньше не ходила в кафе, но однажды зашла туда с только что купленным альбомом с репродукциями испанского художника Веласкеса. Я сидела и листала его. И ждала».

«Меня?»

Я понимал, что задал глупый вопрос. Она ответила почти раздраженно: «Неужели ты думаешь, что искал только ты? Я тоже часть этой истории. И я не только бабочка, которую ты хотел поймать».

Мне больше не хотелось касаться этой темы, это могло быть опасно. Я лишь спросил: «Ну а Юнгсторгет?»

«Не будь ребенком, Ян Улав! Я ведь уже объяснила. Я думала: где может быть Ян Улав? И куда пошел бы он, чтобы найти меня, то есть если бы он хотел меня найти, после того как два раза видел меня с большими пакетами апельсинов? Уверенности у меня не было, но я решила, что ты стал бы меня искать на нашем самом большом фруктовом рынке. Я много раз приходила туда, надеясь встретить тебя. Но я побывала и в других местах. Я была на Клёвервейен и была на Хюмлевейен. Один раз зашла даже к твоим родителям. Я пожалела о своем приходе, как только мне открыли дверь, но сделанного не воротишь. Я что-то пролепетала о доме моего детства, о старых местах. Мне не понадобилось называть себя. Обрати на это внимание. Они сразу узнали меня. Пригласили в дом, но я отговорилась тем, что у меня нет времени. И рассказала им, что меня приняли в школу живописи в Севилье».

Мне было трудно поверить, что все это правда. «Они не сказали мне ни слова», — заметил я.

Теперь у нее на губах играла загадочная улыбка. Мне показалось, что она похожа на Мону Лизу, наверное, потому, что я все время помнил о школе живописи. «Я взяла с твоих родителей обещание, что они не скажут тебе о моем приходе. Пришлось даже придумать какое-то объяснение, почему ты не должен об этом знать», — сказала она.

Я онемел. Всего несколько дней назад я показал родителям открытку из Севильи. Я тогда ворвался к ним и сказал, что собираюсь жениться. Только теперь до меня дошло, почему они так быстро и охотно одолжили мне денег на билет. И даже не спросили, разумно ли ехать в Севилью посреди семестра только затем, чтобы постараться найти там девушку, которую я несколько раз встретил в Осло.

Апельсиновая Девушка продолжала: «В большом городе всегда трудно найти определенного человека, особенно трудно случайно встретиться с ним на улице, если как раз этого тебе больше всего хочется. А ведь часто именно это и нужно. Я собиралась ехать учиться в Испанию и должна была быть свободна. Но если два человека только и делают, что ищут друг друга, нет ничего удивительного, что они время от времени встречаются».

Я переменил тему. Переменил место действия, как мне показалось.

«Ты раньше бывала когда-нибудь на богослужении в соборе?» — спросил я.

Она отрицательно покачала головой: «Никогда. А ты?»

Я тоже отрицательно покачал головой. Она сказала: «В тот день я посетила и двухчасовое богослужение. А потом бродила по улицам и ждала следующего. На этот раз ты уже должен был прийти. Ведь наступало Рождество, и я собиралась уехать из страны».

Кажется, мы долго молчали. Но была одна красная нить, к которой я должен был вернуться. Я спросил: «Так, значит, в „тойоте" был не Могенс?»

«Нет», — ответила она.

«А кто же тогда?»

Она помедлила с ответом. «Никто», — сказала она наконец.

«Никто?» — переспросил я.

«Что-то вроде старой любви. Мы учились в одном классе в гимназии».

Наверное, я улыбнулся. Потому что она сказала: «Ян Улав, нам не принадлежит прошлое друг друга. Главное, есть ли у нас общее будущее».

И тут я позволил дерзость, из-за которой чуть было не лишился веры в наше с ней общее будущее. Я сказал: «To be two or not to be two? That is the question».

По-моему, ей мои слова показались немного глупыми. Чтобы сгладить впечатление, я заговорил о другом. Я воскликнул: «Но все эти апельсины? Зачем тебе понадобилось столько апельсинов? Что ты с ними делала?»

Она рассмеялась. Потом сказала: «Все-таки они тебя заинтересовали! Эти апельсины помогли мне заманить тебя на Юнгсторгет. Эти апельсины заставили тебя заговорить о лыжном походе через Гренландию. Восемь собак в упряжке и десять килограммов апельсинов».

Я не мог этого отрицать. Однако повторил: «Что ты с ними делала?»

Она посмотрела мне в глаза, так же как смотрела мне в глаза в Осло. И очень медленно сказала: «Я собиралась их писать».

Писать апельсины? Я был поражен. «Все сразу?»

Она изящно кивнула. Потом сказала: «Мне нужно было научиться писать апельсины перед отъездом в Севилью».

«Но так много?»

«Да, так много. Я упражнялась».

Я недоуменно покачал головой. Может, она меня дурачит? Я сказал: «Но ведь ты могла купить один апельсин и писать его много раз».

Она с огорченным видом склонила голову набок: «Нам с тобой предстоит еще о многом поговорить в ближайшее время, боюсь, ты слеп на один глаз».

«На какой?»

«Не существует двух одинаковых апельсинов, Ян Улав. Даже травинки, и те отличаются друг от друга. Поэтому ты и приехал сюда».

Я чувствовал себя дураком. Мне было непонятно, что она имеет в виду. «Значит, это все потому, что на свете не бывает двух одинаковых апельсинов?»

Она сказала: «Ты проделал весь этот долгий путь в Севилью не для того, чтобы встретить просто девушку. Если так, значит, ты из-за деревьев леса не видишь. В Европе полно девушек, и леса тоже хватает. Ты приехал, чтобы найти меня. А я — одна-единственная. Открытку с приветом из Севильи я тоже посылала не какому-то человеку в Осло. Я послала ее тебе. Я просила тебя удержать меня. Просила оказать мне доверие».

Мы долго разговаривали уже после закрытия кафе. Когда мы наконец встали, она подвела меня к апельсиновому дереву, под которым мы сидели, или это я подвел ее, уже не помню. Но она сказала: «А теперь можешь поцеловать меня. Потому что в конце концов мне удалось взять тебя в плен».

Я положил руки ей на спину и легко прикоснулся губами к ее губам. Она сказала: «Нет, поцелуй меня по-настоящему! И обними меня покрепче».

Я так и сделал. Ведь правила диктовала Апельсиновая Девушка. У ее губ был вкус ванили. А от волос свежо пахло лимоном.

Мне вдруг показалось, что на вершине апельсинового дерева играют две веселые белки. Не знаю, в какую игру они играли, но, видно, что-то их там занимало.

Больше я не буду писать о том вечере, Георг, от этого я тебя избавлю. Но послушай, как закончилась та ночь.

Я не успел до полуночи вернуться в свой пансион. Апельсиновая Девушка снимала маленькую комнату с кухонькой у одной старой дамы. На стенах у нее висели акварели с изображением апельсиновых цветов и деревьев. А в углу комнаты стоял большой мой портрет, написанный ею по памяти. Я ничего не сказал об этом портрете. Она тоже. Нам не хотелось слишком близко прикасаться к магии этой сказки. Не все можно выразить словами. Таковы правила. Но мне казалось, что глаза у меня на портрете были слишком большие и слишком синие. Словно все, что во мне было, она сосредоточила в моих глазах.

Ночью я лежал и рассказывал Верунике разные истории со множеством забавных подробностей. О болезненной пасторской дочери, у которой были четыре сестры, два брата и Лабрадор. Длинную историю о драматическом походе на лыжах по гренландскому льду. Об упряжке с восемью собаками и десятью килограммами апельсинов. Об энергичной девушке, которая была тайным агентом Апельсиновой секции ООН и в одиночестве отважно боролась против нового и опасного апельсинового вируса. Я рассказал все, что знал о девушке, которая работала в детском саду и каждый день приходила на рынок, чтобы купить тридцать шесть совершенно одинаковых апельсинов. И о молодой даме, которая готовила апельсиновое желе для сотни студентов Института экономики и организации производства. И о жизни девятнадцатилетней девушки, которая была замужем за одним из этих студентов и уже родила от него дочку, хотя многие находили студента непривлекательным. И еще я рассказал о храброй самоотверженной девушке, которая тайком пересылала апельсины и лекарства больным детям в Африку.

Веруника внесла свою лепту, рассказав несколько историй о детстве на Хюмлевейен и Ирисвейен. Я сам почти все это забыл, но вспомнил по ходу ее рассказа.

Когда мы проснулись, солнце было уже высоко. Первой проснулась она, и я никогда не забуду, какое у меня было чувство, когда она разбудила меня. Я перестал понимать, где вымысел, а где правда, может быть, между ними больше не существовало границы. Я знал только, что больше мне не надо ходить и искать Апельсиновую Девушку. Я уже нашел ее.

Я тоже нашел ее. Теперь я знал, кто была эта Апельсиновая Девушка, мне следовало понять это сразу, как только я узнал, что ее зовут Веруника…

Когда я дочитал до этого места, мама снова постучала ко мне. Она сказала: «Уже одиннадцать часов, Георг. Мы накрыли на стол. Тебе еще много осталось?»

Я ответил немного торжественно: «Дорогая Апельсиновая Девушка, я думаю о тебе. Можешь подождать еще немного?»

Я не видел за дверью ее лица. Но слышал, что она притихла. Я сказал: «Иногда в жизни надо уметь ждать».

Не получив никакого ответа, я сказал нараспев: «Девочка с мальчиком жили вдвоем…»

За дверью по-прежнему было тихо. Но вскоре я услыхал, что мама прижалась к двери. Она тихонько пропела: «…в сказочном царстве своем… »

Дальше она не смогла петь и заплакала. Она плакала шепотом.

Я шепнул ей через закрытую дверь: «День напролет им хотелось играть в сказочном царстве своем… »

Она тяжело дышала, потом спросила, всхлипнув: «Неужели он… написал и это?»

«Да, написал».

Она промолчала, но по дверной ручке я видел, что она стоит, прижавшись к двери.

«Я скоро приду, мама, — прошептал я. — Мне осталось всего пятнадцать страниц».

Она опять помолчала, наверное, просто не могла говорить. Я не совсем понимал, к чему могли привести мои слова.

Бедный Йорген, думал я. На этот раз ему придется смириться с второстепенной ролью. Мириам спала. Сейчас разговор шел между моим родным отцом, мамой и мной. Когда-то мы составляли маленькую семью, жившую на Хюмлевейен. А в гостиной нас ждали дедушка с бабушкой, давным-давно построившие этот дом. Йорген был у нас только гостем.

Я хорошо продумал все, что прочитал. Кое-что важное уже прояснилось. Отец вовсе не дурачил меня. Он вовсе не сочинил сказку про Апельсиновую Девушку. Может, он рассказал и не все. Но то, что он рассказал, было правдой.

Почему-то я никак не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь видел в холле картину, на которой были изображены апельсиновые деревья. Не мог вспомнить вообще ни одной картины с апельсинами. У нас висели другие картины, написанные мамой. Акварели — сирень и вишня в нашем саду.

Мне хотелось о многом поговорить с мамой. Или самому пошарить на чердаке. Но я всегда знал, что мама в детстве жила на Ирисвейен. Я даже был однажды в том доме, отдал письмо, которое по ошибке попало в наш. почтовый ящик.

Может, я узнаю больше про все апельсиновые картины, если дочитаю письмо до конца? Меня интересовала и еще одна вещь: напишет ли отец еще что-нибудь про телескоп Хаббл?

Этот телескоп назван в честь астронома Эдвина Пауэла Хаббла. Того, который доказал, что Вселенная расширяется. Сперва он открыл, что туманность Андромеды — это не только газопылевое облако в нашей галактике, но что она является самостоятельной галактикой вне Млечного Пути. Открытие, что Млечный Путь — это только одна из многих галактик, перевернуло весь взгляд астрономов на космос.

Самое важное открытие Хаббла заключалось в том, что в 1929 году он констатировал, что чем дальше галактика отстоит от Млечного Пути, тем быстрее она должна двигаться. Это открытие легло в основу того, что мы называем теорией Big Bang, или теорией Большого Взрыва. По этой теории, которую теперь разделяют почти все астрономы, наша Вселенная появилась в результате мощнейшего взрыва, случившегося или 14 миллиардов лет тому назад. То есть очень давно, чудовищно давно.

Если все, что случилось в истории космоса, сжать в одну временную схему до суток, то можно сказать, что Земля возникла к вечеру. Динозавры появились ближе к полуночи. А человечество существует только последние две секунды.

Ты следишь за моим рассказом, Георг? Вот я опять сижу за компьютером, только что проводив тебя в детский сад. Сегодня понедельник.

Ты был не в духе. Я поставил тебе термометр, температура была нормальная. Горло, уши — все в порядке, я проверил лимфатические узлы, но ничего не нашел. Наверное, ты просто немного простудился и, может быть, слишком устал за выходные. Мне даже хотелось, чтобы ты оказался больным и остался бы со мной на весь день. Но ведь мне нужно было еще и писать.

Выходные мы провели во Фьелльстёлене. В субботу рано утром мама убежала из дому со старым молочным бидоном и вернулась обратно с четырьмя килограммами морошки. Ты обиделся. Тебе тоже хотелось собирать в горах морошку, и после полудня ты совершенно самостоятельно насобирал полкилограмма вороники. Конечно, мы все время наблюдали за тобой из окна. Мама приготовила желе из вороники. Мы съели его в воскресенье. По-моему, оно показалось тебе слишком кислым, но отказаться от него ты не мог — ведь ты сам насобирал эти ягоды.

В то лето было много лемминга, и мы разрешили тебе нарисовать лемминга цветными карандашами — желтым и черным — в нашем дачном дневнике. Ты очень старался, и при желании в нарисованном тобой зверьке можно было узнать лемминга. Только хвост ты ему нарисовал слишком длинный. Для верности мама под рисунком написала: «ЛЕММИНГ». А ты написал: «Георг 1/9 1990».

Интересно, сохранился ли у вас этот дачный дневник?

Весь тот вечер я сидел и читал его с самого первого дня. Тебя уже уложили. Я прочитал дневник несколько раз. Закончив читать последнюю страницу и бросив взгляд на твой рисунок, я начинал читать сначала. Я понимал, что до Рождества мы больше сюда не приедем.

В конце концов Веруника отняла у меня дневник. Она положила его сверху на книги, хотя обычно он лежал на каминной полке.

«Давай выпьем немного вина», — предложила она.

Но вернемся обратно в Испанию.

Я пробыл у Веруники в Севилье два дня. Потом я должен был возвратиться домой, так считали и Веруника, и ее хозяйка. Мне предстояло ждать еще три месяца, пока Веруника закончит школу живописи. Но теперь я уже научился ждать. Научился доверять Апельсиновой Девушке.

Разумеется, я не мог не спросить у нее, остается ли в силе ее обещание, что во второе полугодие мы будем видеться каждый день. После того как я нарушил правила, это уже не могло считаться само собой разумеющимся. Она ответила не сразу. По-моему, ей хотелось придумать какой-нибудь занятный ответ. Наконец она сказала с улыбкой: «Думаю, я ограничусь тем, что вычту из общего числа эти два дня, которые ты провел здесь».

Когда она провожала меня к поезду, она увидела в придорожной канаве мертвого белого голубя. Она остановилась и поежилась. Меня удивила ее реакция. Но она повернулась ко мне, прижалась головой к ямке у меня на шее и заплакала. Я тоже заплакал. Мы были так молоды. Мы жили в сказке. В сказках мертвые голуби не лежат в придорожных канавах. По крайней мере, не белые. Таковы правила. Мы оба плакали. Белый голубь был плохой знак.

В Осло я сосредоточился на занятиях. Мне нужно было многое наверстать, потому что в последнюю неделю я пропустил важные лекции, да и вообще я многое пропустил за последние месяцы из-за своих лыжных прогулок и скитаний по городу. Зато у меня появился досуг — ведь мне больше не нужно было бегать по городу в поисках таинственной Апельсиновой Девушки. И вообще думать о том, чтобы найти себе подружку. Мои сокурсники тратили на это много времени.

Я по-прежнему вздрагивал при виде женщин в черном пальто или в красном платье, ведь стало уже тепло. При виде апельсинов я всегда думал о Верунике. Зайдя в магазин за продуктами, я мог размечтаться, стоя у прилавка с апельсинами. Но теперь я видел, что все они не похожи друг на друга. А когда я покупал апельсины, я долго, не спеша, выбирал самые красивые. Иногда я делал себе апельсиновый сок, а однажды приготовил апельсиновое желе и угостил им Гюннара и других своих друзей. В тот вечер мы сидели у меня дома и играли в бридж.

Гюннар в том году занимался политической экономией и, собственно, был у нас поваром. Он каждый день готовил нам на обед бифштексы или треску. И хотя он никогда не ждал никакой благодарности, мне было приятно поразить его своим апельсиновым желе. Я вложил в это желе всю душу. Это моя мама, твоя бабушка, помогла мне найти рецепт апельсинового желе в старой поваренной книге. Она даже предложила приготовить его для меня. Ведь она не знала, что смысл был именно в том, чтобы я приготовил его самостоятельно. Не думаю, чтобы она догадалась, что вся эта затея имеет отношение к Верунике.

Наконец Веруника вернулась в Норвегию из Севильи. Была середина июля. Я поехал в аэропорт Форнебю, чтобы встретить ее. Многие были свидетелями нашего великого воссоединения, когда она вышла после таможенного досмотра с двумя большими чемоданами и огромной папкой для рисунков. Полминуты мы просто стояли и смотрели друг на друга, может быть, для того, чтобы показать, что у нас хватает силы воли подождать еще несколько секунд. Потом мы слились в объятии, как мне показалось, слишком горячем для аэропорта. Проходящая мимо старая дама по-своему оценила наше объятие. «Постыдились бы людей!» — буркнула она. Мы только смеялись. Нам нечего было стыдиться. Мы ждали друг друга полгода.

Там же в зале прибытия Веруника открыла папку и показала мне свои работы. Она быстро перевернула портрет Яна Улава, но я успел его заметить и опять был поражен глубоким синим светом, исходившим из глаз. Я ничего не мог сказать об этом портрете, но Веруника весело комментировала свои другие работы. Слова сыпались из нее как горох. Она не скрывала, что гордится картинами, которые мне показывала. И была довольна тем, чему научилась за эти полгода.

Остаток лета мы, можно сказать, перепархивали с места на место. Мы побывали на всех островах Осло-фьорда, ездили на север, посещали музеи и художественные выставки и гуляли теплыми летними вечерами по дорожкам между виллами Тосена.

Видел бы ты ее в то время! Видел бы, как она носилась по городу! Как вела себя на художественных выставках! И слышал бы ты, как она смеялась! Я и сам смеялся не менее заливисто. Самое заразительное из всего, что я знаю, это смех.

Мы все чаще пользовались местоимением «мы». Смешное слово. Завтра я сделаю то-то или то-то, говорит человек. Или спрашивает у другого, что он будет делать. Это легко понять. Но мы с не подлежащей сомнению очевидностью говорили «мы». «Мы поедем купаться на Лангёйене?» «Или мы лучше останемся дома и почитаем?» «Мы с удовольствием смотрели эту пьесу». И наконец: «Мы счастливы!»

Когда употребляется местоимение «мы», за этим всегда стоят два человека, словно они являются одним существом. Во многих языках есть особое число, когда речь идет о двух — и только о двух — людях. Такое число называется dualis, или двойственное, и это означает, что речь идет только о двоих. На мой взгляд, это полезное число, ведь часто человек бывает один или людей бывает много. Но когда говорится «мы вдвоем», кажется, что это «мы» нельзя разъединить. Сие сказочное правило вступает в силу, лишь когда это местоимение неожиданно появляется в нашей речи. «Мы готовим обед». «Мы пьем вино». «Мы ложимся спать». Тебе не кажется, что в этом есть что-то чуть ли не бесстыдное? Во всяком случае, это совсем не то, что сказать, что ты поедешь домой на автобусе, так как хочешь лечь спать.

При пользовании dualis, или двойственным числом, вводятся совсем новые правила. «Мы пошли гулять!» Как это просто, Георг, всего три слова, а между тем они означают исполненный смысла ход событий, который меняет всю жизнь двух жителей Земли. И дело здесь не в количестве слов, не в экономии энергии. «Мы принимаем душ!» — говорила Веруника. «Мы обедаем!» «Мы ложимся спать!» Когда так говорят, требуется только одна шапочка для душа, одна кухня и одна кровать.

Меня потряс этот новый смысл знакомого местоимения. «Мы» — и круг словно замкнулся. И весь мир сплавился в некоем более высоком единстве.

Юность, Георг, юношеское легкомыслие!

Мне запомнился один теплый августовский вечер, когда мы сидели на Бюгдё и смотрели на фьорд. Не знаю, откуда я это взял, но у меня вдруг вырвалось: «Мы живем в мире только в этот раз».

«Да, сейчас», — откликнулась Веруника, как будто считала, что это следует запомнить.

Но мне показалось, что она хочет отмахнуться от того, что я пытался выразить, и потому сказал: «Я думаю о вечерах, когда меня уже не будет…» Я знал, что Веруника помнит эту строчку из стихотворения Улава Булля[7]. Мы не раз читали вслух его стихи.

Она быстро обернулась ко мне и схватила меня за ухо. «Но все-таки ты был здесь, Lucky you![8]»

Осенью Веруника начала заниматься в Академии художеств, а я продолжал свои занятия медициной. После первых подготовительных курсов они стали по-настоящему интересными. Вечера мы старались проводить вместе, во всяком случае, старались видеться каждый день. Хотя Апельсиновая Девушка и в самом деле вычла те два дня, которые я был ей должен. Наверное, главным образом, чтобы подразнить меня, а может, чтобы просто укрепить свой статус. Нам все еще приходилось придерживаться правил, потому что сказка еще не кончилась, и в ней все время возникали новые правила. Помнишь, что я писал о таких правилах? Это очень важные вещи, их надо выполнять или не выполнять, но вовсе не обязательно понимать. О них можно даже не говорить.

Веруника и в Осло сняла себе комнату с кухонькой у одной старой дамы. Оплачивала она ее тем, что летом должна была подстригать лужайку, зимой — расчищать снег и два раза в неделю покупать хозяйке продукты, включая бутылку портвейна из винного магазина. Зато хозяйка, ее звали фру Мовинкель, не возражала, чтобы иногда эти услуги оказывал ей я. И это было замечательно, потому что так ей было легче привыкнуть к тому, что я иногда остаюсь ночевать в маленькой комнатке Веруники. Ведь я уже заплатил за ночлег.

Настало Рождество, и мы пошли в собор на рождественскую службу, это мы должны были друг другу. На Верунике было то же самое черное пальто, и в волосах та же сказочная серебряная пряжка. В этом году мы, естественно, сидели на одной скамье, и мне не нужно было вертеться, нервно оглядывая людей в церкви. Это они должны были оглядываться, чтобы посмотреть на Верунику, некоторые так и делали. Я был горд. А Веруника сияла, она была счастлива. И я, конечно, тоже был счастлив. Может, и она тоже немного гордилась мною.

После службы мы пошли той же дорогой, как в прошлом году. Мы заранее договорились об этом. Нам уже было ясно, как важны традиции. Почти молча мы подошли к Дворцовому парку. Хотя о молчании мы заранее не договаривались, оно воцарилось само собой.

Обнявшись, мы постояли на том месте, где год назад она села в такси, потому что и в этом году нам предстояло расстаться. Веруника должна была встретиться с отцом у своей старой тети, жившей в Скиллебекке, оттуда они собирались поехать в Аскер, где жили ее родители. Я же и это Рождество должен был отмечать дома на Хюмлевейен вместе с отцом, матерью и дядей Эйнаром.

Сцена точь-в-точь напоминала прошлогоднюю. Мы должны были расстаться здесь, на Вергеланнсвейен, как только подойдет свободное такси. Но что случится, когда такси уже будет здесь? Вдруг магия нарушится? Мы об этом не говорили. В последние полгода мы виделись каждый день, не считая тех двух дней, когда я был наказан. Апельсиновая Девушка точно исполнила свое обещание. Но какие правила будут действовать в новом году?

Это Рождество было холоднее прошлогоднего, и Веруника озябла. Я обнял ее и растирал ей спину. И случайно рассказал ей о том, что после Нового года Гюннар собирается съехать с квартиры, которую мы с ним снимали вместе. Он собирается продолжить учение в Бергене, сказал я. И прибавил, что мне придется найти нового студента, чтобы делить с ним плату за квартиру.

Я проявил трусость, Георг. По-моему, Веруника тоже так решила. Она даже разволновалась. Гюннар уезжает? И я собираюсь найти нового студента, который займет его место? Неужели я действительно строил такие планы, предварительно не поговорив об этом с ней? Она даже рассердилась. Я испугался, что мы поссоримся на Рождество. Но она сказала: «Лучше я сама перееду к тебе. Почему бы нам не жить вместе? Ты не против, Ян Улав?»

Ни о чем таком я и мечтать не смел. Она была смелее меня. А я все еще боялся нарушить правила.

Мы договорились, что Веруника переедет на Адамстюен в начале января, и она засияла, как апельсиновое дерево на Plaza de la Alianza. И получалось, что в наступающем году мы сможем быть вместе не только каждый день, но и каждую ночь! Таковы были новые правила.

Неожиданно Веруника нахмурилась. Уж не гложет ли ее сомнение, подумал я, может, ее все-таки что-то удерживает? Или у нее есть свои планы, о которых она не хочет говорить? «В чем дело, Веруника?» — прошептал я. Теперь я хорошо ее знал.

Она сказала: «Значит, комната Гюннара освободится?»

Я кивнул, но не понял, что она имела в виду. Ведь я уже сказал, что Гюннар освобождает комнату.

Она продолжала: «Не будем же мы с тобой спать в разных комнатах!»

«Конечно нет!» Я по-прежнему не понимал, куда она клонит.

Наконец ее сомнения рассеялись. И она прямо сказала то, о чем думала. «Тогда, наверное, я смогу использовать его комнату как ателье», — проговорила она, бросив на меня беглый взгляд, чтобы понять, как я к этому отнесусь. Я положил руку на ее серебряную пряжку и сказал, что буду горд жить вместе с художником.

Через пару минут показалось такси. Веруника взмахнула рукой и остановила его. В этом году, сев в машину, она обернулась ко мне и замахала обеими руками. Подумать только, прошел всего один год!

Мне не нужно было смотреть, не осталось ли на дороге бальной туфельки. Мы больше не были связаны этой сказкой. Больше не зависели от непонятных правил старомодной феи, диктовавшей, что можно делать, а что — нет. Теперь счастье принадлежало нам.

Как думаешь, Георг, что такое человек? Какова его ценность? Не пыль ли мы, которую кружит и разносит ветер?

Пока я пишу эти строки, телескоп Хаббл вращается вокруг Земли по своей орбите. Он находится на ней уже больше четырех месяцев и с конца мая смог переслать нам много ценных снимков Вселенной, то есть того беспредельного пространства, к которому принадлежим и мы. Правда, довольно скоро обнаружилось, что у телескопа имеется серьезный фабричный брак. Хотели даже отправить к нему корабль с космонавтами, которые устранили бы этот дефект, чтобы мы еще больше узнали о мировом пространстве.

Тебе известно, чем кончилось дело с телескопом Хаббл? Смогли ли его исправить?

Иногда этот космический телескоп представляется мне Оком Вселенной. Оно озирает всю Вселенную и потому по праву может носить такое имя. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду? Сама Вселенная родила этот непостижимый инструмент. Телескоп Хаббл — космический орган чувств.

Что за великую сказку мы переживаем, хотя каждому из нас она дается лишь на короткий миг? Может быть, со временем космический телескоп поможет нам немного проникнуть в природу этой сказки? Может, там, за галактиками, кроется ответ на вопрос, что же такое человек?

В этом письме я часто употреблял слово «загадка». Наверное, попытки понять Вселенную можно сравнить с укладыванием камешков в большую мозаику. Хотя не исключено, что в такой же степени можно говорить об умозрительной, или духовной, загадке, и, возможно, ответ на нее находится внутри нас. Ведь мы живем здесь. Мы и есть эта Вселенная.

Я допускаю, что создание человека еще не закончено. Его физическое развитие должно опережать и опережает умственное. Так может, и физическая природа нашего космоса есть лишь нечто внешнее — необходимый материал для самопознания Мировой Вселенной.

У меня перед глазами мелькают невероятные картины: Ньютон неожиданно открывает закон гравитации. Прекрасно! Также неожиданно Дарвин открывает закон биологического развития на нашей планете. Великолепно! Идем дальше. Эйнштейн обнаруживает связь между массой, энергией и скоростью света. Отлично! И вот в 1953 году Крик и Уотсон создают модель структуры ДНК, то есть наследственного материала растений и живых организмов. Блестяще! Но также вполне вероятно, Георг, что однажды — в один прекрасный день! — какая-нибудь въедливая душа вдруг разгадает загадку мироздания. Я допускаю мысль, что такое возможно. (Хотел бы я в тот день работать над заголовками в какой-нибудь крупной газете!)

Помнишь, я начал это письмо с того, что хочу задать тебе один вопрос? Мне очень важно знать, как ты на него ответишь. Но прежде надо еще кое-что рассказать.

Телескоп Хаббл! Опять этот телескоп. Теперь я не сомневался, что важный вопрос, который мне хотел задать отец, имеет что-то общее с мировым пространством.

Я встал с кровати и выглянул в окно. Все еще валил густой снег. Но это не имеет значения, думал я. Хотя Земля и затянута облаками, телескоп Хаббл может делать четкие снимки галактик, отстоящих от нашей на много миллиардов световых лет. И он работает двадцать четыре часа в сутки. Он уже дал нам сотни тысяч снимков и исследовал более десяти тысяч небесных тел. Каждый Божий день телескоп Хаббл снабжает нас данными, которых с лихвой хватит, чтобы загрузить целый компьютер.

Но зачем отцу вообще понадобилось писать о космическом телескопе? Я не понимал связи между этим телескопом и Апельсиновой Девушкой. Впрочем, теперь это было уже не так важно. Самое важное было то, что мой отец вообще знал о телескопе Хаббл. И понимал, какое значение этот телескоп имеет для человечества. Он успел узнать про него до того, как заболел и умер. И это было последнее, что занимало его перед смертью.

Око Вселенной! Я никогда не думал о телескопе Хаббл как об Оке Вселенной. Я представлял его себе окном человечества, обращенным в космос. Но теперь не видел никакого преувеличения в том, чтобы назвать его «Оком Вселенной».

В свое время бурный восторг перед первой норвежской железной дорогой между Христианией и Эйдсволлом был, наверное, несколько преувеличен. В Норвегии живет одна тысячная часть населения Земли, а на территории от Христиании до Эйдсволла в 1850 году жила, наверное, одна десятитысячная. С телескопом Хаббл все жители Земли могут побывать в мировом пространстве.

Когда этот телескоп за полгода до смерти моего отца начал вращаться на своей орбите, на его ценнике значилась цена — 2, 2 миллиарда долларов. Я высчитал, что на каждого жителя Земли приходится примерно по четыре кроны, и счел, что это совсем недорогая плата за возможность осмотреть нашу Вселенную. Для сравнения: сегодня билет от Осло до Эйдсволла и обратно стоит примерно двести крон. По-моему, не очень дешево, и если кто-то со мной согласен, пусть напишет жалобу в Управление норвежских железных дорог. (Не хочу сказать ничего плохого ни о норвежских железных дорогах, ни о старом поезде-лилипуте, ходившем между Христианией и Эйдсволлом. Я только настаиваю, что телескоп Хаббл гораздо важнее для человечества, в том числе и для жителей Ромерике, чем та железная дорога. И не вижу никакого преувеличения в том, чтобы называть телескоп Хаббл Оком Вселенной. Мой отец тоже так думал, хотя и не успел узнать, что телескоп получил новые очки!)

«Телескоп Хаббл — космический орган чувств», — написал он. Думаю, я понимаю, что он хотел этим сказать. Может быть, человечество не видело ничего особенного в том, что вокруг земного шара стал вращаться телескоп Хаббл, в 1990 году у нас было много мощных телескопов и космических кораблей. Но это был огромный скачок в мировое пространство! Люди от лица всей Вселенной попытались получить ответ на вопрос: что же такое представляет собой эта Вселенная. Ни больше ни меньше! Вселенной понадобилось более пятнадцати миллиардов лет, чтобы сконструировать нечто столь совершенное, как око, которым она смогла увидеть самое себя!(У меня ушел целый час, чтобы написать эту фразу. Поэтому я ее так выделил.)

Кажется, я попал в точку! — подумал я И стал быстро читать дальше. И вскоре дошел до собственного рождения. Это ни с чем не сравнимое чувство. Не всех же детей приветствуют бокалом шампанского прямо в родильном доме.

Рассказывай, рассказывай, отец! Я не хотел прерывать тебя. Ты сам спросил меня, как обстоят дела с телескопом Хаббл, и теперь я ответил хотя бы на этот вопрос.

Далее я буду краток, меня к этому вынуждает быстро бегущее время. Завтра у меня состоится важная встреча. В садик тебя поведет мама.

Мы жили в маленькой квартирке на Адамстюен четыре года. Веруника закончила Академию художеств и, как ты знаешь, продолжала писать картины. Со временем она начала обучать этому искусству других, преподавала законы формы и цвета в старших классах. Мне как новоиспеченному врачу предстояла обязательная работа по назначению. Другими словами, я должен был два года отработать в больнице.

Ты, конечно, знаешь, что мои родители оба родились в Тёнсберге. Именно в то время им захотелось воплотить в жизнь старую мечту и, выйдя на пенсию, снова поселиться в родном городе. Однажды они сообщили нам, что купили маленький романтический домик в Нурдбюене. Мой брат, твой дядя Эйнар, недавно ушел в море простым моряком, по-моему, он бежал туда от несчастной любви. Вот так получилось, что мы с Веруникой приобрели наш дом на Хюмлевейен. Нам пришлось взять большой заем, но у нас был твердый доход.

В первый год жизни на Хюмлевейен мы много занимались садом. Мы сохранили, конечно, наши две яблони, грушу и вишни, их требовалось только немного подрезать и подкормить. Сохранили и малиновые кусты, у нас не хватило решимости избавиться от крыжовника, черной смородины и ревеня. Но зато мы посадили сирень, рододендрон и гортензию. Так решила Веруника. Я жил в этом саду почти всю жизнь. Теперь сад принадлежал ей. В теплые дни она ставила в саду мольберт и писала все, что там росло и цвело.

Однажды, когда мы собирали малину, мы увидели большого шмеля, сорвавшегося с цветка клевера и быстро улетевшего прочь. Мне пришло в голову, что шмели летают быстрее, чем реактивные самолеты, конечно по отношению к своему весу. Я сказал об этом Верунике, и мы с ней составили такую задачку. Шмель весит примерно двадцать граммов и летит со скоростью не меньше десяти километров в час. Реактивный самолет летит со скоростью восемьсот километров в час, то есть в восемьдесят раз быстрее шмеля. Однако двадцать граммов, помноженные на восемьдесят, составят не больше одного килограмма восьмисот граммов. «Боинг» же, например 747, весит гораздо больше. По отношению к собственному весу шмель развивает скорость, превышающую скорость «боинга» в несколько тысяч раз. Хотя у «Боинга-747» целых четыре мотора, которых нет у шмеля. Шмель — это примитивный пропеллерный самолет! Нам стало смешно, что шмели летают так быстро еще и оттого, что мы живем на Хюмлевейен, а это означает Шмелиная дорога.

Это Веруника научила меня обращать внимание на мельчайшие подробности в мире природы, их оказалось великое множество. Мы срывали колокольчик или фиалку и могли подолгу разглядывать это маленькое чудо. Разве сам мир не был одной большой восхитительной сказкой?

Сегодня, то есть в ту минуту, когда я пишу эти строки, я с грустью думаю о мимолетном полете шмеля ранним вечером, когда мы пришли в сад собирать малину. Мы так любили друг друга, Георг, были такие открытые и беспечные! Надеюсь, ты унаследуешь искренний интерес твоей матери к маленьким тайнам природы. Они не менее поразительны, чем звезды и галактики мирового пространства. Думаю, что для создания шмеля требуется больше мудрости, чем для создания черной дыры.

Для меня мир всегда был волшебным, с самого раннего детства и задолго до того, как я на улицах Осло стал искать Апельсиновую Девушку. Мною и сейчас владеет чувство, что я видел то, чего не видел никто. Трудно словами описать это чувство, но представь себе наш мир до современных словопрений о законах природы, учении об эволюции, атомах, молекул ДНК, биохимии, нервных клетках — вообще до того, как наш земной шар начал вращаться, до того, как он стал планетой в мировом пространстве, и до того, как гордое человеческое тело было расчленено на сердце, легкие, почки, печень, мозг, систему кровообращения, мышцы, желудок и кишечник. Я говорю о том времени, когда человек был человеком, то есть цельным и гордым человеком, ни больше ни меньше. Тогда мир был единой сверкающей сказкой.

На опушку леса неожиданно выскочила косуля и внимательно уставилась на меня, потом исчезла. Что за душа заставляет животное обращаться в бегство? Что за непостижимая сила покрывает землю растениями всех цветов радуги и расцвечивает ночное небо неповторимым кружевом мерцающих звезд?

Чистое и непосредственное чувство природы можно найти только в народном творчестве, например в сказках братьев Гримм. Прочти их, Георг. Прочти исландские родовые саги, греческие и древнескандинавские мифы, прочти Ветхий Завет.

Любуйся миром, Георг, любуйся им, пока не зазубрил слишком много физики и химии.

В эту минуту по ветреным просторам Хардангервидда бегут большие стада диких оленей. На островах Камарга в устье Роны гнездятся тысячи розовых фламинго. Чарующие стада изящных газелей несутся, как в сказке, по африканской саванне. Тысячи тысяч королевских пингвинов болтают без умолку на ледяных берегах Антарктики, им там неплохо, им там нравится. Но дело не только в числе. Одинокий задумчивый лось поднимает голову на заросшем елями холме в Эстланне. Год назад один из них заблудился и вышел на Хюмлевейен. Испуганный лемминг носится между досками сарая во Фьелльстёлене. Толстый тюлень с плеском падает в воду с островка возле Тёнсберга.

Не вздумай сказать мне, будто природа это не чудо. Не вздумай сказать, будто мир не сказка. Тот, кто не понял этого, рискует так ничего и не понять, пока сказка не кончится. Тогда он сдернет с себя шоры и начнет тереть от удивления глаза, ловя исчезающую возможность отдаться в последнюю минуту тому чуду, с которым ему пришло время проститься и расстаться навсегда.

Надеюсь, Георг, ты понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать. Никто не прощается в слезах с евклидовой геометрией и Периодической системой. Никто не роняет слез от предстоящей разлуки с интернетом или таблицей умножения. Прощаются с миром, с жизнью, со сказкой. Ну и с небольшим числом избранных, которых особенно любили.

Иногда мне хотелось бы жить до того, как открыли таблицу умножения, во всяком случае, до того, как появились современные физика и химия, до того, как мы вроде бы все поняли, — я имею в виду, что мне хотелось бы жить В НАСТОЯЩЕМ СКАЗОЧНОМ МИРЕ! Но жизнь решила по-своему, и в эту минуту я сижу перед компьютером и пишу тебе эти строки. Я сам ученый, и я не отказываюсь от науки, но в то же время мне присуще и таинственное, почти анимистическое миропонимание. Я никогда не позволю Ньютону или Дарвину снять завесу таинственности с самой тайны жизни. (Если ты не понимаешь каких-нибудь слов, посмотри их в словаре. В холле стоит большой современный словарь. То есть он стоит там сейчас, когда я пишу, и я не знаю, может, тебе он покажется давно устаревшим.)

Раскрою тебе одну тайну: до того, как я начал изучать медицину, у меня были две возможности. Мне хотелось стать поэтом и воспевать в словах волшебство мира, в котором мы живем. Но я уже писал об этом. И еще мне хотелось стать врачом, то есть человеком, который служит жизни. На всякий случай, я решил сперва стать врачом.

Стать поэтом я уже не успею. Но я успею дописать тебе это письмо.

Уже одно возвращение из больницы домой к Апельсиновой Девушке, стоявшей в саду перед мольбертом и писавшей цветущую вишню, наполняло меня столь сильным чувством, о каком я не смел даже мечтать. Однажды, вернувшись домой и застав ее в саду, я не выдержал и понес ее в спальню. Она смеялась, Господи, как она тогда смеялась! Там я положил ее на постель и соблазнил. Я не стыжусь посвящать тебя в эту сторону нашего счастья. Чего мне стыдиться? Оно и есть красная нить всей этой истории.

Въехав в свой дом после многомесячного ремонта, мы первым делом решили, что хотим ребенка и больше не будем предохраняться. Мы решили это в первую же ночь в нашем новом доме. С той ночи мы стали ждать тебя.

Ты родился на Хюмлевейен через полтора года. Я был так горд, когда первый раз взял тебя на руки. Мальчик. Если бы у нас родилась девочка, мы бы назвали ее Ранвейг. Так звали маленькую девочку, мама которой была Апельсиновая Девушка.

Бледная и измученная после родов Веруника была счастлива. Трудно было найти людей счастливее нас. Начиналась новая сказка с новыми правилами.

Раскрою тебе еще одну тайну. В той больнице, где ты родился, работал мой товарищ по институту. Он пришел к нам в родильное отделение с шампанским для новоиспеченных родителей. Вообще это не разрешается и даже строжайшим образом запрещено. Но на окне, выходящем в коридор, была маленькая занавеска, ее можно было задернуть, и мы втроем выпили за жизнь, которая только что начала свой путь по земле. Тебе, разумеется, шампанского не дали, но вскоре Веруника дала тебе грудь, а она-то сделала несколько глотков шампанского!

Помнишь, когда Апельсиновая Девушка провожала меня на вокзал в Севилье, мы видели в придорожной канаве мертвого белого голубя? Это был плохой знак.

Может, потому, что я не следовал всем правилам той сказки.

Помнишь Пасху во Фьелльстёлене? Тебе было почти три с половиной года. Нет, конечно, ты не можешь этого помнить. В институте мы изучали и психологию. И потому я знаю, что человек не помнит почти ничего из того, что с ним было до четырех лет.

Помню, мы с тобой сидели у стены дома и делили один апельсин на двоих. Веруника сняла это на видео, как будто предчувствовала, что конец пути близок. Спроси, сохранилась ли у нее кассета? Может, ей будет тяжело снова смотреть ее, но ты все-таки спроси.

После Пасхи я понял, что серьезно болен. Веруника мне не верила, но я-то знал лучше. Я всегда хорошо толковал знаки. И ставил диагнозы.

Я пошел к своему коллеге, между прочим, к тому самому врачу, который принес нам в больницу шампанское, когда ты родился. Сперва он сделал мне несколько анализов крови, потом сделал рентгеновское исследование и в конце концов согласился со мной. Наши диагнозы совпали.

С тех пор будни изменили свой характер. Для нас с Веруникой это была катастрофа, но мы сколько могли оттягивали ее. Неожиданно наша жизнь стала подчиняться новым правилам. Такие слова, как стремление, терпение, тоска, получили новое значение. Мы уже не могли обещать друг другу, что в будущем каждый день будем вместе. Мы вообще уже ничего не могли обещать друг другу. Мы оба вдруг стали несчастными и незащищенными. Сердечное местоимение «мы» обрело зловещий оттенок. Мы не могли больше предъявлять друг другу никаких требований, у нас больше не было общих ожиданий и надежд.

Читая это письмо, ты понемногу узнаёшь мою историю. Понимаешь меня. Мне приятно думать об этом.

По-своему ты должен знать меня лучше, чем кто-либо другой, хотя мы не разговаривали с тобой с тех пор, как тебе стукнуло четыре года. Но так откровенно, как в этом письме, я не общался ни с кем. И потому ты должен понять, как трудно было мне принять новые правила. Я знал, к чему все идет, и должен был постепенно привыкнуть к мысли, что вскоре мне придется покинуть тебя и Апельсиновую Девушку.

Но я должен кое о чем спросить тебя, Георг. У меня почти уже нет сил дольше ждать. Только сначала я хочу рассказать тебе, что случилось тут, на Хюмлевейен, несколько недель назад.

Каждое утро Веруника в художественной школе учит молодых людей писать апельсины. Я сказал, что ей нет нужды сидеть дома со мной целый день. Завтракаю я вместе с тобой. Потом отвожу тебя в детский сад и несколько часов сижу в холле за компьютером и пишу тебе это длинное письмо. Мне то и дело приходится балансировать между частями твоей железной дороги, чтобы не сдвинуть их с места. Ты сразу заметишь, если что-то окажется не на месте.

Иногда днем я немного сплю, но не потому, что плохо себя чувствую, а потому, что не могу спать ночью, когда меня одолевают всякие мысли, по ночам от них не скрыться. Кажется, вот-вот заснешь, но вдруг задумываешься над мучительными загадками больших, страшных сказок, где нет добрых фей, только черные предупреждения, темные духи и злые эльфы. Тогда лучше ночью не спать совсем, лучше подремать днем на диване, когда вокруг светло.

Мне не тягостно лежать без сна, когда я знаю, что ты и Веруника сладко спите. К тому же мне ничего не стоит разбудить Верунику, несколько раз я так и делал, и она сидела со мной. Порой даже целую ночь. Мы почти не разговаривали. Просто сидели рядом. Пили чай. Съедали по кусочку хлеба с сыром. Теперь у нас все было иначе, Георг. Таковы были новые правила.

Мы сидели часами и просто держали друг друга за руки. Иногда я смотрел на ее руку, такую мягкую и красивую, потом — на свою, только на один палец, только на ноготь. Долго ли еще у меня будет этот палец? — думал я. Или подносил к губам ее руку и целовал.

И думал, что эту руку, которую я держу сейчас, я буду держать и в последнюю минуту своей жизни, может быть, на больничной койке, может, несколько часов подряд, пока наконец силы не оставят меня и я не отпущу ее. Мы договорились, что все так и будет, она мне обещала. Об этом приятно думать. И бесконечно грустно. Когда я расстанусь с этим миром, это значит, что я отпустил теплую и живую руку Апельсиновой Девушки.

Как по-твоему, Георг, смогу ли я держать чью-нибудь руку по ту сторону? Я-то думаю, что никакой другой стороны вообще нет. Я почти в этом уверен. Все, что у нас есть, есть только до конца. Но последнее, что человек держит, чаще всего бывает рука.

Я писал, что самое заразительное на свете — это смех. Но горе тоже может быть заразительным. Другое дело, страх. Им не так легко заразиться, как смехом или горем, и это хорошо. Со страхом человек почти всегда встречается один на один.

Мне страшно, Георг. Страшно быть исторгнутым из этого мира. Я боюсь таких вечеров, как этот, когда знаю, что мне уже не жить.

Но однажды ночью проснулся ты, и мне хочется рассказать тебе об этой ночи. Я сидел в нашем зимнем саду и вдруг услышал, как ты шлепаешь из своей комнаты в гостиную. Ты протер глаза и увидел меня. Обычно, проснувшись ночью, ты поднимался на второй этаж в нашу спальню, но тут ты остановился, может быть, потому, что увидел свет. Я вышел из зимнего сада и взял тебя на руки. Ты сказал, что не можешь заснуть. Наверное, ты слышал, как мы с мамой несколько раз говорили о том, что я не могу заснуть.

Должен признаться, я ужасно обрадовался тому, что ты проснулся и пришел ко мне в такую минуту, когда был мне особенно нужен. Поэтому я не стал снова укладывать тебя в постель.

Мне хотелось поговорить с тобой обо всем, но я понимал, что это невозможно, что ты еще слишком мал. И тем не менее ты был достаточно большой, чтобы утешить меня. В ту ночь я мог бы просидеть с тобой несколько часов. Ведь именно в такие ночи я обычно будил Верунику. Теперь она могла спать спокойно.

Небо было удивительно ясное, я видел это в окно зимнего сада. Стояла вторая половина августа, и ты, наверное, никогда раньше не видел такого звездного неба, во всяком случае, в летнее полугодие, в прошлое лето ты был еще слишком мал. Я надел на тебя теплый свитер и вязаные рейтузы, сам надел куртку, и мы устроились с тобой на террасе, только ты и я. Свет в доме я погасил и наружные фонари тоже.

Сначала я показал тебе на тонюсенький серп месяца. Он висел низко на востоке. Он был повернут направо, то есть был на ущербе. Я объяснил тебе это.

Ты сидел у меня на коленях и впитывал в себя окружавший тебя покой. А я впитывал покой, который исходил от тебя. Потом я стал показывать тебе звезды и планеты, стоящие высоко на небесном своде. Мне так хотелось обо всем рассказать тебе, рассказать о великой сказке, частицей которой мы являемся, о той колоссальной мозаике, в которой мы с тобой лишь крохотные камешки. У этой сказки тоже были свои законы и правила, которых мы не могли понять, но которым должны были подчиняться, независимо от того, нравятся они нам или нет.

Я знал, что скоро покину тебя, но не мог об этом говорить. Знал, что уже нахожусь на пути из этой великой сказки, которая сейчас открылась нашим глазам, но ничего не мог тебе объяснить. Вместо этого я начал рассказывать тебе о звездах, сперва упрощенно, чтобы тебе было понятно, но вскоре разговорился и стал рассказывать о мироздании, словно ты был взрослый.

И ты не прерывал меня. Тебе нравилось слушать, как я рассказываю, хотя ты и не знал ответа на все загадки, о которых я говорил. Может, ты даже понял из моего рассказа немного больше, чем можно было предположить. Во всяком случае, ты не прервал меня и не заснул. Ты как будто знал, что в такую ночь ты не можешь предать меня. Как будто чувствовал, что это не я сижу с тобой, а ты — со мной. Что нынче ночью ты дежуришь у папы.

Я объяснил тебе, что земной шар вертится вокруг своей оси, сейчас он повернулся спиной с солнцу, и потому у нас наступила ночь. Только восходы и закаты солнца говорят нам о том, что земной шар крутится, объяснил я тебе. Может, ты и понял мое объяснение, потому что иногда мы с тобой пели на ночь: Закрыло солнце глазки, ведь спать ему пора, теперь и я закрою до самого утра… Помнишь эту песню?

Я показал тебе Венеру и сказал, что эта звезда — планета, которая вращается по своей орбите вокруг Солнца, так же как и Земля. В это время года Венера видна низко на востоке, потому что Солнце светит на нее так же, как оно светит на Землю. Потом я открыл тебе одну тайну. Я сказал, что думаю о Верунике всякий раз, когда смотрю на эту планету, потому что слово «Венера» когда-то в древности означало «любовь».

Но почти все светящиеся точки, которые мы видим на небе, это настоящие звезды, сказал я, они сами светят, как солнце, потому что каждая даже самая маленькая звезда на небе — это горячее солнце. И тогда ты сказал знаешь что? «Но звезды нас не обжигают», — сказал ты. То лето было особенно жарким, Георг, и нам приходилось мазать тебя кремом от солнечных ожогов. Я крепко прижал тебя к себе и шепнул: «Это потому, что звезды очень, очень далеко от нас».

Пока я пишу это, ты ползаешь по полу и перестраиваешь заново свою железную дорогу.

Это будни, думаю я. Это действительность. Но дверь, ведущая из нее, открыта настежь.

Сколько всего мне придется здесь оставить! Слишком многое мы оставляем после себя.

Несколько минут назад ты подошел ко мне и спросил, что я пишу на компьютере. Я ответил, что пишу письмо моему лучшему другу.

Может, тебе показалось странным, что я так грустно сказал о своем лучшем друге, потому что ты спросил: «Ты пишешь маме?»

Кажется, я отрицательно покачал головой. «Мама — моя любимая, — сказал я. — А это совсем другое».

«А кто же тогда я?» — спросил ты.

Ты думал, что загнал меня в угол. Но я поднял тебя на колени, крепко прижал к себе и сказал, что мой лучший друг — это ты.

К счастью, ты больше не стал задавать вопросов. Ты не мог поверить, что я пишу письмо тебе. Мне тоже трудно было представить себе, что когда-нибудь ты, возможно, прочтешь это письмо.

Время, Георг. Что такое время?

Я продолжал рассказывать, хотя знал, что ты еще не в состоянии понять то, что я говорю.

Вселенная ужасно стара, сказал я, ей не меньше пятнадцати миллиардов лет. И все-таки до сих пор нам неизвестно, как она появилась. Мы все живем в одной большой сказке, которую плохо знаем. Мы танцуем, играем, болтаем и смеемся в мире, не имея представления о его происхождении. Это танцы, игры и музыка жизни, сказал я. Ты найдешь их повсюду, где есть люди, так же как жужжание зуммера слышно во всех телефонах.

Ты откинул голову и посмотрел на меня. Слова о жужжании зуммера в телефоне ты, во всяком случае, понял. Ты любил поднимать трубку и слушать его.

И тогда, Георг, я задал тебе вопрос, тот же самый вопрос, который задаю теперь, когда ты уже в состоянии понять его. Из-за этого вопроса я и поведал тебе всю эту длинную историю про Апельсиновую Девушку.

Я сказал: «Представь себе, что ты стоишь на пороге этой сказки много миллиардов лет назад, когда все только еще начиналось. И у тебя есть выбор, хочешь ли ты когда-нибудь в будущем родиться и жить на этой планете. Тебе неизвестно, когда это может случиться, и неизвестно, сколько тебе будет отпущено прожить, но говорить о большом сроке не приходится. Ты только должен понять, что, если ты выбираешь возможность когда-нибудь, когда придет время, или, как мы говорим, пробьет час тебе родиться на свет, точно так же пробьет час, когда тебе придется его покинуть. Может быть, это причинит тебе боль, ведь многие считают, что жизнь в этой великой сказке так пленительна, что при одной мысли о ее конце на глаза навертываются слезы. Да, здесь бывает так прекрасно, что мысль о том, что всему этому может прийти конец, способна причинить невыносимую боль».

Ты сидел у меня на коленях тихонько, как мышка. И я спросил: «Что бы ты выбрал, Георг, если бы существовала высшая сила, позволившая тебе сделать такой выбор? Можно же себе представить, что в этой большой и загадочной сказке действует космическая фея. Выбрал бы ты для себя земную жизнь, неважно, долгую или короткую, через сто тысяч или через сто миллионов лет?»

Я несколько раз тяжело вздохнул, а потом твердо сказал: «Или ты отказался бы участвовать в этой игре, потому что тебе не нравятся ее правила?»

Ты по-прежнему сидел неподвижно у меня на коленях. Кто знает, о чем ты думал? Ты был живым чудом. Мне показалось, что от твоих белокурых волос пахнет мандарином. Ты был светлым ангелом из плоти и крови.

Ты не заснул. Но молчал.

Уверен, ты слышал все, что я говорил. Но мне не было дано угадать, что творится в твоей душе. Мы сидели, прижавшись друг к другу. И вместе с тем расстояние между нами вдруг стало непреодолимо большим.

Я еще крепче прижал тебя к себе, наверное, ты подумал, что я хочу согреть тебя. И тут я предал тебя, Георг, я заплакал. Я не хотел, я сдерживался изо всех сил. Но я заплакал.

В последние недели я часто задавал себе этот вопрос. Выбрал бы я жизнь на земле, прекрасно зная, что неожиданно лишусь ее, может, даже в угаре опьянения ею? Или с самого начала предпочел бы с благодарностью отказаться от этой рискованной игры «Возьми и передай дальше»? Ведь мы приходим в мир только один раз. Нас впускают в большую сказку. Но — снипп, снапп, снюте — и сказке конец! — как говорил великий сказочник.

Нет, я не знаю, каким был бы мой выбор. Думаю, я отказался бы играть на этих условиях. Может, я вежливо отклонил бы приглашение побывать в этой сказке, зная, каким коротким будет мой визит, а может, даже и невежливо. Может, я закричал бы, что сама постановка вопроса так коварна, что я не желаю больше слышать об этом. Я и раньше знал, а сейчас, сидя на террасе с тобой на коленях, я был совершенно уверен, что отказался бы от этого предложения.

Но если бы я предпочел не соваться в эту сказку, я бы так и не узнал, от чего отказался. Понимаешь? Так уж бывает с людьми, иногда для нас хуже потерять что-то дорогое, чем вообще никогда не иметь этого. Ведь если бы Апельсиновая Девушка не сдержала своего обещания и мы с ней не виделись бы каждый день после ее возвращения из Севильи, для меня было бы лучше никогда не встречать ее. И как ты думаешь, Золушка согласилась бы поехать во дворец под видом принцессы, если бы она знала, что эта игра продлится только неделю? Каково ей было бы вернуться к совку для золы и кочерге, злой мачехе и безобразным сестрам?

Но теперь, Георг, твоя очередь отвечать. Именно там, когда мы сидели под звездным небом, я решил написать тебе это длинное письмо. Когда я вдруг разразился слезами. Я плакал не потому, что знал, что должен покинуть тебя и Апельсиновую Девушку. Я плакал потому, что ты еще так мал. Потому, что мы с тобой никогда не поговорим друг с другом по душам.

И я спрашиваю опять. Что ты предпочел бы, если бы у тебя был выбор? Короткую жизнь на земле, чтобы потом вскоре, быть может всего через несколько лет, оказаться вынужденным все покинуть и никогда не вернуться обратно? Или отказался бы от такого предложения?

Других возможностей нет. Таковы правила. Если ты выбираешь жизнь, ты выбираешь также и смерть.

Но обещай мне, что как следует поразмыслили, над этим вопросом, прежде чем ответишь.

Может, я задаю тебе слишком трудный вопрос? Может, слишком многое открываю тебе, не имея на то никакого права. Но мне так важно знать твой ответ, потому что я несу ответственность за то, что ты сейчас там. Тебя не существовало бы, если бы я от всего отказался.

В известном смысле я виноват, приняв участие в твоем появлении на свет. Ведь можно сказать, что это я подарил тебе жизнь. Я и Апельсиновая Девушка, конечно. Но тогда получается, что мы же когда-нибудь и отнимем ее у тебя. Дать жизнь ребенку — это не только преподнести ему в подарок весь мир. Это значит и отнять у него этот непостижимый дар.

Буду честным, Георг. Сам я отказался бы от предложения о «шапочном знакомстве с миром», от этакой короткой экскурсии по большой сказке. Правда, отказался бы. И если ты согласен со мной, я буду виноват в том, что заварил эту кашу.

Я позволил себе увлечься Апельсиновой Девушкой, позволил себе искуситься любовью, позволил себе размечтаться о ребенке. Теперь пришло раскаяние и потребность искупить свою вину. Что я сделал не так? — думаю я. Для меня этот вопрос равносилен кровавому конфликту со своей совестью, когда появляется потребность навести после себя порядок.

Но тут, Георг, может появиться новая дилемма, может быть, не такая трудная — или злокачественная, — как первая. Если ты ответишь, что вопреки всему выбрал бы жизнь, пусть и недолгую, тогда и я могу не жалеть о своем рождении.

Тогда в нашей задачке установится относительное равновесие, и все еще может сойтись с ответом. И, разумеется, я на это надеюсь. Потому, собственно, и пишу.

Можешь не отвечать прямо на мой трудный вопрос. Но ты можешь ответить на него косвенно. Твой ответ будет заключаться в том, как ты проживешь эту жизнь, которая началась, когда Веруника, я и тот непослушный врач в больнице пили за твое здоровье шампанское. Этот шампанский врач был твоей доброй феей, я в этом уверен.

Теперь можешь отложить мое письмо. Теперь твоя очередь жить.

А я завтра ложусь в больницу. Это и есть та важная встреча. Теперь маме придется самой провожать тебя в садик.

Я должен был предупредить тебя и об этом. И еще хочу добавить: не могу обещать, что больше никогда не появлюсь на Хюмлевейен.

Георг! Еще один уже самый последний вопрос: можно ли быть уверенным, что после этого существования больше ничего нет? Можно ли быть уверенным, что я не буду находиться в каком-нибудь другом месте, когда ты будешь читать это письмо? У меня такой уверенности нет. Потому что само существование мира говорит о том, что границы немыслимого уже преодолены. Понимаешь, что я имею в виду? Я так пресытился удивлением перед существованием этого мира, что, если вдруг после нашего мира я попаду в какой-нибудь другой, у меня уже не будет сил удивляться ему.

Помню, как несколько дней назад мы с тобой убили два часа на компьютерную игру. Наверное, меня эта игра развлекала больше, чем тебя, мне нужно было отвлечься от мрачных мыслей. Но всякий раз, когда мы «умирали» в этой игре, сразу появлялось чистое поле, и мы снова начинали играть. Откуда известно, что и для наших душ не существует такого «чистого поля»? Я в это не верю, честно, не верю. Но мечта о несбыточном имеет свое название. Мы называем ее надеждой.

Я ХОРОШО ПОМНИЛ ТУ НОЧЬ НА ТЕРРАСЕ! Она прочно засела у меня в голове. Отпечаталась в сердце. И когда я читал о ней, меня несколько раз мороз продирал по коже.

До сих пор я как будто бы ничего не помнил и, наверное, никогда бы и не вспомнил ту лунную ночь, если бы не прочел о ней, но теперь я все вспомнил, и даже очень отчетливо. И МОЖЕТ БЫТЬ, ЭТО И ЕСТЬ МОЕ ЕДИНСТВЕННОЕ НАСТОЯЩЕЕ ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ОТЦЕ.

Я не помню, каким он был во Фьелльстёлене. Сколько бы я ни напрягался, я не могу вспомнить наши прогулки вокруг озера Согнсванн. Но я помню ту заколдованную ночь на террасе. Вернее, помню ее по-своему. Как сказку или как играющий красками сон.

Я проснулся. Отец вошел в гостиную из застекленной веранды и поднял меня высоко в воздух. Сказал, что мы отправимся летать. И смотреть на звезды. Мы будем летать в мировом пространстве. Поэтому я должен потеплее одеться, ведь в мировом пространстве царит страшный холод. Отец хотел показать мне звезды. Он должен мне их показать. Другой такой возможности у нас не будет, и мы должны ею воспользоваться, сказал он.

Я знал, что отец болен! Но он не знал, что мне это известно. Эту тайну сообщила мне мама. Она сказала, что папе, наверное, придется лечь в больницу и поэтому он такой грустный. Кажется, она сказала мне это в тот же вечер. Может, мысль об этом и разбудила меня, может, из-за этого я и не мог спать.

Теперь я хорошо представляю себе ту долгую ночь и космический полет, который мы совершили с отцом, сидя на террасе. По-моему, я понял, что отцу, возможно, придется покинуть нас. Но сейчас он спешил показать мне, куда он от нас уедет.

И тогда — у меня мурашки бегут по коже, когда я пишу об этом, — во время нашего полета в мировом пространстве отец неожиданно заплакал. Я понял, почему он заплакал, но он не знал, что я это понял. Поэтому я не мог ничего сказать ему. Я должен был сидеть тихо, как мышка. Говорить о том, что должно случиться, было слишком опасно.

И еще: с той ночи я всегда знал, что на звезды нельзя полагаться. По крайней мере, они ни от чего не могут нас уберечь. В один прекрасный день мы их покинем.

Когда мы с отцом кружили вместе в мировом пространстве и он вдруг заплакал, мне стало ясно, что ни на что в мире полагаться нельзя.

Прочитав последние страницы, написанные отцом, я понял, почему меня всегда так занимал космос. Это отец открыл мне на него глаза. Это он научил меня отрывать взгляд от того, что копошится внизу. Я стал астрономом-любителем задолго до того, как понял, почему я им стал.

Ничего удивительного, что нас обоих так интересовал телескоп Хаббл. Это было у меня от отца! Я просто продолжил с того, на чем он остановился. Своего рода наследство. Но ведь именно так всегда и бывает? Первая подготовка к телескопу Хаббл была сделана еще в каменном веке. Впрочем, нет: самая первая подготовка была сделана в те несколько микросекунд после Большого Взрыва, когда возникли пространство и время.

Есть выражение: «заронить зерно». Отец успел заронить зерно до своей смерти. Можно сказать, что это он подсказал мне тему для домашнего сочинения. Не думаю, что он интересовался английским футболом. К счастью, он так и не слышал « Spice Girls ». И я не знаю его отношения к Роальду Далю.

Я закончил чтение. И погрузился в раздумья. И ко мне снова постучала мама. «Георг?» — позвала она.

Я сказал, что кончил читать.

«Значит, ты сейчас выйдешь?»

Я сказал, что лучше, чтобы она зашла ко мне.

Я отпер дверь и пропустил ее в комнату. К счастью, она быстро закрыла за собой дверь.

Мне не было стыдно слез, стоявших у меня в глазах. У мамы в глазах тоже были слезы, когда она только начала встречаться с отцом. Теперь с ним встретился я.

Я обнял Апельсиновую Девушку за шею и сказал: «Папа нас оставил».

Мама прижала меня к себе. Она тоже плакала.

Мы присели на край кровати. Потом она спросила, что отец написал мне. «Ты же понимаешь, как мне это интересно, — прибавила она. — Меня это даже пугает. Мне страшно прочесть его письмо».

Я сказал, что отец написал длинное любовное письмо, и мама, конечно, подумала, что это любовное письмо обращено ко мне, для нее иначе и быть не могло. Я объяснил, что отец написал это любовное письмо ей, Апельсиновой Девушке.

И еще сказал: «Я был папиным лучшим другом. А ты его любимой. Это совсем другое».

Она долго молча сидела на краю кровати. Мама выглядит еще очень молодо. Прочитав длинный рассказ об Апельсиновой Девушке, я увидел, как она красива. Она и в самом деле была немного похожа на белку. Но сейчас она больше всего была похожа на большого птенца с дрожащим клювом.

Я спросил: «Кто был папа?»

Она вздрогнула. Ведь она не знала, что я читал столько часов. «Ты знаешь, его звали Ян Улав», — сказала она.

«Да, но кто он был? Я хочу спросить, какой он был?»

«А-а…»

Постепенно у нее на губах заиграла улыбка Моны Лизы. Она смотрела на меня затуманенным взглядом. Только теперь я заметил то, о чем несколько раз упомянул отец. Увидел, как она сосредоточивается. Ее карие глаза беспокойно бегали, будто танцевали какой-то танец.

Она сказала: «Он был очень, очень добрый... такие люди редко встречаются. И еще он был мечтатель, я бы даже сказала — мифотворец … Он без конца повторял, что жизнь сказка, и, думаю, у него было… почти мистическое жизнеощущение. К тому же он был неисправимый романтик… впрочем, мы с ним оба были романтиками. Потом он заболел, не буду скрывать, он отнесся к этому с бесконечной грустью. На это было больно смотреть, невыносимо больно. Он так любил тебя… и в тебе… да, он боготворил тебя. Он был не в состоянии потерять ни тебя, ни меня.

Но и противостоять болезни он тоже не мог, жестко и безжалостно она оторвала его от нас. Он так и не примирился со своей судьбой, никогда, до последней минуты. Поэтому оставшаяся после него пустота так велика… Я все ищу подходящее слово… »

«Я не спешу».

«Он был тем, что мы называем мечтателем, фантазером. Вот это я хотела сказать».

Теперь улыбнулся я. И сказал: «Еще он был честный. Он неплохо знал себя. Был не лишен самоиронии. Не всем людям присуще это качество».

Мама вопросительно посмотрела на меня: «Да, наверное, ты прав. Но откуда ты это знаешь?»

Я показал на стопку бумаги. «Тебе придется это прочесть, — сказал я. — Тогда ты поймешь, что я имею в виду».

И снова Апельсиновой Девушке пришлось вытереть слезы. Но мы не могли дольше сидеть в моей комнате и плакать. Что подумает Йорген? Я ему не завидовал.

«Пойдем ко всем», — сказал я.

Войдя в гостиную, я почувствовал себя на много лет старше, чем был до того, как несколько часов назад забрал письмо отца и начал читать его в своей комнате. Я чувствовал себя таким взрослым, что даже не обратил внимания на встретившие меня любопытные взгляды.

На большом обеденном столе был накрыт холодный ужин. Там были цыпленок, ветчина, вальдорфский салат с апельсиновыми дольками и большая миска с зеленым салатом. Мы впятером сели за стол, я сидел во главе стола.

Когда у нас бывает много гостей, мама обычно говорит, что «кто-то должен взять на себя руководство». Нечто подобное было и сейчас, и сейчас руководство пало на меня. Во всяком случае, все смотрели на меня. Получилось так, что я главный.

Я оглядел всех и сказал: «Я прочитал длинное письмо, которое отец написал мне перед смертью. И я понимаю, что вам всем интересно узнать, что в нем написано…»

В комнате воцарилась гробовая тишина. Что он собирается сказать? Как он продолжит?

Я сказал: «Это письмо написано мне. Но мы все любили отца. И у меня есть для вас два сообщения, хорошее и плохое. Начну с хорошего. Вы все получите возможность прочитать письмо целиком, от начала и до конца. В том числе и Йорген. Плохое сообщение заключается в том, что никто не будет читать его сегодня вечером».

Бабушка склонилась над столом в напряженном ожидании. По ее лицу скользнула тень разочарования. Эта тень служила доказательством того, что она не читала отцовского письма, ни теперь, найдя его, ни одиннадцать лет тому назад. Все эти годы письмо действительно пролежало за обивкой моего старого гоночного автомобиля.

Я сказал: «Мне хочется, чтобы все, связанное с письмом, немного улеглось, прежде чем мы начнем обсуждать то, о чем написал отец. Кроме того, мне нужно время, чтобы решить, что я отвечу ему на один серьезный вопрос. Не говоря уже о том, каким образом я смогу ответить ему».

Все безоговорочно согласились со мной. Больше никто не приставал ко мне с вопросами о письме. Йорген даже встал со своего места и подошел ко мне. Он дружески похлопал меня по плечу и сказал: «Звучит разумно, думаю, ты прав, Георг, надо, чтобы все сперва улеглось».

Я сказал: «Скоро уже полночь. Нам всем пора спать».

Мои слова прозвучали торжественно, по-взрослому. Я был уже взрослый.

Но в ту ночь я даже не сомкнул глаз. В доме давно все стихло, а я, лежа в кровати, смотрел на белый пейзаж за окном. Снег уже давно перестал идти.

Среди ночи я встал и оделся. Надел теплую куртку, шапку, шарф и даже варежки. И вышел через стеклянную веранду на открытую террасу. Смахнув снег с кованой скамьи, я сел на нее. Наружные фонари я погасил.

Я смотрел на сверкающее звездное небо и пытался восстановить настроение той ночи, когда сидел здесь у отца на коленях. Мне казалось, я помнил, как он крепко прижимал меня к себе. Как он обнимал меня, чтобы я не выпал из космического корабля. И вдруг этот взрослый человек с раскатистым голосом начал плакать.

Я задумался над тем серьезным вопросом, который он мне задал. Но так и не решил, что я на него отвечу.

Первый раз мне стало очевидно, что и я тоже когда-нибудь покину этот мир и все, что мне дорого. Думать об этом было больно. Невыносимо больно. И на все это глаза мне открыл отец. А это уже другое дело. Человек должен знать, что его ожидает. Это все равно что знать, сколько у тебя денег на банковском счету. При этом меня радовала мысль, что мне еще только пятнадцать лет.

И тем не менее: может быть, несмотря ни на что, было бы лучше, если бы я вообще никогда не появлялся на свет, ведь мне уже сейчас невыносимо больно думать, что когда-нибудь я буду вынужден все это оставить. Однако я решил послушаться совета отца и не спешить с ответом на такой серьезный вопрос.

Откинув голову назад, я стал разглядывать звездное небо. Попытался представить себя летящим в космическом корабле. Упало несколько звезд. Я долго сидел на террасе.

Очень не скоро хлопнула дверь, и на террасу вышла мама. Уже начало светать.

«Ты здесь?» — спросила она, как будто не видела меня.

«Я не мог заснуть».

«Я тоже», — сказала она.

Я посмотрел на нее: «Надень что-нибудь теплое и посиди со мной», — попросил я.

Она быстро вернулась обратно. На ней было черное зимнее пальто, которое она носила с тех пор, сколько я себя помню. Но уверенности в том, что именно в этом пальто она была тогда в соборе, у меня не было. Тем не менее, когда она села рядом со мной, я сказал: «Теперь тебе не хватает только серебряной пряжки в волосах».

Она прикрыла рот рукой. Потом спросила: «Он написал и о пряжке?»

Вместо ответа я показал ей на большую планету, которая как раз всходила на востоке. Что это была за планета, было ясно без слов, она не мерцала, как все остальные звезды, и я на девяносто процентов был уверен, что это должна быть Венера.

Я сказал: «Видишь ту планету? Это Венера, а еще ее называют Утренняя звезда. Каждый раз, когда отец видел ее, он думал о тебе».

Когда человеком овладевают тяжелые мысли, ему хочется поговорить, но бывает, он предпочитает молчание. Мама предпочла молчание.

Но я прервал его: «Мы с отцом сидели здесь ночью накануне того дня, как его положили в больницу. Из его письма ты узнаешь и все остальное. А теперь здесь сидим мы с тобой».

«Георг, — отозвалась наконец мама. — Я жду и в то же время страшусь этого письма. Мне хочется, чтобы ты был дома, когда я буду его читать. Обещай, что не оставишь меня».

Я пожал ей руку. Мне казалось важным быть рядом с мамой, когда она будет читать письмо отца. Было бы неправильно, чтобы Апельсиновую Девушку утешал Йорген, когда она будет читать длинное письмо Яна Улава. Но и ему будет позволено прочитать письмо моего отца. Легко он не отделается.

Я сказал: «В ту ночь, здесь, на террасе, отец сказал мне, что должен нас покинуть».

Она резко повернулась ко мне: «Видишь ли, Георг… не знаю, смогу ли я еще раз говорить об этом. Есть одна вещь, к которой ты должен относиться с уважением. Ты понимаешь, что бередишь старую рану? Или не понимаешь?»

Она почти рассердилась. Точно рассердилась.

«Конечно понимаю», — сказал я.

Мы долго сидели, не проронив ни слова. Может быть, целый час. Я был поражен. Маме всегда быстро становилось холодно.

Увидев новую звезду или планету, я показывал ее маме, но вскоре звезды стали бледнеть, а когда рассвело, и вовсе исчезли.

Перед тем как уйти в дом, я снова показал ей на небо и сказал: «Там высоко вращается большое око. Оно весит более одиннадцати тонн, оно такое же большое, как паровоз, и держится с помощью двух крыльев».

Мама вздрогнула, она не поняла, что я имею в виду.

Я вовсе не собирался пугать ее, у меня и в мыслях не было рассказать ей какую-нибудь историю про привидения. Чтобы успокоить ее, я быстро сказал: «Это телескоп Хаббл. Око Вселенной».

Она улыбнулась типичной маминой улыбкой и протянула руку, чтобы погладить меня по голове. Но я успел уклониться. Она думала, что я еще ребенок. А может, решила, что я вспомнил о своем сочинении.

«Когда-нибудь мы разгадаем, что же такое все это», — сказал я.

На другой день мне разрешили не ходить в школу. Надо только сказать учителю все как есть, считала бабушка. Мне следовало сказать, что мы получили письмо от моего отца, который умер одиннадцать лет назад. В подобных ситуациях всегда нужна передышка, прибавила она.

В подобных ситуациях, думал я. Мне и в голову не могло прийти, что существуют ситуации, подобные получению письма от давно умершего отца.

Дедушке с бабушкой пришлось уехать в Тёнсберг, так и не прочитав отцовского письма. Я обещал, что они прочтут его самое позднее через неделю. Бабушка немного дулась на то, что ей придется ждать так долго. Ведь это она нашла письмо, она заставила дедушку предпринять эту поездку в Осло. Но дедушка напомнил ей слова Йоргена.

В то утро Йорген рано ушел на работу, я его почти не видел, но мы с мамой остались дома. В полдень я уснул на желтом диване, потому что не спал всю ночь. Когда я проснулся, началось небольшое шоу на чердаке.

Я попросил маму найти все ее старые картины, написанные в Севилье. К счастью, она ни одной не выбросила, хотя снова повторила, что «переросла их». Она произнесла эти слова, передвигая старый портрет отца, написанный ею по памяти. Мы с ней ничего не сказали о нем, но, увидев его, я вздрогнул. Ни на одной картине я никогда не видел таких пронзительно синих глаз. Я подумал, что, должно быть, маме потребовалось много кобальта. И еще подумал, что, должно быть, эти глаза видели то, чего не видел большие никто.

«Ты все-таки не переросла папу», — сказал я. Это был не вопрос. Это звучало как утверждение.

Я заставил маму снова повесить в холле старую картину с апельсиновыми деревьями. Мы с ней сняли другую картину и повесили апельсиновые деревья точно на то место, где они висели, когда отец сидел там и писал на своем компьютере. В то время ему приходилось ходить осторожно, чтобы не сдвинуть с места железную дорогу. То было другое время.

Мне понравилось, как мы повесили картину с апельсиновыми деревьями, смотреть на нее было приятно. С таким небольшим возвратом к прошлому Йорген, по моему мнению, должен был смириться. Я так и сказал.

В большой коробке на чердаке мы нашли мою железную дорогу. Нашли мы и старый компьютер. Я перенес его в холл, присоединил к нему монитор, включил в розетку и попытался запустить. Это была старая досовская программа, и редактор назывался Word Perfect. Отец одного моего школьного товарища до сих пор пользуется таким музейным экспонатом, и я много раз входил в него.

Но чтобы получить доступ к документам, написанным отцом, компьютер попросил меня ввести пароль максимум из восьми букв. Именно этот пароль мои родственники и не могли вскрыть одиннадцать лет назад.

Пока я возился с компьютером, мама стояла у меня за спиной. Она сказала, что они перепробовали множество разных слов и чисел, например, день рождения, номер машины, личный номер.

У меня зародилось подозрение, что все должно быть гораздо проще. И я набрал слово из восьми букв: А-П-Е-Л-Ь-С-И-Н. Компьютер сказал «динъ», и передо мной открылся список так называемых директорий, записанных на твердом диске.

Мама была поражена, но это еще мягко сказано. Она схватилась за лоб и чуть не лишилась чувств.

[Dir] на старых компьютерах соответствует тому, что в новых называется «папки». И название каждой папки тоже должно было состоять из восьми букв. Одна папка называлась werunika ».

Я набрал это слово и нажал ENTER. «Мышей» у старых компьютеров не было. В папке был один-единственный документ, и он назывался «georg.doc». Я снова нажал ENTER. И уставился в тот же текст, который читал вчера вечером у себя в комнате: Сядь поудобнее, Георг. Я хочу, чтобы ты устроился поудобнее, потому что должен рассказать тебе одну душещипательную историю… Я нажал два раза НОМЕ и стал жать вертикальную стрелку вниз, чтобы проглядеть весь документ. На это ушла вечность, не меньше десяти секунд. Да, самая последняя фраза в документе была: Но мечта о несбыточном имеет свое название. Мы называем ее надеждой.

Я нашел письмо отца в его старом компьютере, и это было гениально: ведь, решив написать эту книгу вместе с ним, я приготовился к кропотливой работе с ножницами и клеем. Теперь моя задача облегчалась, теперь мне требовалось только войти в компьютер и вписать собственный текст перед текстом отца, внутри него или после него. И у меня возникло реальное чувство, что мы вместе пишем эту книгу.

После некоторых усилий я наладил и старый ромашковый принтер. Это была такая древность, что я даже боялся, как бы какой-нибудь тайный агент из Технического музея не украл его у меня. Он гремел, грохотал и тратил по четыре минуты на каждую страницу. Потому что молоточек ударял отдельно по каждой букве. Одиннадцать лет назад, в год смерти отца, это сооружение считалось современным!

В эту минуту я сижу и пишу на старом отцовском компьютере. Последнее, что я написал: В эту минуту я сижу и пишу на старом отцовском компьютере.

У мамы есть одна магнитофонная запись, которая называется «Незабываемый». Это уникальная запись: там Натали Коул поет вместе со своим отцом, знаменитым Натом «Кинг» Коулом[9]. Кто-то, может, не увидит в этом ничего странного, но все дело в том, что Натали Коул поет дуэтом со своим отцом спустя тридцать лет после его смерти. Осуществить это технически было не так трудно. Натали Коул требовалось только напеть свою партию на старую запись Ната «Кинг» Коула, сделанную сорок лет назад. Можно сказать, что на новой записи она влилась в голос своего отца.

Другими словами, технически нет ничего проще, чем спеть дуэтом с человеком, умершим почти тридцать лет назад. Тут скорее следует говорить о духовных усилиях. Но их дуэт очень красив. Он «незабываем».

Нет смысла затягивать эту историю. Остались только две вещи. Во-первых, ответ, который я должен дать отцу на его нелегкий вопрос. И еще кое-что. Начну со второго, потому что твердо решил, что самым последним в этой книге будет мой ответ на отцовский вопрос.

После возни с картинами и старым компьютером мама ушла на кухню печь булочки с кокосом. Она знает, что я их обожаю, и потому не случайно затеяла печь их именно в этот день. Но и Мириам тоже обожает эти булочки.

Когда аромат булочек добрался до холла, я отправился на кухню. Мне хотелось выпросить у мамы булочку. А также кое-что узнать у нее. Одна линия в рассказе об Апельсиновой Девушке так и осталась не доведенной до конца. Мама еще не читала эту историю.

Она как раз покрыла глазурью с мелиссой две булочки. На кухонном столе лежал пакет с кокосом, которым она должна была посыпать глазурь.

Я спросил: «И кто же был тот мужчина в белой „тойоте"?»

Я спросил без всякого умысла. Мне просто хотелось подразнить ее. Ведь я уже знал, что речь шла о ее старой любви. Во всяком случае, так она сказала отцу.

Но она вдруг пришла в замешательство. Сперва она посмотрела на меня, как будто у нее было рыльце в пушку. Потом села на табуретку.

«Так он написал и об этом!» — воскликнула она.

«По-моему, он немного ревновал тебя», — сказал я.

Она промолчала, и я снова спросил: «Просто скажи мне, кто был тот человек в белой „тойоте"?»

Неподвижными глазами мама задумчиво уставилась на меня. Казалось, она решилась пройти сквозь стальную стену.

«Это был Йорген», — очень тихо сказала она.

Я опешил. «Йорген?» — повторил я.

Она кивнула. В голове у меня все еще был сумбур. Я взял пакет с кокосом и начал рассыпать кокос по полу. Перевернув пакет, я высыпал на пол остатки.

«Это снег», — сказал я.

Мама сидела у стола. Останавливать меня было уже поздно. Она только спросила: «Зачем ты это сделал?»

«Потому что ты спятила! — крикнул я. — У тебя было сразу два любовника!»

Мама решительно это отвергла. «Это неправда, — сказала она. — С тех пор как я встретила Яна Улова, у меня никого не было, кроме него».

Мне по-прежнему казалось, что тут пахнет жареным, но я думал не о булочках.

Я сказал: «А как только Яна Улава не стало, появился Йорген?»

«Нет! — сказала она. — Все было совсем не так. Прошло много лет, прежде чем мы с Йоргеном снова встретились. А все эти годы у меня не было никого, кроме тебя. И ты это знаешь. Но когда мы с Йоргеном снова встретились, я снова влюбилась в него. И все-таки мы долго не могли решиться поселиться вместе, очень долго».

Мне стало почти жалко этого большого птенца. У него по-прежнему дрожал клюв. Но я был неумолим: «А можно спросить, кого из этих двух мужчин Апельсиновая Девушка любила больше?»

«Нет. Нельзя», — твердо ответила она.

Она не рассердилась, но была настроена решительно. Потом она заплакала.

Я не стал повторять свой вопрос, потому что кое-чему научился у отца: человек не имеет права вторгаться в то, что его не касается. Мне следовало держаться подальше от сказки, правила которой меня не касались.

Но иметь собственное мнение мне не возбранялось.

Мне не понравилось то, что я услышал. Получалось, как будто в конце концов выиграл мужчина в белой «тойоте». Он тут был ни при чем. Все были ни при чем. Но я был рад, что отец никогда о нем не узнает.

Если на то пошло, может быть, он сам был виноват в том, что случилось. Он первый нарушил правила. Не смог полгода ждать Апельсиновую Девушку. Поэтому прошло совсем мало времени, как он увидел в придорожной канаве мертвого голубя, к тому же голубь был белый.

Отныне я всегда буду думать об отце как о белом голубе. Но не уверен, что я верю в судьбу. Думаю, что отец тоже не верил. Иначе его не интересовал бы телескоп Хаббл.

Вечером мы вместе с Мириам и Йоргеном съели мамины булочки с шоколадной глазурью. Две булочки были с мелиссой. Их мы отдали Йоргену и Мириам. Я считал, что мы перед ними в долгу.

Прошло несколько дней после того вечера с булочками, а я по-прежнему сижу перед старым компьютером. Мне надо решить, как я отвечу на отцовский вопрос. Предельный срок истекает завтра. Пока еще никто не получил разрешения прочитать письмо отца. Но завтра к нам на воскресный обед приедут бабушка с дедушкой. И срок истечет.

Все последние дни я не думал ни о чем, кроме предстоящего мне трудного выбора. Я прочитал это длинное письмо четыре раза, и каждый раз думал: бедный, бедный отец. Мне было по-настоящему жаль, что его больше нет здесь. Но то, о чем он писал, касалось не только его. Это касалось всех людей в мире, и тех, которые жили здесь до нас, и тех, кто живет теперь, и тех, кто будет жить после нас.

«Мы живем в мире только один раз», — написал отец. Несколько раз он написал, что наше пребывание здесь очень краткосрочно. Я не совсем уверен, что понимаю это так же, как он. Я прожил уже пятнадцать лет, и мое пребывание здесь мне отнюдь не кажется таким уж «краткосрочным».

Но, думаю, я понимаю, что отец имел в виду. Жизнь коротка для того, кто по-настоящему в состоянии понять, что в один прекрасный день мир перестанет существовать. Это понимают не все. Не все способны понять, что на самом деле означает — исчезнуть навеки. Слишком многое тормозит такое понимание, час за часом, минута за минутой.

Представь себе, что ты стоишь на пороге этой сказки много миллиардов лет назад, когда все только еще начиналось, написал мне отец. И у тебя есть выбор, хочешь ли ты однажды родиться и жить на этой планете. Тебе неизвестно, когда это может случиться, и неизвестно, сколько тебе будет отпущено прожить, но говорить о большом сроке не приходится. Ты только должен усвоить, что, если ты выбираешь возможность когда-нибудь, когда придет время или, как мы говорим, пробьет час, тебе родиться на свет, точно так же пробьет час, когда тебе придется его покинуть.

Я все еще не могу ни на что решиться. Но начинаю соглашаться с отцом. Может, лучше с благодарностью отказаться от такого предложения? То недолгое время, что я буду находиться в мире, будет микроскопическим по сравнению с вечностью до и после.

Если бы я знал, что можно попробовать что-то сказочно вкусное, я бы, наверное, отказался пробовать это, если предложенный мне кусочек весил бы не больше миллиграмма.

Отец оставил мне в наследство глубокую боль, боль понимания, что со временем я покину этот мир. «Я думаю о вечерах, когда меня уже не будет». Но я также унаследовал от отца и глаза, видящие, как сказочна жизнь. Летом я собирался по-настоящему изучить жизнь шмелей. (У меня есть секундомер. С его помощью можно определить скорость полета шмеля. И еще шмеля нужно взвесить.) Я бы не отказался и от сафари в африканской саванне. Кроме того, я научился наблюдать за небом и удивляться всему, что находится в мировом пространстве на расстоянии многих миллиардов световых лет от нас. Этому я научился, когда мне не было еще четырех.

Но я не могу с этого начинать. Мне надо попробовать зайти с другого конца. Наверное, я должен сделать собственный выбор.

Если бы по истории об Апельсиновой Девушке был снят фильм, и я, сидя где-нибудь на задних рядах, понял, что никогда бы не родился на свет, если бы Ян Улав и Апельсиновая Девушка разминулись друг с другом, мне бы, наверное, захотелось крикнуть им, чтобы они не прошли мимо друг друга. Я бы сидел как на иголках. Нервничал бы, что один из них, неважно кто, может оказаться фанатиком-атеистом и не пойдет в собор на рождественское богослужение. И может, я горько заплакал бы, увидев Апельсиновую Девушку на Plaza de la Alianza в обществе датчанина! А когда Веруника и Ян Улав стали бы любовниками, я бы до смерти боялся малейшего намека на ссору между ними. В моих глазах даже обычная ссора быстро приняла бы космический масштаб.

Мир! Я бы никогда в нем не появился. Не стал бы свидетелем великой мистерии.

Мировое пространство! Я бы никогда не увидел сверкающего звездного неба.

Солнце! Я бы никогда не ступил ногой на теплые скалы в Тёнсберге. Никогда не испытал бы прелесть погружения в воду, когда ныряешь в нее.

Теперь я все понимаю. Мне вдруг открывается последовательность всего сущего. Только теперь я всем сердцем чувствую, что значит не существовать. У меня начинает противно сосать под ложечкой. Меня мутит. И я сержусь.

Меня бесит мысль, что в один прекрасный день я исчезну — не на неделю или две, не на четыре года или четыреста лет, — меня вообще больше уже не будет никогда, навеки.

Я чувствую себя жертвой фокуса и обмана, сперва кто-то приходит и говорит: «Милости просим, вот тебе в распоряжение весь мир. Здесь твои погремушки, твоя железная дорога, школа, в которую ты пойдешь осенью». И вдруг через мгновение раздается смех: «Ха-ха-ха! Ловко мы тебя провели!» И мир вырывают у тебя из рук.

У меня такое чувство, будто все меня предали. Мне не за что ухватиться. Спасения нет.

Я теряю не только мир, не только все и всех, кого я люблю. Я теряю самого себя.

Раз-два-три, и меня нет!

Как тут не рассердиться! От злости меня в любую минуту может вырвать. Ведь я заглянул в глаза дьяволу. Но я не позволю, чтобы за ним осталось последнее слово. Я отворачиваюсь от Зла прежде, чем оно завладеет мною. Я выбираю жизнь. Я выбираю ту крошку Добра, которое предназначено мне, и хочу верить в существование того, что можно назвать Самим Добром. Кто знает, нет ли там над небесным сводом Бога?

Я знаю, что существует Зло, потому что слышал третью часть «Лунной сонаты» Бетховена. Но знаю также, что существует и Добро. Знаю, что между этими двумя безднами растут прекрасные цветы и что с цветка вскоре взлетит жизнерадостный шмель.

Ха! Вот я и ответил на отцовский вопрос. К счастью, в этой задачке есть и веселое allegretto. Между этими двумя трагедиями разыгрывается веселый кукольный спектакль, и его представление мне не хотелось бы пропустить. Я делаю ставку на вторую часть сонаты! Есть нечто, что называется жаждой жизни, а те две бездны я просто-напросто миную. Их нет, они не существуют, они не для меня. Единственное, что существует, это бесстрашное allegretto.

Должен признаться, что это не простые мысли. Ференц Лист назвал когда-то вторую часть «Лунной сонаты» «цветком между двумя безднами». Меня вдруг осеняет, что я разрешил эту трудную задачу с помощью Листа и собственной сообразительности.

Я опять пробую перенестись во времени на несколько миллиардов лет назад. Ведь именно тогда я должен был бы выбрать, хочу ли я жить на земле через сотню миллионов лет, или я выбираю небытие, потому что мне не нравятся правила игры. Но теперь я хотя бы знаю, кто будут мои родители. Теперь я знаю, как началась эта история. Знаю, кого я буду любить.

У меня есть ответ. Я делаю торжественный выбор. Я пишу:

Дорогой папа! Спасибо за твое письмо. Оно пришло слишком неожиданно и обрадовало и испугало меня. Но сейчас я наконец сделал трудный выбор. Я твердо уверен, что выбрал бы жизнь на земле, какой бы мгновенной она ни была. Поэтому забудь обо всех тревогах. Ты можешь, как говорят, покоиться с миром. Спасибо тебе, что ты искал и нашел Апельсиновую Девушку!

Мама на кухне готовит ужин. Она говорит, что на ужин будет что-то французское. Йорген скоро вернется после того, что он называет «субботней пробежкой», а Мириам спит. Сегодня 17 ноября, до Рождества осталось всего пять недель.

Ты задал мне несколько интересных вопросов о телескопе Хаббл, и, представь себе, совсем недавно я написал домашнее сочинение как раз об этом телескопе!!!

Сейчас я раскрою тебе большую тайну: кажется, я знаю, что мне подарят на Рождество! Йорген намекнул мне, во всяком случае, он показал в газете несколько любопытных фотографий, короче говоря, я подозреваю, что мне подарят телескоп! Трудно поверить, но Йорген даже два раза прочитал мое домашнее сочинение, хотя он мне и не родной отец. Он сказал, что гордится мною. По-моему, он обо мне заботится даже больше, чем о Мириам, по крайней мере не меньшее, а большего от него, честно говоря, и требовать нельзя. Я уважаю его так, как будто он мой настоящий отец.

Если мне на Рождество подарят телескоп, я возьму его с собой во Фьелльстёлен, потому что здесь, внизу, слишком много того, что астрономы называют «оптическим загрязнением». Я уже придумал, как назову этот телескоп. Я назову его ЯН УЛАВ! Йорген, конечно, немного удивится, но, если он хочет, чтобы мы остались друзьями, ему придется примириться с этим.

Во Фьелльстёлене перед восходом луны бывает такое множество звезд, что невольно спрашиваешь себя, зачем вообще нужен космический телескоп. Да-да, папа, я вовсе не так глуп, как тебе может показаться. Я знаю, что звезды в космосе не мерцают! Но иногда бывает интересно пролежать несколько секунд на дне бассейна, смотря вверх, в небо. Кое-что можно увидеть, и, разумеется, можно угадать, что происходит над водой. Во всяком случае, можно разглядеть лунные кратеры, спутники Юпитера и кольца Сатурна. Так что стоит подумать, не совершу ли я когда-нибудь в жизни настоящий полет в космос!

Сердечный тебе поклон от твоего сына Георга, который держит оборону на Хюмлевейен и знает, что его отец не ударил в грязь лицом.

P. S. Прочитав твое письмо, я чувствую, что скоро смогу заговорить со скрипачкой. Может быть, уже в понедельник. У меня есть много интересного, что я могу рассказать ей. И может быть, она покажет мне свою скрипку.

Я позвал маму. Она пришла. Пока я набирал эту фразу, я дал ей отцовское письмо. То, которое было спрятано за обивку моего детского автомобиля.

«Теперь ты можешь прочитать его письмо», — сказал я.

Книгу, которую я написал вместе с отцом, она прочтет в другой раз. Теперь уже после Рождества. И только в том случае, если они действительно подарят мне телескоп, потому что я уже включил телескоп ЯН УЛАВ в этот рассказ.

Мне страшновато, что мама узнает о скрипачке. Но только чуть-чуть. И меня немного смущает, что мама и Йорген прочтут о том объятии в спальне. Но тоже только чуть-чуть.

Мама взяла отцовское письмо и расположилась в гостиной на старом желтом диване. Она сказала, что хочет немного почитать, пока Йорген не вернулся с пробежки. Я обещал ей быть поблизости и в самом деле вижу ее силуэт в открытую дверь. А иногда даже слышу ее, она всхлипывает. Я понимаю это как знак того, что она не забыла Яна Улава.

Но я продолжаю писать. У меня есть так называемый P.S. и для тех, кто читает эту книгу. Всего лишь маленькая подсказка, намек.

Спроси свою маму или папу, как они познакомились друг с другом. Не исключено, что они расскажут тебе любопытную историю. Можешь спросить их по отдельности, и вовсе не обязательно, что их истории будут похожи одна на другую.

Не удивляйся, если твои родители покажут себя с непривычной для тебя стороны, по-моему, это нормально. Сказки, о которых мы говорим, никогда не бывают совершенно одинаковыми, но я начал понимать, что все такие истории имеют более или менее деликатные правила, говорить о которых трудно. Может быть, не следует слишком приближаться к этим правилам. Их не всегда легко выразить словами, это то, что называется «тонкой материей».

Чем больше деталей присутствует в такой истории, тем более душещипательной она, по-моему, будет, ведь если бы в ней хоть один пустяк отличался от того, что случилось на самом деле, ты мог бы и не родиться! Могу побиться об заклад, что множество мельчайших вещей могли бы повернуть ход событий таким образом, что у тебя вообще не было бы ни малейшего шанса появиться на свет.

Или, если позаимствовать умное выражение моего отца: жизнь — это гигантская лотерея, в которой явными становятся только выигрыши.

И ты, читающий эту книгу, такой выигрыш. Lucky you!

Примечания

1

Роальд Даль (1916-1990) — популярный английский писатель норвежского происхождения.

2

Спортивная куртка из плотной материи с капюшоном.

3

Персонаж норвежского фольклора, живет поблизости от людей, как правило, помогает хозяевам, у которых живет, но часто и озорничает.

4

Оптический корректор осевого смещения для космического телескопа.

5

Дополнительный раздел музыкального произведения.

6

Приспособления для ходьбы по снегу, представляющие собой деревянные рамы, переплетенные ветками ивы или стальной проволокой.

7

Улав Булль (1883 — 1933) — норвежский поэт.

8

Счастливчик (англ.).

9

Нат «Кинг» Коул (1919-1965) — популярный американский пианист, певец и актер.

Content

Юстейн Гордер
Апельсиновая девушка

* * *

Примечания