Роберт ГОВАРД

ДОЛИНА ПРОПАВШИХ ЖЕНЩИН

Именно тогда, когда подругой Конана была Бэлит, он получил прозвище Амра, что значит Лев, которое сопровождало его до конца его карьеры. Бэлит была первой настоящей любовью в его жизни и после ее смерти он не станет держаться моря в течение нескольких лет. Вместо этого он углубится в сушу и присоединится к первому же черному племени, которое предоставит ему убежище — воинственным бамулам. В течение нескольких месяцев сражениями и интригами он достигнет положения военного вождя бамулов, могущество которых будет стремительно расти под его руководством.

1

Грохот барабанов и рев труб, сделанных из слоновьих бивней, оглушал, но для ушей Ливии этот шум казался не более чем бессвязным бормотанием, унылым и отдаленным. Она лежала на ангаребе в большой хижине и ее состояние было чем-то средним между горячкой и полуобмороком. Наружные звуки и движения еле-еле тревожили ее органы чувств. Все ее внутреннее видение, хоть и изумленное и хаотическое, все еще было сконцентрировано со страшной правдоподобностью на обнаженной скорчившейся фигуре ее брата, из дрожащих бедер которого ручьем текла кровь. На смутном кошмарном фоне из сумеречных переплетающихся форм и теней эта белая фигура проступала с беспощадной и ужасной ясностью. Воздух, казалось, все еще пульсировал от криков агонии, смешавшихся и бесстыдно переплетенных со звуками дьявольского смеха.

Она не чувствовала себя как личность, отдельная и различимая от остальной части вселенной. Она потонула в широком потоке боли и сама превратилась в боль, кристаллизовавшуюся и проявившуюся во плоти. Так она лежала без сознательных движений и мыслей, в то время как снаружи грохотали барабаны, ревели трубы и голоса варваров заводили страшные песни, отбивая такт шлепками босых ног по твердой земле и мягкими хлопками открытых ладоней.

Но сквозь ее замороженный ум наконец начало просачиваться самосознание. Первым смутно проявило себя чудо, что ее тело до сих пор оставалось невредимым. Она приняла это чудо без благодарности. Это, казалось, не имеет никакого значения. Двигаясь машинально, она села на ангареб и тупо осмотрелась вокруг. В ее конечностях стало слабо пробиваться движение, как бы отвечая слепо пробуждающимся нервным центрам. Ее босые ноги нервно протащились по истоптанному грязному полу. Пальцы конвульсивно дернули юбку ее короткой нижней рубашки, из которой состояла вся ее одежда. Она вспомнила, как бы наблюдая со стороны, как когда-то, казалось очень давно, грубые руки сорвали с ее тела всю остальную одежду и она плакала от страха и стыда. Сейчас казалось странным, что такая маленькая неприятность могла вызвать у нее столько горя. Размеры надругательства и бесчестия были, в конце концов, относительны, как и все остальное.

Дверь хижины открылась и вошла женщина — гибкое, пантероподобное создание, чье гибкое тело блестело как покрытое лаком черное дерево, прикрытое лишь клочком шелка, обернутого вокруг ее важно покачивающихся бедер. Когда она зло повела глазами, в белках глаз отразился огонь костра, горевшего снаружи.

Она принесла бамбуковое блюдо с едой — дымящееся мясо, жареный батат, маис, грубые бруски местного хлеба и чеканного золота сосуд с пивом ярати. Все это она поставила на ангареб, но Ливия не уделила этому никакого внимания, она сидела, тупо уставившись в противоположную стену, увешанную циновками из побегов бамбука. Молодая местная женщина засмеялась, блеснув темными глазами и белыми зубами; и, с язвительным бесстыдством прошипев ругательство и с поддельной заботой, которая была более вульгарна, чем ее язык, она повернулась и с важным видом вышла из хижины, выражая больше издевки движениями своих бедер, чем любая цивилизованная женщина могла бы выразить словесными оскорблениями.

Ни слова девушки, ни ее действия не потревожили поверхности сознания Ливии. Все ее чувства были по-прежнему обращены внутрь. И все же от живости представляемых ею картин видимый мир казался лишь нереальной панорамой призраков и теней. Машинально она съела еду и выпила жидкость, даже не почувствовав вкуса ни того, ни другого.

Все так же механически она наконец поднялась и прошлась неуверенным шагом через хижину, чтобы посмотреть наружу сквозь щелку в бамбуковой стене. В тембре барабанов и труб произошла внезапная перемена, которая повлияла на какую-то затуманенную часть ее мозга и заставила ее без ощутимого желания искать причину.

Сначала она не понимала ничего из того что видела; все было хаотично и призрачно, формы двигались и перемешивались, корчились и крутились, черные бесформенные массы вырубались, застывая на фоне кроваво-красных декораций, которые светились то ярче, то глуше. Потом действия и объекты обрели привычные пропорции и она распознала мужчин и женщин, движущихся вокруг костров. Красный свет отблескивал на украшениях из серебра и слоновой кости; белые перья раскачивались на фоне света костров; обнаженные фигуры расхаживали и застывали силуэтами, вырезанными в темноте и окрашенными в темно-красный цвет.

На табурете из слоновой кости, в окружении великанов в головных уборах, утыканных перьями, и набедренных повязках из леопардовых шкур, сидело что-то жирное, приземистое, ужасный, отталкивающий, похожий на жабу коренастый человек, испарение влажных гниющих джунглей и ночных болот. Короткие и толстые руки этого существа покоились на гладкой выпуклости его брюха; затылок представлял собой складку жира, которая, казалось, толкает его заостренную голову вперед; его глаза напоминали угольки, тлеющие в мертвом черном пне. Их пугающая живость не соответствовала инертности, которую предполагало его тучное тело.

Когда взгляд девушки остановился на этой фигуре, ее тело окаменело и напряглось, потому что безумная жизнь снова пронзила ее. Из безмозглого автомата она превратилась вдруг в чувствующую форму живой, дрожащей плоти, истерзанной и горящей. Боль утонула в ненависти, такой сильной, что стала снова болью; она ощущала себя твердой и хрупкой, как будто ее тело превращалось в сталь. Она почувствовала как ее ненависть течет почти осязаемо по ее взгляду; так, что ей показалось, что объект ее чувства должен упасть замертво со своего резного табурета от этой силы.

Но если даже Баджудх, король племени бакала, чувствовал какой-то дискомфорт от концентрации чувств своей пленницы, то он не показал его. Он продолжал битком набивать свой лягушачий рот пригоршнями маиса, зачерпывая его из сосуда, который держала перед ним коленопреклоненная женщина, и глядеть на широкий проход, который образовывался действиями его подчиненных, оттесняющих людей в обе стороны.

Ливия смутно догадывалась, что по этому проходу, стены которого были образованы потными черными людьми, должен прийти кто-то важный, судя по резкому шуму барабанов и труб. И пока она смотрела, он пришел.

Колонна воинов, идущих по три в ряд, направилась к резному табурету, густая линия колышущихся перьев и сверкающих копий извивалась сквозь многоцветную толпу. Во главе чернокожих копьеносцев шел человек, при виде которого Ливия судорожно вздрогнула; ее сердце, казалось, остановилось, а потом заколотилось опять, не давая дышать. На этом сумеречном фоне этот человек стоял, четко выделяясь. Как и те, кто был за ним, он был одет в набедренную повязку из шкуры леопарда и украшенный перьями головной убор, но это был белый человек.

Он подошел к резному табурету не так как подошел бы проситель или подчиненный и внезапная тишина воцарилась в толпе, когда он остановился перед сидящей фигурой. Ливия почувствовала напряженность ситуации, хотя она лишь смутно догадывалась, что это предвещало. Какое-то мгновение Баджудх сидел, вытянув свою короткую шею вперед как большая лягушка; потом, словно притянутый против своей воли немигающим взглядом другого, он неуклюже встал со своего табурета и стоял, смешно покачивая бритой головой.

Напряжение мгновенно исчезло. Толпа жителей издала дикий крик, а воины чужака по его жесту подняли копья и прокричали королевское приветствие Баджудху. Ливия знала, что кем бы ни был этот человек, он должен быть могущественным в этих диких краях, если король бакала Баджудх поднялся, чтобы приветствовать его. А могущество означало военный престиж

— потому что насилие было единственным, что уважали эти свирепые народы.

С этого момента Ливия стояла, приклеившись глазами к щелке в стене, и следила за чужестранцем. Его воины смешались с людьми бакала, они танцевали, пировали, потягивали пиво. Сам он, вместе с несколькими своими военачальниками, сидел с Баджудхом и вождями бакала, скрестив ноги, на циновках, жадно поглощая еду и питье. Она видела, как он вместе с другими запускал руки глубоко в горшки с едой, видела как он погружал морду в сосуд с пивом, из которого пил и Баджудх. Но тем не менее, она заметила, что ему оказывали уважение как королю. Поскольку для него не было табурета, Баджудх отказался от своего тоже и сидел теперь на циновке со своим гостем. Когда принесли новый кувшин пива, король бакала едва отхлебнул оттуда и передал его белому человеку. Власть! Вся эта церемониальная учтивость указывала на власть — силу — престиж! Ливия задрожала от волнения, когда в его голове начал формироваться захватывающий дух план.

Она следила за белым человеком с болезненным напряжением, отмечая каждую деталь его внешности. Он был высоким; ни ростом, ни массой его не превосходили многие из черных великанов. Он двигался с гибкой проворностью большой пантеры. Когда костер осветил его голубые глаза, они вспыхнули синим пламенем. Высоко завязанные сандалии охраняли его ноги, а с широкого пояса свисал меч в кожаных ножнах. Его внешность была чужая и незнакомая; Ливия никогда не видела похожих людей, но она и не пыталась определить его место среди народов человечества. Достаточно было того, что у него была белая кожа.

Проходили часы, и постепенно рев пирушки затих, поскольку мужчины и женщины погрузились в пьяный сон. Наконец Баджудх встал, едва не упав, и поднял руки, не столько как знак закончить празднество, сколько как символ того, что он сдается в соревновании по количеству съеденного и выпитого, споткнулся и был подхвачен своими воинами, которые и отнесли его в его хижину. Белый человек тоже поднялся в ничуть не лучшем виде, очевидно из-за того невероятного количества пива, которое он выпил огромными глотками, и был препровожден в хижину для гостей теми из вождей бакала, которые были в состоянии удержаться на ногах. Он исчез в хижине и Ливия заметила, как дюжина его воинов заняла свои места вокруг сооружения с копьями наготове. Очевидно, чужестранец не хотел рисковать, заводя дружбу с Баджудхом.

Ливия бросила взгляд на деревню, которая отдаленно напоминала Ночь Суда из-за разбросанных по улицам фигур пьяных. Она знала, что мужчины в полной готовности к бою охраняют внешние подходы, но единственными бодрствующими людьми, которых она увидела внутри деревни, были вооруженные копьями воины вокруг хижины чужестранца — а некоторые из них тоже начинали клонить головы и опираться на свои копья.

Сердце ее стучало как молоток, когда она проскользнула к задней стене своей тюрьмы и вышла в дверь, пройдя мимо храпящего охранника, которого Баджудх поставил охранять ее. Тенью цвета слоновой кости она проскользнула через пространство, разделяющее ее хижину и хижину чужестранца. Она подползла к задней стене этой хижины на четвереньках. Здесь на корточках сидел черный великан, уронив украшенную перьями голову себе на колени. Она пробралась мимо него к стене хижины. Ее сначала держали в заточении именно в этой хижине и узкое отверстие в стене, спрятанное свисающей циновкой, представляло ее слабую жалкую попытку побега. Она нашла отверстие, повернулась боком и, выгнувшись своим гибким телом, прыгнула внутрь, оттолкнув внутреннюю циновку в сторону.

Свет костра снаружи слабо освещал внутренность хижины. Как только она отдернула циновку, она услышала бормотание ругательства, почувствовала как ее схватили за волосы, протащили сквозь отверстие и рывком поставили на ноги.

С перепугу она не сразу привела в порядок свои мысли и убрала с глаз спутавшиеся распущенные волосы, чтобы взглянуть на лицо белого человека, который возвышался над нею с удивлением, написанным на его темном, покрытом шрамами лице. В руке он держал обнаженный меч, а глаза сверкали как огонь костра, — от злости, подозрения или удивления — она не могла сказать. Он говорил на языке, который она не могла понять, языке, который не был гортанным негритянским, но и не звучал как язык цивилизованных народов.

— О, пожалуйста! — попросила она. — Не так громко. Они услышат…

— Кто Вы? — спросил он, говоря по-офирски с варварским акцентом. — Видит Кром, я не мог представить, что встречу в этих чертовых краях белую девушку!

— Меня зовут Ливия, — ответила она. — Я пленница Баджудха. О, выслушайте, пожалуйста, выслушайте меня! Я не могу здесь долго оставаться. Я должна вернуться в хижину до того как они обнаружат мое исчезновение. Мой брат… — рыдание заглушили ее голос, потом она продолжила: — У меня был брат Тетелис, мы из рода Челкус, ученых и дворян Офира. По особому распоряжению короля Стигии, моему брату разрешили отправиться в Хешатту, город волшебников, чтобы изучать их искусство, и я отправилась вместе с ним. Он был совсем мальчик — моложе меня…

Ее голос запнулся и прервался. Чужестранец молчал, но стоял и смотрел на нее горящими глазами с мрачным, непроницаемым лицом. В нем было что-то дикое и неукротимое, что пугало ее и делало нервной и неуверенной.

— Черные кушиты напали на Хешатту, — поспешно продолжила она. — Мы приближались к городу с караваном верблюдов. Наша охрана бежала и нападавшие забрали нас с собой. Они не причинили нам вреда и сообщили, что они будут вести переговоры со стигийцами и возьмут выкуп за наше возвращение. Но один из их вождей хотел получить весь выкуп сам, и он со своими людьми выкрал нас из лагеря однажды ночью и бежал с нами далеко на юго-восток, к самым границам Кушии. Там на них напала и вырезала их банда из племени бакала. Тетелиса и меня притащили в это логово зверей… — рыдание сотрясло ее. — Сегодня утром моего брата изуродовали и зарубили у меня на глазах… — Она внезапно смолкла моментально ослепла от воспоминаний. — Они скормили его тело шакалам. Сколько времени я была без сознания я не знаю…

Она не могла больше говорить и подняла глаза, чтобы взглянуть на хмурое лицо чужестранца. Ее обуяла сумасшедшая ярость; она подняла кулаки и стала тщетно бить в могучую грудь, на что он обратил не больше внимания, чем на жужжание мухи.

— Как Вы можете стоять здесь как тупое животное? — вскрикнула она страшным шепотом. — Или Вы такой же зверь как и все эти? Ах, Митра, когда-то я думала, что у мужчин есть честь. Теперь я знаю, что каждому из них есть своя цена. Вы — что Вы знаете о чести — или о сострадании, или о приличиях? Вы такой же варвар как и другие, только с белой кожей; у Вас такая же черная душа как и у них. Вам наплевать, что человека вашей расы жестоко растерзали эти собаки и что я — их рабыня! Ладно.

Она отпрянула от него.

— Я заплачу Вам, — с жаром произнесла она, срывая тунику с грудей цвета слоновой кости. — Разве я не мила? Разве я не вызываю больше желания, чем эти местные девки? Разве я не достойная награда за кровопролитие? Является ли девственница с прекрасной кожей ценой, достаточной за убийство? Убейте этого черного пса Баджудха! Покажите мне как его проклятая голова валяется в залитой кровью пыли! Убейте его! Убейте его! — В агонии своего пыла она ударила сжатыми кулаками один об другой. — И тогда берите меня и делайте со мной что захотите. Я буду Вашей рабыней!

Секунду он молчал и стоял как великан, рожденный для резни и разрушения, перебирая пальцами рукоятку меча.

— Вы говорите так, как будто Вы вольны отдавать себя по своему желанию, — сказал он, — как будто дарение Вашего тела дает власть вертеть королевствами. Почему я должен убивать Баджудха чтобы получить Вас? В этих краях женщины дешевы как бананы, и их желание или нежелание стоит так же мало. Вы слишком дорого оцениваете себя. Если бы я хотел Вас, я бы не стал сражаться с Баджудхом, чтобы получить Вас. Он скорее отдал бы Вас мне, чем стал со мной сражаться.

У Ливии перехватило дыхание. Весь огонь вышел из нее и хижина поплыла у нее перед глазами. Она пошатнулась и упала скомканной кучей на ангареб. Горечь изумления раздавила ее душу, когда ее грубо ткнули лицом в ее полную беспомощность. Человеческий мозг бессознательно цепляется за знакомые ценности и идеи, даже в окружении и условиях чужих и не связанных со средой, в которых эти ценности и идеи приняты. Несмотря на все пережитое, Ливия продолжала предполагать, что согласие женщины — это главное в той игре, которую она предлагала играть. Она была ошеломлена осознанием того, что от нее совсем ничего не зависит. Она не могла двигать мужчинами как пешками в игре; она сама была беспомощной пешкой.

— Я понимаю абсурдность предположения, что любой человек в этом уголке мира будет поступать в соответствии с правилами и обычаями, существующими в другом уголке мира, — пробормотала она слабо, едва понимая что она говорит и что вообще было только звуковым обрамлением той мысли, которая овладела ею. Ошеломленная новым поворотом судьбы, она лежала неподвижно, пока железные пальцы белого варвара не сжали ее плечо и не поставили ее опять на ноги.

— Вы сказали, что я варвар, — сказал он резко, — и это правда, спасибо Крому. Если бы Вас охраняли люди из провинции, а не эти цивилизованные слабаки, у которых кишка тонка, этой ночью Вы бы не были рабыней этой свиньи. Я Конан, киммериец, и я живу своим мечом. Но я не такая собака, чтобы оставить женщину в руках дикаря; и хотя у вас принято называть меня разбойником, я никогда не принуждал женщину без ее согласия. Обычаи различны в разных странах, но если человек достаточно силен, он может силой навязать некоторые из своих обычаев где бы то ни было. И никто никогда не называл меня слабаком!

Если бы Вы были старой и безобразной как любимец дьявола гриф, я бы вырвал Вас из лап Баджудха просто из-за Вашей расы. Но Вы молоды и красивы, а я насмотрелся на местных сучек до тошноты. Я сыграю в эту игру по Вашим правилам, просто потому что некоторые Ваши инстинкты соответствуют некоторым моим. Возвращайтесь в свою хижину. Баджудх слишком пьян, чтобы прийти к Вам сегодня, а я позабочусь, чтобы он был занят завтра. И завтра Вы будете согревать постель Конана, а не Баджудха.

— Как Вы это сделаете? — Она дрожала от смешанных чувств. — Это все Ваши воины?

— Этих достаточно, — проворчал он. — Воины племени бамула, каждый из них, вскормлены у сосков войны. Я пришел сюда по просьбе Баджудха. Он хочет, чтобы я присоединился к нему при штурме Джихиджи. Сегодня вечером мы пировали. Завтра мы держим совет. Когда я с ним разберусь, он будет держать совет в аду.

— Вы нарушите перемирие?

— Перемирия в этих краях устанавливаются, чтобы быть нарушенными, — ответил он мрачно. — Он бы нарушил свое перемирие с Джихиджи. А после того, как мы бы разграбили город вместе, он бы уничтожил меня сразу, как только застал без охраны. Что было бы самым черным предательством в других краях, здесь является мудростью. Я бы не завоевал свое положение военного вождя племени бамула, если бы не запомнил уроков, которым учит черная страна. А теперь возвращайтесь в свою хижину и спите с мыслью о том, что не для Баджудха, а для Конана Вы хранили свою красоту!»

2

Ливия смотрела через щелку в бамбуковой стене и ее нервы были натянуты и дрожали. Весь день после позднего подъема, затуманенные и отупевшие от оргии прошлой ночью, люди готовили пиршество к наступающему вечеру. Весь день Конан Киммериец сидел в хижине с Баджудхом и Ливия не знала, о чем они там говорили. Она с трудом попыталась скрыть свое волнение от единственного человека, который вошел в ее хижину — мстительной местной девушки, которая приносила ей еду и питье. Но эта грубая девица слишком нетвердо стояла на ногах после возлияний прошедшей ночи, чтобы заметить перемену в поведении своей пленницы.

И вот снова наступил вечер, костры осветили деревню, и снова вожди покинули хижину короля и уселись на открытой площадке между хижинами для того чтобы пировать и держать последний церемониальный совет. На этот раз пива пили меньше. Ливия заметила, что воины бамула постепенно собираются возле кружка, где сидели вожди. Она увидела Баджудха и сидящего напротив, за горшками с едой, Конана, смеющегося и беседующего с великаном Аджой, военачальником Баджудха.

Киммериец грыз большую говяжью кость и, когда Ливия наблюдала за ним, она увидела, как он бросил взгляд через плечо. Как если бы это был сигнал, которого все они ждали, воины бамула все стали смотреть на своего предводителя. Конан встал, все так же улыбаясь, как бы для того, чтобы дотянуться до ближайшего горшка с едой; и вдруг с кошачьей быстротой нанес Адже страшный удар тяжелой костью. Военачальник племени бакала тяжело осел с проломленным черепом и тут же страшный клич расколол небеса, когда бамула ринулись в бой как раздразненные кровью пантеры.

Горшки с едой перевернулись, ошпарив сидящих на корточках женщин, бамбуковые стены прогибались от ударов падающих на них тел, крики агонии вспарывали ночь и над всем этим поднималось ликующее «Йе! йе! йе!» взбесившихся бамула и пламя копий, малиновых в огненном свете.

Бакала было сумасшедшим домом, который, краснея, превращался в бойню. Несчастные жители деревни были парализованы действиями пришельцев, их неожиданной внезапностью. Мысль о нападении со стороны гостей никогда не могла прийти им в головы. Большая часть копий была сложена в хижинах, многие воины были полупьяные. Падение Аджи было сигналом погрузить сверкающие лезвия воинов бамула в сотни ничего не подозревавших тел; после этого началась резня.

Ливия застыла у своего смотрового окошка, белая как статуя, отбросив свои золотые волосы и схватив их обеими руками у висков. Ее глаза были широко раскрыты, а тело окаменело. Крики боли и ярости вонзались в ее истерзанные нервы почти физически; корчащиеся, изрубленные тела расплывались в ее глазах, а затем снова появлялись с ужасающей четкостью. Она видела как копья тонут в извивающихся черных телах и разливают красное. Она видела как взлетают и опускаются на головы дубины. Из костров, разбрасывая искры, выбрасывали головешки; тростниковые крыши хижин начинали тлеть и вспыхивали. В криках прорезалась еще большая мука, когда жертв живьем стали бросать головой в горящие дома. Запах паленого мяса сделал воздух, который и так уже был пропитан вонью пота и свежей крови, тошнотворным.

Перенапряженные нервы Ливии сдали. Она снова издала мучительный вопль, потерявшийся в реве огня и бойни. Она била себя в виски сжатыми кулаками. Ее разум был на грани краха, превратив ее крики в еще более ужасные взрывы истерического смеха. Напрасно она пыталась постоянно думать о том, что это ее враги умирают так ужасно, что именно на это она безрассудно надеялась и это задумывала, что что эта страшная жертва была справедливой расплатой за бедствия, причиненные ей и ее близким. Неистовый ужас держал ее своей безумной хваткой.

Она не испытывала жалости к жертвам, умирающим под градом копий. Единственным ее чувством был слепой, сумасшедший, безрассудный страх. Она увидела Конана, белая фигура которого контрастировала на черном фоне. Она увидела как сверкает его меч и люди падают вокруг него. Вот клубок борющихся закружился вокруг костра и внутри него она увидела мельком корчащуюся жирную приземистую фигуру. Конан пробился сквозь этот клубок и пропал из вида за вертящимися черными фигурами. Изнутри все громче доносился невыносимый тонкий визг. Толпа раздалась на секунду и Ливия увидела шатающуюся, доведенную до отчаяния приземистую фигуру, истекающую кровью. Затем сильные сомкнулись опять и сталь засверкала в толпе как молния в сумерках.

Поднялся животный лай, наводящий ужас своим примитивным ликованием. Высокая фигура Конана проталкивалась сквозь толпу. Он пробирался к хижине, в которой съежилась девушка, неся в руке сувенир — свет костра отражался красным на отсеченной голове короля Баджудха. Черные глаза, уже не живые, а остекленевшие, закатились, и были видны только белки; челюсть бессильно отвисла будто в идиотской улыбке; красные капли частым дождем проложили дорожку на земле.

Ливия прекратила свои стон и крики. Конан заплатил назначенную цену и теперь шел призвать ее, неся ужасное доказательство своего платежа. Он схватит ее окровавленными пальцами и раздавит ей губы своим ртом, все еще тяжело дышащим от резни. От этой мысли ее залихорадило.

С криком Ливия пробежала через хижину и бросилась на дверь в задней стене. Дверь упала и она стрелой пронеслась через открытое пространство легким и бесшумным белым призраком в царстве черных теней и алого пламени.

Какой-то неясный инстинкт привел ее к загону, в котором держали лошадей. Воин как раз снимал перекладины, отделявшие загон с лошадьми от остальной территории и он вскрикнул от изумления, когда она пронеслась мимо него. Он схватил ее рукой за верхнюю часть туники. Безумным рывком она вырвалась, оставив одежду в его руке. Лошади захрапели и в панике побежали мимо нее, сбив воина в пыль, — высокие, жилистые лошади кушитской породы, уже обезумевшие от огня и запаха крови.

Вслепую она ухватилась за летящую гриву, оторвалась от земли, опять коснулась ее пальцами ног, высоко подпрыгнула, подтянулась и вскарабкалась на напряженную спину коня. Обезумевший от страха табун прошел сквозь огонь, высекая слепящий поток искр маленькими копытами. Испуганные черные люди мельком увидели дикое зрелище — обнаженную девушку, уцепившуюся за гриву животного, которое неслось как ветер, развевавший распущенные желтые волосы всадницы. Затем конь понесся прямо к ограде деревни, взлетел высоко в воздух, захватывая дух, и исчез в ночи.

3

Ливия не только не могла никаким образом управлять лошадью, но и не чувствовала в этом необходимости. Крики и зарево постепенно исчезали у нее за спиной; ветер путал ей волосы и ласкал ее обнаженные конечности. Она чувствовала только необходимость держаться за развивающуюся гриву и скакать, скакать на край света от всей агонии, горя и ужаса.

И выносливый конь скакал несколько часов, пока, наконец, взобравшись на освещенную звездами вершину, не споткнулся и не сбросил всадницу вниз головой.

Она ударилась в мягкую подушку дерна и какое-то мгновение лежала полуоглушенная, смутно слыша как убегает ее конь. Когда она пошатываясь поднялась, первым, что ее поразило, была тишина. Она была почти осязаема, как мягкий темный бархат, после бесконечного дикарского рева рогов и грохота барабанов, которые сводили ее с ума несколько дней. Она посмотрела вверх на большие белые звезды, густо усыпавшие темное небо. Луны не было, но земля была освещена звездами, впрочем, призрачно, с неожиданными скопищами теней. Она стояла на покрытом травой возвышении, от которого сбегали вниз округлые склоны, мягкие как бархат в свете звезд. С одной стороны вдалеке она различила плотную темную полоску деревьев, которая обозначала далекий лес. Здесь была только ночь и сумасшедшее спокойствие и легкий ветерок, идущий от звезд.

Казалось, что эта обширная земля дремлет. Теплый ласковый ветерок напомнил ей о ее наготе и она беспокойно изогнулась, обняв себя руками. Потом она почувствовала одиночество ночи и непрерываемость одиночества. Она была одна; она стояла на вершине этой земли и никого не было видно; ничего кроме ночи и шепчущего ветра.

Внезапно она обрадовалась ночи и одиночеству. Здесь никого не было, кто мог бы угрожать ей или схватить ее грубыми, жестокими руками. Она посмотрела вперед и увидела склон, спускающийся в широкую долину; там густыми волнами рос папоротник и свет звезд отражался от каких-то маленьких белых предметов, разбросанных по всей долине. Она подумала, что это большие белые цветы и эта мысль родила смутное воспоминание; она подумала о долине, о которой черные говорили со страхом. Это была долина, в которую от них сбежали молодые женщины незнакомой расы с коричневым цветом кожи, расы, которая обитала в этих краях до прихода предков бакала. Там, рассказывали люди, эти женщины превратились в белые цветы, их превратили старые боги, чтобы спасти от насильников. Ни один из местных жителей не осмеливался идти туда.

Но Ливия осмелилась пойти в эту долину. Она хотела спуститься по этим травянистым склонам, которые были как бархат под ее нежными ногами; она хотела жить там среди качающихся белых цветов, где ни один мужчина никогда бы ни пришел, чтобы положить на нее свои грубые руки. Конан сказал, что соглашения заключаются, чтобы быть нарушенными; она нарушит свое соглашение с ним. Она пойдет в долину пропавших женщин; она потеряется в одиночестве и спокойствии… как раз в тот момент, когда эти мечтательные и разрозненные мысли протекали через ее сознание, она спускалась по пологим склонам и ярусы стен, обрамляющих долину, все выше поднимались с обеих сторон.

Но спуск был таким постепенным, что когда она остановилась на дне долины, она не испытала чувства, что попала в ловушку. Со всех сторон от нее проплывали моря теней, а большие белые цветы качались и что-то шептали ей. Она пошла наугад, разводя папоротники своими маленькими руками, слушая шепот ветра в листьях, получая детское удовольствие от журчания невидимого ручья. Она двигалась будто во сне, в объятиях незнакомой нереальности. Одна и та же мысль не покидала ее: здесь она в безопасности от животной грубости мужчин. Она заплакала, но это были слезы радости. Она легла, вытянувшись, на лужайку и сжала руками мягкую траву, как будто она хотела прижать обретенное убежище к груди и держать его там вечно.

Она нарвала лепестков цветов и вплела их венком в свои золотые волосы. Их запах гармонировал со всем остальным в этой долине — сказочным, тонким, очаровательным.

Так она наконец вышла на прогалину в центре долины и увидела там большой камень, как будто высеченный человеческими руками и украшенный папоротником и гирляндами цветов. Она остановилась, разглядывая его, и тут возле нее началось движение и жизнь. Обернувшись, она увидела крадущиеся из глубоких теней фигуры стройных коричневокожих женщин, гибких, обнаженных, с цветами в черных как ночь волосах. Как видения из сна они подошли к ней, но ничего не говорили. И вдруг ужас охватил ее, когда она взглянула в их глаза. Эти глаза светились, излучали свет по сравнению со светом звезд; но это не были человеческие глаза. Их форма была человеческой, но с душами произошла странная перемена, которая отражалась в их светящихся глазах. Страх волной накатил на Ливию. Змея подняла свою наводящую ужас голову в обретенном ею Раю.

Но спастись бегством она не могла. Гибкие коричневые женщины окружили ее со всех сторон. Одна, самая прекрасная из них, молча подошла к дрожащей девушке и согнула ее своими гибкими коричневыми руками. Ее дыхание издавало тот же аромат, который исходил от белых цветов, качающихся в свете звезд. Ее губы прижались к губам Ливии в долгом жутком поцелуе. Офирка почувствовала, как холод растекается по ее венам; руки и ноги ее стали хрупкими; как белая мраморная статуя лежала она на руках своей пленительницы, неспособная пошевелиться или что-нибудь сказать.

Быстрые мягкие руки подняли ее и уложили на камень-алтарь, устланный цветами. Коричневые женщины взялись за руки, образовав кольцо, и гибко двинулись вокруг алтаря в странном темном танце. Никогда ни солнце, ни луна не видели такого танца, и большие белые звезды стали еще белее и засияли еще более ярким светом как будто его темное колдовство находило ответ в чем-то космическом и стихийном.

И зазвучала тихая песнь, которая была менее человеческой, чем журчание ручья вдалеке; шелест голосов напоминал шепот цветов, качающихся под звездами. Ливия лежала в сознании, но не имея сил пошевелиться. Ей не пришло в голову усомниться в здравости своего ума. Ей не хотелось размышлять или анализировать; она была и эти странные создания, танцующие вокруг нее, были; молчаливое осознание существования и узнавания действительности кошмара овладело ею, когда она лежала, беспомощно глядя вверх на усыпанное звездами небо, откуда, как она почему-то знала с уверенностью, не данной смертным, что-то должно прийти к ней, как пришло оно когда-то давно, чтобы сделать этих обнаженных коричневых женщин такими лишенными душ созданиями, какими они теперь были.

Сначала высоко над собой она увидела среди звезд черную точку, которая росла и ширилась; она приближалась к ней; она распухла до размеров летучей мыши; и все продолжала расти, хотя ее форма теперь сильно не изменялась. Она летела над ней среди звезд, камнем падая вниз, накрывая ее своими большими крыльями; она лежала в ее тени. И со всех сторон от нее пение стало громче, превратившись в победную песнь бездушной радости, приветствие богу, который пришел требовать новую жертву, свежую и розовую как цветок, покрытый росой на заре.

Теперь он висел прямо над ней и душа ее при виде его сжалась и стала холодной и маленькой. Его крылья были похожи на крылья летучей мыши, но тело и смуглое лицо, которое взирало на нее сверху не были похожи ни на что, встречающееся в море, на земле и в воздухе; она знала, что смотрит на высший ужас, на черное, космическое зло, рожденное в черных как ночь течениях, недосягаемых даже в самых диких кошмарах сумасшедшего.

Разорвав незримые узы, которые держали ее немой, она ужасно закричала. Ответом на ее крик был глубокий, угрожающий крик. Она услышала топот бежавших ног; со всех сторон возникло кружение, как от быстрых вод; белые цветы дико взметнулись и коричневые женщины исчезли. Над ней нависла большая черная тень и она увидела высокую белую фигуру с перьями, качающимися среди звезд, которая ринулась к ней.

— Конан! — крик сорвался непроизвольно с ее губ.

Со свирепым нечленораздельным воплем варвар подпрыгнул в воздух, стал хлестать вверх своим мечом, который горел в свете звезд.

Большие черные крылья поднялись и упали. Ливия, онемевшая от ужаса, увидела как Киммерийца окутала черная тень, которая висела над ним. Мужчина дышал тяжело, его ноги топтались по истоптанной земле, раздавливая в грязи белые цветы. Толчки от его разрывающих ударов отдавались эхом в ночи. Его швыряло вперед-назад как крысу в зубах собаки; поляна густо покрылась кровавыми пятнами, смешанными с белыми лепестками, которые лежали вразброс как ковер.

И вот, глядя на это дьявольское сражение как в кошмарном сне, девушка увидела, что это чернокрылое встрепенулось и заколебалось высоко в воздухе; послышались хлопающие удары покалеченных крыльев и чудовище оторвалось от Конана и, покачиваясь, взмыло вверх, чтобы затеряться и исчезнуть среди звезд. Его победитель стоял, пошатываясь от головокружения, держа меч на весу, широко расставив ноги, и глупо глядел вверх, изумленный победой, но готовый снова вступить в страшную битву.

Через мгновение Конан подошел к алтарю, тяжело дыша и капая кровью на каждом шагу. Его массивная грудная клетка вздымалась, блестя от пота. Кровь струилась по его рукам из шеи и плеч. Когда он дотронулся до девушки, колдовство разрушилось, она вскочила и соскользнула с алтаря, отпрянув от его руки. Он прислонился к камню, глядя вниз на нее, съежившуюся у его ног.

— Люди видели как ты ускакала из деревни, — сказал он. — Я поехал вслед как только смог и напал на твой след, хотя идти по нему при свете факела было нелегкой задачей. Я проследил тебя до места, где тебя сбросил конь, и хотя к тому времени факелы догорели и я не мог найти отпечатки твоих босых ног на траве, я был уверен, что ты спустилась в долину. Мои люди наотрез отказались идти со мной, поэтому я пришел пешком. Что это за дьявольская долина? Что это было за чудовище?

— Бог, — прошептала она. — Черные люди говорили о нем так — бог издалека и из дальних времен!

— Дьявол из Внешней Темноты, — проворчал Конан. — Они совсем не редкость. Они скрываются в таких количествах как блохи за поясом света, который окружает этот мир. Я слышал как о них говорили мудрецы из Заморы. Некоторые из них пробираются на землю, но когда им это удается, им приходится принять какую-то земную форму и обрести какую-нибудь плоть. Такой мужчина как я, с мечом, годится на любое количество клыков и когтей, потусторонних и земных. Пошли, мои люди ждут меня у края долины.

Ливия припала к земле без движения, неспособная найти слова, в то время как Конан хмуро смотрел на нее. Потом она заговорила:

— Я убежала от тебя. Я хотела тебя одурачить. Я не собиралась выполнять обещание, которое дала тебе; я была твоей по сделке, которую мы заключили, но я бы убежала от тебя, если бы смогла. Накажи меня как хочешь.

Он вытер пот и кровь со своих волос и вложил меч в ножны.

— Вставай, — проворчал он. — Сделка, которую я заключил, была грязной. Мне не жалко эту черную собаку Баджудха, но ты — не та девушка, которую можно продавать и покупать. Мужчины ведут себя по-разному в разных краях, но мужчине не надо быть свиньей, где бы он ни был. После того как я немного подумал, я понял, что заставить тебя выполнить обещание было бы все равно что принуждать тебя. Кроме того, ты недостаточно крепка для этих краев. Ты — дитя городов, книг и цивилизованного поведения, в чем нет твоей вины, но ты бы скоро умерла, ведя жизнь, которой я живу. Мне ни к чему мертвая женщина. Я возьму тебя до стигийских границ. Стигийцы отправят тебя домой в Офир.

Она смотрела на него, как будто не расслышала правильно.

— Домой? — повторила она механически. — Домой? В Офир? К моему народу? Города, башни, мир, мой дом? — Вдруг слезы хлынули у нее из глаз и, упав на колени, она обхватила руками ноги Конана.

— Боже, девочка, — заворчал Конан, смутившись. — Не делай так. Ты должна считать, что я делаю тебе услугу, вышвыривая из этой страны. Разве я не объяснил тебе, что ты не подходящая женщина для военного вождя племени бамула?

Content

Роберт ГОВАРД
ДОЛИНА ПРОПАВШИХ ЖЕНЩИН

1

2

3