Стефан Геймс

Книга царя Давида

* * *

Да славится имя Господа Бога нашего, который одному дарует мудрость, другому — богатство, третьему — воинскую доблесть.

Мне, проживающему в Езрахе историку Ефану, сыну Гошайи, велено явиться сегодня к царю Соломону. Меня привели к нему царские писцы Елихореф и Ахия, сыновья Сивы, а еще там оказались дееписатель Иосафат, сын Ахилуда, священник Садок, пророк Нафан и военачальник Ванея, сын Иодая.

Пал я в ноги царю, он приказал мне подняться. Так мне впервые довелось увидеть царя Соломона воочию, лицом к лицу, и, хотя он сидел на троне меж херувимов, он показался мне не столь высок ростом, как я думал раньше, даже меньше покойного отца своего, царя Давида; кожа его была желтоватой. Пристально взглянув на меня, царь спросил:

— Стало быть, ты и есть Ефан, сын Гошайи из Езраха?

— Да, господин мой царь. Перед вами раб ваш.

— Говорят, будто во всем Израиле от Дана до Висавии никого нет мудрее тебя? Я возразил:

— Кто дерзнет возомнить себя более умным, чем мудрейший из царей Соломон?

Он недовольно скривил узкие губы и сказал:

— Послушай-ка, Ефан, один сон, который привиделся мне недавно, после того, как я принес жертвы и курения в Гаваоне. — Повернувшись к дееписателю Иосафату, сыну Ахилуда, и писцам Елихорефу и Ахии, сыновьям Сивы, он добавил: — Слушайте и вы, ибо сну этому надлежит войти в анналы.

Братья Елихореф и Ахия тут же достали скорописные палочки и восковые дощечки, чтобы записать царские слова.

Вот каким был сон царя Соломона:

— В Гаваоне явился Господь мне во сне ночью, и сказал Бог: «Проси, что дать тебе». И сказал я: «Ты сделал рабу Твоему Давиду, отцу моему, великую милость; и за то, что он ходил пред Тобою в истине и правде, и с искренним сердцем, Ты сохранил ему великую милость и даровал ему сына, который сидел бы на престоле его, как это и есть ныне».

Погладив нос херувима, царь опустил руку и вытянул ноги в красных сандалиях из тончайшей козьей кожи.

— Ныне, Господи, сказал я Богу, Ты поставил меня, раба Твоего, царем вместо Давида, отца моего; но я, словно отрок малый, не знаю ни выхода, ни входа. И раб Твой должен править народом Твоим, который избрал Ты, народом столь многочисленным, что по множеству его нельзя ни исчислить его, ни обозреть.

Царь выпрямился, солнечный луч из окна коснулся золототканой шапочки на уже редеющих волосах.

— Боже мой, сказал я Господу, даруй же рабу Твоему сердце разумное, чтобы судить народ Твой и различать, что добро и что зло, ибо кто может управлять этим многочисленным народом Твоим? И сказал мне Бог: «За то, что ты просил этого и не просил себе долгой жизни, не просил себе богатства, не просил смерти врагов своих, но просил себе разума, чтобы уметь судить, вот, я сделаю по слову твоему. Я даю тебе сердце мудрое и разумное, так что подобного тебе не было прежде тебя, и после тебя не восстанет подобный тебе ».

Царь поднялся, окинул испытующим взглядом приближенных и увидел на их лицах подобострастную серьезность. Довольным голосом он заключил:

— «И то, чего ты не просил, Я даю тебе, и богатство, и славу, так что не будет подобного тебе между царями во все дни твои. И если будешь ходить путем Моим, сохраняя уставы Мои и заповеди Мои, как ходил отец: твой Давид, то и жизнь твоя будет долгой».

Тут священник Садок и пророк Нафан захлопали в ладоши, а писцы Елихореф и Ахия, сыновья Сивы, восхищенно вытаращили глаза. Дееписатель же Иосафат, сын Ахилуда, воскликнул, что никогда в жизни не слыхал более замечательного сна, такой сон воистину способен растрогать сердца и умы. Один Ванея, сын Иодая, хранил молчание; на его мощных скулах играли желваки, будто он пережевывал что-то горькое. Царь Соломон сошел с трона, приблизился ко мне, положил на плечо свою короткую, толстую руку и спросил:

Он недовольно скривил узкие губы и сказал:

— Послушай-ка, Ефан, один сон, который привиделся мне недавно, после того, как я принес жертвы и курения в Гаваоне. — Повернувшись к дееписателю Иосафату, сыну Ахилуда, и писцам Елихорефу и Ахии, сыновьям Сивы, он добавил: — Слушайте и вы, ибо сну этому надлежит войти в анналы.

Братья Елихореф и Ахия тут же достали скорописные палочки и восковые дощечки, чтобы записать царские слова.

Вот каким был сон царя Соломона:

— В Гаваоне явился Господь мне во сне ночью, и сказал Бог: «Проси, что дать тебе». И сказал я: «Ты сделал рабу Твоему Давиду, отцу моему, великую милость; и за то, что он ходил пред Тобою в истине и правде, и с искренним сердцем, Ты сохранил ему великую милость и даровал ему сына, который сидел бы на престоле его, как это и есть ныне».

Погладив нос херувима, царь опустил руку и вытянул ноги в красных сандалиях из тончайшей козьей кожи.

— Ныне, Господи, сказал я Богу, Ты поставил меня, раба Твоего, царем вместо Давида, отца моего; но я, словно отрок малый, не знаю ни выхода, ни входа. И раб Твой должен править народом Твоим, который избрал Ты, народом столь многочисленным, что по множеству его нельзя ни исчислить его, ни обозреть.

Царь выпрямился, солнечный луч из окна коснулся золототканой шапочки на уже редеющих волосах.

— Боже мой, сказал я Господу, даруй же рабу Твоему сердце разумное, чтобы судить народ Твой и различать, что добро и что зло, ибо кто может управлять этим многочисленным народом Твоим? И сказал мне Бог: «За то, что ты просил этого и не просил себе долгой жизни, не просил себе богатства, не просил смерти врагов своих, но просил себе разума, чтобы уметь судить, вот, я сделаю по слову твоему. Я даю тебе сердце мудрое и разумное, так что подобного тебе не было прежде тебя, и после тебя не восстанет подобный тебе».

Царь поднялся, окинул испытующим взглядом приближенных и увидел на их лицах подобострастную серьезность. Довольным голосом он заключил:

— «И то, чего ты не просил, Я даю тебе, и богатство, и славу, так что не будет подобного тебе между царями во все дни твои. И если будешь ходить путем Моим, сохраняя уставы Мои и заповеди Мои, как ходил отец твой Давид, то и жизнь твоя будет долгой».

Тут священник Садок и пророк Нафан захлопали в ладоши, а писцы Елихореф и Ахия, сыновья Сивы, восхищенно вытаращили глаза. Дееписатель же Иосафат, сын Ахилуда, воскликнул, что никогда в жизни не слыхал более замечательного сна, такой сон воистину способен растрогать сердца и умы. Один Ванея, сын Иодая, хранил молчание; на его мощных скулах играли желваки, будто он пережевывал что-то горькое. Царь Соломон сошел с трона, приблизился ко мне, положил на плечо свою короткую, толстую руку и спросил:

— Ну как?

Я ответил, что царский сон и впрямь жемчужина красоты необычайной; он богат поэтическими находками и замечательными мыслями, а главное — служит доказательством того, сколь глубоко чтит царь нашего Господа Бога, неисповедимую Его волю и промысел.

— Это слова поэта, — проговорил царь. — Интересно, что скажет историк? От моего приставника из Езраха я слышал, будто ты пишешь историю народа израильского.

— Вещий сон, о мудрейший из царей, — сказал я с низким поклоном, — может сыграть в Истории не меньшую роль, нежели потоп, или могучее войско, или Божье проклятие, особенно если этот сон так прекрасно рассказан, да еще письменно засвидетельствован.

Царь в легком замешательстве вновь поглядел на меня, затем губы его растянулись в широкой улыбке, и он сказал:

— Видывал я глотателей мечей и пожирателей огня, но никогда еще не встречал человека, который так ловко удерживается на лезвии ножа. А ты что думаешь, Ванея, сын Иодая?

— Слова… — проворчал Ванея, — каких только слов не наслушался я во дни отца вашего, царя Давида, и умных, и благочестивых, и просительных, и угрозных, и хвастливых, и льстивых… Только где сейчас все те краснобаи?

Лицо царя Соломона помрачнело. Возможно, вспомнил он о судьбе своих братьев Амнона и Авессалома, или военачальника Урии, первого мужа своей матери, или о судьбе многих других людей, к смерти которых был, причастен Ванея, сын Иодая.

Дееписатель же Иосафат, сын Ахилуда, сказал, что я действительно зван пред светлый лик царя как человек, искусно владеющий словом, а пророк Нафан добавил — одного, мол, кормит меч, другого — слово, ибо Господь Бог в безграничной мудрости Своей создал множество разных тварей, рыб и птиц, хищного зверя и кроткую овцу, а надо всеми ними поставил льва, столь же могучего, сколь и мудрого. Тут он поклонился царю Соломону, после чего священник Садок заметил, нельзя, дескать, забывать при этом, что путь в преисподнюю указан человеку змием, потому следует опасаться слишком уж бойкого языка и сладких речей. Из всего этого я заключил, что среди приближенных царя Соломона есть разногласия, поэтому человеку постороннему нужно соблюдать тут крайнюю осторожность.

А царь Соломон вернулся на трон и уселся меж херувимов. Поглаживая их носы, он сказал мне:

— Тебе, Ефан, сын Гошайи, наверняка известно, что отец мой, царь Давид, самолично назвал меня, своего любимого сына, престолонаследником, велел сесть на царского мула и отправиться к Гиону, дабы меня помазали на царство над Израилем, а также то, что он поклонился мне на ложе своем и молил Бога возвеличить мой престол более своего престола.

Я заверил царя, что о том мне хорошо известно и что Господь Бог несомненно услышал последнюю молитву царя Давида и исполнит его желание.

— Тогда ты должен понимать, — продолжил царь, — что меня следует считать трижды избранником. Во-первых, Господь Бог избрал народ Израиля из всех народов; далее, Он избрал моего отца, царя Давида, владыкою над избранным народом; и наконец, мой отец избрал меня, чтобы я царствовал вместо него.

Я заверил царя Соломона, что сей вывод логически безупречен и что ни Господь Бог, ни царь Давид не смогли бы сделать лучшего выбора.

— Разумеется, — сказал царь, бросив на меня свой особенный взгляд, который мог означать все что угодно. — Однако третье избранничество имеет силу лишь в том случае, если неоспоримо доказано избранничество второе, не так ли?

— Человеку, который поднялся от вифлиемского пастуха до иерусалимского владыки, — мрачно заметил Ванея, сын Иодая, — который побил всех своих врагов и покорил их города, который подчинил себе не только царя моавского и царя филистимского, но и непокорные колена Израилевы, такому человеку не нужен ни священник, ни пророк, ни писец, чтобы доказать свою богоизбранность.

— Но этот человек мертв! — от вспышки гнева царский лик побагровел.

— А по Израилю ходят всякие слухи, ненужные и даже вредные. Я строю нашему Господу Храм, чтобы прекратить молитвы и жертвоприношения на первом попавшемся пригорке за деревней, ибо все дела Богом и человеком должны вершиться в едином месте; вот и о жизни отца моего, о великих делах и подвигах царя Давида, избравшего меня на свой престол, нужна достоверная книга, которая не допускала бы никаких кривотолков.

Даже Ванея, сын Иодая, слегка оробел от столь неожиданной вспышки гнева, хотя именно Ванея сыграл в свое время решающую роль при избрании Соломона престолонаследником.

А царь велел говорить дееписателю Иосафату, сыну Ахилуда.

Иосафат, сын Ахилуда, шагнул вперед, вытащил из складки рукава глиняную табличку и прочитал:

— Членами царской комиссии по составлению Единственно истинной и авторитетной, исторически достоверной и официально одобренной Книги об удивительной судьбе, богобоязненной жизни, а также о героических подвигах и чудесных деяниях царя Давида, сына Иессеева, который царствовал над Иудою семъ лет и над всем Израилем и Иудою тридцать три года, избранника Божьего и отца царя Соломона назначаются: Иосафат, сын Ахилуда, дееписатель; Садок, священник; Нафан, пророк; Елихореф и Ахия, сыновья Сивы, писцы; Ванея, сын Иодая, военачальник; редактор без права голоса — Ефан, сын Гошайи, историк и писатель из Езраха. Книгу об удивительной судьбе и т. д., именуемую впредь для краткости Книгой царя Давида, надлежит составить путем тщательного отбора и целесообразного использования всех имеющихся материалов об удивительной судьбе и т. д. усопшего царя Давида, как то: царских грамот, писем, анналов, а также устных свидетельств, преданий и легенд, песен, псалмов, притч и пророчеств, особенно тех, что удостоверяют великую любовь и предрасположенность царя Давида к своему любимому сыну и престолонаследнику царю Соломону; вышеупомянутая Книга должна явить нашему времени и грядущим временам полную Истину, чтобы положить конец всем Разнотолкам и Спорам, устранить всякое неверие в Избранность Давида, сына Иесеева, нашим Господом Богом, искоренить Всяческие Сомнения в Достославных Обетованиях нашего Господа Бога Семени Давидову и Потомству.

Дееписатель Иосафат, сын Ахилуда, поклонился. Вид у царя Соломона был довольный. Он поманил меня пальцем и сказал:

— Я помогу тебе, Ефан, сын Гошайи, если ты заколеблешься, не зная, где истина и где ложь. Когда приступишь к делу?

Тут я бросился царю Соломону в ноги, чтобы поблагодарить его за великое доверие, коим он меня удостоил. Ни одна живая душа от Дана до Варсавии не бывала столь удивлена, как я сейчас, сказал я, и если бы во сне явился мне Ангел Господень возвестить о подобном назначении, то я рассмеялся бы, словно некогда Сара, жена Авраама. Но человек я слишком незначительный, продолжал я, такая трудная и ответственная задача мне не под силу; вот если бы речь шла о двух-трех псалмах, о кратком историческом очерке одного из малых колен Израилевых, или о новой версии того, как Моисей был найден в тростнике, тогда другое дело — это мне по плечу; ведь, в конце концов, от маленького муравья нельзя требовать, чтобы он построил пирамиду.

На это царь Соломон расхохотался от чистого сердца и сказал остальным:

— Воистину мудр тот, кто предпочитает остаться дома, чтобы избегнуть опасностей, которые подстерегают его в пути. — Мне же царь сказал: — Я могу взять твоих сыновей воинами на колесницы или всадниками в конницу, а могу забрать их в пешее войско, что пускают впереди колесниц. Я могу взять твоих дочерей сластницами, или кухарками, или подавальщицами. Я могу отобрать твое поле, твой виноградник и масличный сад. А еще я могу заставить тебя чистить хлевы или махать опахалом. Но я хочу, чтобы ты работал историком под руководством моей комиссии, ибо каждому под Богом дано свое место — пастуху при стаде, а писцу при глиняных табличках.

Тут я поклонился до самой земли и попросил принять во внимание, что я человек хворый, со слабым сердцем и желудком, а потому, возможно, упокоюсь рядом со своими предками в Езрахе еще до того, как работа по составлению Книги царя Давида подвинется хотя бы до половины; зато я мог бы порекомендовать историков помоложе, с отменным здоровьем и умом более гибким, то есть именно с такими качествами, кои нужны для составления Книги, единственно истинной и способной положить конец всем разнотолкам и спорам. На это царь Соломон сказал:

— А по-моему, выглядишь ты вполне здоровым, Ефан. У тебя прекрасный загар, пышные волосы, все зубы целы, да и глаза у тебя блестят, как от вина или от женщины. А кроме того, у меня имеются искуснейшие лекари Израиля и соседних царств, вплоть до Сидона и Тира, у меня есть также договор с царицей Савской, которая пообещала при нужде прислать врача, что удаляет камни из почек. Иногда я буду приглашать тебя к моему столу, чтобы ты отведал яств лучшей кухни по нашу сторону Негеба, и жалованье тебе положат как малому пророку, что даст тебе возможность привезти обеих жен и твою юную наложницу в Иерусалим, где ты получишь хороший кирпичный дом с тенистым садиком.

Тут я понял, что царь Соломон уже все продумал и мне не удастся уклониться от его милостей. Сообразил я и то, что дело для меня может кончиться плохо, как это уже бывало с нашим братом книжником, которому отрубали голову, а тело пригвождали к городской стене, зато тут можно было и поживиться, причем весьма неплохо, надо только не давать воли языку и поумнее пустить в ход свое стило. С малой толикой везения да с Божьей помощью можно ведь исхитриться вставить в Книгу царя Давида тут словечко, там строчку, чтобы последующие поколения сумели догадаться, что же действительно произошло в те годы и каким человеком был Давид, сын Иессеев, который одновременно был любодейником и царю, и царскому сыну, и царской дочери, который сражался наемником против собственного народа, который велел убить сына и своих самых преданных слуг, а потом громко оплакивал их смерть, и который, наконец, сплотил в единую нацию племена жалких крестьян и своенравных кочевников.

Поэтому я выпрямился и сказал царю, что исполненные мудрости слова его убедили меня, я принимаю должность, хотя и со смущением и робостью; с учетом времени, которое понадобится на приличествующие такому случаю молитвы и жертвоприношения, на переезд из Езраха в Иерусалим, причем со мной поедут мои жены и юная наложница, а также наш скарб и мой архив, я буду готов приступить к работе на второй день после Пасхи. Однако, продолжил я, ибо решил ковать железо, пока горячо, мне хотелось бы выяснить еще один небольшой вопрос, который касается обоих моих сыновей: до сих пор я сам занимался их воспитанием, а теперь вряд ли у меня достанет для этого досуга и сил. Не соблаговолит ли мудрейший из царей царь Соломон явить такую милость…

— Садок! — сказал царь. Садок поклонился

— Распорядись, чтобы оба сына Ефана были определены в хорошую левитскую школу. — И поскольку Садок поднял брови, царь великодушно добавил: — Расходы на их обучение и содержание берет на себя царская казна.

Ибо царь Соломон был воистину щедр, когда речь шла о трате денег налогоплательщиков.

НОЧНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ,

ПО ВОЗВРАЩЕНИИ ИЗ ИЕРУСАЛИМА В ЕЗРАХ

НА КРЫШЕ СВОЕГО ДОМА В ПРИСУТСТВИИ

НАЛОЖНИЦЫ ЛИЛИТ, КОТОРАЯ СТАРАЕТСЯ

ОТВЛЕЧЬ ЕГО СВОИМИ ЛАСКАМИ

Ни одна история не начинается со своего начала; корни дерева всегда скрыты от глаз и достают до

ВОДЫ.

У других народов были цари, которые провозглашали себя богами, а у народа Израиля Бог был царем — царем невидимым, ибо Яхве — невидимый Бог. Его изображения нет ни в камне, ни в бронзе; Он запретил делать Его изображения. Невидимым восседал Бог Яхве между херувимами на Своем престоле, коим был ковчег завета, носимый с одного места на другое; куда ни шел народ, шел с ним и Он, жил в скинии, в шатре, как и Его народ. Жертвы Он принимал на возвышенностях или под старой сикоморой, камнем полевым довольствовался Он замес-то алтаря. Говорил Он, когда хотел говорить, громом туч или шепотом ветра, бормотанием пророка и сновидением ребенка, устами Ангела и перестуком урима и тумима. Он изрекал законы, но Сам бывал часто несправедлив; Он бывал вспыльчив и долготерпелив; Он имел любимчиков, часто противоречил Сам Себе

— словом, походил на тех племенных старейшин, каких и по сей день можно встретить в глухих горных долинах…

Лилит, любимая, принеси мне чашу вина, что хранится в холодном погребе, дареного царем красного вина, из царского виноградника в Ваал-Гамоне. Лилит, любимая моя, чьи груди как двойни молодой серны, мы поедем в Иерусалим, там я куплю тебе узорчатое платье, какое носят царские дочери, и сладко-ароматных духов, и там я потеряю тебя. Принеси мне вина…

Почему же царя Яхве заменили Саулом, сыном Киса?

Видимый царь, каким бы он ни был величественным в молодые и зрелые годы, со временем стареет и дряхлеет; однако Господь Яхве, царь Израиля, всегда пребывал в величии и славе. Зато волю Свою Он мог возгласить лишь через уста других, а те, кто эту волю истолковывали, были людьми. Они могли ошибаться. Они могли вкладывать собственные желания в божественные знамения, и ходили слухи, что не один священник переиначивал слова Яхве ради собственных весьма земных интересов.

Конечно же, Самуила, священника, прозорливца и судью, к их числу отнести нельзя. Я изучал его книгу, которую он оставил нам, и убежден, что он был человеком честным и держался высочайших принципов нравственности. Только совершенно праведный человек мог выйти перед всем народом, как он сделал это в Массифе, и заявить: «Вот я: свидетельствуйте на меня пред Господом и пред помазанником Его, у кого взял я вола, у кого взял осла, кого обидел и притеснил, и когда взял дар и закрыл в деле его глаза мои…» Однако такой человек может натворить своей прямотой ббльших бед, чем какой-нибудь сын Велиара своим мошенничеством.

Пей, Ефан, мой любимый. Эта ночь так благоуханна. И почему ты должен меня потерять? Я тебя не покину, если только ты сам не прогонишь меня. Лучше давай я спою тебе песню, которой ты меня научил:

Я нарцисс саронский, лилия долин? Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами. Что яблоня между лесными деревьями, то возлюбленный мой между юношами.

Но ты совсем не слушаешь меня…

Священники из Рамы, отцы которых служили под его началом, странствующие пророки из его школы, все они описывают Самуила так: высок и худ, косматая седая грива, жидкая борода, которой никогда не касалась бритва брадобрея, глаза истового ревнителя веры, жесткая складка рта — этот человек видел врага в каждом, кто не сразу покорялся его воле и велению Бога, ибо Бог был царем Израиля, а Самуил — Его наместником перед народом,. Самуил судился с народом, возжелавшим себе царя, который отвечал бы своим голосом и поражал собственным мечом. Суровыми словами обрисовал он сущность владыки, поставленного на царство, и предупредил, что безграничная власть портит человека. Но народ Израиля оказался глух к этим словам. По-моему, Самуил вряд ли сумел понять, почему народ так упорствовал в своих требованиях заполучить живого царя из крови и плоти и почему именно ему, не худшему из судей израильских, пришлось поступиться своим местом и помазать на царство человека.

Лилит, любимая, отведай царского вина. И погладь мне виски, а то голова разболелась. Откуда приходят бури, которые изменяют лик мира, и что порождает их? Если когда-нибудь появится человек, способный предугадать их направление, то он прослывет мудрее самого царя Соломона…

Самуил спорил и с Господом Богом; в своей книге он привел слова Господа, которые Тот сказал ему: «Послушай голоса народа во всем, что они говорят тебе; ибо не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтобы Я не царствовал над ними».

Какова самоотреченность Того, кто отделил свет от тьмы и воду от воды.

Возможно, что Бог говорил так, чтобы утешить Самуила; но по всем свидетельствам, Самуилу хватило бы характера снести этот удар и без божественных увещеваний. Скорее, по-моему, толкователь Господних слов выражал собственные чувства: это он, Самуил, считает себя отвергнутым, только переносит свою обиду в сердце Бога.

Ведь слова, услышанные Самуилом, весьма знаменательны. Нужно лишь вслушаться в их оттенки. Разве в них не узнается голос старого человека? Он глава небольшого племени; у него есть свои слабости и свои достоинства; он пытался утвердить справедливость и действовать по совести; он старался помочь своим соплеменникам; но настали новые времена…

Новые времена…

Голос твой, Лилит, Моя любимая, подобен весеннему ручейку; слова, которым я тебя научил, так сладкозвучны в устах твоих:

Вот зима уже прошла; дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей…

Но когда они начались, эти новые времена с их новой смутой, из-за которой Израилю понадобилась новая власть? Когда последняя кочевая семья последнего кочевого племени получила свой земельный надел? Когда бронзу сменило железо? Когда на рынке перестали менять шерсть на зерно, а начали все продавать за кусочки серебра? Когда честный пастух стал базарным крикуном, торговцем, ростовщиком?

Настали новые времена, но Самуил, хотя и был прозорливцем, не разглядел их. Он объезжал Израиль каждый год по одному и тому же кругу — через Вафиль до Галгала и Миццы — и судействовал во всех этих местах и возвращался в Раму, ибо там находился его дом, там он вершил суд остаток года, там же он воздвиг Господу алтарь и думал, что так все останется до конца его дней. Настало, однако, время, когда уже нельзя было не внять голосу народа, и Господь сказал свое слово Самуилу, и Самуил избрал Саула, сына вениамитянина Киса, который был на голову выше всех прочих людей из своего народа; Самуил отправился искать отцовских ослиц, а нашел целое царство.

Вот что сообщает нам Самуил в своей книге, и смысл его слов ясен: Саул

— царь над Израилем по милости Самуила, первосвященника, судьи и пророка, он — творение Самуила и всем обязан ему.

Но есть и другое предание о воцарении Саула. Многое остается темным. Современников нет в живых, а документы уничтожены царем Давидом: человек, по воле которого повешены последние отпрыски мужского пола его предшественника Саула, не мог не истреблять и память о нем.

Бродячие сказители рассказывают по рынкам и у городских ворот, как однажды пришел Саул позади волов с поля и услышал плач народа; он узнал, что аммонитянин Наас осадил город Иавис в Галаа-де и пригрозил выколоть каждому жителю города правый глаз, чтобы положить бесчестье на весь Израиль. Рассказывают, будто сошел Дух Божий на Саула, когда он услышал слова сии. Он взял пару волов и рассек их на части, и послал во все пределы Израильские через послов. Во всяком случае, собралось к нему столько народу, что он разделил его на три отряда и отправился с ними в Иавис Галаадский, а там во время утренней стражи напал на аммонитян и поразил их до дневного зноя, и освободил город.

Здесь по воле Яхве и родился новый вождь израильский — как Гидеон, как Иеффай, как длинновласый Самсон. Но теперь народу нужен был царь, и народ отправился с ним к святыням Галгала и, принесши мирные жертвы, поставил там Саула царем.

Народ, а не Самуил.

— Ты зябнешь, Ефан, мой любимый.

— Бури, которые изменяют лик мира, веют стужей.

— Мои бедра теплы, любимый, я раскрою их для тебя.

— Мед и молоко под языком твоим, Лилит, моя любимая, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана. Ласки твои лучше вина…

С тех пор как праотец наш Авраам переселился из Ура Халдейского в Ханаан, на долю нашего народа выпало немало скитаний. Опыт научил нас, что лучше отправляться в путь с небольшой поклажей, уповая на Бога.

Однако мои архивы состояли из несметных глиняных табличек и пергаментов, и все это было необходимо взять с собой. Но при виде целого каравана вьючных ослов, груженных ящиками моих архивов, мог ли я отказать Есфири, любимой моей супруге, взять ее сундуки и ковры, а Олдане, матери моих сыновей, забрать ее любимую утварь, а моей наложнице Лилит — ее баночки, коробочки, пудреницы? Поклажа и впрямь сама порождает новую поклажу, ибо на каждую пару ослов с полезным грузом нужен третий осел с провизией для погонщиков и животных.

Шли дни. Каждый раз, когда я оборачивался назад и видел наш караван, плетущийся по песчаной дороге — сорок ослов с погонщиками и моею семьей, — я вспоминал долгий путь в пустыне Синайской. Возможно, в пересчете на каждого человека, дети Израиля тащили с собой поменьше скарба из Египта, чем мы из Езраха, зато нас в Иерусалиме ожидало, пожалуй, столько же неизве-стностей, сколько их Б земле обетованной.

Есфирь покачивалась на ослике, ее опаляло безжалостное солнце, под глазами у нее темнели круги; она опиралась на Сима и Селефа, моих сыновей от Олданы, которые шагали рядом. Сердце мое сжалилось над Есфирью, и я велел сделать привал в тени большого валуна, на макушке которого росло дерево теревинф.

Но Есфирь сказала:

— Я знаю, Ефан, ты спешишь в Иерусалим.

Я поглядел на ее осунувшееся лицо, услышал, как трудно ей дышать, и вспомнил ее прежнюю: своенравную и жизнерадостную, остроумную и веселую женщину, человека редкой душевной красоты. И я сказал:

— Мне хочется прибыть туда вместе с тобой, любовь моя.

Она проговорила:

— Если Господь захочет, я буду жить. А если не захочет, то придет ко мне Ангел Господень, положит мне руку на сердце, и оно замрет.

И послал Господь ей сон, она спала в тени, пока не подул вечерний ветер и не настала пора вновь отправиться в путь. Долгим он оказался, и продвигались мы медленно, ибо приходилось останавливаться каждый раз, когда Есфирь слабела. Но на седьмой день мы достигли перевала над рекой Кедрон, откуда открывался вид на Иерусалим — на его валы, и ворота, и башни над воротами, на его поблескивающие крыши, на его скинию, пурпурное пятно на ослепительно белом фоне дворца и крепости.

Тут я пал ниц перед Господом и возблагодарил его за то, что он сподобил меня и моих близких увидеть Иерусалим; я поклялся принести на жертвенник, что воздвиг царь Давид на гумне иевусеянина Орны, жирного барашка и нежного козленка — барашка в благодарность за благополучное окончание путешествия, а козленка с молитвою о Божьей помощи в граде Давидовом и при дворе царя Соломона.

На стенах и башнях стояли дозорные, которые издалека заметили нас и следили за нашим приближением к большим воротам. Стражник-хелефей остановил нас, а когда я показал ему свой пропуск, он позвал начальника привратной стражи.

— Гм, историк? — Начальник стражи оказался грамотным. — В Иерусалиме нужны каменотесы, каменщики, носильщики раствора, сапожник тоже пригодился бы, а тут нате вам, историк пожаловал.

Я показал царскую печать.

— Этому народу нужна история, — продолжал начальник стражи, — как мне нарыв на члене. Дураками они рождаются, дураками и помрут: они блудодействуют со своими матерями и овцами, а ты хочешь наделить их историей. Им и без твоей истории тошно. — Он тыкнул грязным толстым пальцем в один из ящиков. — Что там?

— Мой архив.

— Открывай.

— Но таблички выпадут, все перепутается.

— Открывай, тебе говорят.

Узел никак не развязывался. Я изо всех сил тянул за ремни. Вдруг ящик открылся, и бесценные глиняные таблички полетели в пыль. Толпа у ворот заухмылялась. Кровь бросилась мне в лицо, я хотел прикрикнуть на начальника стражи, но тут взгляд мой упал на толпу. Это были странные люди, совсем не такие, каких встречаешь в провинциальном городке вроде Езраха. Это были воры, бездельники, бродяги, беглые рабы, словом, головорезы; и все в лохмотьях; тут же были и калеки, которые словно нарочно выставляли всем на обозрение свои культи, липкие волосы, гноящиеся глаза. Это была трясина, над которой встал новый Иерусалим, это была обратная сторона величия царя Соломона — выродки нового времени, слишком неповоротливые, слишком ленивые или просто слишком слабые, чтобы шагать в ногу с веком. На меня сыпались издевки и угрозы; возможно, причиной тому послужили сорок ослов, навьюченных скарбом, а может, то, что я оказался историком, — начальнику стражи достаточно было только кивнуть, и они накинулись бы на нас, как гиены на падаль.

Но тут начальник стражи выхватил из-за пояса плеть и щелкнул ею над головами. Сим и Селеф поспешно собирали таблички. Я уложил их в ящик и увязал его на скорую руку.

Так мы вошли в этот город.

Ох, что это было за лето! То лето в Иерусалиме.

Один знойный день сливается с другим. Есфирь молча страдает. Олдана дремлет, капельки пота текут по ее щекам. Даже Лилит кажется вялой и невеселой.

Надо было подумать о жаре, о мухах, о городской духоте, прежде чем давать согласие приступить к работе над Книгой об удивительной судьбе и т. д. на второй день после Пасха. Все, кто мог себе это позволить, выехали за город. Царь и двор, а также гарем отправились в царские поместья у озера Киннереф, чтобы наслаждаться там водной прохладой; только десяти наложницам Давида, к которым на глазах всего народа вошел взбунтовавшийся сын Авессалом и к которым царь с тех пор не ходил, нельзя было поехать со всеми, бедняжкам. Мне еще повезло: Иосафат, сын Ахилуда, дееписатель, задержался в Иерусалиме по служебным надобностям, и я смог сообщить ему о своем приезде. Он послал меня к распорядителю царской недвижимостью. Этот почтенный человек, который, судя по всему, также стремился как можно скорее покинуть город, после короткой беседы выделил мне якобы единственное свободное жилье

— дом No 54 в переулке Царицы Савской; в доме три комнаты, а находится он в квартале царских чиновников и левитов второго и третьего разряда. Хотя строители ушли совсем недавно, в штукатурке уже виднелись трещины, с потолка свисала солома, крыша опасно покосилась. Кроме того, дом был слишком мал, а я нуждался в рабочей комнате. Ее можно было бы пристроить, как-никак я занял должность редактора Книги царя Давида, поэтому рассчитывал найти ростовщика, который — пусть под грабительские проценты — ссудит мне денег на строительство, только где взять в Иерусалиме каменщиков и плотников? Все наличные строители с восхода до заката, за исключением суббот, работают на возведении Храма, царского дворца, конюшен и помещений для новых царских боевых колесниц, а также казарм для хелефеев и фелефеев и общественных зданий для умножающихся с каждым днем учреждений. Школа сейчас закрыта на летние каникулы, поэтому Сим и Селеф слоняются по улицам, как бродячие собаки; они рассказывают, что в Иерусалиме можно достать все, нужно только иметь связи и знать, кому дать на лапу. Я не против того, чтобы использовать связи или немного раскошелиться, но в этом городе я еще совсем чужой, а положение мое слишком шаткое, да и обстановка в целом весьма сложная; при таком раскладе я просто не мог позволить себе неверного шага. Короче говоря, от пристройки пришлось отказаться. Кроме того, у меня кончились деньги. В царском казначействе, что находилось чуть южнее строящегося Храма, чиновников почти не осталось, да и оставшиеся старались уйти со службы домой при первой же возможности; после многочасового ожидания мне удалось, наконец, разыскать некоего Фануила, сына Муши, письмоводителя третьего разряда, который меня терпеливо выслушал. Затем, перерыв кучу запыленных глиняных табличек и пергаментов, он сообщил мне, что ни платежных поручений, ни каких-либо других указаний по моему поводу не поступало и до праздника Кущей, который будет отмечаться царем Соломоном и его приближенными в Иерусалиме, вряд ли можно на что-то надеяться.

Я жалобно запричитал и спросил, неужели в Иерусалиме нет совершенно никого, кто мог бы распорядиться о выплате задатка и кого можно было бы склонить к такому решению.

На это Фануил, отогнав муху от морщинистого лица, сказал мне: даже если такой влиятельный человек и нашелся бы сейчас в Иерусалиме, разве его подписи достаточно? Сегодня он подпишет, завтра его, может, уже и не будет на прежней должности, чего тогда стоит эта подпись? Кто знает, чьи имена были в том списке, который царь Давид вручил на смертном одре своему сыну Соломону? Поэтому на каждом платежном поручении должна стоять либо царская подпись, либо царская печать. Тут я, чуя, что могу услышать важные сведения, поинтересовался: я и сам, дескать, слышал о таком списке, но видел ли его кто-нибудь? Может, сей пресловутый список на самом деле лишь слух, распускаемый нарочно, чтобы оправдать действия Ваней, сына Иодая.

Фануил, опасаясь, что разговор зашел слишком далеко, пробормотал: не пора ли подзакусить, солнце, мол, уже высоко, и дело идет к полудню.

Хоть и потощал мой кошелек, однако я тут же спросил Фануила, не составит ли он мне компанию в скромной трапезе; может, он знает спокойную харчевню за городской стеной, где найдется тень, приличное вино и хорошее жаркое?

Ибо занятие историей состоит не только в изучении глиняных табличек.

ИСТОРИЯ РАСПРЕЙ ПРИ ВОСШЕСТВИИ НА ПРЕСТОЛ СОЛОМОНА,

СЫНА ДАВИДА,

ЗАПИСАННАЯ СО СЛОВ ФАНУИЛА, СЫНА МУШИ, ПИСЬМОВОДИТЕЛЯ ТРЕТЬЕГО РАЗРЯДА

ПРИ ЦАРСКОМ КАЗНАЧЕЙСТВЕ;

В СКОБКАХ ДОСЛОВНО ПРИВЕДЕНЫ

ПРИМЕЧАНИЯ ФАНУИЛА, СЫНА МУШИ,

СДЕЛАЛСЯ ВЕСЬМА СЛОВООХОТЛИВ

Когда царь Давид уже состарился и вошел в преклонные лета, то никак не мог согреться, хотя ему отыскали красивую девицу сунамитянку Ависагу, которая ходила за ним и лежала с ним, чтобы ему было тепло. А он знал, что дни его сочтены, но не выказывал предпочтение ни Адонии, ни Соломону, ни кому-нибудь другому из своих сыновей.

(Царь лежал, глядел в потолок и чувствовал, как власть ускользает у него из рук. Он хорошо понимал, что все следят за ним и ждут его слова, чтобы использовать это слово в борьбе за престолонаследие; это слово было последним, что осталось ему от прежнего могущества.)

Адония, сын Давида отжены его Агифы, красавец, родившийся Давиду после Авессалома, стал говорить: «Я буду царем!»; он завел себе колесницы и всадников и пятьдесят человек скороходов, которые бежали впереди и кричали народу: «Посторонись! Прочь с дороги престодонаследника». Но даже когда шум доходил до царя, он не стеснял сына вопросами.

(Впрочем, на царя уже обращали мало внимания. Ему же приходилось лишь ждать, когда Господь сам склонит чашу весов в чью-либо пользу. Правда, за царем было еще его слово, предсмертное слово; и если, упаси Бог, слово будет сказано не тому, кому надо, и тот потерпит поражение, что останется от Давида? Суд людской творится потомками, а от сына зависит, каким сохранится отец в памяти народа.)

Адония же сговорился с военачальником Давида Иоавом, чтобы заручиться помощью войска, и с первосвященником Авиафаром, за которым стояли все священники страны, ибо не хотели потерять своих малых святынь и алтарей на возвышенностях, с коих имели доход; оба они поддерживали Адонию. И заколол Адония овец и волов и тельцов у камня Зохелет, что у источника Рогель, и пригласил всех своих братьев, сыновей царя, со всеми иудеянами, служившими у царя. Только Соломона, брата своего, он не пригласил.

(Соломон, второй сын Вирсавии, — думал, вероятно, умирающий царь, — еще в юные годы прославился своими мудрыми притчами. Бог благоволит Соломону, это ясно, только никогда не поймешь, что у Соломона на уме. За старшим, за Адонией, — войско, но войско сначала нужно собрать, а священники Авиафара разбросаны по стране, их с места не сдвинешь, зато пить, жрать да блудить — это они тут как тут. Все будет зависеть от того, как поведет себя Ванея, поставленный над хелефеями и фелефеями, царской гвардией, ибо она была единственным войском, всегда готовым к бою.)

А вот пророк Нафан и Садок, другой первосвященник, который выступал за установление единого и главного Святилища и за прочную власть надо всеми священниками и левитами, оба они не были сторонниками Адонии и весьма опасались его. Нафан внушил Вирсавии, что ей нужно спасать свою жизнь и жизнь своего сына Соломона. Он посоветовал ей пойти к царю Давиду и сказать: «Не клялся ли ты, господин мой царь, рабе твоей, говоря: „Сын твой Соломон будет царем после меня, и он сядет на престоле моем“? Почему же воцарился Адония?» Нафан пообещал Вирсавии прийти к царю вслед за ней и подтвердить ее слова. Вирсавия пошла к царю в спальню и сказала ему то, чему научил ее пророк Нафан, а от себя добавила: «Господин мой царь, глаза всех израильтян устремлены на тебя, чтобы ты объявил им, кто сядет на престоле господина моего царя после него. Иначе, когда господин мой царь погибнет с отцами своими, пострадаю я и сын мой СОЛОМОН».

(Он лежал на постели с девицей Ависагой, которая согревала его, а жена увещевала его. Неужели он впрямь дал ей когда-то такое обещание? Последняя страсть у мужчины самая сильная; из-за нее он пошел на убийство, и Соломон был дитем греха. Но после страшной смерти Амнона и после гибели Авессалома, повисшего на собственных волосах в ветвях дуба, Адония был следующим престолонаследником. Старуха, которая просила за сына, и девушка, которая прижималась к царю, — нет, это для него слишком; все мы лишь путники на этой земле, и его путь подошел к концу.)

И вот, когда Вирсавия разговаривала с царем, в спальню вошел пророк Нафан и сказал: «Господин мой царь! Сказал ли ты: „Адония будет царствовать после меня, и он сядет на престоле моем?“ Ведь он ныне пригласил всех сыновей царских, и Исава, и военачальников, и священника Авиафара, и вот, они едят и пьют у него, и говорят: „Да живет царь Адония!“ А Соломона, сына твоего, и меня, раба твоего, и священника Садока, и Ванею, сына Иодаева, не пригласил». Но царь повернулся к Ависаге, поглядел на нее и сказал: «Так красива и хороша, а проку мне никакого». Потом он спросил Нафана: «Я правильно понял — Ванею он тоже не пригласил?» И пророк Нафан ответил: «Все так, как я сказал тебе, господин мой царь; ни Ванею, сына Иодаева, ни царскую гвардию не пригласил Адония к камню у источника Рогель».

Тогда царь Давид приподнялся и сказал Вирсавии: «Как я клялся тебе Господом Богом Израилевым, так и сделаю это сегодня». И сказал он: «Позовите ко мне священника Садока и Ванею, сына Иодаева». И когда вошли они к царю, сказал он им: «Возьмите хелефеев и фелефеев, посадите Соломона, сына моего, на мула моего и сведите его к Гиону. И да помажет его там Садок священник и Нафан пророк на царство над Израилем, и затрубите трубою и возгласите: „Да живет царь Соломон!"“ И отвечал Ванея, сын Иодаев, царю: „Аминь, — и да скажет так же Господь, Бог господина царя моего!“

(Он откинулся на подушки. Одна чаша весов Господа склонилась, и слово Божие он ясно услышал. Только было это утомительно и пришлось потерпеть, пока Соломон не вернется из Гиона; ведь нужно было еще передать ему список, чтобы сын расквитался с теми, с кем самому ему расквитаться не хватило сил. Многие искали этот список в моих покоях и хранилище тайнописей. Дураки, подумал, должно быть, умирающий царь. Все имена были у него в голове. Все до единого.)

И сделали Нафан и Садок и Ванея так, как велел им царь, и помазали Соломона и затрубили трубой. Весь народ восклицал: «Да живет царь Соломон!», и играл народ на свирелях, и весьма радовался, так что земля расседалась от криков его. А Адония и все приглашенные им услышали шум. Иоав спросил: «Отчего этот шум волнующегося города?» Тут пришли вестники, среди них сын священника Авиафара, и рассказали о том, что случилось. Тут все, кто был с Адонией, увидели, что Иоав, который был главным военачальником, не имел при себе войска, а при сотниках не было их сотен и при тысячниках их тысяч; зато Ванея, сын Иодаев, имел при себе своих хелефеев и фелефеев, царскую гвардию. Тут все приглашенные испугались и, даже не отерев рот после еды, встали и пошли каждый своею дорогой, Адония же, боясь Соломона, пошел и ухватился за роги жертвенника. Однако Соломон был еще не уверен в своей власти, и поэтому он сказал: «Если Адония будет человеком честным, то ни один волос его не упадет на землю; если же найдется в нем лукавство, то умрет». И Адония пришел и поклонился царю Соломону; и сказал ему Соломон: «Иди в дом свой». А дееписатель Иосафат, сын Ахилуда, который лежал в то время в своем летнем доме в Ливане, вернулся в Иерусалим и восславил нового царя и был обласкан Соломоном. Ванею, сына Иодаева, царь поставил военачальником надо всем войском вместо Иоава. Все же недовольные в Израиле, которые считали себя утесненными, обратили свои взгляды к Адонии и ждали, когда Иоав затрубит в свою трубу; но царь Соломон велел Ванее всюду иметь свои уши, и голос Израиля стал тише ветерка среди колосьев.

К концу своего рассказа Фануил, сын Муши, мой собеседник, захмелел. Он обнял меня и поведал, что все цари одинаковы, будь то Адония или Соломон; все они — кровопийцы ненасытные; и вообще Господь проклял дом Иессеев за то, что на руках у Давида слишком много крови, и за те беды, что он принес народу.

Под вечер, когда мы возвращались через городские ворота, вдруг раздался стук копыт, шум колес и топот скороходов, которые кричали: «Посторонись, голодранцы! Дорогу Ванее, сыну Иодаеву, верховному начальнику над войском и над хелефеями и фелефеями, царской гвардией!» Мой новый друг тотчас куда-то исчез, будто его поглотила преисподняя; я же застыл от неожиданности как вкопанный. А с высоты раздался зычный голос: «Тпрр, зверюги!»

Колеса визгнули, полетели искры из-под копыт, и прежний голос произнес:

— То и то пусть сделает со мной Бог, и еще больше сделает, если передо мною не Ефан, сын Гошайи, редактор Книги об удивительной судьбе и т. д. —

Я хотел было пасть ниц, но властная рука поманила меня в колесницу.

— Я доставлю тебя домой, Ефан, если ты направляешься туда, — сказал Ванея. — Я уже слышал, что ты в Иерусалиме. Почему не зашел ко мне?

Я вскарабкался в колесницу.

— Мне казалось, что мой господин также находится в одном из царских летних домов, — сказал я, — на берегу моря или на склонах Ливана, где ручьи, текущие с вечных снегов, орошают шелестящие кедры.

— Шелестящие кедры. — Ванея неожиданно рванул колесницу с места, и я едва удержался на ногах. — Кто защитит мирного агнца от лютого медведя, от рыкающего льва или от шакала, если я уеду из Иерусалима?

Я видел перед собою лоснящиеся крупы лошадей и белые жезлы скороходов; вокруг снова и снова раздавалось имя Ваней, сына Иодаева. Тут сошел на меня Дух Господень, и я понял, сколь сладка человеку власть.

Рука Ваней, державшая вожжи, была крупна и жилиста; он гулко расхохотался и проговорил:

— Мой отец был рабом в Израиле, он работал на медных рудниках, там нажил чахотку и умер. А я, Ванея, его сын, обучился грамоте, и твои глиняные таблички не составляют для меня тайны. Я беру тебя под мою защиту, Ефан, пока ты будешь писать то, что угодно мне и царю Соломону, но если у тебя возникнут крамольные мысли и если ты вздумаешь их записать в свои таблички, то я воздену твою голову на кол, а тулово пригвозжу к городской стене.

Я заверил Ванею, что далек от любой крамолы, более того, как глава семейства, я весьма почтительно отношусь к государству и всем его учреждениям, военным, административным или религиозным.

Колесница остановилась.

— Дальше тебе придется идти пешком. — Ванея ткнул пальцем в улочку, которая сужалась настолько, что и двум ослам не разойтись. — Этот город не рассчитан на езду в колесницах.

Я соскочил наземь, поблагодарил Ванею и пожелал, чтобы Господь наградил его здоровьем и богатством; казалось, он не слушал меня. Он заставил коней попятиться и каким-то чудом исхитрился развернуть колесницу; потом вновь послышался бег скороходов, топот копыт, стук колес. В наступившей тишине мне пришло в голову, что стоило бы попросить у него денег. Его подпись наверняка бы подействовала.

Жара спила. Начался праздник Кущей, город пьянел от вина и запаха мяса, которое жарилось на жертвенниках.

В царских виноградниках Ваал-Гамона, как всегда об эту пору, были поставлены кущи, то есть шалаши, напоминающие об исходе из Египта, в шалашах обнимались парочки — нередко одного и того же пола. Казалось, ханаанские боги Ваал и Астарта празднуют свое воскрешение.

На украшенном гирляндами кресле восседал увенчанный-виноградным венком Аменхотеп, главный евнух царского гарема, видимо, он мнил себя верховным жрецом этого празднества. По-египетски изящным мановением руки он отправлял пышногрудых дев и узкобедрых юношей в тот или иной шалаш, а вслед за ними — рабов, которые несли туда мехи с вином и блюда со сладостями.

— Ефан, сын Гошайи? — спросил Аменхотеп гортанно, как говорят жители берегов Нила, на что я утвердительно кивнул. — Почему же ты не захватил никого из своих женщин?

Он был, по слухам, новоприобретением двора, подарком фараона царю Соломону; Аменхотепа, тонкого знатока женщин, успели оценить в царском гареме за изысканные манеры, выгодно отличавшие его от здешних надзирателей, грубых и неотесанных.

— Честь и без того слишком высока для меня, — ответил я, — приглашение застало меня врасплох, поэтому я решил, что оно не распространяется на кого-либо еще.

— Да, приглашение и впрямь необычно. Некая весьма высокопоставленная особа желает познакомиться с тобой.

Он улыбнулся и повернул голову, его профиль четко вырисовался в ярком свете факела. Аменхотеп был на редкость худощав для евнуха; лишь дряблая кожа под подбородком да срывающийся порою на высокую ноту голос свидетельствовали о предпринятой некогда операции.

Аменхотеп подал знак факельщику, я последовал за ним. Ночь наполнилась голосами, пахла спелым виноградом. Кто-то запел, мелодию подхватила флейта

— чуточку фальшиво, но с чувством, чей-то смех раздался и тут же смолк.

Я споткнулся и едва не упал. Меня подвели к шалашу, где на низеньком ложе, облокотясь, сидела стройная женщина в закрытом до горла строгом, темном одеянии. Факельщик исчез, но тут горел маленький светильник, да и лунный свет просачивался тонкими полосками сквозь ветки навеса. Женщина повернула ко мне лицо, на котором время оставило свой след, я разглядел в полутьме большой подкрашенный рот и большие подведенные глаза. Я пал ниц

— Принцесса Мелхола!

Я никогда не видел ее, зато, как и все, много слышал о ней, дочери Саула, которой довелось пережить поочередную гибель всех ее близких вплоть до хромца Мемфивосфея; дважды становилась она женою Давида, однако осталась бездетной в наказание за то, что как-то раз посмеялась над ним.

— О светоч глаз моих, к ногам вашим припадает раб ваш, пес презренный,

— слова легко слетали у меня с языка; было в этой женщине нечто такое, что внушало смиренность. — Моя госпожа повелела мне явиться сюда, в такой час?

Опираясь на локоть, она приподнялась. Выглядела она старее, чем я представлял себе по рассказам: руки худые, кожа да кости, а зубы — точнее то, что от них сохранилось, — совсем пожелтели.

— Значит, это ты будешь писать историю Давида?

Голос ее еще доносил отзвук былой звонкости.

— В лучшем случае, принцесса, я лишь сведу воедино то, что поступит ко мне от других, однако и это будет делаться только с одобрения мудрейшего из царей Соломона.

Меня оборвал повелительный жест.

— Что известно тебе о Давиде?

— Не считая нынешнего престолонаследника Соломона, он, несомненно, был величайшим государственным мужем Иудеи и Израиля, избранником Божьим; недаром Господь заключил свой завет с Давидом, извел его ненавистников и обетовал, что семя Давидово пребудет во веки веков.

— Другими словами, — снова царственный жест, — тебе ничего не известно. Я промолчал.

— И у тебя хватает самонадеянности писать о нем или хотя бы сводить воедино то, что поступает к тебе от других?

— Человек велик легендой, создаваемой о нем. — Ее губы скривились. — Вы хотите разрушить легенду, моя госпожа?

— Я хочу, чтобы кто-нибудь узнал о нем правду, когда меня не станет. Я ждал.

— Он был очень хорош собою, — проговорила она, — но не такой рослый, как мой отец или Ионафан, на вид даже нежен: он был рыжеволос и смуглолиц. Он пришел к нам со своей музыкой и стихами…

ЗАПИСЬ БЕСЕДЫ ПРИНЦЕССЫ МЕЛХОЛЫ С ЕФАНОМ, СЫНОМ ГОШАЙИ, СОСТОЯВШЕЙСЯ В ШАЛАШЕ ЦАРСКОГО ВИНОГРАДНИКА В ВААЛ-ГАМОНЕ

Вопрос: Двор вашего отца, царя Саула, был, вероятно, не так велик и роскошен, как нынешний. И все же — неожиданно в нем появляется сын некоего

Иессея из Вифлеема. Даже если допустить, что этот Иессей был человеком знатным и состоятельным… Ответ: …таковым он не был. Это позднее, ради благоприятного впечатления, распустили слух, будто Иессей владел многочисленными стадами, имел большой дом, будто голос его был весом в совете Иудеи, а род его восходит к праотцам Иуды. На самом же деле Иессей был худородным и бедным крестьянином, народившим сыновей больше, чем мог прокормить. Трое из них пошли служить в войско, а Давид еще долго пас бы нескольких тощих овец, если бы вифлеемские священники не подметили, какими чарами наделены его тело и голос. Вопрос: Священники взяли его в учение? Ответ: Когда он появился у нас, то прекрасно умел держать себя. И своей речью он вовсе не походил на простого пастуха. Он великолепно играл на гуслях, знал старые песнопения и слагал новые. А главное, он подобрал ключик к моему отцу, царю Саулу.

Вопрос: Помнит ли моя госпожа, кто его присоветовал, выбрал, оставил при дворе? Ответ: Давид никогда не рассказывал мне об этом. Он уклонялся от таких разговоров. Вопрос: Может, в свое время вы слышали об этом от кого-либо другого?

Ответ: Не помню. Ведь мне в ту пору не исполнилось еще и тринадцати, я была влюблена в моего брата Ионафана, дворцовые сплетни меня не интересовали.

Вопрос: Поведайте рабу вашему все, что сохранила ваша память.

Ответ: Господь поразил моего отца, царя Саула, тяжким недугом. Мы созвали левитов, врачей и знахарей. В ход пошли травы и кровопускания, жертвоприношения и заговоры. Кто-то предложил испробовать музыку.

Вопрос: Разве прежде не было при дворе музыкантов?

Ответ: Сколько угодно. Чего они только не делали: бренчали, дудели, колотили в барабаны, в конце концов, отец обругал их и приказал вытолкать взашей. Песни Давида оказались совсем иными. Их мелодия и слова утишили боль, наполнили душу неизъяснимой печалью; взор моего отца снова умиротворился, лик стал покойнее, судороги отпустили его, и впервые после многодневного безумия он смог заснуть.

Вопрос: Что же это был за недуг? О т в е т: От Саула отступил Дух Господень, и стал его возмущать злой дух от Господа. Вопрос: Нельзя ли описать, в чем это выражалось?

Ответ: Это было ужасно. Прошло столько лет, но те страшные картины преследуют меня до сих пор. Великан, который возвышался среди битв вроде крепостной башни, забивался от страха в угол, лепетал что-то бессвязное, кусал себе руки, или глядел часами в одну точку, внимал голосам, слышимым только ему одному, или же бесновался с пеной на губах.

Вопрос: Наблюдались ли какие-нибудь закономерности? Например, более или менее равные промежутки между возмущениями злого духа? Ответ: Звездочеты сверялись с фазами Луны и расположениями звезд, однако никакой взаимосвязи с недугом установить не сумели. Поначалу между припадками проходили месяцы, потом они участились, и отцу выпадали лишь немногие дни покоя.

В о п р о с: А вы не припомните, когда злой дух овладел им впервые?

Ответ: Кажется, после победы над Амаликом. Господь велел моему отцу через пророка Самуила предать в Амалике смерти всех — от мужа до жены, от отрока до грудного младенца, от вола до овцы, от верблюда до осла. Отец истребил мечом весь народ, но пощадил скот. Саул был крестьянином, ему претила бессмысленная бойня скота, кроме того, его люди требовали своей добычи, а он был их царем.

В о п р о с: Он пощадил также Агага, царя амаликитского?

Ответ: Власть утверждается не только смертоубийством, но и милосердием. Вопрос: Однако эта власть принадлежала Яхве? Ответ: Яхве уже не был царем. Царем стал мой отец.

Вопрос: Яхве был Богом. Ответ: А пророк Самуил — гласом Божьим. Самуил пришел к моему отцу, царю Саулу, в Галгал и стал упрекать его и сказал: «Непокорность Господу есть такой же грех, что волшебство, и противление то же, что идолопоклонство». Самуил .сказал: «Ты отверг слово Господа, и Он отверг тебя, чтобы ты не был царем». Когда Самуил повернулся, чтобы уйти, Саул ухватился за край одежды его и разодрал ее. Тогда сказал Самуил: «Ныне отторг Господь царство Израильское от тебя и отдал его ближнему твоему, лучшему тебя». Вопрос: И ваш отец поверил? Ответ: Он пал пред Самуилом на колени и просил: «Воротись со мною к старейшинам народа моего, и я поклонюсь Господу Богу твоему». Тогда Самуил сказал: «Приведите ко мне Агага, царя амаликитского». И подошел Агаг к моему отцу спокойно — я видела это собственными глазами — и сказал: «Значит, горечь смерти миновалась?» Но Саул лишь промолчал, и на его глазах пророк Самуил разрубил Агага пред Господом в Галгале. Вопрос: И с тех пор его начал угнетать злой дух? Ответ: Да.

Принцесса откинулась на ложе. На виске у нее билась голубая жилка. Ее рассказ удручил меня, и я почувствовал озноб, хотя ночь была теплой.

— Не желаешь ли промочить горло, Ефан?

Принцесса хлопнула в ладоши, приказала возникшему из темноты прислужнику: «Вина, фруктов, сладостей!» Потом она вновь обратилась ко мне:

— Да, я старею, память мою переполняют тысячи воспоминаний, они уже путаются в моей голове. Однако образ юного Давида до сих пор отчетливо стоит перед моими глазами. Говорят, будто во всех своих делах он поступал благоразумно. А я бы прежде всего отметила его природный дар очаровывать людей. Для этого ему доставало двух-трех слов, одного взгляда или жеста. Он казался таким простосердечным, бесхитростным. Если же все это было притворством, то он уступил бы в лицемерии разве что змию, который уговорил Еву вкусить плода от древа познания добра и зла.

Я дольше всех противилась его чарам. Не секрет, что он разделил ложе отца моего в ту же ночь, когда его музыка впервые изгнала злого духа. Авенир, сын Нира, бывший тогда начальником войска, говаривал даже, что облегчение царю доставляет не столько музыка Давидова, сколько Давидовы чресла. Но я-то знала, как нежен бывал Давид; близость его могла стать не менее благотворной, чем дождь для иссохшей земли.

Принцесса взяла гроздь винограда.

— А потом — Ионафан. Тебе ведь известна плачевная песня, которую Давид сложил на его смерть?

Скорблю о тебе, брат мой Ионафан: ты был очень дорог для меня; любовь твоя была для меня превыше любви женской»

Я часто наблюдала за ними. А им, конечно, было не до меня, не до моих переживаний. Во всяком случае, Ионафану. Он имел детей, жену, наложницу, однако благодаря Давиду ему открылся как бы новый смысл жизни. Ионафан снял свой лук, и меч, и пояс, даже верхнюю одежду свою и отдал их Давиду; он отдал бы полцарства, если бы мог. Давид принял подарки со свойственной ему любезностью; он продолжал смеяться, играть на гуслях, читать свои стихи. Он удовлетворял вожделения моего отца, царя Саула, и я видела Давида возлежащим с моим братом Ионафаном, который целовал руки, ноги, шею Давида; однажды я не сдержалась и наговорила Давиду дерзостей, в ту же ночь он пришел ко мне и овладел мною.

Принцесса отложила виноградную гроздь. Я подлил вина в ее чашу. —

— Давид казался мне тогда принявшим человеческий облик богом Ваалом, он был живым олицетворением плотской страсти, однако его же отличало и поразительное равнодушие, присущее только богам. В несчастий моем я воззвала к Господу. Но Господь не внял мне, зато Давид, словно подслушав мою мольбу, сказал мне на следующий день — он, дескать, избранник Божий и что бы он ни делал, есть исполнение воли Божьей. Я никогда не видела избранников Божьих, если не считать Самуила, но тот был худ, прямо-таки живые мощи, чело изъязвлено, глаза вечно гноятся, бороденка заскорузла от грязи. Так почему бы Господу не излить свою благодать в сосуд более прелестный? Последующие события, пожалуй, подтверждали правоту слов Давида.

Например, слыханное ли дело, чтобы кто-либо сумел увернуться от копья Саула? Копье моего отца поражало без промаха, оно пригвождало жертву к стене, и древко дрожало — от силы его броска. Давид же уворачивался трижды. Можно подумать, будто у него глаза на затылке. Без этого ему бы не уцелеть. То ли Ионафан слишком уж беззастенчиво выказывал свою любовь к Давиду, то ли Рицпа, наложница моего отца, нашептала что-то Саулу, то ли Авенир, сын Нира, начальник над войском, упомянул в своем еженедельном докладе, что левиты стали распевать перед святилищами: «Не место блудницам средь дщерей Израильских, не быть блудодеям средь сынов Израиля «, — так или иначе, злой дух от Господа вновь начал угнетать моего отца, царя Саула, да еще сильнее, чем прежде, так что вовсе овладел злой дух мыслями моего отца и его телом. Порой мне чудилось, будто Давид и впрямь находится в каком-то сговоре со злым духом. Но Давид это отрицал. Когда моего отца омрачало тяжкое уныние, Давид садился у его ног, не касаясь Саула, но так, чтобы тот чувствовал близость. Потом Давид трогал струны гуслей, вскидывал голову и принимался петь о караванах, бредущих на закат, о грусти, охватывающей человека, когда миновал час любви. Тут мой отец вскрикивал, хватался за копье, и в следующий миг древко его уже дрожало в стене. Давид же спрашивал: «За что? Чем я согрешил? За какое преступление ты хочешь лишить меня жизни? «

Принцесса Мелхола задумчиво кивнула; она поведала лишь о ничтожно малой доле пережитых страхов; к тому же она была царской дочерью, дважды — царской женой, а потому научилась владеть собой.

— Как-то раз я спросила его: «Давид, любимый мой, неужели тебе не бывает страшно?» Он взглянул на меня и сказал: «Сердце мое полно страха. Я поэт, мне не трудно вообразить, как копье вонзается в мое тело».

Принцесса отщипнула виноградинку.

— Мой отец, царь Саул, сделал Давида тысяченачальником и отправил в поход на филистимлян. Я сказала моему брату Ионафану: «Это погибель для него». Ионафан тоже боялся за жизнь Давида, он говорил: «Я отдал ему верхнюю одежду, и пояс, и меч свой, и лук свой, почему же нельзя отдать ему меткость моего глаза и твердость моей руки?» Но весною Давид вернулся — лицо как смоль, борода не стрижена; он побил многих филистимлян, принес победу и богатую добычу. Я слышала, как его люди рассказывали, что поначалу сомневались в нем, но когда увидели его в бою, то свое мнение переменили; битва превращала этого нежного юношу в опьяненного кровью яростного воина. А кроме того, Давид чрезвычайно хитро задумывал сражения и умело подмечал слабости противника. Народ славил его, и когда женщины из всех городов Израильских выходили навстречу царю Саулу с пением и плясками, с торжественными тимпанами и с кимвалами, то они пели:

Саул победил тысячи, а Давид — десятки тысяч!

Разумеется, это было преувеличением, но отец сильно забеспокоился. Он мрачнел, вспоминал недоброе пророчество Самуила-прозорливца и задавался вопросом: уж не Давид ли тот «ближний» из пророчества Самуилова, который «лучше меня»? Недаром поют, будто он победил десятки тысяч, а я только тысячи; как не захотеть ему моего царства?

Принцесса Мелхола уставилась в одну точку, будто задумалась о неисповедимости воли Господа, по которой чудесный певец, призванный изгонять злого духа, напротив — возбуждал его.

— Брат мой Ионафан, услышав хвалебные песни женщин, воспылал к Давиду еще большей любовью; я тоже истосковалась по Давиду, пока он был на войне, и теперь всецело покорилась ему. Отец же задумал избавиться от Давида. Но, видно, Саулу было привычнее воевать, нежели строить ковы, а Господь не вразумил его, потому он прибег к своей прежней хитрости, только прибавил к ней для приманки награду. Этой наградой выпало стать мне. «Как же мне выплатить вено?» — спросил Давид, ведь он, дескать, человек бедный и незнатный. На это царский сват сказал: «Царь не хочет иного вена, кроме ста краеобрезаний филистимлян».

Давид пошел сам и люди его с ним и убил двести человек филистимлян, после чего вернулся к Саулу еще до назначенного срока. Он прискакал на гнедом муле с закрытой корзиной, притороченной к седлу. Давид принес корзину к царю в присутствии всех царедворцев. До сих пор эта картина стоит у меня перед глазами: он снимает крышку и вываливает на стол из корзины окровавленные члены. И я слышу, как он считает вслух — до двухсот.

В ту же ночь Давид пришел ко мне с плетью; он бил меня, я терпела.

Взошла заря над царским виноградником Ваал-Гамона, в шалаше проступили очертания листьев. Лицо принцессы сделалось серым.

— Человек велик легендой, создаваемой о нем! — Взгляд принцессы померк. — Ведь это твои слова, Ефан?

Я поклонился.

— Этому учит меня мой скромный жизненный опыт, госпожа моя.

— Ладно, А теперь ступай.

Благословенно будь имя Господа, Бога нашего, Чьи истины подобны ярким цветам на лугу, где каждый срывает то, что ему любо.

Я, Ефан, сын Гошайи из Езраха, проживающий ныне в Иерусалиме по адресу: переулок Царицы Савской, дом номер пятьдесят четыре, приглашен сегодня, на второй день праздника Кущей, в царский дворец для участия в первом заседании комиссии по составлению Единственно истинной и авторитетной, исторически достоверной и официально одобренной Книги об удивительной судьбе царя Давида, сына Иессеева, который царствовал над Иудою семь лет и над всем Израилем и Иудою тридцать три года, избранника Божьего и отца царя Соломона, сокращенно — Книги царя Давида.

Слуга проводил меня в приемную, где уже слонялись три бородатые и довольно неопрятные личности, каких встречаешь на рыночной площади или у городских ворот. Они представились мне, назвавшись Иорайем, Иааканом и Мешуламом, бродячими сказителями, имеющими патенты на публичные выступления с преданиями и легендами; их привел, дескать, сюда царский приказ, для какой надобности, неизвестно; они всегда, мол, исправно платили налоги и исполняли все прочие повинности, однако пребывают в немалом страхе. Они захотели узнать, не являюсь ли и я сказителем — что я в известном смысле подтвердил,

— после чего принялись жаловаться на тяжкие для нашего промысла времена, прибавили, однако, что, судя по моему упитанному виду, дела у меня, кажется, идут неплохо, и, наконец, полюбопытствовали, какова собственно моя главная тема: древние предания, история великого Исхода, времена Судей или же современные события?

Слуга избавил меня от докучливых сказителей, проводив в просторную и роскошную залу. Там на удобных сиденьях расположились члены комиссии: посредине стояла корзина фруктов для подкрепления плоти, кувшин с ароматной водой и блюдо с тянучками из сладких смол. Дееписатель Иосафат, сын Ахилуда, пригласил меня занять место за низеньким столиком, где я мог бы вести свои записи, затем он хлопнул в ладоши и объявил заседание открытым; вначале он выразил глубокое удовлетворение тем, что все члены комиссии вернулись в Иерусалим в добром здравии и, по всей очевидности, хорошо отдохнувшими. Члены комиссии, продолжил он, несомненно, уже прочитали сами или выслушали от своих чтецов множество книг разнообразнейшего содержания, а потому, разумеется, осведомлены о том, что существует несколько способов повествования: от начала к концу или наоборот, от середины в обе стороны, и, наконец, как Бог на душу положит; последний способ особенно излюблен новомодными авторами, которые питают слабость ко всяческому сумбуру. Как бы то ни было, заключил он, лично ему представляется целесообразным начать Книгу об удивительной судьбе и т. д. с начала, то есть с помазания юного Давида пророком Самуилом и с победы Давида над Голиафом. Есть ли у членов комиссии возражения?

Возражений не оказалось.

Нет ли иных предложений у редактора Ефана, сына Гошайи?

Нет, сказал я.

Что касается помазания, проговорил Иосафат, то благодаря любезному содействию священника Садока в распоряжении комиссии имеется письменный документ из архива Самуилова храма в Раме. Он указал на стопку глиняных табличек слева от себя. Я попросил одну из них. Мне подали табличку, и по начертанию букв, по качеству глины, особенно по ее сравнительной свежести, тотчас догадался, что эта глина не могла быть из Рамы. Похоже, Садок заметил мои сомнения, поэтому тут же сказал, дескать, эти таблички по существу не расходятся с книгой Самуила. Да, кое-кто утверждает, будто помазание юного Давида Самуилом всего лишь легенда, которую придумали, чтобы подкрепить притязания Давида на трон Саула; подобные слухи могут распространяться лишь врагами царя Соломрна, истинной веры и всяческой законной власти; моей же, дескать, задачей как редактора Книги царя Давида и является такая обработка материалов, которая лишила бы любого недоброжелателя каких бы то ни было зацепок.

— Господа члены комиссии, позвольте рабу вашему сделать несколько замечаний по этому вопросу, — сказал я. — В свое время мне довелось основательно изучить книгу Самуила, знакомы мне и изустные предания. Смею заверить, мы имеем дело с прекраснейшими и поэтичнейшими рассказами о юности человека, избранного для великих свершений. Представьте себе, как старый прозорливец приходит в Вифлеем, душа его окрылена повелением Господа: «Я пошлю тебя к Иессею-вифлеемлянину, ибо между сыновьями его Я усмотрел Себе царя». Представьте себе обступивших Самуила пастухов, молоденьких девушек, беззубых старух; они просят благословений или малых пророчеств за умеренную плату; однако Самуил, высокий, худой, мрачный, устремляется прямо к жилищу Иессея. Люди вытягивают шеи: чего ищет великий пророк в этом скромном доме? Великий пророк призывает в доме Иессея его сыновей, шестерых неотесанных деревенских парней, а Господь шепчет Самуилу: «Не смотри на вид их и на высоту роста их; Я смотрю не так, как смотрит человек: ибо человек смотрит на лицо, а Господь смотрит на сердце». Тогда Самуил спрашивает Иессея: «Все ли дети здесь? „ После чего посылают за юным Давидом, который пасет овец; он продирается сквозь толпу зевак и предстает перед Самуилом — загорелый, стройный, с красивыми глазами и приятным лицом; впрочем, вы наверняка помните его описание в книге Самуила, которому Господь говорит: «Встань, помажь его, ибо это он“.

Ванея, сын Иодая, постукивал пальцами по колену, Иосафат, сын Ахилуда, откашлялся, будто прочищая горло; только масляное лицо священника Садока излучало полное удовлетворение.

Я надеялся, что на очевидные несообразности укажет кто-нибудь другой, однако пришлось мне самому, собравшись с духом, объяснить:

— Допустим, Самуил действительно приходил в Вифлеем и все было так, как он повествует об этом. Но тогда молва об отроке-счастливчике разнеслась бы по всей округе, вифлеемцы месяцами судачили бы о нем, а Иессей и шестеро старших его сыновей объехали бы всех дальних родственников и свойственников, чтобы поведать о выпавшей чести. Разве не так? Эта весть облетела бы все колено Иуды, и оно стало бы кичиться тем, что сын его воцарится вскоре над Израилем. Возникает вопрос, много ли нужно времени, чтобы царь Саул прослышал об этом и велел взять Давида для суда за самозванство или, скажем, заговор? А когда Давид впервые появился при дворе, разве кто-либо из царских слуг сказал: «Погляди-ка, царь мой, на этого приятного лицом отрока, который так славно играет на гуслях и поет! Уж не тот ли он самый Давид, сын Иессеев, коего Саул помазал недавно на царство вместо господина нашего?» Нет, никто этого не сказал!

Садок бросил на меня разъяренный взгляд.

— Я рад, что Ефан, сын Гошайи, — сипло сказал он, — заговорил об этом, ибо затронут ключевой вопрос, который все равно необходимо решить. По-моему, существуют два рода истины; одна истина — та, до которой жаждет доискаться Ефан, другая основывается на слове Божьем, заповеданном Им пророкам Его и священникам Его.

— На вероучении, — уточнил Ванея и сунул в рот тянучку.

— Вот именно, на вероучении. — Садок раздул щеки. — И там, где два рода истины расходятся, я настаиваю, чтобы мы следовали вероучению. Ведь ежели каждый начнет все подвергать сомнению и заниматься правдоискательством, тогда уж и не знаю, до чего мы докатимся. Воздвигаемый нами Храм рухнет, даже не будучи отстроен, падет утвержденный Давидом царский престол, на коем восседает ныне его сын Соломон.

Иосафат, сын Ахилуда, успокоительно поднял руку.

— Господин Садок, разумеется, справедливо требует блюсти освященные временем и уже ставшие неотъемлемой частью наших преданий традиции, даже если кое-где и возникают мнимые противоречия. С другой стороны, долг редактора Ефана, сына Гошайи, именно в том и состоит, чтобы указать нам на подводные камни. Однако противоречия, Ефан, надлежит сглаживать, а не выпячивать. Противоречия смущают и ожесточают душу, недаром мудрейший из царей Соломон ожидает от наших трудов, особенно книг, более духоподъемлющего характера. Нам надлежит отразить все величие нашего времени, для чего следует избрать золотую середину между тем, что есть, и во что надо верить.

Один из двух писцов Елихореф, сын Сивы, предложил включить вышеупомянутую историю помазания в Книгу об удивительной судьбе и т. д., его брат Ахия поддержал это предложение. Оно было принято единогласно, однако с пожеланием, чтобы я слегка поправил представленный Садоком документ там, где он был недостаточно правдоподобен. Затем Иосафат объявил перерыв и пригласил слегка подкрепиться жареной бараниной на вертеле, которую моавитяне и едомитяне именуют шашлыком. После трапезы, в коей довелось поучаствовать и мне, пророк Нафан посоветовал всем немного вздремнуть в тени дворцового сада, пока не спадет дневной зной и обильная еда не перестанет отягощать желудки.

Подремав или погуляв по саду, члены комиссии вновь собрались в зале заседаний, и дееписатель Иосафат, сын Ахилуда, объявил о переходе ко второму пункту повестки дня, то есть к поединку Давида с Голиафом, а поскольку это, прежде всего, эпизод военный, было бы желательно, чтобы Ванея, сын Иодая, изложил свои соображения первым.

Ванея поднял густые брови. Поединок с Голиафом, сказал он, эпизод и впрямь военный, однако само событие выходит за рамки его компетенции, по причинам личностного и династического характера, неотрывных, впрочем, от таких чисто военных вопросов, как использование легкого оружия против тяжелых доспехов или применение громкой брани и угроз в адрес противника для поднятия боевого духа собственных войск перед сражением. По запросу своего друга Иосафата, сына Ахилуда, он, Ванея, распорядился просмотреть записи и архивы Авенира, сына Нира, который во времена Саула командовал войском и руководил сражением против филистимлян под Ефес-Даммимом; однако даже самые тщательные поиски, когда проверялись буквально каждая глиняная табличка и каждый пергамент, не позволили обнаружить ни единого слова о том, что Давид поразил великана по имени Голиаф, будь то до сражения, в ходе его или после. Это не означает, конечно, что под Ефес-Даммимом вообще не было такого великана или что Давид не убивал его; ведь сражение складывается из множества отдельных схваток, не приставишь же писца к каждому воину, который проламывает череп своему противнику. И все же довольно странно, что такой опытный человек, как Авенир, которому приходилось к тому же проявлять особую осмотрительность из-за своей любовной связи с Рицпой, наложницей его верховного военачальника царя Саула, не упомянул в своих донесениях о единоборстве, сыгравшем решающую роль для всего похода против филистимлян.

Не нашлось ли письменных свидетельств в иных местах, поинтересовался пророк Нафан, например в анналах царя Саула?

Писец Елихореф покачал головой, а его брат Ахия ответил, что в анналах царя Саула ничего подобного не обнаружено.

— Но ведь были же у филистимлян великаны! — воскликнул священник Садок.

Ванея со скучающим видом отозвался:

— Несколько отрядов.

— Надеюсь, сыны Израиля сумели уложить хотя бы одного?

— Известно, например, что Совохай-хушатянин поразил в Гадере великана по имени Саф, — сказал Ванея, — а в другом сражении Елханам, сын Иаира, поразил великана Лахмия; в Гефе Ионафан, сын Шимы, убил великана, у которого на руках и ногах было по шесть пальцев, всего двадцать четыре, имя этого великана установить не удалось. С вашего позволения, я сам поразил двух львиной силы моавитян и одного огромного египтянина; в руках у него было копье, а я подошел к нему с палкой и, вырвав копье из рук египтянина, убил его его же копьем.

— Тогда почему бы и Давиду не убить Голиафа камнем из ручья? — спросил Садок. — Неужели господин Ванея отрицает этот подвиг?

— Войско, а тем паче хелефеи и фелефеи, — откликнулся Ванея, — чрезвычайно заинтересованы в том, чтобы исполнить сынов Израиля таким же героизмом, который некогда вдохновил юного Давида на подвиг, а также в том, чтобы отец царя Соломона предстал не только великим поэтом и музыкантом, философом и теологом, правителем и организатором, стратегом и дипломатом, но и воином, который не боялся вступить в единоборство, даже если противник был вдвое, втрое, вчетверо сильнее. Однако, к сожалению, у военных нет тому документальных подтверждений. Таковых у нас нет и достать их нам неоткуда. Вот и все, что я хотел сказать.

Он скрестил на груди свои могучие руки. При всем своем бахвальстве и самомнении, подумалось мне, Ванея самый умный из них: ведь если однажды кто-либо докажет миру и царю Соломону, что никакой победы Давида над Голиафом не было и быть не могло, а царская комиссия поддалась на красивую сказку и тем самым поколебала доверие ко всей Книге царя Давида, то вины Баней в этом не будет. Тут дееписатель Иосафат, сын Ахилуда, заявил, что за недостатком свидетельств письменных царская комиссия вынуждена рассмотреть свидетельства изустные. По его знаку слуга привел Иорайю, Иаакана и Мешулама, трех бродячих сказителей, имеющих патенты на публичные выступления с преданиями и легендами; войдя, они сразу же пали ниц и, стуча лбами о пол, взмолили именем Господа о пощаде. Иосафат велел им подняться и объяснил, что им предстоит рассказать присутствующим здесь вельможам историю о Давиде и Голиафе; пусть каждый изложит ее так, как слышал от своего учителя и наставника.

Тут Иорайя, Иаакан и Мешулам затараторили, что исполнят, дескать, все в точности; при этом они поглаживали свои свалявшиеся бороденки, а глазки их жадно косились из-под опухших век на корзину с фруктами, на кувшин с ароматной водой, на блюдо со сладкими тянучками — но не про них были все эти лакомства; мне же вспомнилась поговорка, что голодная пичуга звонче сытой.

Из трех сказителей первым был избран Иорайя. Он тронул струны арфы, поцарапанной и помятой в многочисленных, скорее всего уличных, потасовках и начал свой рассказ.

Я записал его вкратце, нумеруя для памяти основные моменты.

ВЕЛИКОЕ СРАЖЕНИЕ ДАВИДА С ГОЛИАФОМ, ЗАПИСАННОЕ ВКРАТЦЕ СО СЛОВ ИОРАЙИ, СКАЗИТЕЛЯ, ИМЕЮЩЕГО ПАТЕНТ НА ПУБЛИЧНОЕ ИСПОЛНЕНИЕ ЛЕГЕНД И ПРЕДАНИЙ

1) Расположение войск израильтян и филистимлян в Ефес-Даммиме. Филистимляне стали на горе с одной стороны, израильтяне на горе с другой стороны, а между ними была долина с ручьем — ничейная земля.

2) Филистимский единоборец Голиаф. Рост — шесть локтей и пядь; доспехи

— медный шлем, чешуйчатая броня весом пять тысяч сиклей, медные наколенники и медный щит за плечами; оружие — меч (длина неизвестна), копье с древком, как навой у ткачей, и железным наконечником весом в шестьсот сиклей, а также еще один щит, который нес оруженосец.

3) Голиаф посылает с ничейной земли израильтянам вызов на единоборство. Свои бранные и поносные речи, какие обычно говорят перед схваткой, он повторял дважды в день на протяжении довольно длительного времени.

4) Давид приходит в стан израильтян, чтобы передать двум старшим братьям, служившим в войске, хлебы и сушеных зерен, а также вручить их тысяче-начальнику десять сыров во благоволение братьям.

5) Давид слышит похвальбы Голиафа, замечает отсутствие охотников принять вызов. Он принимается расспрашивать окружающих, узнает о смущении сотников и тысячников, о награде, обещанной царем Саулом победителю: богатство, царская дочь, освобождение от налогов.

6) Самый старший брат Елиав сердится на Давида, бранит его за спесь и «дурное сердце». (NB: похоже, Елиав забыл, что должен выказывать почтительность младшему брату, который, если верить глиняным табличкам из Рамы, является помазанником Божьим.)

7) Саул слышит об отроке из своего стана, готовом сразиться с Голиафом, и зовет Давида к себе. Саул сомневается, хватит ли отроку силы одолеть великана; Давид уверяет царя, будто собственноручно убивал льва и медведя, а на худой конец ему, дескать, поможет Господь Бог. (NB: ни во время этого разговора, ни после Саул не пытается узнать имя отрока или имя его отца; Давид также не называет своего имени.)

8) Саул полагает нужным отдать Давиду свой меч и свою броню; но Давиду неудобно двигаться в тяжелых доспехах, он с благодарностью возвращает их.

9) Оружие Давида — посох, праща и пять гладких камней из ручья.

10) На ничейной земле. Голиаф замечает приближающегося Давида, смотрит на него с презрением, грозит отдать его нежное тело на растерзание птицам небесным и зверям полевым.

11) Давид отвечает под стать Голиафу — задиристо, воинственно; он сулит снять голову с Голиафа, ибо это война Господа и Он предаст филистимлян в руки Израиля. (NB: сие вполне в духе Давида, который любит похвалиться своими личными связями с Господом.)

12) Голиаф надвигается на Давида, тот ловко увертывается и бросает из пращи камень, который попадает великану в лоб и проламывает череп.

13) Великан падает лицом на землю; Давид, наступив на филистимлянина, берет его меч и отсекает ему голову. Филистимляне, увидев, что силач их умер, бегут, израильтяне преследуют их.

14) Давид возвращается в лагерь с головой Голиафа под мышкой. Его случайно встречает Авенир и приводит к Саулу. Только тут, наконец, Саул пожелал узнать: «Чей ты сын, юноша?» Давид отвечает: «Сын раба твоего Иессея из Вифлеема».

15) Саул решает оставить юного героя при дворе.

Поклонившись, Иорайя сунул арфу в суму; с гуслями, выглядевшими ничуть не лучше арфы Иорайи, шагнул вперед Иаакан, чтобы поведать о великой победе Давида над Голиафом; следом за Иааканом настал черед Мешулама, который сопровождал сказание стуком пальцев по двум маленьким барабанам, то посильнее, то потише, а под конец, в том месте, где Голиаф рухнул наземь, Мешулам рассыпал прямо-таки громовую дробь. Когда все трое закончили выступать и три версии были сравнены, выяснилось, что они совпали до последнего слова, хотя Иорайя отличался большей страстностью, он жутко размахивал руками и корчил свирепые рожи, а Иаакан гнусавил, подобно заклинателю духов, а Мешулам завывал и закатывал глаза вроде жрецов Ваала, идола ханаанского. Итак, все три рассказа совпали дословно, и пророк Нафан никак не мог надивиться такому чуду. Ему и невдомек, что слушатели у городских ворот или на рыночных площадях похожи на малых детей, которым непременно подавай любимую сказку каждый раз слово в слово. Воистину, воскликнул Нафан, сам Господь Бог вещал устами сказителей сих, а это повесомее любых глиняных табличек. В глазах членов комиссии читалось явное облегчение: с чудом не поспоришь.

— А когда же все-таки это произошло? — скромно поинтересовался я. — До того, как Давида призвали к Саулу, чтобы он успокаивал царя, когда того угнетал злой дух, или после?

Лица членов комиссии вытянулись; восхищенные чудом троекратного дословного совпадения рассказа о победе Давида над Голиафом, они совсем забыли про историю о том, как юный Давид был призван к царскому двору изгонять злой дух. Но ведь в обоих случаях Давид встретился с Саулом впервые, стало быть, Давид, победивший великана, и Давид, целивший своею музыкой, взаимоисключают друг друга. Вот в чем закавыка.

— До того! После того! — вскипел священник Садок. — Какая разница? Господь пожелал свести Давида с царем Саулом, а для надежности устроил их встречу дважды.

— Погодите, — остановил его Иосафат, — Господь, конечно, всемогущ, но даже Он соблюдает известный порядок: сначала Бог сотворил небо и землю, потом отделил свет от тьмы, затем отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью, и так далее целую неделю, пока не сотворил, наконец, мужчину и женщину по образу и подобию Своему.

— Вот пускай наш друг Ефан и установит правильную последовательность событий, — предложил Ванея, — на то он и редактор.

— Да простит господин Ванея раба своего, — вежливо сказал я, — в качестве редактора я действительно могу немного подправить Историю или слегка приукрасить ее, однако не в моей власти ее изменить.

Тут писец Елихореф, сын Сивы, почесал в затылке и промямлил:

— Допустим, Давид убил Голиафа до того, как появился при дворе, чтобы петь Саулу. Что тогда?

— Ничего хорошего, — ответил я. — Зачем искать подходящего музыканта по всему Израилю, зачем посылать вестника к старому Иессею в Вифлеем, чтобы тот забрал своего сына Давида от овечьего стада и отправил во дворец, если славный победитель Голиафа уже сидит за царским столом? Или наоборот — поставим себя на место Давида; разве, услышав советы врачевателей найти музыканта, чтобы изгнать злого духа, он бы не сказал: «Никого никуда посылать не надо, я к вашим услугам; как только царь отобедает, начнем музицировать». Так или нет?

Среди членов комиссии воцарилось молчание. Наконец второй писец Ахия, сын Сивы, нерешительно спросил:

— Ну а если предположить, что Давид сперва появился при дворе и пел Саулу, а уж потом победил Голиафа? Может, это выход?

— Вряд ли, — возразил я. — Если Давид уже находится при дворе и поет царю Саулу, изгоняя злого духа, то как вернуть его обратно в Вифлеем, куда Давиду непременно нужно попасть, чтобы взять хлеба и сушеные зерна для братьев, которые служат в войске, а также десять сыров для их тысяченачальника? И разве царь Саул, призвав к себе храброго победителя Голиафа, не узнал бы в Давиде того самого юношу, который так славно поет ему и играет на гуслях? Ведь мы слышали от Иорайи, Иаакана и Мешулама, что Саул собственноручно надевает на Давида свою броню и отдает ему свой меч, стало быть, у царя достаточно возможностей узнать Давида. После сражения Давид с головой Голиафа еще раз приходит к царю и называет ему имя своего отца. Может, царь хотя бы сейчас вспомнит, с кем имеет дело? Отнюдь! Напротив, царь великодушно приглашает Давида ко двору, хотя свежеиспеченный герой давным-давно проживает там и столуется в качестве музыканта-кудесника. Правда, Саула угнетал порою злой дух, это верно, но нигде не сказано, что царь страдал слабоумием.

— Значит, одну из историй надо похерить.

— Но какую?

Тут в комиссии началось прямо-таки вавилонское столпотворение. Все заговорили наперебой, один так, другой эдак, никто не слушал и ничего не хотел уразуметь, будто Господь и впрямь смешал языки. Наконец дееписатель Иосафат хлопнул в ладоши и сказал:

— Ни ту, ни другую историю похерить нельзя.

На вопрос почему, он объяснил:

— Потому что одна из них правдива и еще живы люди, которые знавали Давида в те времена, когда он жил при дворе Саула. Другая же история — легенда, а легенда, в которую верит народ, правдива не меньше, и, может, даже больше, ибо люди склонны верить легендам сильнее, нежели фактам.

— Да простят господа меня, раба ничтожного… — начал было я.

Однако Ванея, насупив брови, встал и рявкнул:

— Пусть Бог то и то со мною сделает, если я позволю умнику вроде Ефана запутать совершенно ясное дело. Надо включить в Книгу обе истории? Значит, так оно и будет! Надо вернуть Давида из царского дворца в Вифлеем? Значит, вернем! Возьмем и напишем — постойте, дайте сообразить — хотя бы так: «Давид возвратился от Саула, чтобы пасти овец отца своего в Вифлееме». А если кому-нибудь покажется этого недостаточно, если кто-нибудь начнет умничать и сомневаться в правдивости Книги, составленной комиссией, которую назначил мудрейший из царей Соломон, с тем мы разберемся по-своему.

Так и написано ныне в Книге царя Давида, куда вошли обе истории.

Дома Есфирь подала мне на стол хлеб, сыр и холодную баранину. Я поинтересовался, хорошо ли она себя сегодня чувствовала или же ее опять мучили боли в груди и одышка. Улыбнувшись, Есфирь ответила, что это не стоит внимания, зато у меня, как ей показалось, на душе неспокойно; не хочу ли я поделиться с ней моею тревогой?

А ведь я ни словом, ни жестом не выдал своего настроения — Есфирь умела читать мои мысли, словно перед нею была глиняная табличка. Поэтому я велел:

— Пускай вынесут в сад подушки, теплую подстилку, одеяло и светильник, мне хочется посидеть с Есфирью под масличным деревом.

Мы вышли в сад, я уложил Есфирь, укрыл одеялом и взял ее за руку. Помолчав немного, я сказал:

— Боюсь, Иерусалим принесет нам беду. Говорят, будто он построен на скале, а по-моему, тут все зыбко и скользко. И главное: человек человеку волк.

— Что с тобою будет, Ефан, когда меня не станет? Страшно мне за тебя,

— сказала Есфирь.

— Да ты нас всех еще переживешь, — попробовал я отшутиться.

Она легонько шлепнула меня по руке, словно ребенка. Я обратил внимание на белые ободки вокруг ее зрачков, раньше я их не замечал и потому встревожился. Как тихо она лежала! Наконец Есфирь проговорила:

— Не хочется уходить, Ефан. Всякий человек боится шеола. Я заставлю мое сердце биться, некуда хватит сил…

Шелестела листва, мерцал светильник. Я наклонился к Есфири и поцеловал ее.

— Нет, не город терзает тебя, Ефан, супруг мой, — сказала она. — Ведь город сложен из камня, сам по себе он ни зол, ни добр.

Тогда я поведал ей о разных способах изложения правды, о мнениях членов комиссии и ее решениях.

— Тут есть разные партии, и внутри каждой — свои партии, поэтому комиссия расколота, а я похож в ней на птицу во дни потопа, которой негде приземлиться.

Есфирь глядела на меня. Господь, сказала она, даровал нам немало лет спокойной жизни и кое-какой достаток, благодаря моим литературным трудам и разумному вкладу денег в покупку земли; к тому же мы всегда следовали заповедям Господним, а Он справедлив и не отвергает того, кто ходит Его путями.

— Господь, — отозвался я, — надоумил Ванею задержать меня после заседания комиссии. Он обнял меня как закадычного друга и сказал, что располагает письмами Авенира, сына Нира, который был главным военачальником во времена Саула; письма, дескать, обнаружились, когда Ванея распорядился поискать в войсковом архиве какие-либо свидетельства великой победы Давида над Голиафом; он, мол, пошлет эти письма мне, чтобы узнать о них мое мнение.

— Может, Ванея действительно ценит твою ученость и поэтому интересуется твоим мнением?

Ванея ценит чужую ученость и чужое мнение лишь тогда, когда ждет от них своей выгоды; не успел я сказать это, как у входа послышался сильный шум. Я встал, чтобы поглядеть, в чем дело, однако Сим и Селеф опередили меня; они возвратились с офицером-хелефеем и солдатами, которые притащили целый мешок глиняных табличек.

СОДЕРЖАНИЕ ГЛИНЯНЫХ ТАБЛИЧЕК, ПОЛУЧЕННЫХ ОТ ВАНЕЙ, СЫНА ИОДАЯ

Помазаннику Божьему царю Саулу, первейшему в битвах, — от Авенира, сына Нира. Да ниспошлет Бог моему господину отменное здравие. . Касательно Давида, сына Иессеева, из Вифлеема — все исполнено по твоему повелению. Расследование начато, Доик-идумеянин назначен руководить им, а еще к этому делу приставлены двое моих лучших людей — Шупим и Хупим, левиты. У них хорошие связи как со священниками из Самуилова храма в Раме, так и со священниками из храма в Номве. Доик ездил в Вифлеем для опроса населения; он докладывает, что Давид, сын Иессеев, до одиннадцати лет пас овец, потом его в деревне долго не видели, пока в шестнадцать лет он не вернулся, наконец, к отцу и не принялся опять пасти его стадо. В Вифлееме ходят слухи, будто Давида утащили в Египет проезжие купцы, как это когда-то случилось с Иосифом, которому отец подарил разноцветные одежды; другие говорят, что Давид жил у священников в Номве. От самого Давида никто про это ничего не слышал; он лишь играл на гуслях да пел песни, а когда терялась отбившаяся от стада овца, Давид шел искать ее: так служил он отцу своему и вифлеемлянам, ожидая своего часа.

Избраннику Божьему, славе Израиля, царю Саулу, поставленному над двенадцатью коленами, — от Авенира, сына Нира. Да избавит Господь моего господина от злого духа на веки вечные.

Получено донесение от левита Шупима, побывавшего в Раме среди паломников, которые ходили туда возносить жертвы и слушать Самуила, ибо, как сообщает Шупим, сам Самуил по стране больше не ездит, а судит за скромную плату лишь тех, кто приходит к нему. Шупим поговорил с младшими священниками, послушниками и паломниками; по их словам, Самуил ненавидит моего господина царя за то, что мой господин отказался выполнять его повеления. Шупим дал Самуилу для всесожжения жирную овцу, но сказал, что это последняя жертва — другую, он, дескать, принести не сможет, ибо царь Саул все забирает себе. Тогда Самуил встал, воздел руки к небу и при всем народе сказал Шупиму: «Как исчахнет вон то облачко, так исчахнет и Саул; я сотворил его, я и сотру его с лица земли, говорит Господь. Саул отверг слово Господа, за это Господь отторгнет от него царство Израильское; Господь уже избрал мужа Себе по сердцу». Такими речами Самуил подкапывается под моего господина царя.

Великому освободителю, щиту народа Израильского, царю Саулу — от Авенира, сына Нира. Да дарует Господь моего господина миром, богатством и здравием.

Сегодня поступило донесение от левита Хулима, посланного в Номву, Хупим подружился с Ахимелехом, первосвященником тамошнего храма. Хупим прикинулся, будто хочет взять из храма послушника, чтобы тот учил его детей грамоте и закону Божьему. Ахимелех позволил Хупиму познакомиться со списками послушников. В тех списках значился и Давид, сын Иессея, из Вифлеема, причем о нем говорилось, что на вид он приятен, в учебе прилежен, умом остр, весьма способен и располагает к себе. Хулим спросил Ахимелеха, нельзя ли взять домашним учителем именно отрока по имени Давид. Ахимелех, рассмеявшись, ответил: «Неужели затем положено на этого отрока столько времени и сил, чтобы он учил детишек какого-то Хупима? Нет, сей отрок избран и приуготован для цели особой, а ныне он состоит при царе Сауле, которому поет и играет. Пусть я не такой великий прозорливец, как Самуил, но уверяю тебя, что о сем отроке мы еще УСЛЫШИМ».

Мечу колена Вениаминова, всемогущественнейшему царю Саулу — от Авенира, сына Нира. Да порадует Бог моего господина успехами нашего следствия.

Хупим и Шупим сообщают, что песенку «Саул победил тысячи, а Давид — десятки тысяч!» сочинили в Номве, священники разнесли ее от Дана до Вирсавии, чтобы женщины распевали ее всюду, где ни появится господин мой царь Саул.

Победителю в войнах, грозе язычников, царю Саулу— от Авенира, сына Нира. Да ниспошлет Бог покой душе моего господина!

Идумеянин Доик побывал в Номве у первосвященника Ахимелеха. Доик сказал Ахимелеху, что нам все известно о его преступных связях с Самуилом и планах насчет Давида, сына Иессеева. Мы, дескать, отрубим Ахимелеху голову, а тело прибьем к стене его же храма, если он чистосердечно во всем не повинится; если же повинится, будет пощажен, а праведный гнев обрушится на истинных злоумышленников. Ахимелех, сильно испугавшись, сознался, что у Самуила есть свой план. Когда, дескать, Саул разрубил Агагу, то Господь Бог сказал ему: «Разруби и душу Самуила»; тогда Саул вызвал злого духа, который угнетает моего господина, а чтобы управлять злым духом, подослан отрок Давид, что играет царю и поет. Господь якобы сему плану потворствует, поэтому Давид даже сделался зятем царя. Надобно послать домой к Давиду сыщиков, чтобы они до рассвета схватили его.

От царя Саула, собственноручно — Авениру, сыну Нира.

Поступай по своему усмотрению.

Верховному главнокомандующему, ревнителю справедливости, царю Саулу — от Авенира, сына Нира.

Да порадует Бог моего господина добрыми вестями.

По твоей воле, сыщики посланы домой к Давиду. Там их встретила твоя дочь Мелхола, она попросила сыщиков вести себя потише, ибо супруг ее Давид якобы хвор и спит. Однако начальник сыщиков сказал, что дело не терпит отлагательств. Тогда Мелхола отдернула занавеску, сыщики увидели, что Давид лежит в постели под покрывалом и не шевелится. Начальник оставил там четверых людей, двоих перед домом и двоих во дворе, а сам вернулся ко мне за дополнительным распоряжением. Я велел тотчас доставить сюда Давида, хоть бы и лежащим на кровати. Вскоре начальник сыщиков прибежал опять, без Давида, и рассказал следующее: «Мы ворвались в дом сразу через переднюю дверь и заднюю, оттолкнули царскую дочь Мелхолу, отдернули занавеску и обнаружили на постели укрытую козьей шкурой деревянную статую. Весь дом, двор и окрестности были обысканы, но Давид, сын Иессеев, скрылся, его нигде не нашли». Начальнику приказано дать пятьдесят плетей, а сыщикам по двадцать пять.

— Ефан! Голос Есфири вывел меня из оцепенения.

— У тебя такой вид, дорогой, будто тебе самому явился злой дух. Я кивнул головой.

— Да, шеол разверзся, и из бездны поднялись духи прошлого.

— Что ж, общаться с ними — твое ремесло.

Тут я понял, что меня пугали не духи Давида, Самуила и Саула, а вполне живой человек по имени Ванея, сын Иодая, который, по его собственным словам, был грамотен, то есть знал содержание донесений Авенира царю Саулу. Но почему же тогда Ванея ни словом не обмолвился о них, выслушивая на сегодняшнем заседании различные исторические версии и споры вокруг них? И зачем он прислал эти глиняные таблички мне?

— Ванея прекрасно понимает, что я не смогу ими воспользоваться, — заключил я» вкратце пересказав Есфири донесения и мои соображения, — во всяком случае, до тех пор пока в комиссии заседают священник Садок и пророк Нафан.

— Ванея знает твою приверженность истине, — сказала Есфирь.

— К тому же он заметил, что я не слишком хорошо держу язык за зубами,

— признался я. — Может, именно на это он и рассчитывает?

— Надеюсь, на этот раз ты сумеешь сдержаться?

— Я не самоубийца. Да и царя Соломона вряд ли обрадуют письменные свидетельства, что его отец соблазнял мужчин по заданию священников.

— Вряд ли, — согласилась Есфирь.

— Впрочем, — размышлял я вслух, — возможно, царь посмотрит на это иначе. Ведь что в донесениях Авенира главное?

Есфирь улыбнулась.

— Ты наверняка уж и сам сообразил.

— Главное, — сказал я, — что заговор против царя составили священник и пророк. Вот какой тут намек Соломону. А ведь недаром же говорят, что Соломон мудрее самого Ефана из Езраха.

— Пожалуй, — сказала Есфирь.

Я прикинул, чем, собственно, располагаю. Есть неопровержимые факты, они общеизвестны и согласуются с табличками Авенира. После бегства из собственного дома Давид отправился к Самуилу в Раму, а затем к священникам в Номву. Если воспользоваться этой ниточкой, то, подобно ткачу, вплетающему новую нить в ковровый узор, я сумел бы включить кое-что из записей Авенира в Книгу царя Давида.

— Возможно, я сумею…

— Нет! — Есфирь опередила меня. — Если бы имелась уверенность, что царь захочет включить эти сведения в Книгу, то Ванея передал бы таблички прямо ему. Для Ваней ты вроде кравчего, который пробует вино из господской чаши. Только ведь это-то вино наверняка отравлено. А теперь — я устала, Ефан, и сердце у меня разболелось. Положи мне подушку под голову и задуй светильник.

Я исполнил ее просьбу и остался рядом, пока она не заснула. Потом ушел на цыпочках в свою комнату, где написал Ванее следующее:

Да одарит Бог господина Ванею всяческими милостями.

Раб ваш ознакомился с донесениями Авенира, сына Нира, царю Саулу насчет пророка Самуила, первосвященника из Номвы Ахимелеха и Давида, отца царя Соломона. Раб ваш низкопокорнейше предлагает моему господину известить царя Соломона о содержании табличек, чтобы он решил, какие из сведений и в каком объеме могут войти в Книгу царя Давида. Возвращая таблички, раб ваш обязуется хранить тайну, покуда царь или мой господин не дадут собственноличного указания на их обнародование.

С тех пор вокруг этого дела царит молчание. Ни Ванея, ни кто-либо иной не проронил о нем ни единого слова. Я же теперь знал, чьим ставленником оказался юный Давид, взятый некогда от отцовского стада, а Ванея точно знал, что я это знаю.

В тот день, вернувшись с рынка, где я купил баранью лопатку и цветы для моих женщин, я увидел возле дома паланкин с золотыми планками и красной бахромой на крыше; в тени у входа скучали носильщики.

В доме же стоял сладкий аромат, из комнаты доносились оживленные голоса. Сим и Селеф, мои сыновья, выскочили мне навстречу, дурачась и смеясь. Сим при этом покачивал бедрами, а Селеф заламывал руки; онм сказали, что меня поджидает Аменхотеп, главный царский евнух. Я слегка оттрепал их за уши, чтобы не смели передразнивать царских вельмож, после чего отдал сыновьям баранью лопатку и велел отнести ее на кухню.

Аменхотеп восседал на моих подушках; брови у него были подведены тушью, ногти подкрашены хной, он пил вино и ел сыр. При этом Аменхотеп рассказывал моим женщинам, как велик Египет, как могущественны его боги, как красивы там мужчины, в какой роскоши живут знатные египетские дамы. Есфирь посочувствовала Аменхотепу, что судьба забросила его к такому грубому народу, как дети Израиля; он же ответил, что щедро вознагражден возможностью служить столь прекрасным госпожам, коими являются жены и наложницы мудрейшего из царей Соломона. Я заметил, что Аменхотеп глазами раздевает Лилит, и мое сердце содрогнулось от недобрых предчувствий.

Евнух протянул для поцелуя руку Есфири, Олдане и Лилит, а когда они уходили, пристально посмотрел им вслед.

— Сам я уже не пахарь, но в пашне толк знаю, — сказал он. — Редкая женщина сочетает в себе три главных достоинства своего пола. Потому ты поступил мудро, Ефан, когда взял одну женщину для души, другую — матерью твоим детям, третью — для наслаждения. Да не обделит тебя Господь Своею милостью до конца твоих дней.

Звуки его гортанного голоса сопровождались жеманными жестами, которые так ловко передразнивал мой сын Селеф. Но меня это нисколько не забавляло; наоборот, египетская изысканность речей и манер вселяла в меня тревогу.

Поэтому я сказал:

— Смею думать, не для того господин мой дал себе труд отыскать в этом зловонном переулке на задворках Иерусалима дом раба своего, чтобы похвалить его за выбор женщин.

Аменхотеп достал из складок своей одежды маленький флакон.

— Хочешь понюхать? — предложил он. — Получено от наилучшего поставщика прямо из Египта, из города бога солнца Ра.

Я капнул из флакона на ладонь. В комнате сразу же повеяло лавандой и розовым маслом. Я вспомнил о десяти казнях, которыми Господь покарал египтян, и пожелал моему гостю хотя бы парочку из них. Он лее беззаботно продолжал болтовню, толкуя теперь, причем весьма занимательно, об искусстве приготовления соусов к салатам, о лодочных гонках по Нилу, о девяноста девяти способах соития и о том, кто древнее — Яхве или бог солнца Ра.

Неожиданно, как-то уж совсем по особенному заломив руки, Аменхотеп спросил:

— Почему это, Ефан, принцесса Мелхола вновь желает видеть тебя?

— О! А она и впрямь желает?

— Я пришел, чтобы позвать тебя.

— Остается только гадать, — сказал я, размышляя, на кого еще, кроме царя Соломона, работает главный евнух. — Впрочем, я историк. Мне гадать не пристало, мое дело — факты.

— Ты пробеседовал с принцессой почти целую ночь, Ефан. Значит, располагаешь не только догадками.

— То была сказочная ночь, мой господин. Раз в году бывает у нас в Израиле такая ночь, когда сам воздух пьянит, как вино. Скажем так: принцесса грезила, а мне выпала честь услышать эти грезы.

Аменхотеп отвернулся, теперь я видел профиль египтянина: косой лоб, острый нос.

— Мы, Ефан, оба чужаки в этом городе. Стало быть, мы уязвимы и оба нуждаемся в дружеской поддержке. Но ты способен любить и быть любимым, поэтому ты уязвимее меня.

Вот она, угроза, — Лилит.

— Хочу пояснить мою мысль, Ефан. Говорят, будто твой Бог создал человека по Своему образу и подобию. Однако из предусмотрительной осторожности Он не сделал человека вполне равным Себе. Люди смертны. Но человек хочет стать богоравным, стремится к вечной жизни, поэтому египетские фараоны повелевали бальзамировать себя после смерти и замуровывать в пирамидах вместе со слугами и всем необходимым для жизни. Ты же, Ефан, и другие представители твоего ремесла, вы своим словом даруете человеку бессмертие, даже через тысячелетия народы будут знать имена тех, о ком вы написали. В этом ваше могущество. Поэтому люди открывают вам свои сердца. Бот и эта старая женщина хочет напичкать тебя своими небылицами. Я же…

До конца Аменхотеп не договорил. Он поднялся и встал передо мной, стройный, изящный, утонченный — от макушки до подошв своих сандалий.

— С тех пор как мне раздавили мошонку, я не верю ни в какого бога, ни в Яхве, ни в Ра.

Сказав это, он ушел.

Царский гарем охватывал кольцами круглый зал, в центре которого тихонько журчал фонтан. Видимо, предусматривалось возможное расширение; по мере того как увеличивалось количество жен и наложниц Соломона, росли одно за другим и кольца пристроек. Со временем здесь просто не хватит воздуха, уже сейчас кисловатая смесь запаха пота и различных благовоний теснила грудь.

Аменхотеп ушел доложить принцессе Мелхоле о моем приходе и, судя по всему, не спешил назад. У меня возникло такое чувство, будто десятки испытующих взглядов следят за мною сквозь резные стены. Я принялся разглядывать цветную мозаику. В основном это были стилизованные изображения цветов, особой чувственности не возбуждавшие. Вдруг послышались легкие шаги, шелест тканей, и предо мною возникла дева с грудью такой же высокой, как у Лилит, и ягодицами тугими, словно дыни из долины Изреельской. Кончиком восхитительного язычка она облизнула алые губы, а большие глаза ее говорили красноречивее любого платного крючкотвора, который выступает пред царем Соломоном в Судный день; она поманила меня своим розовым пальчиком. Я шепнул:

— Не навлекай на себя беду, красавица. К тому же я отец семейства, да еще книжник.

Как раз в эту минуту возвратился Аменхотеп.

— Прочь отсюда! — рявкнул он. Девица задрожала от испуга и исчезла так же внезапно, как появилась.

— Что она говорила? — быстро спросил Аменхотеп.

— Ничего, — ответил я, — только поманила своим розовым пальчиком.

Евнух облегченно вздохнул. Знаю ли я ее? Я не знал, поэтому он объяснил:

— Это, Ефан, самая глупая женщина в Израиле. Ее зовут Ависага. В свое время ее выбрали, чтобы она лежала с царем Давидом и согревала его, потому что он был уже стар и слаб. Не секрет, что от ее пыла ничего царю не передалось, весь ее телесный жар остался при ней и жжет ее чрево. Однако никому не позволено потушить этот огонь, ибо она возлежала с царем Давидом, а значит, вошедший к ней заявит тем самым притязания на царство Давидово и его престол, на котором ныне восседает Соломон. Только Ависага никак не желает понять своего положения и обратила взоры на старшего брата Соломона принца Адонию, у которого без того полно неприятностей. Адония соблазнился ее прелестями и без конца шлет ей записки — то через обувщика, то через пирожника, то через прачку, то через золотаря, то через цирюльника, ей все равно через кого, мне же приходится перехватывать ее послания, и она знает, что я их перехватываю и что все это плохо кончится, однако продолжает свое дело, ну, не глупо ли?

Никому не дано постичь женское сердце, сказал я; Аменхотеп мрачно согласился и проводил меня в скромные покои с низенькими столиками, мягкими коврами и подушками, после чего вновь ушел.

ВТОРАЯ БЕСЕДА С ПРИНЦЕССОЙ МЕЛХОЛОЙ, СОСТОЯВШАЯСЯ В ПОКОЯХ ЦАРСКОГО ГАРЕМА И ЗАПИСАННАЯ ЕФАНОМ, СЫНОМ ГОШАЙИ

Вопрос: …Это вы придумали положить в постель деревянную статую вместо вашего мужа?

О т в е т: Да, Давид не ожидал, что мой отец, царь Саул, решится действовать. Давид уповал на Господа, который всегда покровительствовал ему, но Ионафан известил его о намерении Авенира…

Вопрос: И что тогда?

Ответ: …И тут воин, сразивший в уплату за меня сотни филистимлян, совершенно растерялся. Я обняла его, словно малого ребенка, принялась уговаривать: «Тебе надо бежать, муж мой, возлюбленный мой, ибо если не спасешь ты души твоей в эту ночь, то завтра будешь убит».

Вопрос: Неужели сам он не сделал заранее никаких приготовлений к бегству? О т в е т: Его мул стоял на царской конюшне, меч остался у оружейника, дома не нашлось в дорогу даже хлеба. Царские сыщики охраняли вход, поэтому я выпустила его через окно, а на кровать положила деревянную статую и укрыла ее. В о п р о с: А вы не боялись, что вместо Давида убьют вас?

Ответ: Утром, когда ищейки Авенира притащили меня к отцу, царю Саулу, я подумала, что так оно и будет. Ионафан стоял рядом с отцом, а тот кричал: «Зачем ты известил Давида, зачем предупредил его?» Ионафан ответил: «За что умерщвлять его? Что он сделал?» Тогда Саул разгневался еще больше и сказал Ионафану: «Ты сын негодный и непокорный! Разве я не знаю, что ты любишься с сыном Иессеевым на срам себе и на срам матери твоей?» Тут мой отец бросил свое копье, но промахнулся, и Ионафан в великом гневе ушел от него. Тогда отец обратился ко мне и спросил: «Для чего ты обманула меня и отпустила врага моего, чтобы он убежал?» Я ответила, что Давид грозил убить меня, если я ему не помогу. Отец вскричал: «Вот позор царю! Все вы сговорились против меня, и никто не открыл ушам моим, что мой сын связался с изменником, и нет среди вас ни одного, кого я пожалею». Горечь была в словах отца и мука в его глазах. Он раскачивал головой, будто медведь, раненный стрелою в шею; его взгляд упал на пажа, который испуганно жался к двери; отец поманил его и спросил: «Ты чей?» Тот ответил: «Я — Фалтий, сын Лаиша из Таллина, и раб ваш». Фалтий косил одним глазом, зубы у него были кривые, и сам он весь как-то кособочился. Тут мой отец сказал: «Отдаю эту женщину Мелхолу, мою дочь, тебе в жены, чтобы она служила тебе». И Фалтий пал предо мною на колени и целовал мои ноги. До сих пор помню прикосновение его губ, горячих и дрожащих.

Здесь следует упомянуть некоторые не вполне ясные сведения о пророке Самуиле, собранные мной.

Во всяком случае, известно, — и принцесса Мелхола подтвердила это, — что Давид, спасаясь бегством от Саула, останавливался у Самуила в Раме. Однако никто не знает, что же именно произошло там и правда ли, будто парь Саул тоже побывал в этом храме, где на него якобы сошел Дух Божий, отчего «Саул снял одежды свои и пророчествовал перед Самуилом, и весь день тот и всю ту ночь лежал на земле неодетый».

Я наведался к Садоку, надеясь, что он располагает какими-либо документами на сей счет. Однако Садоку мой интерес показался безрассудным — ведь мы, дескать, занимаемся историей Давида, а не Саула. Распря с Саулом — часть истории Давида, возразил я. Саул трижды посылал своих сыщиков в Раму схватить Давида; трижды сталкивались те на дороге с толпой юродствующих пророков во главе с Самуилом, и каждый раз на сыщиков сходил Дух Божий, отчего они тоже начинали юродствовать. Тогда, говорят, об этом донесли Саулу; он сам отправился в Раму, где и на него сошел Дух Божий; отсюда повелась поговорка: «Неулсели и Саул во пророках?»

Садок улыбнулся и сказал:

— Ты же все знаешь и без меня, Ефан. Зачем спрашиваешь? Я ответил:

— Надеюсь, вы не станете всерьез утверждать, что орда чумазых юродивых, которые закатывают глаза, кривляются, пускают пену изо рта, могут произвести на царя столь сильное впечатление. Это же сумасшествие какое-то.

— А если царь к тому времени и впрямь начал сходить с ума? — Садок вновь улыбнулся. — Разве не безумие кидать копье в собственного сына? Разве не безумие гнать Давида, единственного, кто мог усмирить злого духа?

Мне вспомнились донесения Авенира царю Саулу. Известно ли Садоку, в какие игры играл Давид со злым духом, угнетавшим царя? Я взглянул на Садока, но его лицо оставалось непроницаемым.

— Неужели такой человек, как пророк Самуил, — продолжал я, — влиятельный, известный священнослужитель, в прошлом высший судья Израиля и советчик народа, способен пасть до того, чтобы связаться с кучкой одержимых?

Садок сложил на животе свои жирные руки.

— А разве Самуил не был одержим Духом Господа, когда изрубил в куски Агага?

Тут я понял, что в безумие и впрямь впадали оба, как Саул, так и Самуил, и содрогнулся от мысли о том, сколь темные силы движут человеком.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ВТОРОЙ БЕСЕДЫ С ПРИНЦЕССОЙ МЕЛХОЛОЙ…

Вопрос: …Вы упомянули, моя госпожа, что вас отдали в жены Фалтию, сыну Лаиша.

Ответ: Ах, Фалтий. Он так трогательно заботился обо мне, купал в жару и согревал в холода, а в постели ложился у моих ног. Фалтий был ужасно неловок, однако помогал мне поддерживать связь с Давидом — ведь за мной следили, а на Фалтия никто не обращал никакого внимания.

Вопрос: Стало быть, вы что-то знали о Давиде?

Ответ: Лишь то, что он был жив и скрывался.

Вопрос: Где?

Ответ: Сначала у священников Рамы, потом у священников Номвы. Оттуда он бежал в пустыню южной Иуды и жил в пещерах.

Вопрос: Ваш отец, преследуя Давида, посещал Раму?

Ответ: Нет.

Вопрос: Это точно?

Ответ: Рама была слишком уж связана с именем

Самуила; отец ни за что не поехал бы туда. Зато он воспользовался своей царской властью и вызвал к себе во дворец священников из Номвы.

Вопрос: Вы были на том суде?

Ответ: Отец судил их пред всем народом. Помню ряды священников в льняных ефодах, впереди стоял первосвященник Ахимелех в белых одеждах. Отец мой, царь Саул, сказал слугам своим, окружавшим его:

«Послушайте, неужели Давид, сын Иессея, даст вам поля и виноградники и поставит тысяченачальниками и сотниками? Неужели никто из вас не выйдет вперед, чтобы свидетельствовать против изменника?» Вопрос: И кто-нибудь вышел? Ответ: Да, коренастый толстяк добродушного вида, похожий на кормилицу. Он назвался идумеянином Доиком и сказал, что видел, как Давид, сын Иессея, приходил в Номву к Ахимелеху, сыну Ахитува. Тот, дескать, вопросил о Давиде через оракула Господа, дал ему продовольствия и меч. Вопрос: Больше свидетелей не было? Ответ: Отцу хватило Дойка. Саул спросил Ахиме-леха: «Послушай, для чего вы сговорились против меня, ты и сын Иессея, для чего ты дал ему хлебы и меч и вопросил о нем Господа? Ты хотел, чтобы Давид восстал против меня и строил мне ковы?» Ахимелех поднял руку и поклялся, что невиновен. Давид сказал, мол, царь поручил ему тайное дело и такое спешное, что он не успел взять с собою ни меча, ни другого оружия. Я подумал, продолжал Ахимелех: «Кто из рабов царя верен ему, как Давид? Он и зять царя, и исполнитель повелений его, и почтен в доме его; поэтому я дал Давиду все, чего он хотел. Но Бога я о нем не вопрошал, напрасно это ставится мне в вину». Тут все священники подняли руки и поклялись, что они невиновны, и шум их голосов разнесся до стен городских. Слава Богу, не схвачен супруг мой Давид, подумала я, и в то же время сердце мое болело из-за отца, царя Саула. Вопрос: Затем последовала казнь? Ответ: Отец встал, опершись на копье, и сказал: «Ты должен умереть, Ахимелех, ты и весь дом отца твоего». Он велел телохранителям, бывшим при нем: «Ступайте, умертвите все священническое отродье, ибо и их рука с Давидом и они знали, что он убежал, и не открыли мне». Но никто не хотел поднимать руки своей на священников. Тогда отец сказал: «Чего же вы боитесь? Не святые они и нет от них никому пользы. Они, словно черви на падали, жиреют от того, что народ жертвует Богу». Тут поднялся ропот, все ждали, что злой дух сойдет на царя и начнет его душить и корчить, однако отец стоял спокойно. Он подал знак идумеянину Дойку, приказал: «Ступай ты и умертви священников!» И пошел Доик-идумеянин, и напал на священников, и умертвил в тот день восемьдесят пять мужей, носивших льняной ефод.

Все мои восковые дощечки были уже исписаны. В круглой комнате сгустилась духота, но принцесса меня не отпускала. Она сидела на подушках, выпрямив спину и положив иссохшие руки на колени; ее глаза были устремлены куда-то вдаль.

Словно очнувшись, она вдруг спросила:

— Каким ты представляешь себе Давида?

Странный вопрос редактору Единственно истинной и авторитетной, исторически достоверной и официально одобренной Книги об удивительной судьбе и т. д. Я взглянул на резные стены, через отверстия в которых нас наверняка подслушивал Аменхотеп.

— Давид — отец царя Соломона, — ответил я.

Принцесса презрительно улыбнулась.

— Стало быть, это царь Соломон должен решать, каким ты представишь себе человека, который для меня дважды был супругом, для моего брата Ионафана — возлюбленным, а для моего отца Саула — блудодеем?

Я опустил голову.

Мелхола же лишь махнула рукой и проговорила:

— У него было множество лиц. Признаюсь, и впрямь нелегко разобраться, каков он на самом деле. Мы часто говорили об этом с Ионафаном. Те дни очень сблизили меня с братом. Обычно мы выезжали вместе из царского дворца в Гиве, добирались до Красной скалы и всматривались в даль — не появится ли от Давида какого-либо знака, не закурится ли дымок в горах. Но не было нам никакого знака, лишь стервятники кружили по небу. Ионафан рассказал мне однажды о клятвенном союзе, который он заключил с Давидом, ибо любил его, как собственную душу. А еще Ионафан сказал, что Давид — избранник Божий и что Давид обещал не отнимать милости от дома Ионафанова вовеки ради их великой дружбы и союза. Но как же с престолом, спросила я, разве не ты будешь царем, брат мой?

Принцесса встала, прошлась по комнате. Ее ноги в открытых сандалиях оказались удивительно красивы.

— Ионафан объяснил мне тогда: «Чтобы властвовать, нужно иметь пред собою единственную цель — власть. Никого нельзя любить владыке, кроме самого себя. Даже Бог должен стать твоим собственным Богом, готовым освятить Своим Именем любое твое преступление «.

Принцесса остановилась, посмотрела на меня.

— Учти, Ефан: Ионафан понимал это, однако продолжал любить Давида. А стервятники все кружили по небу… Вдруг один из них прянул камнем вниз. Я спросила Ионафана: «Ты знаешь, где скрывается Давид?» Он ответил: «В Адолламской пещере; туда пришла вся его семья, и все притесненные собрались к нему, и все должники, и все огорченные душою; их там около четырехсот человек». Я представила себе, как Давид, супруг мой, собирает свою шайку в Адолламской пещере, увидела его смуглое лицо, гибкую фигуру и сказала Ионафану: «Будь Давид хоть скотокрад, хоть разбойник с большой дороги, но я люблю его и хочу быть с ним». Он ответил: «Потерпи, люди Авенира, царские ищейки, следят за тобой. Они схватят тебя и убьют». И я набралась терпения; прошла пора дождей, началась весна, бедный Фалтий, сын Лаиша, заботился обо мне, а от Давида — ни единого словечка через Фалтия или Ионафана. Потом опять зарядили дожди, и тут до меня долетел слух, что Давид взял в жены Авигею, жену некоего Навала, богатого овцевода из Моны. Помню, я рыдала, раздирала свои одежды, а затем сидела в тоске, ничего не ела и не пила, пока Фалтий не заставил меня выпить вина; он умастил меня маслом, ласкал меня, и я уступила ему, оставаясь совершенно бесчувственной. Я не поднимал глаз на принцессу. Она засмеялась, тихо-тихо, и сказала изменившимся голосом:

— Все это было так давно. Тут вновь появился Аменхотеп, который объявил с поклоном:

— Ужин накрыт. Госпожу ждут.

Принцесса ушла, поступь ее была тяжеловата, но осанка оставалась царственной — в ее-то годы. У двери она обернулась ко мне и заговорщицки кивнула:

— Ты сумеешь верно представить его себе, я знаю.

Благословенно будь имя Господа Бога нашего, который открывает истину поэтам и прозорливцам чрез их сновидения, прочих же побуждает к тщательным поискам и кропотливым исследованиям.

Для скрывающегося предводителя шайки разбойников и головорезов важно замести следы, отнюдь не в его интересах оставлять глиняные таблички с записью своих подвигов или перечнем добычи. Он старается избегать стычек с блюстителями закона, так что и из этого источника сведения поневоле скудны и малодостоверны. Кое-что можно почерпнуть из преданий или песен, сложенных во славу лихого главаря разбойной шайки, но лучше всего отыскать живого свидетеля тех набегов — скажем, одного из разбойников или пострадавших.

Авигея мертва. Вопросы, которые мне хотелось бы задать именно ей, навсегда останутся без ответа. Она умерла в Хевроне, где Давид царствовал над Иудой; умерла, родив ему сына, названного Далуей — бедного дурачка с изуродованной от рождения головой. По всему, что о ней известно, Авигея была женщиной незаурядной и имела значительное влияние на Давида в ту пору, когда он, будучи изгоем, предводительствовал шайкой разбойников, и потом, когда он стал царьком в Хевроне.

Об Авигее мне рассказала некая Дебора. Эта бойкая старуха содержит постоялый двор для мастеров из Сидона и Тира, нанятых для строительства Храма. Дебора была одной из пяти служанок, которых Авигея, став женой Давида, взяла с собой в царский двор. Таким образом, Дебора видела и слышала многое из того, что происходило между ее госпожой и Давидом. Кроме того, люди Ваней привели ко мне некоего Мивсама, сына Мишмы; этот Мивсам побирался у городских ворот. Он уверял меня, будто потерял ногу, когда скрывался в пустыне вместе с Давидом. Он, дескать, возглавлял отряд из десятка молодцов, которых Давид послал к Навалу, первому мужу Авигеи, чтобы предложить ему мир и попросить подаяния от щедрот его.

Вел я беседы и с другими, нашлись кое-какие документы; благодаря всему этому удалось камешек за камешком сложить, хоть и не полностью, мозаику событий того времени.

Свидетельство Мадманы, сына Иерахмеила, выборного старейшины из рода Халева:

НАВАЛ — ЧЕЛОВЕК ИЗ НАШЕГО РОДА ЖИВЕТ В МОНЕ НО ИМЕНИЕ ЕГО НА КАРМИЛЕ ОВЕЦ У НЕГО —ТРИ ТЫСЯЧИ КОЗ ТЫСЯЧА

А вот что рассказал мне Мивсам, сын Мишмы:

— Чтобы Давид стал скотокрадом? Да ни Боже мой! Он ведь ушлый был. Слушайте, ребята, говаривал он, ежели я поймаю кого из вас, кто тронет у пастуха хоть овечий хвост, берегись. Пусть сделает со мною Бог то и то и еще больше сделает, если я не велю выпороть того негодяя, чтоб на всю жизнь запомнил. Ну, украдем мы овец, дальше что? Пастухи начнут от нас носы воротить, попрячут свои стада, а не то — соберутся вместе и зададут нам жару. Ведь меткий пастух с пращой любого вояку за пояс заткнет. Небось, про мою схватку с Голиафом все слыхали? Или, чего доброго, пошлют пастухи весточку царю Саулу, тот выделит сюда от своего войска тысячу-другую, что тогда? Нет, ребята, в пустыне эдак не проживешь. Однажды Давид говорит, мол, явился ему во сне Господь и сказал: «За то, что ты, Давид, блюдешь закон, который Я дал праотцам твоим, укажу Я тебе верный путь, как достичь благополучия тебе и твоим молодцам. Дело надо делать с умом. Не забижайте пастухов, не нападайте на них, лучше водите с ними дружбу и оберегайте от разбойников, которые охотятся за их скотом. А когда настанет пора и пастухи погонят стада к хозяевам на стрижку, когда начнутся праздники, и пиршества, и веселье, ступайте туда и просите себе долю от даров Божьих за то, что охраняли пастухов и стада их». Вот что присоветовал мне Господь, так мы и поступим, тогда будет нам во все времена звонкая монета и всякое богатство, мясо и сушеное зерно, вино и другое добро, и весь Израиль будет славить нас и доброжелательствовать нам. Если же вдруг какой хозяин заупрямится — мол, знать вас не знаю и никого не просил защищать мое имущество, — вы ему на это скажите: «Ах ты, чертов сын! Пусть то и то сделает с нами Бог и еще больше сделает, если Давид оставит в живых из твоей семьи хоть одного мочащегося к стене…»

Мивсам, сын Мишмы, почесал зудящую культю, которая покраснела и воспалилась; в глазах его засветился отблеск былой Давидовой славы, и он продолжил:

— У этого Навала были тысячи голов овец, все как на подбор жирные да толстые, и коз тысячи голов, тоже самонаилучших; у нас аж слюнки текли, стоило лишь подумать про то времечко, когда настанет пора стрижки. Наконец, позвал меня Давид и сказал: «Слушай, Мивсам, парень ты неглупый, и язык у тебя хорошо подвешен. Возьми-ка себе девятерых молодцов, здоровяков, вроде тебя, и скачи к Навалу, передай от меня привет, мир, мол, тебе, Навал, мир дому твоему и все такое, а потом напомни, только вежливо, что живет он в достатке, а мы тут с седла не слазим, в пустыне обретаемся, добро его стережем; но теперь, скажи, настал добрый день и ждет Давид благоволения; дай, мол, другу твоему Давиду, сыну Иессееву, что найдет рука твоя». А Навал, доложу тебе, жирен был — дальше некуда, пузо до колен, зоб

— мешком; разозлился он и заорал: «Кто таков этот Давид? Что еще за сын Иессеев? Много ныне развелось рабов беглых, что прячутся от господ. Неужто я отдам им хлебы мои, и воду мою, и мясо, приготовленные для стригалей? Неужто отдам мои кровные деньги бродягам, про которых не знаю, кто они и откуда?» Я подумал, что его удар хватит, до того он побагровел, а потом сделался сизым, будто слива; но я твердо помнил наказ Давида «будь вежлив, Мивсам», потому спокойно сказал Навалу: «Остынь, хозяин; а о сыне Иессееве ты еще услышишь, попомнит он тебе твою щедрость…»

Мивсам, сын Мишмы, почесал под мышкой, нащупал там что-то, прикусил, сплюнул, потом проговорил:

— А та женщина все время прислушивалась к нашему разговору. Собой она была пригожа и наряжена по-господски — на пальцах кольца, на руках и ногах браслеты. Я сразу приметил, как она на меня зыркает, так ведь я был плечистый да стройный и в седле сидел ловко; хотел уж я назад поскакать от Навала, но она подошла ко мне и спрашивает: «А что предводитель твой, Давид, сын Иессеев, похож на тебя?» Я говорю: «Коли я тебе по вкусу, красавица, то супротив Давида тебе и вовсе не устоять, ибо он стоит дюжины таких, как я „. А ты сама кем будешь, спрашиваю. Меня зовут Авигеей, говорит, я жена Навала; по голосу сразу слыхать, что нужен ей этот муж, как прыщ на заднице. Дух от Господа шепнул мне, что мы с Авигеей еще увидимся, потому шибанул я своего мула промеж ушей, и полетел он птицей. Прискакали мы на место, которое нам указал Давид, а он нас там уже дожидается. Передал я ему слова Навала, вот тут-то Давид и сказал: „Опояшьтесь каждый мечом своим“. И сам Давид опоясался мечом своим и зарекся: „До рассвета утреннего из всего, что принадлежит Навалу, не оставлю мочащегося к стене“. Мне же он велел: «Мивсам, останься с двумя сотнями при обозе, охраняйте его, потому что я поскачу быстро, обоз за мной не поспеет“. Сам он взял четыре сотни и умчался, а что случилось потом, не знаю, только утром Давид привез много всякого добра и вид у него был довольный, как у лягушонка, который муху заглотал…

Среди оставшихся после смерти Авигеи, жены Давида и вдовы Навала, вещей, которые хранились на складе царского гарема, отыскалось несколько глиняных табличек; Аменхотеп, главный царский евнух, переслал их мне со своим рабом. На одной из табличек оказался составленный неловкой женской рукой список. Привожу его, сохраняя все многочисленные ошибки:

ДАДЕНО ДАВИДУ, СЫНУ ИЕССЕЕВУ: ХЛЕБОВ — 2 СОТНИ

ВИНАНАИЛУЧЕГО — 2 МЕХА

АВЕЦ ЖАРЕНЫХ — 5 ГАЛОВ

ЗЕРЕН СУШЕНЫХ —5 МЕР

УЗЮМУ — 100 СВЯЗОК

СМОКВЫ — 200 СВЯЗОК

АСЛОВВЮЧНЫХ — 8ГАЛОВ

Дебора, служанка Авигеи, рассказывала мне следующее:

— Отведай-ка моего винца, господин хороший. Пусть Бог то и то со мной сделает, ежели оно похоже на пойло, каким я потчую постояльцев; тем хоть уксусу подай, хоть козьей мочи, вылакают и не заметят. Мое-то винцо почище царского с виноградников Ваал-Гамона, оно все эти годы в сем сосуде хранилось. То вино из особых погребов Навала, первого супруга моей госпожи, который от удара помер. Госпожа моя, да упокоит Господь ее душу, сказала, даря мне вино: «Сбереги его, Дебора, на тот день, когда встретишь мужчину, который пленит тебя так, как меня Давид; распечатай тогда сей сосуд и выпей с тем мужчиной этого вина». Был у меня мужчина, господин хороший, и другой был, и третий, а я все не могла понять, пленил ли он меня так, как Давид мою госпожу, или нет. Мужчины приходили и уходили, я старела и порой говаривала себе: «Видно, жизнь твоя, Дебора, подобна сему запечатанному сосуду — самого сладкого вина так и не попробуешь».

Потому, господин хороший, давай-ка выпьем его и помянем мою госпожу Авигею.

Не за то, конечно, помянем, что так скоро с Давидом сошлась. Но ведь и не овечкой юной она была, когда встретила сына Иессеева, не девочкой; она была старше его лет на шесть, если не на все восемь, однако телом еще свежа, груди торчком, что тараны стенобитные.

Она и домом заправляла, и слугами командовала, и хозяйство вела, а ее супруг Навал лишь пьянствовал да обжорствовал, пока не разбух, вроде кишки с требухой, от такого любая отвернется. Ходили слухи, будто госпожа то погонщика ослов приголубит, то бродячего гончара, то скотника, то сказителя-песенника, но только женщина она была воистину добродетельная, а предпочитала своих прислужниц, я и была одною из тех пяти девиц, мы ее ласкали и нежили, обнимали и целовали, а она сладко вздыхала, и глаза у нее от истомы чуть на лоб не лезли. . . . .

Ну, не вино, а прямо-таки солнышко текучее, да благословит его Господь! Словом, когда госпожа Авигея увидела молодца, которого Давид прислал к Навалу, когда она услышала, как Навал обругал его, то сказала мне: «Если Давид, сын Иессеев, так ли пригож, будет дело. Возьми-ка список, который я составила, собери все, что указано там, вели погрузить на ослов и поспешай с погонщиками вперед, а я вас догоню». Только ни слова Навалу, прибавила, не то этот чертов сын все испортит. Когда она нагнала нас на своем осле, я приметила, что глаза у нее подкрашены, щеки нарумянены, а губы пылают, что мякоть граната, и пахнет она, как целый сад цветочный. Лишь въехали мы в тень от горы, тут же поднялся шум и гам — Давид кинулся к нам со своим отрядом, но Авигея обогнала нас и поскакала ему навстречу.

До чего винцо славное! Может, еще немножко выпьешь, господин хороший? Если ты и впрямь собираешься писать о моей госпоже, так слушай теперь в оба уха, потому что дошел черед до ее встречи с Давидом. Вот сидит он в седле своем, кудри рыжие, лицо смуглое, глаза так и блестят; госпожа моя вмиг соскочила с осла и пала ниц перед Давидом. Он спрашивает: «Кто эта женщина? » Тут я выхожу вперед и отвечаю: «Это госпожа моя Авигея, супруга Навала, что живет в Моне, а имения его на Кармиле». Тогда Давид слезает с седла и говорит ей громко, чтобы все слыхали: «Жаль мне тебя, красавица; охранял я в пустыне имущество Навала, и ничего не пропало из принадлежащего ему, а он платит мне злом за добро „. Тут Авигея, госпожа моя, выпрямилась, чтобы Давид разглядел ее, а у самой груди торчком, что тараны стенобитные. «На мне грех, господин мой. Прошу тебя, не гневайся на Навала, он глуп. Обрати лучше очи на рабу твою, у которой сердце трепещет от радости пред лицом твоим, ибо войны Господа ведет господин мой, и зло не найдется в тебе во всю жизнь твою. Прими дары от рабы твоей, хлебов две сотни и вина два меха, пять овец приготовленных и пять мер зерен сушеных, сотню связок изюма и две сотни связок смоквы, раздай их своим молодцам. А когда Господь облагодетельствует господина моего, вспомни рабу твою“.

А винцо-то в голову бьет! Старое так и встает перед глазами, вижу госпожу мою Авигею как живую и Давида, сына Иессеева. Вот он подымает ее с колен, поддерживает ласково. «Благословен Господь, Бог Израилев, — говорит он ей, — и благословенна ты за то, что не допустила меня пролить кровь. Жив Господь, Бог Израилев, если бы ты не поспешила и не пришла навстречу мне, то до рассвета утреннего я не оставил бы Навалу ни одного мочащегося к стене». Давид поклонился ей, и оба пошли в сторонку, а когда вернулись, госпожа моя несла голову высоко и словно помолодела лет на десять. Давид же сказал ей на прощание: «Иди с миром в дом твой, ибо я послушался тебя и все будет по-твоему».

Отчего не пьешь, господин хороший? За меня не беспокойся, через эту старую глотку протекло столько вина, что и тысячи козьих мехов не хватит. Так вот вернулась моя госпожа Авигея к своему супругу Навалу, а тот валяется вдрызг пьяный, в блевотине, потому что кутил все это время: так она и не сказала ему ни слова до самого утра. Когда же он на другой день очнулся с охами да ахами, вонючий, точно целая свинарня, не чующий ни рук своих, ни ног, Авигея подошла к нему, свежая, будто росинка, и говорит: «Ах ты, туша мясная, пьяница беспробудный, немочь мужская. Я тебе жизнь спасла тем, что поспешила навстречу Давиду, сыну Иессееву, чтобы откупиться от него малой толикой твоих богатств, хлебами и вином, мясом и сушеным зерном, изюмом и смоквой, не то Давид всех бы здесь к утру поубивал». Тут Навал подскочил, словно блоха, воздел руки к Господу и завопил: «Боже мой, слышал ли Ты, что говорит эта ведьма, сука чертова? Погибель она моя, разорение мое! Отдать овец, и сушеные зерна, и смокву! Да пусть у нее груди отсохнут, пусть чрево ее сгниет! Ты ведь, Господи, справедлив, так покарай же ее страшною карою!» Он принялся звать управителя и рабов, разбушевался, побагровел, у него сделались сизыми губы, потом все лицо; вдруг он упал на спину и стал как камень. Управитель сказал, что надо пустить кровь, рабы бросились было за лекарем, однако госпожа Авигея велела: «Молитесь Богу сколько угодно, но крови господина вашего не троньте, ибо Господь ее сгустил и не дает течь по жилам, так пускай исполнится Его воля». Десять дней молились рабы, а лекарь ждал, и госпожа моя сидела у постели Навала, своего супруга, который лежал как камень; на десятый день поразил Господь Навала, и он умер.

Сильное было сердце у госпожи моей, выпьем за нее, где бы душа ее сейчас ни обреталась. Просидеть десять суток с собственным мужем, ожидая, когда он умрет, и беспокоясь, как бы не выжил, тут воистину нужен характер. После похорон Авигея сказала мне: «Вели, Дебора, седлать осла и езжай к Давиду; передай ему, мол, благословен Господь, воздавший за посрамление, нанесенное ему Навалом, и сохранивший его от зла; Господь, дескать, обратил злобу Навала на его же голову». В пустыне меня встретили Давидовы молодцы, они отвели меня к нему, и я передала слова моей госпожи. Давид меня щедро наградил. Подарил мне серебряный браслет и десять локтей тонкого полотна в три локтя шириной и послал со мной своих слуг. Когда те пришли к Авигее на Кармил, то сказали: «Давид послал нас к тебе, чтобы взять тебя ему в жены». На губах у моей госпожи промелькнула победная улыбка, но она тут же сдержала себя, поклонилась лицом до земли и ответила: «Раба его готова быть служанкою, чтобы омывать ноги слуг господина моего». Она поспешно собралась, села на осла, мы, пять служанок, поехали с ней за послами Давида, и сделалась она его женою.

ПЛАЧЕВНАЯ ПЕСНЬ, ВОСПЕТАЯ ДАВИДОМ ГОСПОДУ

Да прекратится злоба нечестивых, а праведника подкрепи; ибо Ты испытуешь сердца и утробы, праведный Боже! Щит мой в Боге, спасающем праведных сердцем. Бог — судия праведный, но и Бог всякий день строго взыскует. Если кто не обращается, Он изощряет свой меч, напрягает лук Свой и направляет его. Приготовляет для него оружие смертельное, стрелы Свои делает палящими. Вот нечестивый зачал неправду, был чреват злобою и родил себе ложь, рыл ров, и выкопал его, и упал в яму, которую приготовил.

РЕЧЬ ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ, ПЕРЕД ЧЛЕНАМИ ЦАРСКОЙ КОМИССИИ

ПО СОСТАВЛЕНИЮ ЕДИНСТВЕННО ИСТИННОЙ И АВТОРИТЕТНОЙ, ИСТОРИЧЕСКИ ДОСТОВЕРНОЙ И ОФИЦИАЛЬНО ОДОБРЕННОЙ КНИГИ ОБ УДИВИТЕЛЬНОЙ СУДЬБЕ, БОГОБОЯЗНЕННОЙ ЖИЗНИ, А ТАКЖЕ О ГЕРОИЧЕСКИХ ПОДВИГАХ И ЧУДЕСНЫХ ДЕЯНИЯХ ЦАРЯ ДАВИДА, СЫНА ИЕССЕЕВА, КОТОРЫЙ ЦАРСТВОВАЛ НАД ИУДОЮ СЕМЬ ЛЕТ И НАД ВСЕМ ИЗРАИЛЕМ И ИУДОЮ ТРИДЦАТЬ ТРИ ГОДА, ИЗБРАННИКА БОЖЬЕГО И ОТЦА ЦАРЯ СОЛОМОНА, СОКРАЩЕННО — КНИГИ ЦАРЯ ДАВИДА; РЕЧЬ ПРОИЗНЕСЕНА НА ЗАСЕДАНИИ, ПОСВЯЩЕННОМ ОБСУЖДЕНИЮ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ В ХОДЕ РАСПРИ МЕЖДУ ЦАРЕМ САУЛОМ И ДАВИДОМ, СЫНОМ ИЕССЕЕВЫМ

Высокочтимые господа! Прошу извинить меня за то, что я ограничусь лишь походом, точнее — походами царя Саула против Давида, ибо, будучи всего-навсего редактором, не берусь судить о столь запутанном вопросе, как боевые действия Давида в ту пору, когда он состоял на службе у филистимлян. Далее, мне хотелось бы выразить глубочайшую признательность господину дееписателю Иосафату, сыну Ахилуда, за предоставленные записи бесед царя Давида, а также господину главнокомандующему Ванее, сыну Иодая, за передачу материалов из архивов Авенира, равно как и господам писцам же голову». В пустыне меня встретили Давидовы молодцы, они отвели меня к нему, и я передала слова моей госпожи. Давид меня щедро наградил. Подарил мне серебряный браслет и десять локтей тонкого полотна в три локтя шириной и послал со мной своих слуг. Когда те пришли к Авигее на Кармил, то сказали: «Давид послал нас к тебе, чтобы взять тебя ему в жены». На губах у моей госпожи промелькнула победная улыбка, но она тут же сдержала себя, поклонилась лицом до земли и ответила: «Раба его готова быть служанкою, чтобы омывать ноги слуг господина моего». Она поспешно собралась, села на осла, мы, пять служанок, поехали с ней за послами Давида, и сделалась она его женою.

ПЛАЧЕВНАЯ ПЕСНЬ, ВОСПЕТАЯ ДАВИДОМ ГОСПОДУ

Да прекратится злоба нечестивых, а праведника подкрепи; ибо Ты испытуешь сердца и утробы, праведный Боже! Щит мой в Боге, спасающем праведных сердцем. Бог — судия праведный, но и Бог всякий день строго взыскует. Если кто не обращается, Он изощряет свой меч, напрягает лук Свой и направляет его. Приготовляет для него оружие смертельное, стрелы Свои делает палящими. Вот нечестивый зачал неправду, был чреват злобою и родил себе ложь, рыл ров, и выкопал его, и упал в яму, которую приготовил.

РЕЧЬ ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ, ПЕРЕД ЧЛЕНАМИ ЦАРСКОЙ КОМИССИИ

ПО СОСТАВЛЕНИЮ ЕДИНСТВЕННО ИСТИННОЙ И АВТОРИТЕТНОЙ, ИСТОРИЧЕСКИ ДОСТОВЕРНОЙ И ОФИЦИАЛЬНО ОДОБРЕННОЙ КНИГИ ОБ УДИВИТЕЛЬНОЙ СУДЬБЕ, БОГОБОЯЗНЕННОЙ ЖИЗНИ, А ТАКЖЕ О ГЕРОИЧЕСКИХ ПОДВИГАХ И ЧУДЕСНЫХ ДЕЯНИЯХ ЦАРЯ ДАВИДА, СЫНА ИЕССЕЕВА, КОТОРЫЙ ЦАРСТВОВАЛ НАД ИУДОЮ СЕМЬ ЛЕТ И НАД ВСЕМ ИЗРАИЛЕМ И ИУДОЮ ТРИДЦАТЬ ТРИ ГОДА, ИЗБРАННИКА БОЖЬЕГО И ОТЦА ЦАРЯ СОЛОМОНА, СОКРАЩЕННО — КНИГИ ЦАРЯ ДАВИДА; РЕЧЬ ПРОИЗНЕСЕНА НА ЗАСЕДАНИИ, ПОСВЯЩЕННОМ ОБСУЖДЕНИЮ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ В ХОДЕ РАСПРИ МЕЖДУ ЦАРЕМ САУЛОМ И ДАВИДОМ, СЫНОМ ИЕССЕЕВЫМ

Высокочтимые господа! Прошу извинить меня за то, что я ограничусь лишь походом, точнее — походами царя Саула против Давида, ибо, будучи всего-навсего редактором, не берусь судить о столь запутанном вопросе, как боевые действия Давида в ту пору, когда он состоял на службе у филистимлян. Далее, мне хотелось бы выразить глубочайшую признательность господину дееписателю Иосафату, сыну Ахилуда, за предоставленные записи бесед царя Давида, а также господину главнокомандующему Ванее, сыну Иодая, за передачу материалов из архивов Авенира, равно как и господам писцам Елихорефу и Ахии, сыновьям Сивы, за их многотрудные розыски в царских архивах, оставшиеся, к сожалению, безуспешными.

Имеющиеся в нашем распоряжении документы и свидетельства столь разноречивы, что трудно даже установить, сколько же походов предпринял царь Саул против Давида. С известной определенностью можно говорить только о трех: первый поход в пустыни Зиф и Маон пришлось прервать из-за вторжения филистимлян на земли Израиля; второй поход в пещеры и ущелье Эн-Гадди, а также третий — вновь в пустыню Зиф — закончились двумя личными, причем весьма трогательными, встречами Давида с Саулом. В обоих случаях Давиду и нескольким его сподвижникам удавалось незаметно пробраться к Саулу: в Эн-Гадди местом такой встречи послужила пещера, куда Саул зашел по нужде, а в Зифе — лес, где Саул расположился на ночлег в своем шатре. Оба раза сподвижники Давида подговаривали его убить Саула: дескать, подобной возможности упускать нельзя, ибо Бог сам предает врага твоего в руки твои. Однако Давид всякий раз возражает; разве останется безнаказанным поднявший руку на помазанника Божия? — вполне понятный ход мысли для человека, который мнит себя будущим царем. Но если в пещере Эд-Гадди Давид лишь потихоньку отрезает край одежды Саула, то в Зифе он забирает сосуд с водою и копье, что были у изголовья царя. Затем Давид в обоих случаях, отойдя на безопасное удаление, окликает Саула, называет свое имя и предъявляет вещественные доказательства своего милосердия, на что царь говорит: «Безумно поступал я и очень много погрешал, и я не буду больше делать тебе зла, потому что душа моя была дорога ныне в глазах твоих; и теперь я знаю, что ты непременно будешь царствовать и царство Израилево будет твердо в руке твоей».

Высокочтимые господа! Эти воистину пророческие, исполненные благородства слова, сошедшие с уст царя Саула, имеют особое значение, ибо дают дополнительное обоснование правам Давида на престол Израильский. А главное, речь в данном случае идет не о молве, которая выдумывается народом и всячески им приукрашается; нет, царь Давид самолично поведал об этих событиях дееписателю Иосафату, который и записал все доподлинно с его слов. Правда, есть тут небольшое затруднение: ни в царских архивах, ни в архивах Авенира, начальствовавшего при царе Сауле над войском, не нашлось подтверждений второму походу — в пещеры Эн-Гадди и третьему походу — в пустыню Зиф.

Авенир сообщает лишь об одном походе, а именно о том, который был прерван известием о вторжении филистимлян. От Авенира же мы узнаем, что Давид, который прежде ограничивался небольшими набегами из своих укрытий в пустыне, решил наконец прочно обосноваться в городе Кеиль. Этот город часто страдал от нашествий филистимлян. Давид изгнал их в надежде, что тем самым расположит к себе жителей Кеиля. Однако теперь, когда Давид покинул дикую пустыню, его передвижения трудно скрыть, поэтому Саул вскоре узнает о местонахождении Давида. Саул ликует: «Бог предал его в руки мои; ибо он запер себя, вошедши в город с воротами и запорами». Та же мысль беспокоит и Давида. Вопросив оракула, он покидает Кеиль и его жителей, которые оказались ненадежными союзниками, чтобы уйти в пустыню Зиф. Но сюда же прибывает Саул с отрядом из трех тысяч отборных воинов. Тогда Давид перебирается из пустыни Зиф в пустыню Маон; Саул гонится за ним, и вот уже Саул идет по одной стороне горы, а Давид со своими людьми — по другой. Благодаря стремительному броску отряд Саула окружает Давида, которому вряд ли удалось бы спастись, если бы в стан Саула не прибыл вестник со словами: «Поспешай и приходи, ибо филистимляне напали на землю».

Досточтимые господа! Обо всем этом я толкую отнюдь не для того, чтобы посеять какие-либо сомнения, да и кто позволит себе усомниться, когда речь идет о царе Давиде в свидетельствах такого очевидца, как Авенир. Я лишь пытаюсь пролить немного света на довольно темный период жизни сына Иессеева, дабы обозначить кое-какие сложности редакционного характера. Ни в малейшей степени не пренебрегаю я и данным мне на прошлом заседании комиссии мудрым советом относительно высокой ценности легенды по сравнению с низкой истиной. Короче говоря, несмотря на видимые противоречия, я приложу все усилия, чтобы возвысить благородный образ избранника Божия, подтвердить законность его притязаний на царский престол и способствовать достижению тех целей, ради коих мудрейший из царей Соломон и поручил нам составить Книгу царя Давида.

Что же касается перехода царя Давида на службу к врагам Израиля филистимлянам, то, как уже указывалось выше, этот вопрос слишком сложен, чтобы оставлять его на благоусмотрение раба вашего, а потому низкопокорнейше жду от господ членов комиссии их решения на сей счет.

СЛОВОПРЕНИЯ ЧЛЕНОВ ЦАРСКОЙ КОМИССИИ

ПО СОСТАВЛЕНИЮ КНИГИ ОБ УДИВИТЕЛЬНОЙ СУДЬБЕ И Т. Д. ОТНОСИТЕЛЬНО ВКЛЮЧЕНИЯ ИЛИ НЕВКЛЮЧЕНИЯ В ИСТОРИЧЕСКИЙ ТРУД НЕЖЕЛАТЕЛЬНЫХ ФАКТОВ, А ТАКЖЕ О ВОЗМОЖНЫХ СПОСОБАХ ИХ ОТОБРАЖЕНИЯ; ЗАПИСАНО ЕФАНОМ, СЫНОМ ГОШАЙИ

Иосафат: Господа члены комиссии, вы заслушали сообщение Ефана, нашего редактора. Есть ли у кого-либо возражения? Замечания? То есть все согласны с включением разноречивых свидетельств в Книгу царя Давида?

Ахия: Согласны. Иосафат: Тогда переходим к следующему вопросу. Слова просит господин Садок? Са до к: Как насчет ужина? Иосафат: Вечером во дворце состоится прием в честь египетского посланника, будут напитки и барашек на вертеле. Разве господин Садок не получил приглашения?

Садок: Когда, наконец, жена избавится от проклятой привычки наводить порядок на моем рабочем столе, хотел бы я знать…

Иосафат: У нас еще осталось немного времени до начала приема. Полагаю, суть дела членам комиссии известна. С шестью сотнями сподвижников Давид перешел к царю гефскому Анхусу, одному из пяти царей филистимского союза. Некоторое время Давид жил в Гефе, сам и люди его, каждый с семейством своим, затем Анхус поселил его в Секелаге. За получение Секелага Давид обязался исполнять для филистимлян военную службу, о чем сам объявил народу. Садок: Учитывая щекотливость этого шага, хотелось бы знать, как Давид объяснял его.

Ванея: Ход мысли Давида вполне понятен. Рано или поздно я попаду в руки Саула. Так не лучше ли перебежать к филистимлянам? Садок: Все верно, однако простолюдин скажет: «Достоин ли такой поступок благонравного человека, вождя Израиля, помазанника Божия? Допустимо ли вступать в сговор с врагом против собственного народа?» Что на это ответишь? Надо заткнуть рот болтунам. Может, написать, что такова была воля Господа? Не намекал ли Давид как-либо на подобное повеление Господне?

Иосафат: Царь Давид редко говорил об этом шаге, а если и говорил, то было не похоже, чтобы он им тяготился. Нафан: А чем тут тяготиться? Первый долг помазанника Божия — сохранить собственную жизнь. Разве иначе смог бы Давид исполнить волю Господа? Разве иначе он смог бы стать царем Израиля и отцом царя Соломона?

Садок: Тебе это понятно, и мне понятно, но поймет ли народ? Не лучше ли… вообще не упоминать сего факта? Кстати, сколько времени провел Давид на службе у филистимлян? Иосафат: Год и четыре месяца. Садок: С тех пор как Ной причалил к вершине горы, прошло два тысячелетия. Что значит для Истории один-единственный год? Нафан: В отличие от моего друга Садока я не кормлюсь от пожертвований. И с Богом я общаюсь напрямую. Поэтому считаю, что мы должны быть последовательны. Раз Давид — избранник Божий, а сомнений в этом ни у кого из нас нет, то все его деяния служат благу и славе Израиля. Но поскольку факты сами по себе могут привести к опасным умозаключениям, нужно преподнести факты так, чтобы направить умозаключения в верное русло. Садок: Кто только не пытался делать это с тех пор, как Господь сообщил кое-что Адаму. И всегда находится змий, способный извратить любое, самое благонамеренное слово. Ванея: Интересно, как это господин Нафан собирается изложить ту историю так, будто она служила благу и славе Израиля? Ведь у Давида и его людей, пока они сидели в Секелаге, не было иного способа добывать себе пропитание, кроме грабежа. Грабить-то поблизости некого, только собственных соплеменников из колена Иуды. Вот и приходилось убивать в каждой деревне всех до единого — и мужчин, и женщин, и детей, ибо если хоть кто-нибудь останется в живых, то он раз несет дурную молву о Давиде по всей стране. Именно на это гефский царь Анхус и рассчитывал. Недаром он говорил: «Опротивел Давид народу своему Израилеву и будет слугою моим навек».

Нафан: Если бы я не слышал голоса господина Ваней, то подумал бы, что это говорит клеветник, желающий опорочить Давида, отца царя Соломона. Ванея: Я лишь последователен, как желает того господин Нафан. Господь наш знал, что делает, когда поставил Давида, сына Иессеева, царствовать над Израилем. А раз так, то и царь Саул, и сын Саула Ионафан устранены по воле Господа. Значит, правильно поступил Давид, предавшись Анхусу и отправившись с отрядом сражаться за филистимлян в битве при Афеке, где войско Израиля было разбито, а Саул и Ионафан погибли. Если же путь, коим Бог повел своего избранника к цели, кажется вам чересчур извилистым, то наш друг Ефан сумеет подправить его для Книги царя Давида.

Садок: Возможно, путь Давида не совсем прям, но он никогда не был путем бесчестья. Ванея: «Путь бесчестья»! Я сражался за Давида, когда против него восстал его собственный сын Авессалом, сражался и после; я видел Давида в деле, когда ему приходилось принимать мужественное решение. Он прекрасно понимал, что значит взять власть и что значит удержать ее. Если же слово Господа не вполне отвечало тому, что, по мнению Давида, надлежало предпринять в данном случае, то он обращался к Богу, беседовал с ним и слово Божье сообразовывал с обстоятельствами.

Иосафат: Вижу, господа члены комиссии приумолкли. Тогда пускай Ефан доложит о своих выводах из наших словопрений и расскажет, как будет редактировать соответствующий раздел Книги.

Едва я раскрыл рот, чтобы обратиться к членам комиссии, как послышался шум, двери распахнулись, вошел слуга и возвестил о приближении царя Соломона. Дееписатель Иосафат глубоко поклонился, остальные пали ниц, а в следующую минуту слуги внесли в зал царя, сидевшего промеж двух херувимов искусной работы.

Царь велел нам подняться. Он еще больше обрюзг, но настроение у него было великолепное.

— Замечательный день для Израиля, — сказал он, — ибо комиссия в полном сборе и трудится во славу Господа, а кроме того, сегодня прибыло египетское посольство, дабы предложить мне в жены дочь фараона. По сему случаю будет пир с барашком на вертеле и бодрящими напитками.

Последовала пауза, приличествующая тому, что великий муж высказал значительную мысль. Затем Иосафат спросил, не желает ли царь осведомиться о работе комиссии; Соломон ответил, что желает; тогда Иосафат вкратце изложил суть словопрений, а в заключение сказал:

— Теперь же, о мудрейший из царей, мы хотели бы заслушать нашего редактора Ефана, сына Гошайи.

Царь захлопал в ладоши и воскликнул:

— Чудесно, недаром говорят, будто никого нет мудрее Ефана во всем Израиле от Дана до Вирсавии.

Я склонил голову.

— По сравнению с великой мудростью моего господина скудный разум мой ничтожнее мыши по сравнению с громадным слоном, что водится в царстве Савском.

Царь погладил драгоценные каменья на крыльях херувима.

— Ладно, послушаем, что ты скажешь, Ефан, о том, как подаются в исторических трудах неприятные факты и стоит ли их вообще упоминать.

Вначале я выразил свою глубочайшую признательность членам комиссии за высказанные ими суждения, которые позволили четко обозначить проблему. По итогам словопрений, пояснил я далее, мне удалось составить перечень возможных способов подачи неприятных фактов, а именно: 1) полное изложение, 2) частичное изложение, 3) полное замалчивание. Полное изложение (способ 1) представляется неразумным, ибо народ склонен к поспешным и ложным выводам, что грозит ущербом для репутации персон, заслуживающих особого почтения. Полное замалчивание (способ 3) также неразумно, ибо молва живуча и люди все равно рано или поздно узнают то, чего им не полагалось бы знать. Что касается частичного, точнее говоря — тактичного изложения, то его ни в коем случае нельзя отождествлять с обманом. Да и разве стал бы мудрейший из царей Соломон потворствовать обману в Книге о своем отце, паре Давиде? Такт же — это правда в поводьях мудрости.

— С высочайшего дозволения и согласия господ членов комиссии, — сказал я, — попытаюсь обрисовать, каким образом можно было бы с необходимым тактом поведать о непростом пути избранника Божьего. Возьмем, к примеру, вышеупомянутые набеги, совершавшиеся из Секелага. Утверждают, будто Давид на вопрос царя Анхуса, где, мол, ты разбойничал сегодня, отвечал: «На юге Иуды». Но что значит подобный ответ в устах человека, оказавшегося в таком положении, как Давид? Не уловка ли это? Ведь неизвестно, правду он сказал Анхусу или обманул, свидетелей все равно нет, ибо все до единого жители разграбленной деревни убиты. Так почему бы не намекнуть в нашей Книге, что Давид совершал свои набеги не против собственного народа Иуды, а против вражеских племен гессурян, гирзеян и амаликетян? Теперь об участии Давида в сражении при Афеке против Саула и народа Израиля. Да, по долгу перед своим сюзереном, гефским царем Анхусом, Давид был в Афеке. Но участвовал ли он в сражении? Разве не естественно предположить, что между филистимскими князьями началась смута, из-за чего они обратились к своему царю Анхусу примерно с такими словами: «Не тот ли это Давид, которому пели в хороводах: Саул поразил тысячи, а Давид — десятки тысяч? Отпусти ты этого человека, пусть он сидит в своем месте, которое ты ему назначил, чтобы он не шел с нами на войну и не сделался противником нашим на войне. Единокровника тянет к единокровникам, и если он хочет помириться со своим царем Саулом, то чем он может умилостивить своего господина, как не головами наших воинов?..» Ясно одно: в последние часы битвы, когда войско Израиля было рассеяно по Гелвуе, а тела Саула и Ионафана оказались прибитыми гвоздями к городской стене Беф-Сана, отряд Давида поспешил в Секелаг, на который напали полчища амаликитян. Давид и его люди настигли разбойников, истребили их, спасли своих жен, в том числе Авигею, и взяли столь богатую добычу, что Давид смог разослать подарки старейшинам Иуды; при этом он велел говорить: «Вот вам подарок из добычи, взятой у врагов Господних».

Царь Соломон смерил меня пристальным взглядом, сдержанно усмехнулся и сказал:

— Вижу, ты достаточно владеешь словом, Ефан, чтобы направить людские мысли в нужное русло; пожалуй, я не ошибся в выборе, назначив именно тебя редактором Книги о моем отце, царе Давиде.

Про себя я подумал: если Давид был великим убийцей, то сын его — всего лишь дешевый головорез. Вслух же я сказал:

— Таковы предложения раба вашего, являющегося не более чем пометом мушиным, прахом, ничтожеством пред лицом мудрейшего из царей.

Соломон поднял свой короткий толстый палец:

— Да воздается каждому по заслугам его. Буду рад видеть тебя на сегодняшнем приеме.

Он милостиво подал знак носильщикам, и те подхватили его.

Я вернулся в дом No 54 по переулку Царицы Савской, где Лилит омыла мне ноги, Олдана подровняла бороду, а Есфирь выслушала мой рассказ о том, при каких обстоятельствах я удостоился от царя чести быть приглашенным на прием.

— Хорошенько обдумывай каждый свой шаг, — сказала она, а когда я надел свой новый зеленый наряд и собрался уходить, Есфирь подняла на прощание руку, как бы благословляя. Многочисленные музыканты играли перед зваными гостями на гуслях и флейтах, барабанах и арфах, плясуны прыгали, вертелись волчком, кланялись во все стороны, певцы — каждый в меру своей одаренности — славили Господа, воздавали хвалы мудрейшему из царей Соломону и египетскому фараону, произведшему на свет прекраснейшую принцессу Ельанкамен, чьи глаза светились подобно черным жемчужинам, а бедра были стройны, как колонны храма бога солнца Ра. Аменхотеп сиял от самодовольства; отведав вина из царского виноградника в Ваал-Гамоне, он сказал мне:

— Превосходно, не правда ли? Теперь принцесса станет женой Соломона, а Египет получит за это право на беспрепятственный провоз товаров через Израиль.

Я поднял чашу за здоровье Аменхотепа.

— Даже не знаю, — пошутил я, — что вам удается лучше: споспешествовать бракам или содействовать развитию торговли.

— Ах, Ефан, — отозвался он. — Пожалуй, я мог бы считать себя знатоком и в той и в другой области, но важнее, что я считаю тебя своим другом. Ведь мы здесь оба чужаки и оба — неглупые люди. — Тут он подтолкнул меня локтем в бок. — Видишь обжору, который ест курдючное сало?

Указанный человек был багроволиц, в коротко остриженных волосах его поблескивала седина; он был бы недурен собой, если бы не скошенный обезьяний подбородок.

— Это принц Адония, едва не ставший нашим царем, — шепнул Аменхотеп.

— Поговаривают, что верхней половиной лица он вылитый отец, царь Давид, зато губами и подбородком подозрительно смахивает на того начальника лучников, к которому некогда воспылала страстью его мать Агифа.

Заметив Аменхотепа, Адония — с куском мяса в одной руке и чашей вина в другой — бросился к нему.

— Как поживает прекраснейшая из красавиц, госпожа Ависага Сунамитянка?

— воскликнул он. — Нету ли от нее весточки для меня?

Аменхотеп отвесил поклон:

— Госпожа Ависага поживает хорошо, как и все остальные дамы царского гарема.

— Передай ей мои приветы и восторги. Скажи, что Адония, раб ее, ждет от нее если не ласкового словечка, то любого другого знака или залога ее нежных чувств, как то локон или же ладанка, которую она носит меж своих прелестных персей.

Мне вспомнилось, что ладанку меж грудей стала носить и Лилит, с тех пор как мы поселились в Иерусалиме. Вдруг я заметил, что лицо Адонии напряглось, Аменхотеп вновь низко склонился, по залу пронесся шепот и шорох — в зал вошел царь Соломон, сопровождаемый свитой, среди которой вышагивали дееписатель Иосафат, пророк Нафан, священник Садок и главный военачальник Ванея.

Весь в золоте и серебре, царь был поистине великолепен, его перстни ослепительно сверкали драгоценными камнями. Обратившись к своему брату Адонии, он сказал:

— Вижу, мой господин беседует с Ефаном, сыном Гошайи, который уступает мудростью лишь мне и которого я назначил редактором Книги об удивительной судьбе и т. д. моего отца, царя Давида?

Адония, до сих пор почти не замечавший меня, остановил на мне пристальный взгляд; его большие серые глаза блестели, как некогда у его отца Давида. Отерев краем одежды сальные губы, он проговорил:

— Любопытно, как он истолкует вопрос престолонаследия?

Вздрогнув, Соломон помрачнел, а я потупился и сказал:

— Раб ваш готов заверить, что мудрейший из царей Соломон не найдет в этой Книге ничего иного, кроме истины.

— Тогда она станет величайшей книгой всех времен и народов.

— Так оно и будет! — воскликнул Соломон и, повернувшись ко мне, добавил: — От твоего друга Аменхотепа, Ефан, я прослышал, будто твоя наложница Лилит пригожа лицом, хороша собой и искусна в любви. Надеюсь, он прав?

Страх пронизал все мое нутро, я ответил:

— Раб ваш — лишь червь у ваших ног, а все, что принадлежит мне, недостойно вашего внимания, ибо это песчинка в сравнении с богатствами вашими.

— Скромность угодна Господу, — сказал Соломон. — Но я желаю отличить тебя за глубокомыслие, с коим ты трудишься над историей отца моего, царя Давида, а потому размышляю, чем мне почтить тебя? Возьму-ка твою Лилит наперсницей для принцессы Ельанкамен, дочери фараона, которая станет моей женой, если я разрешу свободный пропуск египетских товаров через Израиль.

Я взглянул на евнуха, по-египетски жеманно заломившего руки, и подумал, что если бы ему в свое время не раздавили мошонку, я сделал бы это собственнолично; такая честь слишком велика для меня, ответил я царю с поклоном, хватит с меня назначения редактором Книги об удивительной судьбе и т. д. Царь, однако, поднял свою толстую руку и произнес: — Ладно, посмотрим. После чего повернулся и удалился со своею свитой.

Принц Адония, брат царя, великодушно угостил меня куском курдючного сала; я вежливо отказался.

— Однажды ночью, когда я спал рядом с Лилит, явился мне во сне ангел Божий о двух головах. Один лик был добр, другой — внушал ужас, и чело его обвивали змеи. Головы принялись спорить. Добрая сказала: оставь его в покое, довольно ты мучил его. Другая отозвалась: нет, то были лишь щипки да шлепки, зато теперь я возьмусь за плеть, чтобы копал глубже, добирался до самого корня. Тогда первая голова улыбнулась и спросила: разве дано человеку добраться до самого корня? Нет конечно, ответила страшная голова и добавила: но он должен пытаться. После этих слов обе головы расплылись и слились в единый лик, исполненный такого равнодушия, которое и бывает только у ангелов. Этот единый лик промолвил: Ефан, сын Гошайи, отправляйся в Аэндор, разыщи там волшебницу и спроси ее о царе Сауле.

Я проснулся весь в поту. Лилит потянулась и сказала заспанным голосом:

— Ты что-то говорил во сне, любимый, только я не разобрала слов.

— А ты уверена, что это были мои слова? Она села на постели, с тревогой взглянула на меня.

Я успокоил ее:

— Ну конечно же, то были мои слова. Ведь наши сны — это мы сами, ищущие своего пути..

Лилит стерла мне пот со лба.

— Моя мать, упокой, Господи, ее душу, — сказала она, — говаривала, будто в наших снах живут прежние Боги, которых больше нет, потому что Господь изгнал их в шеол и приковал там тяжелыми цепями: бога грома и бога леса, бога бушующего моря и бога пустынного ветра, который сжигает человеку грудь, богиню плодородия с набухшим чревом и богиню воды, струящейся с гор, а также духов, бесов и демонов, блуждающих в ночи, и самого Велиара, непотребного сына огня и тьмы бездонной — всех их изгнал Господь, но они возвращаются к нам, чтобы жить в наших снах.

Я вспомнил о двуглавом ангеле, о волшебнице из Аэндора, про которую народ говорил со страхом, и о царе Сауле, приказавшем волшебнице вызвать к нему дух пророка Самуила, но из ужаса, пронизавшего меня насквозь, родилась неутолимая жажда жизни и плотское желание, плоть моя распалилась страс-тью, и вошел я к наложнице моей Лилит.

Узнав о моем желании поехать в Аэндор для выяснения обстоятельств кончины царя Саула, члены царской комиссии по составлению Единственно истинной и авторитетной, исторически достоверной и официально одобренной Книги об удивительной судьбе и т. д. закачали головами, выражая удивление. Священник Садок проворчал, что ничего хорошего из этого не выйдет; мудрый человек не станет будить спящих собак, заметил пророк Нафан; дееписатель Иосафат сказал, что средства казны ограниченны и она не может тратить денег на ведьмовство и заклинание духов, а потому дорожные расходы будут удержаны из моего жалованья; зато Ванея предложил мне для сопровождения небольшой конный отряд. Я поблагодарил за предложение, но намекнул, что люди при виде солдат испугаются, а испуганный человек вряд ли способен восполнить своими рассказами пробелы наших знаний.

Ванея задумчиво прикусил губу, потом сказал:

— Помни, Ефан, в этой стране око закона следит за тобою всюду, где бы ты ни был.

И вот, едва рассвело, Сим и Селеф, мои сыновья, заседлали мне серого ослика, нанятого для поездки; помолившись и поцеловав Есфирь, Олдану и Лилит, я тронулся через северные ворота в путь по направлению к Силому, что находится в земле колена Ефремова.

Ничто так не успокаивает душу, как неспешный шаг ослика по дорогам Израиля. Остались позади шум и суета Иерусалима.

Мимо величаво проплывают холмы, покрывшиеся в эту пору лилиями и фиалками; ягнята выглядывают из-под сосков своих маток; грациозно ступают деревенские женщины, неся на голове корзину или кувшин. Купцы везут свои товары, браня и торопя погонщиков, к ближайшему святилищу бредут паломники со своими убогими приношениями; время от времени протопает военный отряд под яростную ругань сотника на пегом коне. На обочине примостились нищие; они тянут руку за милостыней, жалуясь на свои злосчастия; сказители заманивают слушателей; крестьяне предлагают усталым путникам жареные зерна и кислое козье молоко. А постоялые дворы, набитые потными людьми, провонявшими чесноком и сыром! Свободную комнату? Постель? Может, по-твоему, это дворец мудрейшего из царей Соломона, где у каждого бездельника, чертова сына, есть отдельная комната с коврами, подушками и всяческой языческой роскошью? Заходи погляди сам, люди на полу лежат, понапихались тут, как рыбины в корзинку, плюнуть некуда. Ночь, говоришь, настает? Дороги небезопасны? Дорога, чудак, небезопасна с тех пор, как праотец наш Авраам ушел по ней из Ура халдейского, а ночь следует за днем с тех пор, как Господь отделил свет от тьмы, все это никому не ново, сам знаешь, ты ведь, судя по тебе, достаточно пожил на белом свете. Что, что? О, да осыплет Господь Своими милостями и тебя, и жен твоих, и чад твоих, рожденных или нерожденных! Да продлятся дни твои! Чего ж ты сразу не достал кошелек из-за пояса? Я-то принял тебя за голодранца, который день-деньской гнет хребтину, чтоб заработать себе на кусок хлеба, только и корка у него не всегда бывает. Сейчас растолкаю этот сброд, освобожу местечко, вот тут — уютный уголок. На пятна по стенке не обращай внимания, всех клопов уже передавили. Зато вечерком сюда заглянут танцовщицы-моавитяночки, груди во!

— двумя руками не обхватишь, а задницы круглые да крепкие, и все это поигрывает; бывает, силач так могутен, что кулаком быка свалит, а увидит эдакие прелести и сам в обморок падает от чувств. После танцев выбирай себе любую по вкусу, пригласишь ее выпить, так она даст тебе убедиться, что все в ее прелестях без обмана, без подделки, как Господом создано. А серого ставь за дом, в хлев. Сено входит в плату за ночлег только уж денежки вперед пожалуй, господин хороший.

Слава Богу, на пятый день путешествия я прибыл в Аэндор, а по пути помолился на могиле Иосифа в земле Манассийской, побывал в Ен-Ганниме земли Иссахаровой, пересек долину Изреель, при этом двигался все время навстречу солнцу, оставляя Гелвуйские горы по правую руку; последнюю ночь я провел в Сунаме, откуда родом красавица Ависага, которая ходила за Давидом, когда он состарился и никак не мог согреться.

Денек выдался ясный, на небе ни облачка, над полями носятся стрижи, в кустах воркуют голуби. Женщины Аэндора собрались у колодца посудачить; на ведре, которое опускают в колодец, ослепительно вспыхивают капельки воды.

Ядреная толстушка с ямочками на щеках окликает меня:

— Эй, чего уставился? Может, ты купец и торгуешь благовониями? А может, хочешь всучить нам блошиный сок, чтобы красить в пурпур холстину? Или просто под подолы заглядываешь, когда мы воду черпаем?

— Ни то, ни другое, ни третье, — отвечаю. — Пред тобой, голубушка, всего лишь бедный странник, ищущий по свету мудрости.

— Все вы так врете, — встряла другая женщина, — а сами-то под юбкой искать норовите.

— Ну, уж у тебя-то там вряд ли есть что особенное, — усмехнулся я. — Волшебницу я ищу, прорицательницу. Вероятно, она очень стара, если вообще еще жива.

Тут толстушка с ямочками говорит:

— А я та самая волшебница и есть. Дар прорицания я унаследовала от матери и от матери ее матери.

— Правду сказать, красавица, — удивляюсь я, — не видать у тебя ни морщин, ни гнилых зубов, ни седых косм, ни бородавок на носу, как это полагается ведьмам.

— Духам, которых я вызываю, это не помеха. Неужто тебе помешало? — она дерзко вскидывает голову, берет ведро, переливает воду в свой кувшин и удаляется прочь.

Здесь остальные женщины захихикали, принялись показывать на меня пальцами, поэтому мне стало довольно-таки неловко и я поневоле задался вопросом, правильно ли я понял двуглавого ангела и не напрасно ли затеял эту дальнюю поездку в Аэндор.

Я продолжал сидеть на ослике, не зная, куда его поворотить; тут ко мне подошел старик с клюкой. Назвавшись старейшиной Аэндора, Шупимом, сыном Хупима, он поинтересовался, кто я и зачем пожаловал. Я представился, рассказал про ангела, который явился мне во сне и велел: ступай в Аэндор, разыщи там волшебницу и расспроси ее. О чем расспросить, я умолчал, как, впрочем, умолчал и о том, что ангел был двуглавым. Шупим, сын Хупима, прищелкнул языком. С тех пор как царь Саул выгнал из страны всех волшебников и гадателей, сказал он, нету тут таковых. Этот указ царя Саула, заметил я, а также указы царя Давида мне известны, однако путь от царского дворца до бедняцкой хижины долог, начальственные же распоряжения походят на пригоршни воды, которую плещут на горячий песок пустыни; к тому же разве царь Саул собственной персоной не побывал в Аэндоре, чтобы испросить волшебницу, ибо до этого он вопрошал Господа, но Господь не отвечал ему ни чрез сновидения, ни чрез урим и тумим, ни чрез пророков.

Подумав минутку, Шупим, сын Хупима, лукаво прищурился и проговорил:

— Судя по твоим речам, ты, Ефан, сын Гошайи, человек очень мудрый. Видишь, хижины наши покосились, поля не возделаны, скот отощал. Сам знаешь, мудрейший из царей Соломон берет сильных молодых мужчин всех подряд — кого в войско, кого на строительные работы, однако сборщики налогов требуют с нас царскую десятину. Потому мы, старейшины Аэндора, держали совет, на котором решили: Господь Бог помогает тому, кто сам умеет себе помочь. Не придумать ли нам что-нибудь такое, чтобы чужаки, коих много бывает в наших краях, оставляли тут свои денежки? Ничто другое не тянет к себе столько народу, как прорицательница. Положим ей рабочее время с восхода луны до первых петухов, а в уплату пусть берет по два шекеля за каждый вопрос, и никаких скидок.

Так я стал гостем Шупима, который пригласил меня домой, преломил со мною хлеб, попотчевал кислым вином, а когда настала ночь, взял свою клюку и захромал со мною к глинобитной лачуге, где аэндорская ведьма занималась своим ремеслом. В лачуге же я увидел мою толстушку с ямочками, которая приветливо улыбнулась, открыв белейшие зубки, и сказала:

— Пришел-таки! Ну, садись на подушки, сейчас займусь тобой.

Шупим молча примостился в уголке, положив клюку рядом. Ведьма подбросила в огонь овечьего помета, от дыма защипало в глазах. Она принялась мешать в котле какое-то варево, добавляя туда то разные травы, то порошки; вскоре варево закипело, с тихим треском начали лопаться пузыри, а ведьма продолжала бормотать что-то, похоже, полную бессмыслицу; время от времени она взывала к духам. Пусть Бог то и то со мною сделает, подумал я, но эдакой чепухой можно произвести впечатление только на темную деревенщину, царь же Саул был слишком умен, чтобы позволить себя одурачить. Толстушка все помешивала свое варево, одаряя меня порою широкой улыбкой; правду сказать, для ведьмы она была очень даже недурна собою. Вскоре огонь почти погас, остались только язычки пламени, которые отбрасывали на стены огромные тени. Наконец ведьма опустила в котел черпак, переложила немного варева в миску, протянула ее мне и приказала:

— На, разжуй хорошенько!

Я спросил:

— А что это такое?

— Кашица, — ответила она. — Ее варивала моя мать, а до нее мать моей матери; называется она гашиш.

— И она вызывает духов?

— Она не то еще вызывает, — усмехнулась толстушка и повернулась, отчего бедро ее округлилось в последних отблесках света. — Жуй, не заставляй меня ждать.

Я взял из миски кашицы, попробовал; вкус был странноват, что-то похожее на орех; только более пряное и пахнет пригорелым. Я начал жевать, потек обильный пьянящий сок, я глотал его.

— Доедай все! — приказала ведьма.

Я послушался и вскоре почувствовал, как тяжесть мира спадает с моих плеч, силы мои становятся беспредельны, потому я сам могу велеть духам бездны выйти из шеола.

— Ты и есть ангел из моего сна, — сказал я ведьме. — Только где твоя вторая голова?

Смех ее был бесовским, но моему слуху он был приятен; лукаво взглянув на меня, ведьма спросила:

— Кого вызывать? Я сказал:

— Царя Саула! Тут она побледнела и проговорила:

— Ой, не хочется. Он такой страшный, гораздо страшнее всех других теней. Пришел мой черед посмеяться над ней:

— Собственного ремесла испугалась? А я вот теней не боюсь и вызываю их каждодневно, за исключением субботы, причем безо всякого гашиша.

Тогда ведьма повернулась к огню, пламя вспыхнуло, она подняла руки, ее одеяние соскользнуло наземь, и в желтом отсвете огня забрезжило голое женское тело; вдруг ведьма громко вскрикнула.

— Что там? — спросил я.

— Боги выходят из земли, я вижу их, — сказала она, корчась, будто от боли.

— А Саула видишь? Каков он собой?

— Высокий, — хрипло проговорила она, — выше всех, тело его окровавленное, пробито длинными гвоздями, а голову свою он держит под мышкой.

Тут мне почудилось, будто я и сам вижу, как от толпы теней отделилась огромная фигура — убитый царь, чью голову филистимляне возили по всей стране, чтобы возвестить о его смерти в капищах идолов своих, и чье тело они пригвоздили к городской стене Беф-Сана. Переодетый царь приходил сюда перед своей последней битвой, вспомнил я.

«Поворожи мне и выведи мне Самуила», — велел он ведьме; явился дух Самуила, худого старика в длинной одежде, и спросил Саула: «Для чего ты тревожишь меня, чтобы я вышел?» И отвечал Саул: «Тяжело мне очень; филистимляне воюют против меня, а Бог отступил от меня и более не отвечает мне ни чрез пророков, ни во сне „. Тогда глухой голос Самуила промолвил: «Господь сделает то, что говорил чрез меня; отнимет Господь царство из рук твоих и отдаст его ближнему твоему, Давиду; завтра ты и сыны твои будете со мною; и стан израильский предаст Господь в руки филистимлян“. Я крикнул ведьме:

— Вызови мне Самуила? Откуда-то издалека послышался голос Шупима:

— За двойную плату.

Вновь вспыхнуло пламя, и опять лицо ведьмы исказила боль, она скорчилась и задрожала; тьма позади пламени как бы раздвоилась, и старческий голос пробормотал:

— Для чего ты тревожишь меня, чтобы я

— Ты — дух Самуила? — спросил я, силясь разглядеть облик пророка среди колеблющихся теней.

Что-то, видно, получилось не так, ибо ведьма встрепенулась от ужаса, кинулась ко мне, крепко прижалась. Я почувствовал, что среди нас появился кто-то еще, и понял: то Давид, сын Иессеев, восстал из мертвых.

И дух Давида сказал духу Самуила:

— Наконец-то нашел я тебя, мой старший друг. Почему ты бежишь от меня? Я искал тебя в семи безднах шеола, побывал в семижды семи преисподнях, и всюду мне говорили: он только что ушел отсюда.

Закрыв глаза руками, будто защищаясь от ужасного видения, дух Самуила сказал:

— О, сын Иессеев, видишь ли ты Саула с телом, пробитым длинными гвоздями,

И С ГОЛОВОЮ ПОД МЫШКОЙ?

— Вижу, — ответил дух Давида, — столь же отчетливо, как и тебя.

— Разве не был он помазанником Божьим? А ты подослал к нему амалкитянина лишить его жизни!

— Ты запамятовал, мой старший друг, — возразил дух Давида, — что я тоже побывал перед битвой у волшебницы аэндорской и попросил ее вызвать тебя из шеола, а ты пришел и сказал мне то же самое, что напророчествовал Саулу. Мне осталось лишь позаботиться, чтобы твое пророчество сбылось.

Дух Самуила воскликнул:

— Неужели тебе мало слова Божьего? Неужели надо нанимать убийцу, чтобы кровь помазанника Божьего пала на мою и на твою голову?

— Воистину велика твоя добродетель, мой старший друг, — отозвался дух Давида. — Но раз Господь решил, чтобы царство у Саула отняли и отдали мне, то убийца, которого я нанял, был лишь орудием Божьим, и мой найм исполнил волю Божью. Что же до кончины царя Саула, то спроси обо всем его сам. Вот он стоит с телом, пробитым длинными гвоздями, и с головою под мышкой.

Но дух царя Саула лишь молча указал на голову, словно давая понять, что отрубленная голова говорить не может. Вновь закрыв лицо руками, дух Самуила страдальчески вздохнул, а дух Давида беззвучно рассмеялся, будто все это было невероятно забавной, одному ему понятной шуткой. Женщину, прижавшуюся ко мне, заколотил озноб, и тут прокричал петух.

Я очнулся. Тусклый свет пробивался сквозь узкое оконце и прорехи соломенной кровли. Аэндорская ведьма лежала голой в моих объятиях; с трудом поднявшись, Шупим, сын Хупима, приковылял из своего угла, протянул ладонь и сказал:

— За особые услуги наценка. С тебя тридцать четыре шекеля.

Тайна кончины царя Саула и причастности к ней Давида мучает меня все сильнее. Однажды Есфирь спросила: — Что томит тебя, Ефан? После возвращения из Аэндора вид у тебя, когда ты говоришь со мной, какой-то отсутствующий, а на Олдану ты покрикиваешь, и Лилит ходит по дому заплаканная.

Я помедлил. Но так много несуразных мыслей роилось в бедной моей голове, что я не выдержал и в конце концов поведал Есфири услышанное от аэндорской волшебницы, после чего сказал:

— Не будет мне, видно, покоя, если я не отвечу себе на вопросы: кто подослал амалкитянина, чтобы убить Саула и Ионафана, с которым Давид заключил союз? Неужели убийца исполнял приказание Давида? Ведь тогда ко всей крови на руках Давида прибавится кровь Саула, а также кровь Ионафана, на смерть которого Давид написал:

Скорблю о тебе, брат мой Ионафан: ты был очень дорог для меня; любовь твоя была для меня превыше любви женской…

— Допустим, ответы найдутся, — сказала Есфирь. — Но что толку? Ведь ты не сумеешь занести их ни в Книгу царя Давида, ни в какую-либо другую.

— Да, вряд ли. Но сам я должен знать правду. Должен знать, каким был Давид. Просто хищником, который убивает не задумываясь? Или он был из тех, кто преследует свою цель, чего бы это ни стоило? А может, любые устремления тщетны, и даже самый великий человек служит лишь игрушкой стихий, словно песчинка, гонимая вихрями своего времени?

— Бедняга, — сказала Есфирь.

— Кто, Давид?

— Нет, ты.

И она поцеловала мои глаза.

Я отправился к дееписателю Иосафату, сыну Ахилуда, дом которого находился в верхнем городе, неподалеку от строящегося Храма, и попросил принять меня.

Слуга проводил меня в покои, где Иосафат сказал, что рад видеть меня, и поинтересовался результатами поездки в Аэндор.

— О мой господин, — ответил я, — исторические разыскания похожи на исход детей Израиля через пустыню: одолеваешь один бархан, а за ним появляется следующий.

— Тем не менее сей исход закончился благополучно, ибо с вершины горы Нево вождю нашему Моисею открылась земля обетованная с реками и полями, виноградниками и деревнями.

— Слова моего господина целительнее бальзама, но мне часто кажется, что мы ходим по кругу.

Лицо Иосафата помрачнело:

— Ты мечешься из стороны в сторону, Ефан, оттого и получается хождение по кругу, разве не так?

— Я мечусь из стороны в сторону, мой господин, потому что замкнуты уста, которые могли бы подсказать мне верное направление. Впрочем, царь Давид был человеком разносторонним, стало быть и разыскания должны быть таковыми.

— У царя Давида было единственное устремление, — отрезал Иосафат. — Все те годы, которые я знал его, он служил Богу, создавая царство Израильское.

Поклонившись, я сказал, что именно эта мысль станет основой Книги царя Давида; есть, однако, кое-какие сомнения и неясности, способные бросить тень на великий образ, необходимо их рассеять, чтобы впоследствии не возникло недоразумений.

— Сомнения и неясности? — Иосафат прищурился. — Что ты имеешь в виду?

— Кончину царя Саула и ту роль, которую сыграл в ней Давид.

Мне вспомнилось немало людей, которые за куда менее опрометчивые речи поплатились головой, подумал я и о моих домочадцах, которые могут лишиться кормильца.

Иосафат улыбнулся:

— И что же это за сомнения?

— Возможно, у моего господина никаких сомнений и нет; ведь он все видел собственными глазами, слышал собственными ушами, ему не приходится полагаться на чужие слова.

— Не забудь, Ефан, что царским советником я стал лишь многие годы спустя после смерти Саула.

— Но ведь остались живые свидетели, которых можно пригласить в комиссию по составлению Единственно истинной и авторитетной, исторически достоверной и официально одобренной Книги об удивительной судьбе и т. д. для дачи показаний, как это сделали с Иорайем, Иааканом и Мешуламом, сказителями, имеющими патент на публичные выступления.

— Один свидетель, пожалуй, есть, — согласился Иосафат. — Это Иоав, сын Давидовой сестры Саруи, который был у Давида главным военачальником. Только, боюсь, проку от него будет мало, ибо он напуган до смерти, совсем выжил из ума от страха и несет всякую околесицу.

— А если мне пойти к Иоаву и переговорить с глазу на глаз?

— Не советую, — Иосафат пожал плечами. — Этого не стоит делать без ведома Ваней, тем более что он глаз не спускает с Иоава. Пожалуй, разумней порыться в документах, которые остались от Сераии, писца Давидова, они сейчас хранятся в царском архиве.

Поблагодарив дееписателя Иосафата за добрый совет и долготерпение, я сказал, что мне, презренному псу, обласканному милостью хозяина, негоже задерживать его и пора убираться восвояси.

Утром я отправился на царскую конюшню, где теперь помещался архив царя Соломона. Там я застал писцов Елихорефа и Ахию, они сидели за столом и играли в кости. Перед Ахией лежала кучка монет, несколько колец, браслет, пара изящных сандалий из египетской кожи, одеяние из дорогого полотна — Елихореф проигрался до исподней рубахи. Он с жаром бормотал: — О двоюродные братцы оракулов урима и тумима, косточек святых! За что вы бросаете меня в беде? Взгляните на Ахию, ангелочки мои, на сокровища, которые заграбастал себе этот негодяй, изверг рода человеческого, тунеядец, разжиревший на царских хлебах! Почему вы не падаете так, как угодно Господу? Зачем слушаетесь бесовских наущений? Ну же, голубчики, не подведите! Пусть мне хоть разок повезет! Не губите меня, подобно Каину, который погубил Авеля, докажите свою истинную натуру защитников бедного и опоры униженного. Я же вверился вам, поставил исподнюю рубаху, последнее, что у меня осталось. Не идти же мне по Иерусалиму голым на посмешище девицам, на поругание старухам. Даруйте мне удачу! Пусть выпадет тройка, или семерка, или дюжина!

После столь горячих заклинаний Елихореф взял кости, встряхнул их сложенными горстями, воздев при этом очи к Господу, Создателю мира и всего, что в нем ни на есть. Выпали двойка и четверка. Елихореф забарабанил кулаками по своей голове. Он проклял солнце, дарующее дневной свет, проклял родного отца, даровавшего ему жизнь, проклял барана, из рога которого вырезаны кости; брат же его Ахия даже бровью не повел, он протянул руку и потребовал:

— Рубаху!

Сердце мое сжалилось над Елихорефом. Я сообщил Ахии, что прибыл по совету дееписателя Иосафата, чтобы разыскать кое-какие документы и записи, для чего мне понадобится помощь его и брата, который вряд ли сможет приступить к работе в голом виде.

Ахия швырнул брату рубаху и сандалии. Покачав головой, он сказал, что удивляется Иосафату. Неужели тому не известно, какая сейчас тут неразбериха? Здесь вообще ничего не найдешь! Ахия безнадежно махнул рукой на стойла, где валялись груды глиняных табличек или пергаментов, и все это действительно пребывало в жутком беспорядке.

— Это еще ладно, — добавил он. — Посмотрел бы ты на сарай, куда ветром то песок задувает, то дождь; там все попортилось.

Я заподозрил, что Иосафат послал меня сюда, просто чтобы избавиться таким образом от назойливого посетителя, поэтому спросил Елихорефа и Ахию, не слыхали ли они об архиве некоего Сераии, писца Давидова, а если слыхали, то где этот архив находится.

Братья ответствовали, что про архив слыхали; по мнению Елихорефа, он находится в третьем стойле первого ряда с левой стороны конюшни, Ахие же помнилось шестнадцатое стойло третьего ряда справа; разгорелся спор. Я спросил: — Неужели у вас нет описи, где и что хранится?

Братья сказали, что такая опись весьма бы им пригодилась, а Ахие вроде бы даже говорили, будто опись сделают после того, как архив займет постоянное место в Храме, строящемся мудрейшим из царей Соломоном, на что Елихореф возразил — дескать, человек предполагает, а Господь располагает; вот поступит новая партия лошадей из Египта, тогда поглядим, чем вообще все это кончится; тут начался новый спор.

Я предложил поискать все-таки архив Сераии, писца Давидова; Елихореф и Ахия, согласившись помочь, последовали за мной, причем Елихореф выбрал первый ряд стойл по левую сторону конюшни. Ахия — третий ряд по правую сторону, а я взял на себя второй ряд посередине. Мы принялись рыться в глиняных табличках и пергаментах, отчего пыль поднялась столбом, похожим на тот столп, который вел детей Израиля во дни их долгого исхода из Египта через пустыню. Однако если детям Израиля после множества злоключений посчастливилось-таки увидеть землю, обетованную Господом, то ни Елихорефу, ни Ахии, ни мне не удалось отыскать архива Сераии. Когда у нас заломило руки и ноги, когда мы покрылись потом и паутиной, все поиски сами собой прекратились, а Елихореф, с трудом прокашлявшись, даже сказал:

— Пусть Бог то и то со мною сделает, если я тут еще хоть раз трону пергамент или табличку.

Ахия набожно добавил:

— Аминь!

— Да простят господа писцы мою дерзость, — сказал я, — но осмелюсь возразить: утомился и изгваздался я не меньше вашего, добавьте к сему заботы о двух женах и наложнице, коих мне надо ублажать, однако, когда речь идет о службе мудрейшему из царей Соломону, мне неведомы ни усталость, ни уныние, поэтому с вашего милостивого позволения я вернусь сюда завтра, прихватив двух рабов, сведущих в грамоте и умеющих разбирать различные письмена.

Ахия пробормотал:

— Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет.

А Елихореф добавил:

— Только не слишком затягивай поиски, Ефан, ибо вскоре, может статься, выселят нас отсюда под открытое небо и сделаются все эти царские архивы добычей птиц, мышей да красных мурашей.

Я вернулся в дом No54 по переулку Царицы Савской, где Лилит выкупала и помассировала меня, а Есфирь разделила со мною скромную трапезу из хлеба, маслин и лука.

— Опять куда-то собрался? — спросила она.

— К сожалению, придется навестить Иоава, бывшего при Давиде главным военачальником; надо порасспросить его насчет кончины царя Саула; правда ли, что Давид велел убить Ионафана, с которым заключил союз.

Есфирь прижала руку к сердцу.

— Тебя, как всегда, соблазняет Истина, дочь Судьбы, и ты не можешь удержаться от искушения.

— Грудь очень болит? — подавленно спросил я. — Неужели ничем нельзя помочь?

Она качнула головой.

Я вышел на улицу, миновал южные ворота, сады за городской стеной и добрался до дома, сложенного из разномастного кирпича. У дверей стоял фелефей, который, опустив копье, сказал:

— На торговца вразнос ты не похож, ибо у тебя нет лотка, на крестьянина, который продает по домам овощи, яйца или виноград, — тоже. Стало быть, говори, кто таков, да не ври, поскольку военачальник Ванея приставил меня следить за этим домом и глаз с него не спускать.

— Благослови тебя Господь, — ответил я, — вижу, малый ты смекалистый и сразу сообразил, что я не лоточник, торгующий вразнос, и не крестьянин, продающий съестное, однако ставлю пять шекелей против одного — не угадаешь, кто я.

— Идет! — ухмыльнулся фелефей. — Ты Ефан, сын Гошайи, редактор — или как там у вас это называется? — Единственно истинной и авторитетной, исторически достоверной и официально одобренной Книги об удивительной судьбе и т. д. Господин Ванея приказал впустить тебя, если будешь настаивать, но обратно не выпускать.

Я отдал фелефею пять монет и хотел было повернуться, чтобы поскорее унести отсюда ноги, однако внутренний голос шепнул мне: раз уж сунул голову в петлю, то пусть хоть повесят не зря.

Войдя в дом, я увидел дряхлого старика с гноящимися глазами, который забился в самый темный угол; руки у него тряслись, борода свалялась, голова была покрыта коростой.

— Ты и есть Иоав, — спросил я, — бывший главный военачальник?

Старик едва заметно шевельнулся и проговорил:

—Да. Я уставился на него, не веря собственным глазам: неужели передо мною тот легендарный герой, который некогда взял штурмом Иерусалим, считавшийся столь неприступным, что его могли якобы защитить хромые и слепые, который покорил Сирию, Моав, Аммон и Амалик, царей филистимских и сервского царя Адраазара, который убил Авенира, начальствовавшего над войском при царе Сауле, и Авессалома, сына Давидова?

Иоав жалобно спросил:

— Тебя послал Ванея, чтобы мучить меня? Он совсем скорчился и захныкал, как больной ребенок.

— Я Ефан, сын Гошайи, — ответил я, — писатель и историк; пришел сам по себе, чтобы задать несколько вопросов насчет дел, которые мне не вполне ясны.

— Почем мне знать, что ты не подослан Ванеей с целью обернуть потом мои слова против меня же самого, чтобы насадить мою голову на кол, а тело прибить к стене Иерусалима, который я взял штурмом и отдал Давиду?

— Ведь ты сам был когда-то власть предержащим, — сказал я, — одним из тех, кто решает, умереть человеку насильственной смертью или мирно дожить свои дни, Я же решаю, каким будет человек после смерти, в глазах потомков, предстанет он перед ними через тысячелетие слабоумным стариком, который пускает слюни и мочится в штаны, или же солдатом, который мужественно и достойно глядит в лицо судьбе.

Руки Иоава перестали дрожать. Он встал, подошел ко мне, источая вонь, и сказал:

— Я всегда был солдатом и честно выполнял приказы. Но царь Давид проклял меня на смертном ложе и велел Соломону: «Поступи с Иоавом по мудрости твоей, чтобы не отпустить седины его мирно в преисподнюю». Представляешь, он проклял меня за убийство его сына Авессалома, и Авенира, сына Нира, и за другие убийства, которые я совершал по его приказу. О, сам он не поднимал руку на человека, ни капли крови не пролилось на пояс вкруг его чресел и на обувь его. Он предпочитал убивать чужими руками.

— Значит, это Давид велел убить царя Саула, а также Ионафана, с которым он заключил СОЮЗ?

Иоав почесал грязную бороду.

— Суди сам. Говорю лишь то, что видел и слышал. На третий день по возвращении Давида в Секелаг туда прибыл и тот амаликитянин. Одежда разодрана, голова посыпана пеплом, вопит: «Войско Израиля побежало со сражения, и множество народа пало и умерло, и умерли и Саул и сын его Ионафан». Давид, окруженный свитой, спрашивает амаликитянина, видел ли тот собственными глазами, что Саул и Ионафан мертвы. Он отвечает: «Господин мой знает, что я верный слуга его и всем ему обязан, а потому скажу чистую правду. Я случайно пришел на гору Гелвуйскую и увидел, как Саул стоит там, опершись на копье, а вражеские колесницы и всадники уже совсем близко. Тут Саул оглянулся назад и, увидев меня, позвал меня. Он сказал мне: „Кто ты?“ И я сказал ему: „Я — амаликитянин“. Тогда он говорит: „Подойди ко мне и убей меня, ибо силы покидают меня, но жизнь еще есть во мне“. И я подошел к нему и убил его, ибо знал, что он не останется жив, и взял я венец, бывший на голове его, и запястье, бывшее на руке его, и принес их сюда, чтобы господин мой наградил меня за службу».

— И что же сделал Давид? — спросил я.

— Взял венец и запястье, посокрушался о Сауле и Ионафане, а потом повернулся к амаликитянину и говорит: «Как не побоялся ты поднять руку, чтобы убить помазанника Господня?» Амаликитянин побледнел, бормочет что-то, Давид же продолжает: «Кровь их на голове твоей, ибо уста твои свидетельствовали на тебя». Он приказал охране убить амаликитянина.

Меня зазнобило, я понял, что аэндорская ведьма сказала мне правду об убийстве Саула и о причастности Давида к этому убийству, поэтому я спросил Иоава:

— Похоже, Давид и впрямь повинен в смерти Саула, а?

Не успел Иоав ответить, как послышались голоса и тяжелые шаги. Иоав съежился, руки его затряслись, изо рта потекли слюни. Ванея вошел и рявкнул:

— Опять за свое, Иоав, не угомонился еще?

Потом он повернулся ко мне: — Про амаликитянина рассказывал?

Иоав бросился наземь, принялся целовать ноги Ваней. Тот дал ему такого пинка, что Иоав отлетел в угол.

— Гляди, — проговорил Ванея, — вот эта развалина некогда держала в кулаке целое царство. Так что же ты, хитроумный и двуличный Ефан, хотел выведать у него?

Я поклонился, но промолчал.

— Не упрямься, — сказал Ванея. — Или ты хочешь, чтобы я выбил ответ из Иоава?

— Вопрос касался кончины царя Саула, а также Ионафана, с которым Давид заключил союз.

— Иоав, — позвал Ванея. — Поди сюда.

Иоав пододвинулся ближе.

— Расскажи-ка, кто убил царя Саула и Ионафана! — приказал Ванея.

— Ионафана, и Аминадава, и Мальхиуса, сыновей Саула, убили филистимляне, — устало проговорил Иоав. — И битва против Саула сделалась жестокая, и стрелки из луков поражали его, и он очень изранен был стрелками. И сказал Саул оруженосцу своему: «Обнажи твой меч, и заколи меня им, чтобы не пришли эти необрезанные, и не убили меня, и не издевались надо мною». Но оруженосец не хотел, ибо очень боялся. Тогда Саул взял меч свой и пал на него. Оруженосец его, увидев, что Саул умер, и сам пал на свой меч, и умер с ним.

— Откуда знаешь, что все именно так и было? — спросил Ванея.

— Начальник отряда филистимских стрелков, которого я позднее взял в плен и допросил, поклялся мне всеми богами, что видел это сам; кроме того, он видел какого-то парня, который выскочил из кустов, забрал у мертвого царя венец с запястьем и скрылся, пока филистимские стрелки добрались до царя.

— Получается, — заключил Ванея, — что ни в крови царя Саула, ни в крови Ионафана Давид не повинен. — Да уж, совсем не повинен, — не удержался Иоав.

Ванея размахнулся и изо всех сил ударил Иоава в лицо, тот рухнул наземь, изо рта у него брызнула кровь. Поклонившись, я. поблагодарил Ванею за щедрую помощь в поисках истины о кончине царя Саула, а также Ионафана, с которым Давид заключил завет. Банея уставился на меня своим свинцовым взглядом; я молил Бога, чтобы беду пронесло. Видно, Господь услышал мою молитву, ибо Ванея неожиданно ухмыльнулся, ткнул меня локтем в бок так, что у меня аж дух перехватило, и сказал:

— Если ты, Ефан, и впрямь знаешь столько, сколько, по-моему, знаешь, то знаешь ты, по-моему, слишком много.

Благословенно будь имя Господа Бога нашего, который милостив к ищущим и порою даже слепой курице подбрасывает зернышко.

На шестой день работы в царской конюшне, где находился архив, раздались радостные вопли двух помогавших мне рабов, которые, как уже говорилось выше, были сведущими в грамоте и умели разбирать различные письмена. Поспешив к ним, я увидел глиняный сосуд, уже разбитый, вокруг множество черепков и табличек; последние были отчасти повреждены. Большинство надписей были исполнены в манере иудейских писцов той поры, когда Давид царствовал в Хевроне; однако почерки на черепках и табличках оказались разными, в одном случае я узнал почерк писцов колена Ефремова, в другом — колена Вениаминова.

Вначале я не поверил, что передо мной архив Сераии, который семь лет был писцом Давида, когда тот царствовал в Хевроне, а потом еще двадцать три года, когда Давид царствовал в Иерусалиме. Кликнув Елихорефа и Ахию, я спросил их, откуда здесь взялся этот глиняный сосуд.

Елихореф поднял с пола черепок и недоуменно уставился на него, а Ахия сказал, что такого сосуда не видывал отродясь, откуда он взялся — неизвестно; пожалуй, тут не обошлось без нечистой силы. При этих словах Елихореф вздрогнул, выронил черепок, будто тот обжег ему руки, и рявкнул:

— Пусть Бог то и то со мною сделает, если этот сосуд со всем его содержимым останется здесь на ночь.

Дело происходило накануне субботы, поэтому мы поспешно сложили черепки и таблички в несколько мешков, которые были перенесены обоими рабами в дом No54 по переулку Царицы Савской, куда мы вошли как раз тогда, когда солнце уже садилось за западную стену города.

Есфирь благословила свет, и светильник, и дом, где стоял светильник, и всех, кто жил в этом доме; она показалась мне молодой и красивой, ибо глядел я на нее с любовью; однако сердце мое полнилось не только любовью, но и нетерпением — хотелось, чтобы суббота поскорее миновала, тогда можно будет вскрыть мешки и заняться находкой,

Я, Ефан, сын Гошайи, отобрал из архива Сераии несколько документов, наиболее важных, по-моему, с исторической точки зрения, а также интересных для понимания того, что за человек был Давид. Там, где черепок или табличка оказались повреждены, и текст, несмотря на все мои старания, не удалось восстановить, оставлен пропуск. Все пояснения, примечания, пометки и т. п. сделаны мною.

Найденные документы относятся к периоду от восшествия Давида на престол в Хевроне, где он стал царем Иуды, до его сговора с Авениром, сыном Нира, против царствовавшего в Израиле и имевшего престол в Ма-ханаиме Иевосфея, единственного из еще живых на ту пору сыновей Саула. Несомненно, более поздние события запечатлевались Сераией с не меньшей тщательностью, сохранялась и вся переписка, однако эти документы либо попали в иное место, где ждут своего часа, либо, не дай Бог, уничтожены.

РАЗГОВОР ДАВИДА С СЕРАИЕЙ

Давид, сын Иессея, сказал мне:

— Сам видишь, сколько людей приезжаете Секелаг под разными предлогами, они бродят по улицам, высматривают, не вострит ли кто копий, не кует ли мечей. Это лазутчики гефского царя Анхуса, моего сюзерена, или какого-нибудь из филистомских князей, которые не доверяют мне. Основание на то у них есть, ибо положение у детей Израиля неопределенное, а потому чревато любыми неожиданностями. С одной стороны, они видят Авенира, который бежал от горы Гелувейской с остатками войска; он собрал эти остатки в Маханаиме, восточнее реки Иордан в долине Газовой, и поставил на царство Иевосфея, единственного живого ныне сына Саула.

С другой стороны, они видят меня, Давида, сына Иес-сеева, который имеет около тысячи воинов в Секелаге. Между мною и Авениром на запад от Иордана до самого Дана нету другой силы и другого правителя; кто туда войдет, завоюет целое царство.

— С Божьей помощью, — сказал я. — Этот поход будет успешен. Тогда Давид велел:

— Распорядись, чтобы выбрали барашка без малейшего изъяна, и позови священника Авиафара, только передай — пусть помоет свои грязные руки, ибо я хочу вознести жертву Господу.

Исполнив повеление, я вернулся к Давиду, который тем временем выкупался, умастил себя маслом и облачился в чистые одежды. Он пошел к жертвеннику, где Авиафар пустил барашку кровь. Когда воскурилась жертва, Давид обратился к Господу и сказал:

— О, Господи…

(Здесь текст обрывается. Увы, нам уже никогда не узнать от Сераии, о чем же Давид беседовал с Богом. Так или иначе, вскоре Давид отправляется в Хеврон, где старейшины Иуды помазывают его в царя.

Но почему же филистимские князья-победители не помешали Давиду вступить на престол в Хевроне? Ответ, видимо, заключается в том, что им был на руку совершенный Давидом откол Иуды от Израиля. А вскоре Иуда и Израиль начали друг против друга войну, за которой филистимляне преспокойно наблюдали со стороны.

О том, сколь беспощадно велась Давидом эта война, свидетельствует его спор с Иоавом, записанным Сераией. Спор произошел вскоре после известного побоища у Гаваонского пруда, где отряд Иевосфея под предводительством Авенира встретился с отрядом Давида под предводительством Иоава; каждый отряд выставил по дюжине поединщиков, те схватили друг друга за волосы, вонзили меч один другому в бок и пали замертво; «в тот же день произошло жесточайшее сражение, и Авенир с людьми израильскими был поражен слугами Давида; бежавший Авенир ударил своего преследователя Асаила, брата Иоава, задним концом копья в живот, под пятое ребро, так что копье прошло насквозь, и Асаил умер на месте; Иоав же затрубил трубою, и остановился весь народ и не преследовал больше израильтян». Сражение прекратилось, ибо Иоав внял увещеваниям Авенира.)

О ЕДИНСТВЕ И РОЗНИ

—Ты заключил перемирие с Авениром. По какому праву? Кто тебе позволил? Может, к тебе слетел Ангел Божий и дал такой совет? Авенир попался тебе в руки, достаточно было замкнуть кольцо, и мы бы навсегда покончили с Иевосфеем, сыном Саула, а вместо этого ты трубишь своей проклятой трубой.

— Да позволит мне молвить слово мой господин и брат моей матери Саруи. Она привиделась мне стоящей на холме Ама, и послышался мне ее голос: «Опомнись, Иоав, ты же с нами одной плоти и одной крови! Разве сии дети Израиля не братья тебе и твоим людям?»

— Это было до того, как Авенир воззвал к тебе, или после?

— До того, мой господин.

— Тогда это был голос Велиара, а ты не узнал его, потому что мозгов у тебя меньше, чем у курицы.

— Но разве все мы не одной крови? Разве единство не лучше розни? Разве дерево не крепче своих веток?

— По старинке мыслишь, Иоав. Чтобы наступило единство, нужна рознь; чтобы выросло новое дерево, надо свалить старое и выкорчевать корень. Разве не пророк Самуил помазал меня? Разве не Господь избрал меня на царство над Израилем, надо всем Израилем?

— Прав мой господин царь. Я отомщу за кровь моего брата Асаила, которого Авенир убил задним концом своего копья.

— Опять ты слишком чувствителен, Иоав. Оттого и не видишь, что наши дни — это время больших перемен, когда пересматривается все, что было допрежь; создаются огромные государства, человеку нельзя теперь жить, как ему заблагорассудится, и идти туда, куда его потянет: он обязан трудиться, подчиняясь твердому порядку и новому закону. А ты, Иоав, либо поймешь все правильно, приведешь в соответствие этому свои мысли и поступки, либо окажешься выброшенным на свалку истории.

— Покуда жив Господь и душа моя жива, я не хочу на свалку. Я солдат и…

(Поиски табличек с продолжением этого разговора между Давидом, царем Иуды, и его главным военачальником Иоавом успеха не принесли. Однако сомневаюсь, чтобы Иоав вполне усвоил новый образ мыслей младшего брата своей матери.)

ОТРЫВОК

«…и была продолжительная распря между домом Сауловым и домом Давидовым. Давид все более и более усиливался, а дом Саулов более и более ослабевал…»

— КАК ЗАВОДИТЬ ДРУЗЕЙ И ПОДЧИНЯТЬ СВОЕМУ ВЛИЯНИЮ

«…в Хеврон прибыли два чужеземца — темные личности неопределенных занятий; сыщики Иоава схватили их и доставили к царю Давиду. Он спросил: „Кто вы такие?“ Те ответили: „Баана и Рихав, сыновья беерофянина Реммона, офицеры из войска Иевосфея, сына Саула, царствующего в Маханаиме“. Давид: „Зачем пришли в Хеврон? Не иначе как для злого дела?“ Баана и Рихав пали на колени и возопили: „Пусть Бог то и то с нами сделает, если не пришли мы сюда с самыми благими и богоугодными намерениями, а именно затем, чтобы послужить, не щадя живота своего, Давиду, сыну Иессея, помазанному на царство в Израиле“.

Тогда Давид велел им подняться и спросил: «Как же вы думаете служить мне?» Баана ответствовал, что они готовы на все, а Рихав добавил, мол, за соразмерное вознаграждение. Давид спросил: «Неужели царь Иевосфей не дает вам приличной платы?» Баана сплюнул и сказал: «Разве выдавишь масло из камня или благовонье из козьих катышей?» А Рихав добавил: «Сыну Саула нечем срам прикрыть, он запродал душу ростовщикам, все его имущество уместится на одном осле». Давид решил так: «Возвращайтесь в Маханаим, оставайтесь там со своими отрядами, продолжайте исполнять приказы Иевосфея и Авенира, но сообщайте мне все важное и все, что касается Мелхолы, моей супруги, отданной царем Саулом в жены Фалтию, сыну Лаиша. Вознаграждены будете по заслугам».

Давид велел отвести Баана и Рихава к воротам Хеврона и отпустить…»

(Приведенное ниже в основном написано на черепках кисточкой и тушью. Ненадлежащее хранение повредило ценнейшим документам, часть текстов прочитать невозможно.)

СКАНДАЛ МАХАНАИМЕ

Давиду, сыну Иессея, помазаннику Божьему, льву Иудейскому — от Баана и Рихава, сыновей Реммона.

Да заблистает с благословения Господа многочисленное потомство твое, подобно звездам над Хевроном. Вот новости, как всегда из надежного источника…

…Авенир поддерживает дом Саула…

…спит с Рицпой, которая была наложницей царя Саула и родила ему двух сыновей. Иевосфей этим весьма обеспокоен, ибо вошедший к царской жене или наложнице заявляет тем самым свои права на царский престол. Выпив для храбрости сладкого вина с корицей и пожевав травки, называемой гашиш, Иевосфей сказал Авениру: «Зачем ты вошел к наложнице отца моего? Или мало тебе дщерей Ефремовых, Манассиевых и Вениаминовых? —Или ты впрямь покушаешься на царский престол в Израиле?..»

…Авенир сильно разгневался на слова Иевосфея и сказал: «Видно, я для тебя хуже пса шелудивого, раз ты из-за бабы наговариваешь на меня такое. Я мог предать тебя в руки Давида, но был милосерден к тебе до нынешнего дня…»

…я сделал царем одного, но могу сделать и второго…

«…То и то пусть сделает Бог Авениру и еще больше сделает ему! Как клялся Господь Давиду, так и сделаю ему: „Отниму царство от дома Саулова, и поставлю на престол Давида над Израилем и над Иудою, от Дана до Вирсавии…"“

…И не мог больше возразить Иевосфей Авениру ни единым словом, ибо сделался подобен козьему меху без вина, съежился и поник от великого страха пред Авениром…

КОПИЯ ПИСЬМА

От Сераии, писца царя Давида — Баану и Рихаву, сыновьям Реммона, верным слугам царя Иевосфея. Да умножит Господь ваши силы для благого дела.

Мой господин царь получил ваше донесение и желает, чтобы вы были столь же усердны и впредь. Однако от вас не поступило никаких сведений о Мелхоле, дочери Саула, отданной в жены моему господину за сто краеобрезаний филистимлян. Царская казна в Хевроне выписала вам для последующего получения сотню голов скота каждому, а именно — по двадцать коров, сорок овец и сорок коз. За это вам надлежит…

(Остаток текста на черепке смазан. Но вряд ли Давид отдал бы двести голов скота за незначительную услугу.)

ЗАКЛЮЧЕНИЕ СОЮЗА

Победителю Голиафа и любимцу Господа царю Давиду — от главного военачальника Авенира, сына Нира. Да умножит Господь твое потомство, да будут дни твои успешны, а ночи сладостны.

Вот мое предложение…

...ибо разве единство не лучше розни, дерево не крепче ветвей? Не затем ли дал Господь силы тебе и силы мне, чтобы исполнилась воля Его? Единый царь должен стать над Израилем и Иудой, а над объединенным войском — единый военачальник…

…заключи со мною союз, и я отниму царство у дома Саулова и отдам тебе…

…если будет на то твое согласие, мой господин, я прискачу в Хеврон с двадцатью всадниками и затрублю у ворот трубою трижды в знак мира, а когда твоя труба затрубит трижды в ответ…

МЕЛХОЛА ТОСКУЕТ

Мудрейшему из людей, щедрейшему из правителей, великодушнейшему из князей, Давиду, сыну Иессея, царю Иуды — от Баана и Рихава, сыновей Реммона. Да уничижит Господь врагов твоих и да преумножит число друзей, чтобы их было больше, чем рыб в море.

Мелхола льет слезы сутра до вечера и тоскует. Фалтий скачет вкруг нее молодым козлом, голубит, ласкает и нежит ее, так что бедняжка не знает, куда ей деться, и с охами да ахами покоряется ему. Она взяла к себе пятерых сыновей своей сестры Меровы, внуков Саула: Мерова умерла, и дети остались сиротами.

А теперь об имуществе, записанном на нас от щедрот царских в хевронской казне. Конечно, всяк человек рад и задаром потрудиться ради исполнения слова Божьего, только мы люди небогатые, а, кроме того, нам еще надо кормить, одевать и вооружать наших солдат, потому двести голов скота или же их стоимость серебром — для нас что пригоршня песка умирающему от жажды. Ведь царь Давид могуществен, ему даже тысячу голов скота или две тысячи отдать нипочем.

КОПИЯ ПИСЬМА

От царя Давида — военачальнику Авениру, сыну Нира.

Я готов заключить с тобою союз, но при одном условии; требую, чтобы, явившись ко мне, ты привез с собою Мелхолу, дочь Саула; без нее не приходи.

КОПИЯ ПИСЬМА

Моему любезному зятю Иевосфею, царю Израиля в Маханаиме — от Давида, сына Иессея. Да осыплет тебя Господь своими милостями, да дарует Он тебя здоровьем, богатством и многочисленным потомством.

Верни мне мою жену Мелхолу, за которую я заплатил сто краеобрезаний филистимских; отец же твой, царь Саул, отдал ее…

(Примечательно, что уже в это время Давид считает себя достаточно сильным, чтобы приказывать своему царствующему зятю Иевосфею. Тот же и впрямь — знал он об этом или нет — находился в отчаянном положении: доходов никаких, верность колен Израилевых сомнительна, собственный дворец полон лазутчиков, главный военачальник ведет тайные переговоры с Давидом; короче, ему противостоял решительный противник, которому, судя по всему, благоволил сам Господь.)

ДЕЛА АВЕНИРА, СЫНА НИРА

Звезде Иуды, восходящей к зениту небесному, избраннику Божьему, царю Давиду, сыну Иессея — от Баана и Рихава, сыновей Реммона. Да исполнит Господь все ваши замыслы.

Иевосфей послал своих слуг за Мелхолой, чтобы забрать ее от мужа Фалтия. Авенир же обратился тайно к старейшинам Израиля, а также к вениамитянам: «Вы уже давно желали, чтобы Давид был царем над вами, теперь сделайте это: ибо Господь сказал Давиду: „Рукою раба Моего Давида Я спасу народ Мой, Израиля, от руки филистимлян и от руки всех врагов его"“…

(Здесь текст таблички обрывается. Другие таблички с тем же почерком содержат отрывки из иных донесений Баана и Рихава, сыновей Реммона.)

…Авенир пришел к царю Иевосфею и сказал: плохи наши дела, воины наши голодают и разбойничают по окрестностям, либо разбегаются по домам к своим семьям. Надо заключить мир и союз с Давидом, который царствует в Хевроне, чтобы собрать силы и опять воевать против него. Я поскачу к нему с двадцатью всадниками и трубою, которая протрубит трижды…

…и уговорю Давида…

…Иевосфей позвал нас в свой дворец, где он восседает на троне меж двух деревянных херувимов, покрашенных желтой краской, потому что у него совсем нету золота. Иевосфей сказал нам: «Знаю, вы и ваши люди верно служили дому отца моего Саула и вы сделаете то, что угодно Господу. Авенир поскачет в Хеврон с двадцатью всадниками и с моей сестрой Мелхолой, которую я забрал от Фалтия; там он должен заключить с Давидом мир и союз, чтобы потом мы смогли опять воевать против него. Но пусть Бог то и то со мною сделает, если Авенир не задумал предать меня сыну Иессея, ибо была у нас ссора, мы поругались из-за Рицпы, наложницы моего отца, и Авенир грозил мне, что поставит на престол Давида над Израилем и над Иудою, от Дана до Вирсавии; он думает, я позабыл о ссоре, однако я помню каждое слово, ибо не глупее Авенира. Поэтому я велю вам, Баана и Рихав: скачите со своими отрядами следом, нападите на Авенира, поразите под пятое ребро, принесите мне его голову, а за это я сделаю вас военачальниками и откажу вам десятину от колена Ефремова; мою же сестру Мелхолу приведите ко мне в целости и сохранности…

(В архиве Сераии нашелся еще один черепок, представляющий определенный интерес. Судя по содержанию и почерку, это было еще одно донесение от Баана и Рихава.)

..что касается распоряжения царской казне отписать нам для последующего получения триста пятьдесят голов скота каждому, а именно по девяносто коров, десять быков, сто двадцать пять овец и сто двадцать пять коз, либо их стоимость серебром, то на такие условия мы согласны; сердца наши обливаются кровью от известия, что сын Иессеев находится в стесненных обстоятельствах, а потому не может вознаградить нас за оказанные услуги полной мерой.

Оценка — не мое дело. Я лишь отбираю факты и привожу их в некоторый порядок, ведь я — только скромный служитель в доме знания: моя задача — по мере сил восстановить события, понять их ход. Но у слова своя жизнь, которая противится усекновению, насилию, обузданию; слово — двусмысленно, оно скрывает истину и обнажает ее одновременно, поэтому за каждой строкой притаилась опасность.

Господи Боже мой, почему изо всех Твоих чад именно я избран для того, чтобы вернуть мертвого царя из его могилы? Чем больше я узнаю про него, тем больше сливаюсь с ним; он словно нарост, опухоль на теле моем; хочу выжечь его и не могу.

Иоав наверняка знал, что произошло, когда Авенир приехал к Давиду. Но Иоав больше ничего мне не скажет, да я и сам опасаюсь навещать его без разрешения Ваней, который относится ко мне с подозрением.

Значит, остается только принцесса Мелхола, ведь она прибыла из Маханаима в Хеврон вместе с Авениром. Ей ли не помнить тогдашних событий? Однако Мелхола меня к себе не зовет, а я — кто я такой, чтобы требовать приема у царской дочери, которая дважды была женой царя?

В конце концов я послал к Аменхотепу человека с пожеланиями долгих лет жизни и благополучия, а также с просьбой уделить мне немного своего драгоценного времени. Аменхотеп ответил, что послезавтра в полдень мог бы отобедать со мной в харчевне, которую царское ведомство по делам харчевен и гостиниц открыло для сынов Израиля, подвизающихся на художественном поприще, то есть певцов, сказителей, гусляров, трубачей, храмостроителей, мозаичников, а также для составителей ученых трактатов о том, как следует петь, рассказывать легенды, играть на гуслях и трубах, строить храмы и складывать мозаики.

К назначенному сроку я пришел в эту харчевню, меня провели во вполне просторную залу, набитую, однако, людьми, толпящимися вокруг вертела, на котором весьма неопрятный повар жарил довольно-таки старого барана; того, кто смог урвать кусок мяса, оттесняли те, кому пока ничего не досталось; раздавалась брань, слышались вопли. Среди давки я заметил Иорайю, Иаакана и Мешулама, сказителей предания о великой победе Давида над Голиафом. Каждый из них размахивал здоровенной костью с ошметками мяса и без разбора лупил ею по голове любого, кто подворачивался под руку; увидев меня, они бросились ко мне с криком: — Господин, подтверди этим обжорам, что нас, как знатоков своего ремесла, приглашали в комиссию по составлению Единственно истинной и авторитетной, исторически достоверной и официально одобренной Книги об удивительной судьбе и т. д., стало быть, у нас есть полное право вкусить от сего дара Божьего, который жарится на вертеле; кое-кто из присутствующих хоть и учен, но низок в поступках, завистлив, а потому отказывается признавать нас, потому и достались нам лишь эти мослы, вчерашние объедки.

Я подтвердил, что Иорайю, Иаакана и Мешулама приглашали в царскую комиссию, где они рассказывали предания о великой победе Давида над Голиафом, причем их тексты совпали дословно; пророк Нафан назвал это чудом.

Иорайя, Иаакан и Мешулам вновь завопили:

— Вот именно! Слыхали, искусники с тонкими голосами и изысканными манерами, не желающие уступить простым сказителям народных преданий ни кусочка от дара Божьего? Слыхали, что мы совершили чудо? Погодите, настанет срок, Господь прогонит вас от котлов мясных, а царские денежки потекут в наши кошельки, ибо вам с вашими выкрутасами, цветистостью и изысками не понять, что от вас требуется, вам никогда не расположить к себе таких вельмож, как пророк Нафан.

Толпа почтительно расступилась и пропустила Иорайю, Иаакана и Мешулама к вертелу, где они отодрали себе от курдюка по куску сала, а от филейной части по куску мяса, после чего вернулись назад, примостились у моих ног и принялись жадно чавкать. В это время два охранника гаркнули с порога:

— Расступись, подонки! А ну, подхалимы, льстецы и лизоблюды, дай пройти могущественному и благородному господину Аменхотепу, главному царскому евнуху, под присмотром которого находятся жены и наложницы царя, а также вдовы отца нашего царя!

— Все низко поклонились, некоторые даже пали ниц прямо на пол среди объедков и мусора. Аменхотеп явился во всем своем великолепии. Смотритель харчевни почтительно приветствовал его; проходя через залу мимо вертела, Аменхотеп приподнял расшитый край своих дорогих одежд, покачал головой, сокрушаясь о диких нравах сынов Израиля и о вони, исторгаемой бараньей тушей; меня же он милостиво пригласил знаком следовать за собой. Нас проводили в отдельные покои с видом на тенистый садик, на столике перед нами стояли блюда с изысканными кушаньями — маринованными луковицами, свежим зеленым луком, нежнейшими анчоусами, грибами в уксусе, а главное — гордостью здешнего повара — ягнячьими глазами, глядящими на нас сквозь полупрозрачный кисель, который египтяне называют студнем. Смотритель хлопнул в ладоши, к нам подбежали три юные подавальщицы, нагие до пояса — их нежные груди подрагивали при каждом шаге; они принесли черепаший суп, превосходное белое вино из царских виноградников Ваал-Гамона, а также пропитанных маслом и запеченных в виноградных листьях неоперившихся голубков, охлажденную в колодце дыню, яблоки с сыром и чашу сладкого темного вина из сушеного винограда.

Закончив трапезу, Аменхотеп вытер губы салфеткой из тонкого биссийского полотна и проговорил:

— А обед недурен, не правда ли, Ефан?

Я поддакнул ему, сказал, что отобедал с огромным удовольствием и вообще не мог себе представить, насколько великолепно обслуживают и готовят в харчевне, принадлежащей правительственному ведомству.

Аменхотеп философски заметил:

— Значит, Ефан, далеко не все, что делают слуги правительства, бывает скверно, некачественно, не отличается выдумкой. Заимей хорошие отношения со смотрителем сего заведения, подмажь его соразмерной мздой, тогда и ты получишь изысканные яства, и приветят тебя. Если же полагаться лишь на людскую добросовестность и верность долгу, то обслуживать тебя станут в последнюю очередь, а то и вовсе не станут, в супе же у тебя окажется песок, в колбасе — волосья.

— Печально, — сказал я и отпил сладкого темного вина. — Но разве не должны люди следовать Закону, слову Божьему, заветам мудрецов и пророков?

Аменхотеп внимательно взглянул на меня из-под своих подкрашенных век:

— Удивляюсь я тебе, Ефан. Вот ты изучил события недавнего и далекого прошлого.

Разве ты не заметил, что мысль человека странно раздваивается, как раздваиваются и речи его. Кажется, будто мы одновременно живем в двух разных мирах: один — тот, который описан в учениях мудрецов, судей, пророков, а о другом вроде бы нигде не говорится, однако он не менее реален; в первом мире правит Закон и слово Божие; законы второго не писаны, но блюдутся так же строго. И подобная двойственность духа — благо, ибо иначе человек не смог бы жить так, как того требуют от него законы реального мира, одновременно следуя учениям мудрецов, судей и пророков; в отчаяние впадают лишь те, кто берет на себя постижение этой двойственности и пытается подчинить жизнь учению. Нет возврата назад в райский сад Эдемский, о котором я читал в ваших книгах, никто не может сделать несвершившимся грех вашего прародителя, вкусившего от древа познания добра и зла, люди научились жить с этим знанием.

— Острота ума вашего поразительна, — сказал я. — Вы затронули самую важную проблему моей работы над Книгой царя Давида: моя мысль тоже раздвоена, ибо я знаю одно, а говорю совсем другое, или говорю то, чего не думаю, и думаю то, чего не говорю, или хочу сказать то, чего не должен думать, и хочу узнать, чего никогда не смогу сказать, а потому верчусь в кругу, как собака, которая, силясь поймать блоху, кусает себя за хвост.

Нерешительно улыбаясь, я, из опаски запутаться еще больше, изложил без обиняков мою просьбу: хочу, дескать, еще раз переговорить с принцессой Мелхолой, чтобы расспросить ее насчет некоторых событий и обстоятельств, а поскольку Аменхотеп поставлен над царскими женами и наложницами и вдовами отца царя, то я рассчитываю на его помощь. Подкрашенные веки прищурились.

— Я тебе друг, Ефан, сам знаешь. Однако принцесса Мелхола уже дважды беседовала с тобой, причем без свидетелей, и это обратило на себя внимание. Мудрейший из царей Соломон спросил, почему ты не докладываешь ему о том, что обсуждалось в ваших беседах с принцессой. В этом, видимо, нет особой нужды, объяснил я царю, ибо все, что обсуждалось в обеих беседах, будет включено в Книгу царя Давида; царь возразил, мол, еще неизвестно, куда заедет тот, кто слишком доверился ослу, а с Мелхолой неприятностей хватило и Давиду, его отцу.

Уставившись в свою пустую чашу, я со страхом подумал: о чем, интересно, говорили царь с евнухом на самом деле?

Аменхотеп сделал знак подавальщице, чтобы она наполнила мою чашу. Я вновь отпил темного сладкого вина, прислушиваясь к гортанному голосу египтянина.

— Ладно, Ефан, — говорил он, — не хмурься; может, Ангел твоего Бога еще переменит настроение Соломона, а, может, Мелхола опять захочет поделиться с тобой своими воспоминаниями. Зато у меня есть для тебя приятная неожиданность, хороший хозяин всегда прибережет гостю на сладкое самое интересное. — Аменхотеп жеманно заломил руки, загадочно улыбнулся и добавил: — Ты всегда интересовался прошлым, сдувал пыль с древних табличек, вглядывался в следы давно минувших лет. А я отведу тебя туда, где История творится сегодня, и ты, Ефан, увидишь ее собственными глазами.

….То ли вино то ли аромат цветов то ли жара то ли благовония этого кастрированного сына египетской шлюхи кружат мне голову до чего сильны его тонкие пальцы он сжимает мою руку наблюдая как творится история для этого он прильнул к просвету в живой изгороди за которой вот-вот сольется влюбленная пара интересно сколько еще похотливых глаз следят за этой парочкой Боже мой да ведь это же Адония верхней частью лица вылитый отец Давид зато губами и подбородком похожий на начальника лучников к которому некогда воспылала страстью его мать Аггифа… он стонет… Ависага… А-ви-са-га… тянется к ней будто она Ангел Божий только весь из плоти зрелой сочной плоти о эти глупые глаза этот глупый рот ну можно ли придумать что-либо более глупое чем прийти сюда на свидание к брату Соломона но глуп и Адония хорош из него был бы царь если в голове у него одна сунамитянка пожалуй тут он пошел в своего отца ведь и Давид не мог противостоять своим страстям он мог убить из похоти но никогда не стал бы так по-дурацки рисковать своей жизнью как его глупый сын который стонет А-ви-са-га срывая с нее покров за покровом а она покачивает бедрами проклятый евнух раздавит мне руку разве он способен что-либо чувствовать кроме умозрительного наслаждения а может ему доставляет извращенное удовольствие видеть как путается в своих одеждах уже немолодой любовник спеша освободиться от них о Боже неужели он Твое подобие неужели все мы выглядим так как сей узкогрудый пузатый тонконогий сын Израиля стонущий А-ви-са-га наверно это все-таки от вина от аромата цветов или от жары мне дурно меня тошнит когда творится История хорошо бы не извергнуть из себя черепаший суп пропитанных маслом и запеченных в виноградных листьях голубей дыню яблоки с сыром слава Богу он отпустил мою руку этот вонючий пес который остался жив по ошибке своих вонючих предков когда Господь поразил всех первенцев в Египте он беззвучно смеется над Ависагой над ее перламу-трово-розовой кожей полными грудями над Ависагой которую выбрали изо всех дочерей Израиля чтобы ходить за Давидом когда он уже состарился и вошел в преклонные годы и никак не мог согреться а теперь она ласкает Адонию стоя перед ним на коленях он закатывает глаза и стонет и молит и клянется принести в жертву Господу двух козлят и бычка и снова стонет и ложится на нее этот узкогрудый пузатый тонконогий сын Израиля и пытается ублажить женщину а она извивается под ним и царапает себе лицо и визжит пусть Бог то и то со мною сделает и еще больше сделает и еще и еще еще еще…

После того как Адония, сын Давида, со слезами на глазах распрощался с прекрасной сунамитянкой Ависагой и каждый из них пошел своей дорогой, Аменхотеп, главный царский евнух, обратился ко мне:

— Хочу сделать одну поправку, Ефан. Однажды я сказал тебе, что нет никого глупее Ависаги во всем Израиле, но ни одна женщина не глупа окончательно, ибо если у нее отказывает голова, то за нее думает чрево.

— Мой господин прав, — откликнулся я, — только приходится опасаться за последствия тех мыслей, что исходят оттуда.

Тут Аменхотеп заломил руки, как бы желая показать своим жестом: это, мол, уж не его забота.

— О, госпожа, — сказал я, — раб ваш поспешил на зов, будто на крыльях херувима, очи мои исполнены благодарности, а сердце прыгает от радости, словно ягненок.

Принцесса Мелхола насмешливо скривила губы.

— Лучше благодари своего друга-египтянина, это по его ходатайству тебе разрешено прийти сюда; ему же царь велел внимательно слушать, что я скажу, а самое важное сообщить.

Аменхотеп вежливо поклонился:

— Уверен, госпожа не скажет ничего такого, что царю было бы неприятно.

Заметив, как принцесса закипает от возмущения, я поспешил заверить, что мои беседы с госпожой Мелхолой касаются давно минувших дней, поэтому не могут вызвать досады даже у самых щепетильных из наших современников.

— Давно минувшие дни… — повторил евнух. — А если разговоры о прошлом будут использованы для того, чтобы уничтожить нынешних высокопоставленных особ? Не вызовет ли это их гнева? Недаром у израильского народа есть пословица: «Боящемуся зеркала страшна даже лужа».

Принцесса нетерпеливо шевельнула рукой.

— Я старая женщина, которую смерть почему-то щадит.

— Вы, госпожа, неприкосновенны; никто в Израиле не смеет докучать вам,

— Аменхотеп всплеснул руками, — но мой друг Ефан был так настойчив…

ЗАПИСЬ ТРЕТЬЕЙ БЕСЕДЫ ПРИНЦЕССЫ МЕЛХОЛЫ С ЕФАНОМ, СЫНОМ ГОШАЙИ, СДЕЛАННАЯ В ПОКОЯХ ГЛАВНОГО ЦАРСКОГО ЕВНУХА АМЕНХОТЕПА, ПРИСУТСТВОВАВШЕГО ПРИ БЕСЕДЕ

Вопрос: Чтобы не тратить времени зря, я вкратце перескажу, что, собственно, мне уже известно из других источников. Надеюсь, госпожа принцесса исправит вкравшиеся ошибки? О т в ет: Слушаю. Вопрос: В ту пору, когда ваш супруг Давид, преследуемый царем Саулом, скрывался со своими людьми в Секелаге, вы оставались дома у вашего отца, а потом вас отдали Фалтию, верно? Ответ:Да.

Вопрос: После смерти вашего отца Саула и вашего брата Ионафана вы последовали за остатками разбитого войска за Иордан и присоединились к вашему брату Иевосфею, который находился в Маханаиме; там вы жили с Фалтием, а еще взяли к себе пятерых сыновей вашей сестры Меровы. О т в е т: Да.

Вопрос: И за то время, пока власть Давида все усиливалась и он стал наконец царем Иуды, Давид не послал вам ни одной весточки, ни разу не дал знать о себе? Ответ: Ни разу, В о п р о с: Вы тоже не посылали ему вестей? Ответ: Нет. Вопрос: Вы больше не питали к нему никаких чувств?

Ответ: Чувства женщины в расчет не берутся. В о п р о с: Но ведь вы были счастливы, узнав от Ие-восфея, что Давид отправил послов сказать: «Отдай жену мою Мелхолу, за которую я заплатил сто крае-обрезании филистимских». Ответ: Еще как счастлива… Но и горько мне было. И страшно. И Фалтия было жалко. Вопрос: Ваш брат Иевосфей беспрекословно подчинился Давиду? Ответ: Иевосфей, вероятно, рассчитывал, что взамен получит месяц-другой отсрочки. Вопрос: А Давид когда-нибудь рассказывал, зачем вывез вас из Маханаима?

Ответ: Нет.

Вопрос: Каковы же все-таки, по-вашему, были причины?

Ответ: Могу только догадываться. Вопрос: Мало кто знал Давида так близко, как вы, госпожа, поэтому очень важны и ваши догадки.

О т в е т: 0, для догадок у меня было достаточно времени по пути из Маханаима. Я ехала на ослике, палил зной, впереди, где скакал Авенир со своими людьми, позвякивало оружие, позади тяжело дышал Фалтий, державшийся за хвост моего осла. Я вспоминала Давида и сто, нет, двести филистимских краеобрезаний, уплаченных за меня; мне подумалось: он хочет вернуть себе приобретенное когда-то, ведь теперь Давид достаточно силен, чтобы сделать это. А потом я подумала: может, он все-таки хочет именно меня, хочет ту женщину, к которой некогда приходил и с которой спал? Но почему же он тогда так долго молчал? Из-за Авигеи, или из-за другой женщины, которых у него было великое множество, или из-за молодых мужчин, которых он порою предпочитал? И вдруг я поняла, что все его помыслы всегда занимало только одно: он — избранник Божий. Вот почему я понадобилась ему после стольких лет. На мне строились его расчеты, через дочь Саула он получал законное право на престол Саула.

(Здесь Аменхотеп перебил ее:

— Позвольте вам заметить, госпожа, что речь идет об отце мудрейшего из царей Соломона и о его троне.

— Я говорю о моем муже, — отрезала принцесса.)

Вопрос: Вернемся к путешествию. Вы остановились на том, как Фалтий шел за вашим ослом, держась за хвост.

Ответ: Бедняга. Но меня утешало то, что Фалтий рядом, пусть даже он держится за ослиный хвост; ведь Фалтий был единственным, кто действительно любил меня. Оборачиваясь, я каждый раз видела его глаза, полные любви. Ночью он прокрадывался в поставленный для меня шатер, клал голову на мое плечо, и слезы текли по его щекам, жалкой боро-денке. Авенир и его люди, казалось, не замечали Фалтия, они не делились с ним съестными припасами, он довольствовался тем, что ему оставляла я. Когда мы добрались до Бахурима, границы племен Вениамина и Иуды, Авенир обернулся в седле и крикнул Фалтию: «Поди сюда!» Фалтий подошел и встал перед ним, как всегда чуть скособочившись, одно плечо ниже другого, Авенир сказал: «Ступай назад!» Фалтий поплелся назад, и больше я его никогда не видела.

(Принцесса глотнула ароматной воды из чаши на подносе, откинулась на подушки и прикрыла белесые веки.)

Вопрос: Можно ли продолжать, госпожа? Ответ: Продолжай. В о п р о с: А те пятеро сыновей вашей сестры Меровы, ваши подопечные, они остались в Маханаиме? Ответ: Мы с братом Иевосфеем решили, что мужскому потомству Саула безопаснее держаться от Давида подальше.

(Тут Аменхотеп опять заломил руки, причем с таким страдальческим видом, что я предпочел сменить тему.

Вопрос: Что же произошло по прибытии в Хеврон?

Ответ: Очутившись на земле Иуды, где царствовал мой муж Давид, я ожидала, что меня встретят с почестями, достойными царской жены, впереди побегут скороходы, меня посадят в паланкин, осыплют подарками. Однако до Хеврона мне пришлось тащиться на моем усталом осле, которому седло изрядно намяло спину, хотя от самого Бахурима, где мы пересекли границу Иуды, за нами постоянно следили. Когда впереди показался Хеврон, Авенир велел протрубить в трубу, от ворот прозвучал троекратный ответ, и двадцать всадников с начальником галопом выскочили из города. Отряд подъехал к нам, начальник отряда и Авенир, не спешиваясь, приветствовали друг друга, а потом они ускакали в город, оставив меня прямо в поле, посреди столпившихся бродяг и попрошаек. Те стали тянуть ко мне руки, щупали мою одежду, даже сандалии, трогали кольца, спрашивали: «Ты кто такая? Почему тебя бросили в поле с нищими?» «Я — Мелхола, дочь царя Саула!» — ответила я. Тут они принялись хохотать, кривляться, корчить рожи; я погнала осла к воротам, тогда калеки, убогие побежали за мною вслед с криком: «Глядите, люди! Царская дочь среди нищих! Великие времена настали для Иуды, разбойник и грабитель объявляет себя избранником Божьим, а шлюха — царской дочерью!»

(Аменхотеп сердито хлопнул в ладоши и гортанно приказал:

— Вычеркни это, Ефан!)

Вопрос: Но в конце концов, слуги царя Давида встретили вас и отвели к супругу, не так ли? Ответ: 0, да. Мне объяснили, что произошла ошибка; царь, дескать, сожалеет и просит извинить его. Меня выкупали, умастили маслами, надушили розами и миррой, одели в роскошные одежды.

Я почувствовала, как тело мое оживает, сердце наполняется радостью; я лежала и ждала Давида, моего возлюбленного, отдавшего за меня двести крае-обрезании филистимских. С наступлением ночи он пришел. Он встал в круг света от светильника. Да, это был Давид — серые глаза с их удивительным блеском, губы, которых я не могла забыть; и все же он был мне чужим. Давид сел рядом со мною на ложе, посмотрел на меня и сказал: «Дочь Саула, несомненно!». «Отец мой, царь Саул, мертв», — проговорила я. Давид сказал: «Ты станешь женой царя Израиля». «Иевосфей, мой брат, — царь Израиля», — проговорила я. Но Давид лишь махнул рукой, словно стряхнул паука с одежды, и сказал…

(Тут Аменхотеп вскочил и выпалил: — Отведайте гранатов, госпожа. Я получаю их от моего личного поставщика, он объезжает по моему поручению лучшие сады вокруг Израиля.

Он разрезал гранат, принцесса взяла сладкую мякоть плода, попробовала.)

В о п р о с: Так что же сказал Давид, ваш супруг? О т в ет: Он сказал: «За последнее время я сочинил несколько недурных песен. Хочешь послушать? Сам я уже почти не пою, у меня есть начальник хора и певцы с разными голосами, высокими и низкими, они поют под лютню, псалтирь и гусли. Я пришлю их к тебе. Я поблагодарила его, сказав, что он очень добр и что я очень люблю его песни. В о п р о с: А что потом?

Ответ: Потом он положил мне на лоб четыре перста и сказал: «Да благословит тебя Господь в этом доме». И ушел.

СКОРОПИСНЫЕ ЗАМЕТКИ ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ, СДЕЛАННЫЕ В ХОДЕ ВТОРОЙ ЧАСТИ БЕСЕДЫ С ПРИНЦЕССОЙ МЕЛХОЛОЙ

два убийства одно за другим убраны Авенир и Иевосфей единственные кто еще мешал Давиду захватить власть надо всем Израилем вопрос: чьей рукой убраны? рукой Господа или Давида? совпадения: в обоих случаях смерть выгодна Давиду который громко оплакивает покойника (к чему народ относится одобрительно) в обоих случаях преступники твердо рассчитывают на благосклонность Давида однако тот проклинает их причем с немалой поэтической силой различия:возможно убийство Авенира Иоавом служит кровной местью за брата Иоава Асаила которого Авенир убил задним концом копья (см. побоище у Гаваонского пруда) убийцы Рихав и Баан сыновья Реммона рассчитывают на вознаграждение от человека ради которого совершилось злодейство различается и то как Давид поступил с убийцами

Рихав и Баан казнены на месте (ср. казнь молодого амаликитянина сознавшегося в убийстве Саула) когда Рихав и Баан приносят отрубленную голову Иевосфея Давиду тот говорит: «Если того, кто принес мне известие, сказав: „Вот, умер Саул“, и кто считал себя радостным вестником, я схватил и убил его в Секелаге, вместо того, чтобы дать ему награду; то теперь, когда негодные люди убили человека невинного в его доме на постели его, неужели я не взыщу крови его от руки вашей и не истреблю вас с земли?» в отличие от них Иоав лишь подвергается проклятию.

Давид: «Пусть никогда не остается дом Иоава без семеноточивого, или прокаженного, или опирающегося на посох, или падающего от меча, или нуждающегося в хлебе». Это проклятие остается безо всяких последствий для дальнейшей карьеры Иоава (он возглавляет все военные походы Давида за исключением одного) лишь на своем смертном одре (ср. свидетельство Фануила, сына Муши) Давид говорит Соломону: «Поступи с ним по мудрости твоей, чтобы не отпустить седины его мирно в преисподнюю», во время приезда Авенира в Хеврон Иоав отсутствует ибо участвует в небольшом военном набеге царь Иуды Давид беседует с глазу на глаз с главнокомандующим Израиля Авениром Давид сердечно прощается с Авениром у ворот Хеврона целует обнимает его из чего явствует что он доволен исходом переговоров Иоав возвращается с богатой добычей узнает о приезде Авенира возмущается Иоав Давиду: «Что ты сделал? Я слышал, к тебе приходил Авенир; зачем ты отпустил его, и он ушел? Ты знаешь Авенира, сына Нирова; он приходил обмануть тебя, узнать выход твой и вход твой и разведать все, что ты делаешь», немыслимо чтобы Давид поверил этому однако возможно он изменил свое мнение после отъезда Авенира и решил что проще заполучить трон Израиля если убрать Авенира

Иоав действует вопрос: с ведома Давида или без? Давид говорит по этому поводу: «Невинен я и царство мое вовек пред Господом в крови Авенира, сына Нирова. Пусть падет она на голову Иоава». по букве закона Давид оказывается невиновен это вина исключительно Иоава Иоав посылает гонцов вслед за Авениром они настигают его у колодца Сира и возвращают в Хеврон Иоав встречает Авенира у хевронских ворот отводит в сторону как будто для того чтобы переговорить по секрету и поражает кинжалом под пятое ребро — любимый удар самого Авенира но на этот раз Иоав оказывается проворней Давид как всегда распоряжается устроить торжественные похороны Авенира все израильские вельможи в том числе Иоав раздирают свои одежды и переодеваются во вретища Давид шествует за гробом на самое почетное кладбище Хеврона что находится на холме с видом на кипарисовую рощу здесь Давид плачет над гробом Авенира плачет и весь народ

ПЛАЧ ДАВИДА О ПРЕЖДЕВРЕМЕННОЙ КОНЧИНЕ АВЕНИРА, СЫНА НИРА

Смертию ли подлого .

Умирать Авениру?

Руки твои не были связаны,

и ноги твои не в оковах,

и ты пал, как падают от разбойников.

Нашу третью беседу принцесса Мелхола заканчивала весьма раздраженно:

— Смотри-ка, — сказала она мне, кивая на главного царского евнуха, — до чего он похож на своих птицеголовых богов.

Я скромно промолчал.

— И ты, Ефан, тоже злишь меня — пишешь и пишешь. Все, что царь Соломон хочет знать от меня, я могу сказать ему прямо в лицо.

—Я отложил вощеную дощечку, Аменхотеп поклонился и проговорил:

— Если госпожа желает, чтобы мы удалились…

— Оставайтесь, — сухо отозвалась Мелхола, — я хочу рассказать все до конца. — Она поднялась, худая, в черной одежде. — Не могу забыть голову Иевосфея. Остального уже почти не помню: ни походки, ни жестов, ни манеры говорить. В тот день Давид послал за мною на женскую половину хевронского дворца с приказанием: «Царь хочет видеть тебя». Я удивилась, но пошла за гонцом. Давид сидел в тронном зале меж херувимов, рядом стоял Иоав и остальные приближенные; поклонившись, я сказала: «Раба твоя пришла по зову твоему, господин». Он поднял руку, указывая на столик, где лежало что-то, укрытое темным платком. Давид проговорил: «Гляди, это брат твой Иевосфей». Слуга откинул платок, и я увидала голову; волосы сплетены в две косицы, связанные между собой, как ручка, чтобы удобнее нести; глаза, как два серых камешка; на бороде и горле — запекшаяся кровь.

Маленькими глотками принцесса отпила ароматной воды. Затем своей надменной походкой она подошла к Аменхотепу, легонько стукнула его веером по руке и сказала:

— Можешь удалиться, если это звучит слишком жестоко для изнеженного слуха египтянина.

— Будь египтяне слишком изнежены, госпожа, — отозвался он, — мы не сумели бы заставить ваших предков таскать глыбы для наших великих пирамид.

— Тем не менее мы выжили, — сказала принцесса. — Мы вообще весьма жизнестойки. — Наморщив лоб, она помолчала. — На чем мы, собственно, остановились? Ах, да… Так вот, мой муж Давид повернулся к двум мужчинам, стоявшим рядом, и велел: «Будьте любезны, Баана и Рихав, сыновья беерофянина Реммона, повторите ваш рассказ моей жене Мелхоле, дочери Саула и сестре Иевосфея». Баана и Рихав побледнели, лица их стали менее самоуверенны, они принялись рассказывать: «Мы пришли к дому Иевосфея в самый жар дня и проникли внутрь без помех, ибо Иевосфей давал нам разные поручения насчет Авенира, сына Нирова, и его стражники знали, что он ждет нас. Мы дошли до спальни, где Иевосфей лежал, похрапывая, на постели своей, а вокруг лица его летали мухи. Тут мы поразили его, и умертвили его, и отрубили голову его, и взяли голову его с собою, и шли пустынною дорогою всю ночь. Мы принесли голову Иевосфея в Хеврон к вашему супругу царю Давиду и сказали: «Вот голова Иевосфея, сына Саула, врага твоего, который искал души твоей; ныне Господь отметил за господина нашего Саулу и потомству его «.

Принцесса Мелхола села, скрестив руки на коленях. Я видел, как опустились уголки ее губ, видел морщины на ее лице, и думал о Давиде, о его поразительном даре устраивать зрелища, подобные тому, о котором шла речь.

— Давид поднялся, — продолжала принцесса, — и сказал: «Слушайте, сыновья Реммона, и ты, Мелхола, дочь Саула». Он заговорил об юном амаликитянине, который некогда принес ему в Секелаг венец Саула и запястье с его руки в надежде на награду, однако Давид приказал убить амаликитянина. Тут Давид, обращаясь к Баану и Рихаву, ко мне и остальным присутствующим, повысил голос: «Жив Господь, избавивший душу мою от всякой скорби, я сурово покараю негодных людей, убивших человека невинного в его доме на постели его! Неужто не взыщу я крови его от руки вашей и не истреблю вас с земли?» Баана и Рихав взмолили о пощаде, подняли крик, но Давид отдал приказ слугам, и те убили их; братьям отрубили руки и ноги, а тела повесили над прудом в Хевроне, Принцесса сложила руки. — Не знаю, какая извращенная прихоть побудила Давида распорядиться, чтобы голову Иевосфея похоронили во гробе Авенира в Хевроне. Разве Иевосфей не был такой же жертвой Авенира, как и убийц Баана и Рихава? А может, смертная близость обоих была каким-то символом, тайным сравнительным знаком, понятным только Давиду

И Богу?

ЗАМЕТКИ И СУЖДЕНИЯ ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ, О ВНЕШНИХ ВОЙНАХ ДАВИДА И ОБ ИНЫХ СОБЫТИЯХ

ВРЕМЕН ЕГО ЦАРСТВОВАНИЯ, ОБСУЖДЕННЫЕ НА ОЧЕРЕДНОМ ЗАСЕДАНИИ ЦАРСКОЙ КОМИССИИ ПО СОСТАВЛЕНИЮ ЕДИНСТВЕННО ИСТИННОЙ И АВТОРИТЕТНОЙ, ИСТОРИЧЕСКИ ДОСТОВЕРНОЙ И ОФИЦИАЛЬНО ОДОБРЕННОЙ КНИГИ ОБ УДИВИТЕЛЬНОЙ СУДЬБЕ И Т. Д.

Всем одарит Господь Своего избранника, а кому Он судил пасть, тот будет повергнут. Как за алефом следует бет, так за убийством Иевосфея неизбежно последовало помазание Давида. Старейшины всех колен Израиля пришли к нему и сказали: «Вот, мы — кости твои и плоть твоя; еще вчера и третьего дня, когда Саул царствовал над нами, ты водил Израиль в походы и возвращался с богатой добычей, поэтому надлежит тебе стать царем над Израилем». Давид заключил с ними завет в Хевроне пред Господом, и они помазали его на царство над Израилем.

Однако после стольких злодейств и бед, убийств и интриг такой исход не вполне устраивал Давида.

ОБРАЩЕНИЕ ДАВИДА К ВОЙСКУ ПЕРЕД ШТУРМОМ КРЕПОСТИ СИОН, ЗАЧИТАННОЕ ВАНЕЕЙ, СЫНОМ ИОДАЯ, НА ОЧЕРЕДНОМ ЗАСЕДАНИИ КОМИССИИ

— Сыны Израиля и Иуды, слушайте избранника Божьего. Священники принесли жертвы и вопросили Бога через урим и тумим; они клятвенно заверяют, что наступил самый благоприятный день, чтобы взять Иерусалим, город иевусеев, отобрать его у язычников. Мне привиделся сон, в котором Бог, Господь воинств наших, явился мне и сказал: «Я вывел Израиль из Египта днем. Я шел пред вами, показывая путь, в столпе облачном, а ночью — в столпе огненном; вот и теперь пойду Я пред тобой и народом твоим, если пойдете вы на стены Иерусалима». (Крики «Ура!»)

Храбрецы мои, меч ваш ужасает врагов; падите ниц пред Господом и поклонитесь ему, и возблагодарите за то, что Он избрал вас на этот день. Во веки веков потомки станут завидовать вам, ибо изо всех сынов Израиля вам выпала честь пойти на крепость Сион и взять ее во славу Бога, Господа нашего, и во славу вашего царя Давида, и этим обессмертить свои имена, а также поживиться богатой добычей, ибо каждому многое достанется, (Громкие крики «Ура!») До меня дошли разговоры, а слух у меня острый, так вот, до меня дошли такие разговоры — некоторые спрашивают: «Зачем Давиду Иерусалим? Почему он хочет сделать именно Иерусалим своим городом? Ведь это лишь груда камней, где летом жарко, зимой холодно, и вообще — место тут унылое. Но мне был сон, о котором я уже говорил: Господь сказал мне: „Тебе, Давид, царствовать надо всеми коленами Израиля, поэтому быть твоему городу не в Иуде, и не в Вениамине, и не в Манассии, и не на земле любого другого колена, у тебя должен быть твой собственный город, посредине; Я же, Господь, Бог твой, Сам приду к тебе, и буду жить в Иерусалиме на благо обитателей его и всего Израиля“. Сами видите, храбрецы мои, что Господь уготовил Иерусалиму великую роль, потому нам и надлежит взять этот город. (Крики „Ура!“)

Кроме того, поговаривают, а слух у меня воистину остр, будто крепость Сион и город Иерусалим столь неприступны, что защитить их смогут даже хромые и слепые. Эту ложь распространяют враги Давида. Во сне, который я упоминаю уже в третий раз, Господь сказал мне: «Давид, в скале есть тайный ход, он ведет под стеной города от источника к подземному водоему; кто пройдет по этому ходу и выйдет в тыл врагов и поразит их, тот совершит благо в очах Господа». (Возгласы удивления. Крики «Ура!»)

А потому, храбрецы мои, говорю я вам: «Пусть то и то сделает со мною Бог и еще больше сделает, если Иерусалим не будет взят до наступления ночи. А кто первым спустится в подземный ход, дойдет до водоема и поразит иевусеев с их хромыми и слепыми, того назначу моим главным военачальником. Трубач, труби на приступ!

(Нескончаемые крики «Ура!» Трубач подает сигнал «На приступ!»)

' Ванея, сын Иодая, закончил чтение. Члены комиссии, явно испытывая неловкость, разглядывали ногти или почесывали носы. Причина смущения была очевидной: ведь первым спустился в подземный ход, добрался до водоема, вступил в схватку с иевусеями и побил их не кто иной, как Иоав, однако именно об Иоаве царь Давид завещал Соломону следующее: «Поступи с Иоавом по мудрости твоей, чтобы не отпустить седины его мирно в преисподнюю».

Наконец, дееписатель Иосафат, сын Ахилуда, всплеснув руками, сказал:

— Не понимаю сомнений насчет того, как писать в нашей Книге об Иоаве. Разве Книга Бытие не повествует вполне откровенно о змие, разве не повествует она о Каине, убившем своего брата Авеля? В иных странах лицо, неугодное царю, упоминается в книгах обычно лишь мельком или не упоминается вовсе, человек не просто попадает в опалу, но как бы вообще перестает существовать, а его дети оказываются ничьими. Такой подход характерен для язычников, но, главное, он лишен мудрости, ибо полное искажение факта вводит в заблуждение лишь полных глупцов, зато подрывает доверие ко всей книге; каждый новый языческий государь, восходя на престол, повелевает переписать историю заново, и те, кто был в опале при прежнем царе, вновь извлекаются на свет божий, а недавние любимчики впадают в немилость, таким образом, история целого народа зависит от того, какое ее издание мы читаем. Мудрейший из царей Соломон желает, чтобы роль сомнительного лица освещалась более тонко; там, где истину надо подправить, следует делать это лишь слегка, и вообще, нужно действовать более искусно, дабы народ верил написанному; короче говоря, царь весьма надеется, что Единственно истинная и авторитетная, исторически достоверная и официально одобренная Книга об удивительной судьбе и т. д. окажется гораздо долговечнее всех других исторических трудов.

Ванея заметно помрачнел. Яростно засопев, он проговорил:

— Довольно! Пусть Бог то и то со мною сделает, если я не устрою открытого суда над Исавом. У меня хватит улик и его собственных признаний, чтобы повесить его дважды, даже трижды; ему отрубят голову, а тело прибьют гвоздями к крепостной стене. На этом суде он расскажет народу правду во всех подробностях, так что ничего подправлять не понадобится — ни тонко, ни как-либо иначе.

Иосафат лишь вежливо улыбнулся. Проведение суда, заметил он, безусловно относится к компетенции господина Ваней с царского, разумеется, на то соизволения; но одно дело кого-то повесить, совсем другое — написать о нем.

Вот — царь Давид в зените славы.

Волосы повыцвели, бороду тронула седина. Постоянная необходимость быть начеку заложила у глаз морщинки, а сами глаза утратили прежний блеск.

(Иосафат: «Тут надо бы добавить, что Господь поставил Давида вождем Израиля, избранного народа Его».)

Давид поселился в крепости Сион и назвал ее градом Давидовым. Он обстроил его вокруг и внутри. Он договорился с тирским царем Хирамом, чтобы тот прислал кедровых деревьев, а также плотников и каменотесов, которые построили Давиду дворец.

К числу прежних жен и наложниц он добавил дочерей Иерусалима. Ему понадобились свежие женщины и новые сыновья, а кроме того, он надеялся вводом в свой дом здешних красавиц расположить к себе местное население.

(Елихореф: «Здесь хорошо бы перечислить имена сыновей, рожденных Давидом в Иерусалиме».)

Он бесспорно избранник Божий. Если дом Саула после смерти его основателя пал, то дому Давида — стоять во многих поколениях. Власть его освящена высокой целью. Псалмы Давида содержат прежде всего эту мысль; придворным музыкантам Давид дает не только тексты, но и точные указания для исполнения псалмов. Однако Давиду нужен более надежный символ своего божественного призвания. Он вспоминает о ковчеге Завета. (Нафан: «Хорошо бы посвятить особую главу переносу ковчега Божьего в Иерусалим».)

Ковчег Завета! На нем восседает меж херувимов незримый Яхве; перенести ковчег в Иерусалим, значит, перенести сюда вместе с ним и непостижимого, непостоянного Бога племен израильских; где Бог, там и власть. Но куда подевался ковчег? Расспросы показали, что в последний раз его видели при Самуиле, когда пророк судействовал, точнее — вскоре после того, как ковчег захватили филистимляне, которых Господь поразил за это язвами и наростами, из-за чего филистимляне возвратили ковчег Израилю; с тех пор он пылился в сарае некоего Аминодава в Кириафариме, что неподалеку от холма Божьего.

(Священник Садок: «Подробности, умаляющие святость предметов культа, лучше опустить».)

Ковчег почистили от паутины и покрасили заново, после чего царь Давид с тридцатитысячным сопровождением отправился к дому Аминодава, чтобы забрать оттуда ковчег. Его поставили на новую колесницу, вести которую поручили Озе и Ахию, сыновьям Аминодава.

Давид хорошо понимает, чем обязан Господу, поэтому устраивает небывало торжественное шествие; бесчисленные музыканты играют пред Господом на всяких музыкальных орудиях из кипарисового дерева, и на цитрах, и на псалтирях, и на тимпанах, и на систрах, и на кимвалах, словом, шум страшный. И впрямь: когда колесница доезжает до гумна Нахонова, волы шарахаются в сторону, ковчег кренится набок, и Оза пытается удержать его. Господь гневается на Озу и поражает за дерзость. Оза умирает тут же, у ковчега Божьего.

(Священник Садок: «Дабы не возникло сомнений в вечном милосердии Господа, слова для этого эпизода следует выбирать поосмотрительней».)

Давид устрашается; если уж Оза погиб только из-за того, что поддержал ковчег без должного благоговения, какая же кара ждет святотатца, решившего воспользоваться ковчегом для своекорыстных целей?

Давид решает избавиться от опасной вещи. Тело Озы оставляют лежать на месте, а ковчег Господень везут в близлежащий дом гефянина Аведдара, чтобы посмотреть, что будет дальше — ведь если Господь продолжает гневаться, он поразит и Аведдара.

(Ахия: «Уместно подчеркнуть избрание для этой цели иностранца-гефянина, что свидетельствует о великой любви Давида к своим соотечественникам-израильтянам».)

За три месяца наблюдений нет ни одной дурной вести; Аведдара не только не поразили водянка, язвы или гнойные нарывы, напротив, дом его и хозяйство процветают, судя по всему, с благословения Господа.

Давид решается предпринять еще одну попытку. На этот раз через каждые шесть шагов, проделываемые шествием, приносятся в жертву телец и овен. Сам Давид, одетый в льняной священнический ефод, «скакал и плясал перед Господом изо всей силы», чем привел в ликование толпу, восхищавшуюся мужскими достоинствами Давида, зато Мелхола, увидев из окна заголившегося царя скачущим перед чернью, «уничижила его в сердце своем»; так Давид проводил ковчег до специально построенной скинии.

(Елихореф: «Дабы отметить щедрость Давида, можно указать, что в этот день израильтянам, присутствовавшим на празднике, как мужчинам, так и женщинам, было роздано по одному хлебу, куску жареного мяса и кружке вина каждому».)

ПЕРЕЧЕНЬ ПОБЕД ДАВИДА НАД МНОГОЧИСЛЕННЫМИ ЧУЖЕЗЕМНЫМИ ВРАГАМИ; СОСТАВЛЕН ВАНЕЕЙ, СЫНОМ ИОДАЯ, И ПЕРЕДАН КОМИССИИ ДЛЯ ВКЛЮЧЕНИЯ В КНИГУ ЦАРЯ ДАВИДА

оставив истуканов своих, которых Давид приказывает сжечь.

ПЕРВЫЙ ФИЛИСТИМЛЯНСКИИ ПОХОД

Филистимляне вторгаются в Израиль через долину Рефаим. По вразумлению Господа Давид атакует их в лоб под Ваал-Перацимом. Филистимляне бегут.

ВТОРОЙ ФИЛИСТИМЛЯНСКИИ ПОХОД

Филистимляне совершают повторный набег, причем вновь через долину Рефаим. На этот раз Господь советует совершить обходный маневр, чтобы зайти в тыл противника, и Сам подает сигнал к наступлению шумом в верхушках тутовых деревьев. Давид следует совету и поражает филистимлян от Гавая до Газера. .

ПРЕСЛЕДОВАНИЕ ПОБЕЖДЕННЫХ

Сопротивление рассеянного войска окончательно сломлено; взяты филистимские города; пять царств прекращают существовать.

ПОКОРЕНИЕ МОАВА

Давид нападает на моавитян и разбивает их. Из каждых трех вражеских воинов убиты двое, остальные моавитяне стали рабами Давида, платящими дань.

ВЕЛИКИЙ СЕВЕРО-ВОСТОЧНЫЙ ПОХОД

Сувский царь Адраазар грозит восстановить свое владычество на берегах Евфрата. Давид нападает на него и одерживает победу; пленены двадцать тысяч человек пеших и семьсот всадников, захвачена тысяча колесниц. Золотые щиты офицеров Адраазара, весьма много меди взято Давидом из Бефы и Берофы, городов Адраазаровых, и принесено в Иерусалим.

ЗАХВАТ ДАМАСКА

Дамасские сирийцы приходят на помощь царю сувскому Адраазару. Давид поражает двадцать две тысячи сирийцев, ставит охранные войска в Сирии Дамасской; сирийцы делаются рабами Давида, платящими дань.

ПОКОРЕНИЕ ИДУМЕИ

Возвращаясь из Сирии, из долины Соленой, Давид поражает восемнадцать тысяч сирийцев. Он ставит в Идумее охранные войска, и все идумяне делаются рабами Давида, платящими дань.

ВЕЛИКИЙ ПОХОД ЗА ИОРДАН

Разгневался царь аммонитский Аннон и обрил израильским послам каждому половину бороды, обрезал одежды их наполовину и отпустил с голым задом. Услышав об этом, Давид посылает Иоава с войском. В двойном сражении у ворот Раввы поочередно разбиты сирийцы и аммонитяне. Сирийцы вновь собираются с силами, к тому же они получают подкрепление от царя Адраазара. Давид созывает всех израильтян, переходит Иордан и направляется к Еламу, где побеждает объединенное войско сирийцев под командованием Совака, военачальника царя Адраазара. Давидово войско истребляет сорок тысяч всадников и воинов семисот колесниц, военачальник Совак умирает от ран. Все цари, покорные Адраазару, видя, что они побеждены израильтянами, заключают с ними мир и покоряются им; Аммон разорен Иоавом, Равва разрушена при осаде. Ее жители стали рабами Давида, а украшенный драгоценными каменьями венец аммонитского царя весом в талант золота Давид возложил себе на голову.

ВЫВОД.

Господь хранил Давида во всех походах

— А теперь, господа, — проговорил дееписатель Иосафат, сын Ахилуда,

— переходим к последнему на сегодня вопросу: почему царь Давид, хотя и перенес ковчег Божий в Иерусалим, однако Храм для него не стал строить сам, а уступил эту честь своему сыну и наследнику Соломону?

Я испугался, что Иосафат заставит меня отвечать на этот вопрос. Из-за непомерных расходов Храм служил постоянной причиной недовольств, и многие в народе хвалили Давида за то, что старый царь, не в пример сыну, мудро отказался от столь грандиозного строительства, пусть даже речь и шла о святом Храме.

Иосафат с улыбкой взглянул на меня:

— Что скажешь, Ефан? Он не хуже меня, да и всех остальных членов комиссии, знал, почему Давид отказался от строительства Храма. Бережливость тут ни при чем. На постройку собственного дворца он не пожалел денег; Давид вообще не скаредничал, когда желал показать величие своего царства. Подлинной причиной было опасение распрей с духовенством. Перенос ковчега Божьего в Иерусалим и без того породил немалые обиды, ибо доходы храмов в Силоме и Сихеме сразу же упали, не говоря уж о сотнях мелких святилищ по всей стране — ведь каждое из них кормило священнослужителей; Давид тревожился, что Храм со всем его великолепием, кедровым деревом, мрамором, медью, драгоценными украшениями возбудит зависть священников, а та перерастет в открытую вражду, чем умножит заботы, которых, несмотря на многочисленные военные победы, у царя и без того хватало.

Поэтому я ответил: насчет Храма и всего, что его касается, пристало судить лишь людям Божьим, мне же бедному сосуду скудельному остается ждать, чтобы меня наполнила мудрость их слов. Тут священник Садок и пророк Нафан принялись уговаривать друг друга выступить, пока Ванея не рявкнул, что эдак комиссия прозаседает до ночи. Наконец слово взял Садок. — Как известно присутствующим, — начал он, — Давид собирал потребное для строительства храма; множество железа для гвоздей к дверям ворот и для связей заготовил Давид, и множество меди без весу, и кедровых деревьев без счету. Потом призвал он Соломона, который был еще молод и малосилен, и сказал: «Сын мой! У меня было на сердце построить дом во имя Господа, Бога моего, чтобы был этот дом весьма величествен, на славу и украшение пред всеми земля ми. Но было ко мне слово Господа: „Ты пролил много крови и вел большие войны; ты не должен строить дома имени Моему. Бот, у тебя родится сын, он будет человек мир ный; я дам ему покой от всех врагов кругом, посему имя ему будет Соломон. Он построит дом имени Моему, и он будет Мне сыном, а Я ему отцом, и утвержу престол царства его над Израилем навек"“.

Тут все захлопали в ладоши, а Иосафат сказал, что сия история весьма поучительна и глубока по смыслу, особенно там, где речь идет о мудрейшем из царей Соломоне. Однако пророк Нафан вскинул брови и спросил, считает ли комиссия целесообразным привлекать внимание к чрезмерному кровопролитию, которое якобы совершил царь Давид.

Иосафат заметил:

— Возможно, господин Нафан располагает иными сведениями и готов поделиться ими?

Охотно, сказал Нафан, тем более что эти сведения абсолютно достоверны, ибо получены непосредственно от Господа. В книге воспоминаний, над которой он сейчас работает и которую предполагает назвать Книгой Нафана, все доподлинно записано; он, Нафан, с удовольствием зачитает членам комиссии соответствующую главу.

Иосафат поблагодарил Нафана и от имени членов комиссии принял любезное предложение; Нафан щелкнул пальцами, двое рабов тотчас внесли корзину с глиняными табличками. Он сунул руку в корзину, достал первую табличку и начал читать главу под названием «Сон Нафана «. . Сон был замечателен и весьма содержателен. Разумеется, в нем явился Господь и долго беседовал с Нафаном о том, как Он вывел израильтян из Египта и расселил колена, о временах Судей; во все эти годы и до сего дня, сказал Господь, Он жил, дескать, в шатре и скинии, а потому Ему ничего не стоит потерпеть еще.

Тут Нафан возвысил голос, ибо перешел к повелению Господа: «Ступай и возвести рабу моему Давиду: „Когда исполнятся дни твои и ты почиешь с отцами твоими, то Я восставлю после тебя семя твое, которое произойдет из чресел твоих, и упрочу царство его. Он построит дом имени Моему. Я буду ему отцом, и он будет Мне сыном, и Я утвержу престол царства его на века"“. Нафан помолчал. Потом добавил: — Слова эти и весь сон я доподлинно передал Давиду.

Члены комиссии опять громко захлопали, а Иосафат заявил, что сон очень важен и исполнен глубокого смысла, особое значение имеет предсказание насчет семени Давида, которое произойдет из чресел его. Священник Садок недоуменно пожал плечами: чудеса да и только! Ведь в истории, которую он сам изложил комиссии, Господь произнес почти те же самые слова, что и во сне Нафана, записанном в книге воспоминаний.

Дееписатель Иосафат, сын Ахилуда, смущенно кашлянул, затем повернулся ко мне и спросил:

— Ефан, скажи-ка как редактор, который из двух материалов ты лично включил бы в Книгу царя Давида — рассказ Садока или сон Нафана?

— Схожесть слов Господа в обоих изложениях, — сказал я, помедлив, — свидетельствует об их божественном происхождении. Значит, рассудить тут может только Бог. По мнению раба вашего, придется бросать жребий или голосовать.

— Голосуем, — рявкнул Ванея, — и делу конец.

Получилось три голоса против трех, ибо Ванея, писец Ахия и Садок проголосовали за рассказ Садока, а Иосафат, другой писец Елихореф и Нафан — за сон Нафана. Поэтому вопрос был передан на решение мудрейшему из царей Соломону [Соломоново решение, принятое через несколько месяцев, гласило: «Включить в Книгу оба текста».].

ЗАПИСКИ ЦАРЯ ДАВИДА О РАЗМОЛВКЕ С ЕГО СУПРУГОЙ МЕЛХОЛОИ ПО ОКОНЧАНИИ ТОРЖЕСТВЕННОГО ШЕСТВИЯ В ЧЕСТЬ ПЕРЕНОСА КОВЧЕГА БОЖЬЕГО В ИЕРУСАЛИМ

Путь был долгим, день знойным, дорога пыльной, и утомился я от моего танца пред Господом. По-моему, после всего этого человек вправе рассчитывать, что дома о нем позаботятся, дадут прохладительных напитков, согреют воды, чтобы омыть ноги, разве не так?

Однако Мелхола, дочь Саула, встретила меня у дверей нестерпимо ехидным взглядом, а когда я спросил, где остальные, она ответила: «Господин мой найдет их на площади или у городских ворот среди бродячих сказителей, музыкантов, лицедеев и фокусников; ведь не каждый день царь устраивает такой праздник и зрелище». А почему же ты дома? — спросил я. Она ответила: «Я — царская дочь, мне не место среди черни; кроме того, я довольно насмотрелась и из окна». Вот как, говорю, хороша картина, не правда ли?

Она глядит на меня. Вижу, она волнуется, дышит глубоко, грудь ходуном, а грудь у нее до сих пор высокая, упругая; и тут начинаются насмешки: «Как отличился сегодня царь Израилев, обнажившись пред глазами рабынь рабов своих, как обнажается какой-нибудь пустой человек!»

О, Господи! Чувствую, ярость охватывает меня, туманит голову; мне вспоминаются двести филистимских краеобрезаний, которые ее отец потребовал в качестве свадебного подарка; я говорю: «Пред Господом играл и плясал я, слышишь, пред Господом, который предпочел меня твоему отцу и всему дому его, утвердив меня вождем Израиля, народа Господнего. Я еще больше уничижусь и обнажусь пред очами Его. Что же до женщин, то я не стыжусь того, что они увидели и что кое-кому приносило наслаждение, а вот у тебя впредь не будет детей до дня смерти твоей».

«Можно подумать, — хрипло сказала она, — будто ты хоть раз приходил ко мне с любовью после того, как забрал меня от Фалтия и держал у себя в Хевроне, а потом в Иерусалиме».

На это я: «К чему умножать моим семенем род Саула, который враждебен мне?»

«О, Давид!» — воскликнула она. И еще: «Господь Бог знает, сердце твое

— кусок льда, который замораживает любовь твоих близких к тебе и несет смерть душе твоей. Наступит день, когда ты сам почувствуешь, как тебе холодно, но ни одна из дочерей Израиля уже не сможет согреть тебя…»

Лицедеи разыгрывают у городских ворот представление о том, как в Гиве повесили семерых сыновей царя Саула и как Рицпа, наложница Саула и мать повешенных, сидела под виселицей, не допуская, чтобы птицы небесные днем и звери полевые ночью касались мертвых тел; она просидела так от начала жатвы до дождей и этим победила царя Давида.

Точнее, пятеро из семерых были не сыновьями Саула и Рицпы, а внуками Саула от его дочери Меровы, которая умерла молодой, поэтому ее детей взяла на воспитание сестра Меровы принцесса Мелхола; она стала им второй матерью. Значит, вновь в руке Мелхолы светильник, способный рассеять мои потемки, однако доступа к принцессе у меня нет.

Посоветовавшись с Есфирью, я предпочел не попадать в еще большую зависимость от Аменхотепа и обратился к дееписателю Иосафату с просьбой исхлопотать мне разрешение на еще одно свидание с Мелхолой. Через несколько дней Иосафат вызвал меня к себе и сказал:

— Ефан, госпоже Мелхоле нездоровится. Мудрейший из царей Соломон полагает, что тебе лучше спрашивать у меня.

У меня аж сердце захолонуло, настолько ясно я понял, что царь мне не доверяет; его советники во мне сомневаются, отсюда и запрет на беседу с Мелхолой. Однако мне удалось взять себя в руки и выразить сожаление насчет нездоровья принцессы, после чего Иосафат потребовал рассказать, о чем я намеревался расспрашивать ее. — О, господин, — ответил я, — вопросы подобны древу, на котором из каждой ветви вырастает множество иных.

— По-моему, Ефан, — сказал Иосафат, — ты переоцениваешь собственную роль. Писцу надлежит записывать, а не размышлять. Настоящий ученый умеет обходиться тем, что ему уже известно.

— Раб ваш ведет поиски не ради поисков и не по своей прихоти, — возразил я. — Разве не сам мудрейший из царей Соломон поручил мне эта дело? Разве не он обещал помощь, если я засомневаюсь и не смогу отличить правду от кривды? Почему же мне никто не помогает? Почему от меня утаивают, скрывают то, что мне необходимо знать для Книги? Лучше уж мне вернуться в мой родной городишка и жить себе спокойно, не терзаясь из-за недомолвок и отговорок.

— Ладно, спрашивай! — сказал Иосафат и наморщил лоб.

— Мне хотелось бы услышать о том» как царь Давид плясал пред ковчегом Божьим, а Мелхола видела это из окна и уничижила его в сердце своем…

— Ясно, — проговорил Иосафат, — об этом шла речь на последнем заседании комиссии. Только неужели, по-твоему, обычная размолвка между супругами заслуживает упоминания в серьезном историческом труде?

— Пляска царя пред ковчегом Божьим есть священнодействие, а значит, вполне заслуживает упоминания в серьезном историческом труде; если же супруга царя бранится с ним по этому поводу, то стыд ей и позор.

Вздохнув, Иосафат сказал, что предвидел мой вопрос и заранее приготовился к нему, после чего вручил мне несколько глиняных табличек. Похоже, это были заметки личного характера, написанные человеком образованным, буквы — округлы, много сокращений.

Вдруг мне почудилось, будто меня опахнуло крыло судьбы, и я спросил, хотя уже знал ответ сам:

— Рука царя Давида?

Иосафат кивнул.

— Да, из моих архивов.

Он позволил мне читать без спешки. Позднее я даже переписал текст, который и приведен выше. Когда я закончил чтение, Иосафат спросил:

— Что скажешь?

— Одному Богу ведомо, — ответил я, — что творится в сердцах мужчины и женщины, когда они так связаны друг с другом, как Давид и Мелхола.

— И больше ты ничего не вычитал?

Я промолчал.

— Разве не чувствуешь страха в словах Давида, разве не видишь призраков, которых он боится? И все эти призраки на одно лицо, все похожи на Саула.

Странно, подумал я, чего это он разоткровенничался? Может, судьба моя решена, жить мне уже недолго, поэтому не надо бояться, что успею что-либо разболтать?

— Прошу прощения, — сказал я, — но, по-моему, Давид не из тех, кто боится призраков, тем более, что он общается с ангелами и даже с самим Господом Богом.

Иосафат улыбнулся.

— Хорошо, взгляни на это дело, как говорится, здраво, Ефан, Ведь Давид захватил власть силой, поэтому ему кажется, будто другие замышляют против него то же самое. Создание государства было исторически необходимо и потому угодно Господу, но ожесточились старейшины, ибо ущемлены их интересы. Войны Давида потребовали больших расходов, на содержание чиновников понадобились немалые народные деньги, так что вскоре сыны Израиля затосковали о старых добрых временах царя Саула, когда венценосец еще сам ходил за плугом, а крестьянину оставалась главная часть урожая. Разве не следует ожидать в таком случае, что разочарованные и недовольные, обездоленные и несчастные вознадеются на дух царя Саула, то бишь на его живых потомков?

А уж тут, додумал я до конца рассуждение Иосафата, даже самому здравомыслящему человеку начнут мерещиться в каждой случайной кучке людей — мятеж, в каждом шепотке — заговор. Долго ли тогда государству, созданному во славу Господа, превратиться в Молоха, питающегося телами невинных?

— Не намекает ли мой господин, — пролепетал я, пугаясь собственной смелости, — на то, что пятеро сыновей дочери Саула Меровы и двое сыновей его наложницы Рицпы повешены по приказанию Давида?

— Тебя это волнует? — Мне прекрасно известно, — поспешил заверить я,

— что эти семеро молодых людей умерщвлены не Давидом, а жителями города Гивы, которые даже не являются израильтянами, а принадлежат к прежнему населению страны, то есть к остаткам аморреев, однако я просто не представляю себе, чтобы шайка жалких туземцев посмела бы казнить израильтянина без царского на то согласия.

— И тебе чудится, — заключил Иосафат, — будто размолвка между Давидом и Мелхолой имеет какое-то отношение к казни в Гиве.

Вероятно, я сильно побледнел, потому что он как-то странно посмотрел на меня.

— Только люди злонамеренные, недоброжелатели царя Давида могут дерзнуть такое помыслить, — пробормотал я. — Но нельзя же умолчать об этой казни в нашей Книге, раз уж ее разыгрывают даже уличные лицедеи.

— Ах, Ефан, — сказал Иосафат, — хоть ты и историк, а избранника Божьего царя Давида знаешь плохо. Он сам заготовил ответ любому, кто попытался бы очернить его.

Видно, его рассмешило выражение моего лица, поэтому он весело добавил:

— Помнишь, наверно, что во дни Давида был голод? Не особенно долгий, всего три года. Однако в народе поднялась смута, пошел слух, дескать, Господь наказал Израиль за кровь на руках царя. Олух долетел до Давида, ибо у него были свои уши даже в самой захолустной деревушке. Давид сказал мне: «Иосафат, кровь, что на руках моих, пролита во славу Господа и ради благой цели, поэтому не из-за меня наказывает Господь народ Израиля. Постарайся припомнить, нет ли на ком кровной вины, которая еще не искуплена и не отпущена, тогда, возможно, нам удастся покончить и с голодом, и с нелепым слухом». Иосафат подлил себе вина.

— Тут мне пришло на ум, — продолжил он, — что в самом начале своего царствования Саул совершил поход на Гаваон и истребил гаваонитян, хотя Израиль и давал им клятву о мире. Я напомнил Давиду эту историю, он закрыл глаза, склонил голову, будто к чему-то прислушивается, а когда очнулся, то сказал, что ему был глас Божий, который он узнает среди тысячи других; Господь поведал ему: голод послан из-за Саула и кровожадного дома его, умертвившего гаваонитян.

Иосафат поглядел на свою чашу, словно опасаясь, как бы вино в ней не прокисло.

— Царь велел мне привезти оставшихся гаваонитянских старейшин в Иерусалим и объявить им, что Давид намерен искупить клятвопреступление Саула. Когда гаваонитяне предстали перед ним, Давид спросил: «Что мне сделать для вас и чем примирить вас?» Те ответили: «Не нужно нам ни серебра, ни золота от того человека, который губил нас и хотел истребить нас, выдай нам его потомков семь человек, и мы повесим их пред Господом».

Отпив вина, Иосафат причмокнул и сказал:

— Кое-кто у нас утверждал, что гаваонитя-не потребовали именно семерых потому, что без Мемфивосфея, сына Ионафана, потомков Саула осталось именно семеро, Мемфивос-фей же был калекой и не мог стать царем. Впрочем, утверждавших подобное клеветников оказалось немного, зато народ считал, что Давид должен выполнить требование гаваонитян, дабы голод прекратился.

— А как отнеслась к этому прискорбному событию принцесса Мелхола? — спросил я.

— С достоинством, — ответил Иосафат. — Со всегда присущим ей достоинством. А вот другая женщина, Рицпа, доставила нам немало забот.

— Сидя под виселицей?

— Казнили их, кажется, в первые дни жатвы, — продолжил Иосафат, — да, в самом начале жатвы ячменя. Рицпа взяла вретище, разостлала на горе под повешенными и сидела при двух своих сыновьях и пятерых сыновьях Меровы до самых дождей, не подпуская к мертвым телам ни птиц небесных днем, ни зверей полевых ночью…

Голос его дрогнул и затих. Лишь через несколько мгновений Иосафат заговорил снова, теперь уже раздраженно:

— Ох, уж эта Рицпа. Она хорошо знала своих соотечественников и доброе сердце Давида, который непременно сжалится над ней, как только потихоньку пойдет молва о безутешной матери сынов Израиля, что сидит неотступно при своих детях и отгоняет от них шакалов и стервятников. Однако и Давид знал, до чего израильтяне наряду с шумными шествиями и бесплатными пирами любят пышные похороны вроде тех, какие он устроил, например, Авениру или отрубленной голове Иевосфея. Поэтому Давид распорядился забрать останки Саула и его сына Ионафана, которые некогда были отобраны у филистимлян и лежали теперь захороненными в Иависе галаадской, а также взять тела повешенных и перенести все это в землю Вениаминову, в Целу, дабы похоронить на семейном кладбище в гробнице Киса, отца Саула. Царь Давид сам подобрал траурную музыку, а мне велел возглавить скорбное шествие; надгробную речь произнес священник Садок. Народ громко рыдал и причитал, словом, все решили, что Давид поступил великодушно.

— Как всегда, — подтвердил я, — как всегда.

ИЗ ПСАЛМА ДАВИДОВА

И воздал мне Бог по правде моей,

по чистоте рук моих вознаградил меня.

Ибо я хранил пути Господни

и не был нечестивым пред Богом моим.

Ибо все заповеди Его предо мною,

и от уставов Его я не отступал.

Я был непорочен пред Ним и остерегался,

чтобы не согрешить мне.

И воздал мне Господь по правде моей,

по чистоте рук моих пред очами Его.

— У тебя нездоровый вид, Ефан, супруг мой, — сказала Есфирь, когда я вернулся в дом No54 по переулку Царицы Савской. — Расстроился из-за беседы с дееписателем?

— Мы говорили о казни. Она взяла мою руку.

— Да кто же таков этот Давид, сын Иессеев, что из-за него приходится бояться за свою жизнь? Бог сотворил равными и царя, и нищего, Он отпускает каждому свой срок, чтобы в назначенный час человек поник, будто колос под серпом жнеца. Может, нам лучше вернуться в Езрах, а, Ефан?

— Ах, Есфирь, — вздохнул я, — мы теперь точно овцы в загоне: куда ни ткнись, выхода нет.

На это она ничего уже не сказала.

Давно уже томит меня мысль о необходимости заняться историей Вирсавии.

Тут дело потруднее, чем эпизод с семерыми повешенными сыновьями и внуками Саула, ведь речь впрямую пойдет о мудрейшем из царей Соломоне, да и сама царица-мать Вирсавия жива-здорова.

В Израиле всем известно, что муж Вирсавии хеттеянин Урия погиб в подозрительно удобное для Давида время, благодаря чему Давид женился на вдове и сделал принцами обоих ее сыновей. Сплетничали об этом всюду, тем более что главные герои этой истории почему-то не особенно скрытничали, и все же отделить выдумку от правды здесь непросто.

Пророк Нафан довольно подробно описывает эту историю в своих воспоминаниях, и я склонен в основном поверить ему, ибо он был непосредственным свидетелем того, как зарождалась эта опасная связь и даже посвоему пытался повлиять на ход событий.

При всем свойственном историкам скептицизме я считаю, что нам повезло с Нафаном и книгой его воспоминаний, она вполне пригодный источник, если только не забывать, что ее писал человек себялюбивый и честолюбивый. Короче говоря, я отправился домой к пророку Нафану, коего застал в праздный час.

— Ах, это ты, Ефан. Едва я подумал о тебе, а ты и сам тут как тут.

— Ваш провидческий дар — одно из поразительнейших чудес нашего века. Воистину далеко не каждому посылает Господь сновидения, исполненные столь глубокого смысла, что наверняка способствует я написанию исторических трудов.

— Верно. Другие утруждают свою голову или роются в архивах, боятся, как бы не погрешить против фактов, я же просто жду наития от Господа.

— Но разве не надлежит воспоминаниям основываться на фактах?

— Чего стоит голый факт без живинки, без иносказания? Только не путай их с сумбуром и жалким лепетом у современных авторов, ибо та темнота не от Бога, а от простого неумения связно изъясниться.

— Полагаю, в вашем труде под предварительным названием «Книга Нафана» нашлось местечко для трогательной и прекрасной истории о том, как царь Давид полюбил госпожу Вирсавии?, и о том, сколь благословенно-сладостным оказался союз двух сердец, подаривший нам после множества злоключений нынешнего престоловладельца.

— Я старался изложить ее во всех подробностях.

— Смеет ли раб ваш надеяться, что вы предоставите соответствующие главы для использования их в Книге царя Давида; ваше имя, разумеется, будет должным образом упомянуто,

— Но мои записи хранятся в единственном экземпляре. Сам понимаешь, я не могу выпустить их из рук.

— Тогда нельзя ли прочитать их здесь?

— Когда на меня нисходит божественное наитие, я употребляю знаки и сокращения, которых тебе не разобрать. Впрочем, я сам тебе почитаю и даже отвечу на вопросы.

ГЛАВЫ ИЗ КНИГИ ВОСПОМИНАНИЙ ПРОРОКА НАФАНА; В СКОБКАХ ПРИВЕДЕНЫ ВОПРОСЫ ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ, И ОТВЕТЫ НАФАНА

В тот вечер царь Давид пригласил для обсуждения кое-каких государственных дел своих ближайших сподвижников, в том числе меня, чтобы при необходимости выслушать мое прорицание. Против обыкновения царь опоздал, виду него был чрезвычайно встревоженный, так что я почел нужным спросить, не пригрезился ли ему на послеобеденном отдыхе сон, который потребно истолковать.

Царь взглянул на меня так, будто услышал голос с того света, и сказал: «Сон? Нет, Нафан, то был не сон, а живейшая явь!»

Священник Авиафар, писец Сераия и иные присутствующие засыпали Давида вопросами: может, все-таки видение? На кого больше похоже — на ангела или на человека? Короче, начался шум и гам. Давид, погладив бороду, сказал наконец, что это существо вполне сошло бы за ангела, не совершай сей ангел омовений, положенных женщине ежемесячно, а увидел он эту женщину, встав ото сна, с крыши своего дома при свете заходящего солнца. Писец Сераия тотчас сообразил, что это была Вирсавия, дочь Елиама, вышедшая замуж за хеттеянина Урию, тысячника, который сейчас воюет под началом Иоава, осаждающего аммонитский город Равву; как раз накануне похода Урия с женой и въехали в один из домов по западную сторону от дворца. Если будет на то царская воля, добавил Сераия, он сходит к Вирсавии и передаст ей, что она понравилась царю, а уж дальше все просто. Просто, да не очень, сказал Давид. Разве не принадлежат царю все дочери Израиля, удивился Сераия, в том числе те, кто замужем за чужеземцем вроде хеттеянина Урии?

Разумеется, ответствовал Давид, но за исключением жен, у которых мужья находятся в действующей армии. Этих никто не смеет тронуть, ни старейшина племени, ни сам царь. Иначе кто пойдет сражаться за Господа, не будучи уверен, что дом его и жена остались под надежной защитой?

Священник Авиафар подтвердил, мол, воистину такова заповедь Господа, необрезанные называют ее табу, а царь Давид, как всегда, мудр и справедлив.

Тогда Давид стукнул кулаком по столу и воскликнул: «Значит, по-твоему, пусть царь сгорает от страсти и нельзя ему затушить это пламя?»

Авиафар аж поперхнулся от страха, пришлось хлопать его по спине. Придя в себя, он сказал: «Если царь сгорает от страсти, то пламя надо, конечно, тушить, ибо благополучие избранника Божьего — заповедь наипервейшая. Сам Господь явил Свою волю тем, что соопределил на один и тот же час омовение оной женщины, закат солнца и пребывание царя на кровле дома своего».

Писец Сераия заявил, что так называемое «табу» к данному случаю неприложимо, ибо хеттеянину Урии от сожительства его жены с царем не только не сделается никакого ущерба, но, напротив, ему выпадет великая честь, то есть внакладе он не останется.

(Пора выразить свое восхищение, подумал я, и сказал, что никогда не слышал рассказа более занимательного и наблюдений более метких. Но неужели господин Нафан, самолично участвуя в том разговоре, не высказал своего мнения о так называемом «табу»?

Усмехнувшись, Нафан проговорил со скромной миной: «Я положил себе за правило не высказываться, пока Господь не вразумит меня Своим словом».

После чего он продолжил чтение.)

Давид послал слуг взять Вирсавию; и она пришла к нему, и он спал с нею, ибо она была чиста от нечистоты своей; потом она возвратилась в дом свой.

(Тут я опять перебил Нафана:

— От союза этой пары родился мудрейший из царей Соломон, поэтому негоже, чтобы читателю показалось, будто все ограничилось лишь грубым совокуплением. Неужели царь Давид ни разу не обмолвился, хотя бы намеком, о любезностях, нежностях или ласковых словечках, которыми он обменивался с госпожой Вирсавией в ту первую ночь любви?

— Царь Давид поведал мне однажды, что ни среди женщин, ни среди мужчин не знавал кого-либо более искусного в любви, нежели Вирсавия, дочь Елиама. А вот насчет слов, сказанных той ночью, придется тебе, видно, обратиться к самой царице-матери. — Мой господин близко знаком с нею? — поинтересовался я наилюбезнейшим голосом.

— Если б не мой добрый совет, — Нафан многозначительно помолчал, — и не Ванея с его хелефеями и фелефеями, то сидеть бы сейчас ее сыну не меж херувимов, а в самом темном и страшном узилище.

— Стало быть, мой господин без особого труда уговорит мать-царицу принять меня для ответов на кое-какие вопросы?

Нафан поднял белесые брови: — Боюсь, она будет не слишком разговорчивой.

И он вновь продолжил чтение.)

Женщина эта сделалась беременною, и послала известить Давида, говоря: я беременна.

Случилось так, вспоминал Нафан, что в тот день царь призвал меня для малых пророчеств. И сказал мне царь: «Слушай, Нафан, пусть Бог то и то со мною сделает, если она не подстроила это нарочно». Я спросил, на чем основаны его подозрения. Он ответил: «О том ведомо Господу, ибо Он смотрит не так, как смотрит человек. Господь смотрит на сердце; да и чутье мне подсказывает».

Я сказал Давиду, мол, каждый новый сын — благо, если, конечно, он от его семени.

На сей счет не приходится сомневаться, сказал Давид, к тому же он сам видел, как Вирсавия совершала положенное ежемесячное омовение, а привели ее спустя всего несколько часов «чистою от нечистот ее»; что же до ее мужа Урии, то ему сюда от аммонитского города Раввы самого спешного хода не менее четырех дней.

Тогда я говорю: «Значит, Господь благодетельствует раба Своего не только словом, но и делом в данном случае — дитем».

Тут Давид поморщился: «А как же быть с заповедью Господней, которую язычники называют „табу“? Можно утаить любодеяние, но ребенка-то не скроешь; возможно, когда-либо в нашем роду и будет непорочное зачатие, однако до сих пор такого не слыхали».

Я спрашиваю: «Верно ли я понял, что от Раввы. которую осаждает Иоав, а вместе с ним и хеттеянин Урия, до Иерусалима всего четыре дня спешной езды?»

Царь отвечает: «Верно».

Я говорю: «Значит, от Иерусалима до Раввы тоже всего четыре?»

Царь: «Разумеется». Тогда говорю: «Таким образом, понадобится лишь восемь дней, чтобы Урия прискакал в Иерусалим, переспал с женой и стал отцом ребенка, ибо с точностью до одного-двух дней все равно никому не дано знать, какой срок определен младенцу в материнской утробе, не так ли?»

Тут царь Давид толкает меня локтем в бок и молвит: «Нафан, друг мой, не будь ты пророком, я бы сказал, что ты отменный плут».

Господин Ванея любезно ознакомил меня позднее с несколькими письмами, сохранившимися в архиве Иоава, который командовал осадой аммонитского города Раввы.

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

Хеттеянину Урии, тысячнику, пребывающему ныне под Раввой — от его любящей супруги Вирсавии, дочери Елиама.

Да дарует Господь моему супругу долгую жизнь и богатую добычу. Любящую жену твою снедает тоска по твоим объятиям. Приезжай. Ласки твои — рай для меня, я таю от них будто снег на солнце. Приезжай скорее! Царь Давид прослышал про тебя и благоволит тебе; ты сядешь за столом его и тебе воздадут почести, а ночью ты придешь к голубке своей. Спеши же! Да донесет до тебя Господь мои воздыхания!

Судя по всему, письмо это прилагалось к прошению Урии на имя военачальника Иоава, прошение гласило:

Дважды герою Израиля, военачальнику Иоаву, сыну Саруину — от раба его хеттеянина Урии, тысячника.

Да пошлет Господь моему господину победу во всех сражениях.

Из прилагаемого к сему письма следует, что неожиданные семейные обстоятельства требуют моего приезда домой. Поскольку осада идет планомерно, полагаю кратковременную отлучку возможной. В этой связи покорнейше прошу десятидневного отпуска. Обязуюсь по прибытию в Иерусалим незамедлительно отметиться в ставке.

Прошение Урии совпадает по времени с запиской, полученной Иоавом от царя, то есть верховного главнокомандующего.

От избранника Божьего, любимца Израиля, льва Иудейского, царя Давида — военачальнику Иоаву.

Да укрепит Господь твою силу.

Прослышал я о хеттеянине по имени Урия, воине доблестном и храбром, отменном тысячнике. Не премини послать его на несколько дней в Иерусалим, хочу познакомиться лично.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЧТЕНИЯ ГЛАВ ИЗ КНИГИ ВОСПОМИНАНИЙ ПРОРОКА НАФАНА; В СКОБКАХ ПРИВЕДЕНЫ ВОПРОСЫ ЕФАНА,СЫНА ГОШАЙИ, И ОТВЕТЫ НАФАНА

Для Господа, однако, хитроумнейшие человеческие планы — лишь пыль, которую сметает любое дуновение ветра. Кто бы мог предположить, что сей хеттеянин Урия окажется столь добродетелен, воздержан и благороден?

Прибыв в Иерусалим, Урия явился ко двору; Давид позвал его к себе, расспросил об Иоаве, о духе войска, о ходе войны. Потом он сказал Урии: «Иди домой и омой ноги свои». Тот ушел из дворца, а вслед за ним понесли дареные царские кушания.

— Но спать Урия лег при вратах царского дворца, у начальника стражи, и домой не ходил.

Я еще оставался с царем Давидом, когда от Вирсавии прибежал раб сказать: «Видели Урию, как он въезжал в Иерусалиму и госпожа коя согрела воды омыть ноги его и приготовила мясо, что подарено царем, и застелила супружеское ложе, но муж даже в дом не заглянул».

Тогда царь послал человека и узнал, что Урия действительно спит у ворот дворца. Давид велел привести Урию, которому сказал: «Вот, ты проделал дальний путь от Раввы до Иерусалима, четыре дня добирался сюда. Отчего же ты не пошел в дом свой?»

Урия, поклонившись, ответил: «Раб ваш, хотя и хеттеянии, однако принял истинную веру, а потому ставит долг выше удовольствий, Ковчег, Израиль и Иуда — в шатрах военных, господин мой Иоав и воины его — в поле, а я пойду в дом свой есть, пить и спать с женою? Клянусь твоею жизнию и жизнию души твоей, этого я не сделаю».

Давид мрачно посмотрел на меня, а хеттеянину сказал: «Похвалю тебя Иоаву, начальнику твоему. Но останься еще на день-два, я приглашу тебя к моему столу, посажу по правую руку, рядом с пророком Нафаном, человеком большого ума».

(Нафан остановился и метнул на меня быстрый взгляд.

Я поспешил заметить, что описание встречи Давида с Урией исполнено мастерски и будет очень ценным для Книги царя Давида, а побочное замечание насчет большого ума — весьма живая подробность.

Нафан кивнул:

— Тут еще много интересного! И продолжил чтение.)

Урия остался в Иерусалиме на этот день и на следующий. Давид сказал мне: «Нафан, нужно его подпоить, больше надеяться не на что, ибо Господь нарочно создал вино, чтобы люди забывали о долге». Давид пригласил Урию, он ел и пил с нами, а мы сидели от него по правую и по левую руку; царь превозносил Вирсавию и твердил Урии, чтобы тот не упускал случая, ибо когда мы состаримся, и войдем в преклонные лета, и нам будет холодно, а мы не сможем согреться, то станет поздно. Я тоже уговаривал Урию навестить жену, раз за разом приглашал выпить со мной, пока не испугался, что теперь ему и на ногах не устоять.

Не тут-то было. Урия поднялся с места, выпрямился во весь свой немалый рост и, слегка запинаясь, пробормотал, что ему пора спать, завтра спозаранок надо в седло, ибо до Раввы скакать не меньше четырех дней.

Царь Давид послал следом своего прислужника, чтобы тот отвел Урию домой к Вирсавии. Однако прислужник вскоре вернулся и, пав ниц, пролепетал, что хеттеянин домой не пошел, а лег спать у офицеров привратной стражи.

Швырнув в прислужника свою чашу, царь кликнул писца Сераию. Я же и остальные пошли по домам. Здесь уместно, продолжил Нафан, привести еще несколько документов из архива Иоава, с которыми мне удалось познакомиться благодаря господину Ванее.

Во-первых, интересно письмецо, посланное через Урию Иоаву.

Отлюбезного Господу кормильца Израиля и защитника Иуды, царя Давида — военачальнику Иоаву.

Передано с нарочным хеттеянином Урией.

Да будет тебе от Господа за верность твою новые победы.

Пошли Урию в бой, в самое пекло, и отступи от него, чтобы его поразили и он умер.

Второй документ — выдержка из ежедневной военной сводки Иоава.

Я приказал Урии выдвинуться с малым отрядом к воротам No5, выманить противника на вылазку и взять языка, дабы узнать о положении в Равве.

Третьим документом является приписка Иоава к ежедневной военной сводке, по существу — это самая важная часть наказа для гонца, которого Иоав послал к царю Давиду.

Если при докладе царю о ходе сражения он разгневается и спросит: «Зачем вы так близко подходили к городу сражаться? Разве вы не знали, что со стены будут бросать на вас? Кто убил Авимелеха, сына Иероваалова? Не женщина ли бросила на него со стены обломок жернова и он умер в Тевеце? Зачем же вы близко подходили к стене?», то скажи: «И раб твой Урия-хеттеянин также умер».

Последняя записка сделана рукой Сераии; видимо, это ответ царя Иоаву через того же самого гонца.

Так скажи Иоаву: «Пусть не смущает тебя это дело; ибо меч поедает иногда того, иногда сего; усиль войну твою против города и разрушь его».

ЗАВЕРШЕНИЕ ЧТЕНИЯ ГЛАВ ИЗ КНИГИ ВОСПОМИНАНИЙ НАФАНА; В СКОБКАХ ПРИВЕДЕНЫ ВОПРОСЫ ЕФАНА, СЫНА ГОШАИЙ, И ОТВЕТЫ НАФАНА

Когда услышала жена Урии, что умер муж ее, то плакала она по муже своем. И Елинам, отец ее, пришел к ней, и мать, и вся семья, и племянники с племянницами, все скорбели, разрывали на себе одежды, кричали и плакали, так что донеслось и это до ушей царя Давида.

Царь сказал мне: «Разумеется, покойников надлежит достойно оплакивать, но, по-моему, Вирсавия потеряла всякую меру. Боюсь, злые языки станут болтать: не потому ли так убивается жена Урии, что не чтила мужа при жизни его? Не было ли у нее любовника? Ступай-ка, Нафан, к вдове, утешь ее и скажи, чтобы отослала свою многочисленную родню, из-за которой у дома ее неспокойно».

Отправившись к Вирсавии, я застал ее в разодранных одеждах, волосы собраны простым пучком, однако и в таком виде она была прелестна. Вирсавия возмутилась: «Почему нельзя мне плакать и скорбеть по мужу моему? Почему нельзя плакать родне моей? Разве не ношу я дитя, которое родится сиротою; ведь не будет у него ни отца, ни наследства, хотя дитя это царской крови? Одно дело — послать царю за солдатской женой, бедной и беззащитной, чтобы она спала с ним и ласкала его так и этак и по-всякому, другое дело — помочь ей в беде и сдержать царское обещание». Тут Вирсавия закрыла лицо руками и громко запричитала, как будет ужасно, если ее отец Елинам, мать и вся родня узнают про ее несчастье.

Передав царю слова госпожи Вирсавии, я спросил, правда ли, что он давал обещание и в чем оно состоит. Давид ответил: «Разве упомнишь? Мало ли чего обещает мужчина, лежа с женщиной».

У меня возникло скверное предчувствие, ибо Господь заповедовал: «С женою ближнего твоего не ложись, чтобы излить семя и оскверниться с нею». Однако Давид велел: «Ступай к Вирсавии и передай — когда кончится срок траура, она сможет жить во дворце и станет моей женой, только без излишней огласки, ибо об этом деле в народе и так слишком много пересудов».

По окончании траура Вирсавия переехала в царский дворец со всеми своими узлами и корзинами, сосудами, коврами, серебром, рабами и прислугой; Иерусалим только об этом и говорил, а также о свадебном торжестве, на котором она настояла, ибо дитя в ее чреве стало уже большим; Вирсавия шла под балдахином об руку с Давидом, переваливаясь с боку на бок, точно утка.

(— Но откуда вдруг такая слабость, почему царь во всем уступал госпоже Вирсавии? — удивился я.

Пожав пленами, Нафан ответил, что, познакомившись с царицей-матерью, я сам увижу, насколько у нее твердый характер.

— Значит, мой господин устроит эту беседу?

Нафан недовольно отмахнулся.

— Лучше перейдем к моей знаменитой притче, упрекам царю и моему пророчеству, да не такому, какое можно по дешевке получить у городских ворот от любого гадателя, а великому, истинному пророчеству.

И он вновь приступил к чтению.)

Сделавшись женою Давида, Вирсавия вскоре родила сына. Но было это злом в очах Господа.

И послал Господь меня к Давиду сказать:

«В одном городе было два человека, один богатый, а другой бедный. У богатого было очень много мелкого и крупного скота, а у бедного ничего, кроме одной овечки, которую он купил маленькой и выкормил, и она выросла у него вместе с детьми его; от хлеба его она ела, и из его чаши пила, и на груди у него спала, и была для него как дочь.

И пришел к богатому человеку странник, и тот пожалел взять из своих овец и волов, чтобы приготовить обед для странника, который пришел к нему, а взял овечку у бедняка и приготовил ее для человека, который пришел к нему».

Сильно разгневался Давид на того богатого человека и говорит мне: «Достоин смерти человек, сделавший это. И за овечку он должен заплатить вчетверо и за то, что он сделал это, и за то, что не имел сострадания».

Я говорю Давиду: «Ты — тот человек!»

Давид: «Так я и знал, что неспроста твоя притча. Признавайся, правда ли тебя послал Господь или ты сам все выдумал?»

У меня затряслись поджилки, но Дух Господень сошел на меня, и я смело молвил: «Вот что говорит Господь, Бог Израилев: „Я помазал тебя на царство над Израилем, и Я избавил тебя от руки Саула. Я дал тебе дом господина твоего и жен господина твоего на лоно твое, и дал тебе дом Израилев и Иудин; и, если этого-тебе мало, прибавил бы тебе еще больше. Зачем же ты пренебрег слово Господа, сделав зло пред очами Его? Урию, хеттеяни-на, ты поразил мечом аммонитян, а жену его взял себе в жены"“. Давид говорит: „Либо твоими устами и впрямь молвит Господь, либо ты наинаглейший человек по нашу сторону Иордана. Не ты ли участвовал в этом деле с самого начала? Что ж тогда молчал твой голос честный?“

Сердце мое замерло от страха, но Господь продолжал вещать через меня Давиду: «Да не отступит меч от дома твоего вовеки за то, что ты пренебрег Меня и взял жену Урии, хеттеянина, чтобы она была тебе женою. Вот, я воздвигну на тебя зло из дома твоего, и возьму жен твоих пред глазами твоими, и отдам ближнему твоему, и будет он спать с женами твоими пред этим солнцем. Ты сделал тайно, а Я сделаю это пред всем Израилем и пред солнцем». : Сейчас Давид прибьет меня, подумал я, и потеряю я место за царским столом, звание и доход. Но царь, преклонив голову, сказал: «Согрешил я, Нафан, пред Господом. Только Вирсавия больше виновата: сам не знаю почему, но я в ее руках словно глина послушная».

Тогда я помолился Господу, отчего Дух Господень опять сошел на меня и молвил Давиду: «Господь снял с тебя грех твой; ты не умрешь. Но как ты этим делом подал повод врагам Господа хулить Его, то умрет родившийся у тебя сын».

С этим Дух Господень отошел от меня. Царь же ничего больше не сказал; он сидел, глубоко задумавшись, поэтому я потихоньку удалился от него и пошел в дом свой.

(Глубоко вздохнув, Нафан отложил последнюю табличку. Я тут же вскочил, схватил его за руку и воскликнул:

— Великолепно! Поистине великолепно! Потрясающе!)

Благословенно будь имя Господа, Бога нашего, сотворившего человека по образу Своему, образу весьма многоцветному.

Прочитав документы из архива Иоава, я отнес их Ванее, который завел со мною беседу, чтобы узнать, удовлетворился ли я прочитанным. Я сказал, что документы очень важны для Книги царя Давида, ибо существенно восполняют трогательную и прекрасную историю любви царя Давида и госпожи Вирсавии, изложенную в Книге воспоминаний пророка Нафана.

— Любопытно, что он там понаписал? — сказал Ванея.

Я вкратце пересказал услышанное.

— А ты и поверил? — Ванея ухмыльнулся, показав свои зубы. — Не правда ли, смерть хеттеянина пришлась как нельзя кстати?

— Если отвлечься от некоторого преувеличения своей значимости, — сказал я, — то, похоже, господин Нафан весьма достоверно и подробно повествует о том, что видел собственными глазами и слышал собственными ушами.

— Это говорит лишь о том, — заметил Ванея, — что, кроме глаз и ушей, человеку хорошо бы употреблять на дело и мозг, которым наградил его Господь. Разве поведение Урии тебе не кажется странным? Сам посуди, он возвращается с войны. Долгое время он жил по-походному, позади четыре дня скачки, он устал, весь в пыли, зато полон жизненных соков — и тем не менее к жене не спешит, хотя она и вызвала письмом, которое ты видел сам. Диковинно, а?

— Да простит мой господин, но, думаю, имеется достаточно свидетелей тому, что Урия действительно ночевал у офицеров дворцовой стражи и не ходил домой.

— Какова же названная причина столь незаурядного воздержания?

— Она прозвучала довольно выспренно.

— А если Урия все-таки навестил Вирсавию?

— Когда же?

— До того, как предстал пред Давидом, являя свое благородство.

— Мой господин, видно, запамятовал, что Вирсавия посылала Давиду раба сказать, мол, согрела воды омыть ноги мужу и так далее, но тот далее не заглянул домой.

— Это еще ничего не доказывает, Тут Ванея, конечно, прав.

— Итак, допустим, Урия все-таки был дома, узнал от Вирсавии, что она беременна и кто виновник. Что бы он, по-твоему, сделал, Ефан? — Убил бы ее!

— Ой ли?

— Во всяком случае, отверг бы.

— Поставь себя на его место.

Я сразу же вспомнил о моем страхе потерять Лилит, которую царь хочет сделать наперсницей своей жены-египтянки.

— Мой господин намекает, что Урия решил смолчать и стерпеть обиду?

— Предположим, Вирсавия сказала мужу примерно так: «Урия, дорогой, сам понимаешь, мне не оставалось ничего другого, как покориться царю. Но теперь этот старый развратник отказывается от своего слова, он задумал представить дело так, будто дитя, которое я ношу, появится на свет от тебя, тогда мы ничего не сможем потребовать от царя. Однако если ты, любимый, будешь благоразумен и не придешь вечером домой, не ляжешь на супружеское ложе, то никто не усомнится, что дитя родится от Давида; тогда тебя возвысят на царской службе, станешь вельможей, будешь есть за царским столом, а маленький принц, который зреет во чреве моем, сделается со временем царем Израиля».

Пусть неохотно, но я не мог не отдать должное проницательности Ваней, тем более, что у него были свои уши в каждом уголке страны и сам он плел хитроумную сеть из бесчисленных нитей, а потому я сказал:

— Подобное предположение вполне объяснило бы высокопарные речи Урии и его столь подчеркнутую перед царем самоотверженность. Но неужели Вирсавия не предвидела, что, если Давида загнать в угол, он просто уберет Урию?

— А если она это предвидела? У меня пересохло горло.

Ванея усмехнулся.

— Остается вопрос, почему Урия четверо суток вез при себе то письмецо, но так и не заглянул в него. Ты бы удержался, Ефан?

— Полагаю, — ответил я, — что ничем не давал повода усомниться в моей преданности царю или его приближенным.

— Допустим, Урия все-таки прочитал ПИСЬМО.

— Тогда он уничтожил бы его.

— Но Иоав получил бы точно такое же со следующим гонцом.

— Значит, Урии надо скакать во весь опор за сирийскую границу или в страну своих отцов. Да куда глаза глядят, лишь бы подальше отсюда.

— Бежать от такого будущего, которое обещано Вирсавией и вполне достижимо, если сберечь голову до той поры, когда родится ребенок?

— У покойника нет будущего.

— Сразу видать, не бывал ты на войне, Ефан, иначе знал бы то, что для Урии разумелось само собой: ни Иоав, ни царь Давид не могут послать его в «самое пекло» помимо его воли. Это рядовому солдату, вроде Авимелеха, сына Иероваалова, приходилось идти туда, где ему мог свалиться на голову обломок жернова, а уж тысячник всегда выберет место побезопаснее.

— Тем не менее Урия погиб, как и Авимелех.

Ванея хлопнул в ладоши, прибежал слуга и принес кувшин с ароматной водой, а также несколько глиняных табличек.

— Насчитай, — сказал Ванея. — Это показания Иоава. Его каждодневные чистосердечные признания. Он облегчает душу.

ПРИЗНАНИЯ ИОАВА, СЫНА САРУИНА, КАСАТЕЛЬНО СМЕРТИ ХЕТТЕЯНИНА УРИИ; ЗАПИСАНО НА ДОПРОСЕ, ПРОВЕДЕННОМ ВАНЕЕЙ, СЫНОМ ИОДАЯ

Вопрос: Урия передал тебе письмо от царя Давида? О т в е т: Да.

В о п р о с: И что ж ты предпринял? О т в е т: Исполнил приказ. Вопрос: Тебе не показалось странным, что царь жертвует одним из лучших тысячников? Ответ: Царь Давид был избранником Божьим. Вопрос: Итак, ты послал Урию в самое пекло? Ответ: Я послал его с отрядом к воротам No 5 выманить неприятеля на вылазку. Вопрос: И только? Ты уж во стольком признался, что договаривай до конца. Ответ: Я отправил в засаду лучников. Вопрос: И Урия умер со стрелою в спине? Ответ: Так точно.

Царица-мать Вирсавия сидела, вяло откинувшись на подушки, зато ее глаза зорко глядели из щели меж двумя покрывалами; она настороженно посматривала то на Нафана, то на меня. Я собирался исподволь подвести ее к самому важному для меня вопросу: была ли она беззащитной женой солдата, которую принудили утолить страсть царя, или же первопричиной и главной движущей силой всех преступлений, последовавших за пер вым грехом, и она сама телом своим и плодом лона своего побудила царя к тому, чтобы он возвел на престол ее сына, а не Амнона, не Авессалома, не Адонию или кого-либо из других более старших сыновей от более ранних браков; нет, царем стал именно Соломон, последыш, сын женщины совсем незнатной.

Я пробовал подступиться к ней и так и эдак. Посочувствовал постигшему ее горю — преждевременной кончине первого супруга; на это она ответила почти теми же словами, которые некогда сказал Давид, мол, меч поедает иногда одного, иногда другого. Тогда я заговорил о доброте Господа, сподобившего Урию перед смертью побывать дома и повидать жену; она лишь вздохнула: «Пути Господни неисследимы!» Только когда я завел речь о ребенке, умершем в наказание Давиду за то, что он дал своим грехом повод врагам Господа для злословия, ее веки дрогнули.

— Он был совсем крошечным, — прошептала она, — и таким беспомощным.

— Любил ли царь Давид это дитя?

— Давид молился Богу о младенце, и постился, и провел целую ночь, лежа на голой земле.

— Царь Давид любил всех своих детей, — вставил Нафан,

— Младенец умер из-за него и вместо него, почему бы Давиду его не любить? — вздохнула Вирсавия.

— Давид молил Бога оставить младенца в живых, — сказал Нафан. — Семь дней и семь ночей провел он в молитве. К нему приходили старейшины дома его, чтобы поднять с земли; но он не хотел и не ел с ними хлеба.

— Дитя было при смерти, — проговорила Вирсавии. — Давид не знал, как ему быть: то ли благодарить Бога за то, что он взял жизнь младенца взамен его жизни, то ли проклинать себя за подобную сделку; совесть мучила его безмерно.

— Это не сделка, — возразил Нафан. — Такова воля Господа, а Давид — Его избранник.

— А страдать должно невинное дитя? — спросила Вирсавия.

— Зато Бог даровал вам другого сына, моя госпожа, — сказал Нафан. — Этому сыну выпала великая честь, он воцарился над Израилем.

— В ту ночь Давид пришел ко мне, — Лицо Вирсавии посуровело. — Он уже вымылся, умастился и переменил одежды; видно, душа его обрела покой. Я спросила; «Как ты мог сидеть за столом, утирать жирные губы, будто ничего не произошло?» Он ответил; «Доколе дитя было живо, я постился и плакал, ибо думал: кто знает, не помилует ли меня Господь, и дитя останется живо? А теперь оно умерло; зачем же мне поститься? Разве я могу возвратить его? Я пойду к нему, а оно не возвратится ко мне».

Вирсавия устало качнула головой. — Давид был по-своему прав. Я перестала плакать и сказала ему: «Видать, Господь снял с тебя вину, взяв за Урию жизнь младенца. Но как быть с обещанием, дайным мне тобою пред Богом? Ведь ты обещал, что наш сын воссядет на твой трон. Или и это обещание снято с тебя смертью младенца?» Она уставилась на свои дорогие перстни.

— Давид сказал мне: «Утешься и готовь нам постель». Он вошел ко мне, и спал со мною, и я родила ему второго сына, которого мы нарекли Соломоном в память примирения Господа с Давидом, а также в память о раскаянии Давида; и Господь возлюбил Соломона.

Она умолкла. Я поблагодарил Вирсавию, но она нахмурилась и ушла в свои покои.

Нафан долго качал головой.

— Чудеса! — воскликнул он. — Никогда еще царица-мать не говорила при мне об этом, да еще с такими подробностями! Однако к сказанному нужно отнестись весьма осмотрительно.

Через несколько дней ко мне пришел царский гонец с приглашением — меня звали явиться завтра на прием к мудрейшему из царей со всеми документами, касающимися прекрасной и трогательной истории о том, как царь Давид полюбил госпожу Вирсавию, а также касающимися рождения их второго сына, нареченного Соломоном в память примирения между Господом и Давидом. Гонец вручил мне медную пластинку с выгравированной царской печатью; пластинку надлежало предъявить страже на входе во внутренние покои дворца.

Мои сыновья Сим и Селеф, восхищенно разглядывая пластинку, рассказали мне, что хелефеи и фелефеи расквартированы во многих домах города, люди Ваней недавно побывали в школе для опроса учителей, чтобы выяснить, как те, например, относятся к мудрости мудрейшего из царей, к ценам на зерно, к Храму, который строится царем Господу. В свою очередь, Сим и Селеф допытывались от меня, правда ли, будто царь Соломон хвор от страха, дрожит и трясется, так что двум слугам приходится поддерживать его с обеих сторон, и правда ли, будто сунамитянка Ависага, ходившая некогда за царем Давидом, спит теперь с принцем Адонией, и верно ли, будто священник Садок отдает для продажи на рынке лучшие куски жертвенного мяса с алтаря, а дееписатель Иосафат, сын Ахилуда, наживается на трудовых повинностях, на строительстве Храма; правда ли, наконец, будто царская комиссия по составлению Книги об удивительной судьбе и т. д., где работаю и я, на самом деле является шайкой надувал и шарлатанов, короче говоря, правда ли, будто всему царству Израильскому скоро придет конец.

Возмутившись, я выбранил скверных моих сыновей за то, что они подхватывают крамольные слухи и заражаются дурномыслием вместо того, чтобы изучать заповеди Господа, переданные нам праотцом Моисеем. Меня охватила тревога, ведь если о таких вещах болтает улица, если о них толкуют даже недоросли, значит, дело вполне может обернуться тем, что правдоискатели поплатятся головой, когда сильные мира сего чувствуют опасность, они обрушивают свой гнев в первую очередь на праведников.

Назавтра я отправился к назначенному часу во дворец, меня проводили к царю, с ним уже был дееписатель Иосафат, а также все остальные члены комиссии, за исключением Ваней. Поднимаясь с колен, я не удержался и взглянул на царя, чтобы проверить, действительно ли он дрожит и трясется, как утверждали Сим и Селеф.

Царь, постукивавший пяткой по подножию трона и поглаживавший правого херувима, тут же спросил:

— Чего так смотришь на меня? Неужели я похож на безумного Саула, который пригласил к себе лекарем Давида?

Низко поклонившись, я сказал, что ослеплен блеском от лика царя, на котором почиет благодать Божия.

— Вот как? — мрачно проговорил Соломон. — А мне казалось, что я плохо выгляжу сегодня, так как всю ночь не сомкнул глаз, обдумывал убранство Храма. По-моему, внутри нужно обложить его золотом, на стенах пустить резьбу по дереву — херувимов, пальмовые листья, пышные цветы, а в давире сделаем двух херувимов из масличного дерева, вышиною в десять локтей; крылья херувимов будут распростерты, и будет касаться крыло одного одной стены, а крыло второго херувима будет касаться второй стены; другие же крылья их сойдутся среди храма — крыло с крылом.

Соломон пристально посмотрел на меня, будто чего-то ожидал, и я поспешил заверить, что его замысел грандиозен, Храм, несомненно, станет новым чудом света.

— Ефан, — сказал он, — ты для меня прозрачнее озерков Есевонских, что у ворот Батраббима; я тебя насквозь вижу, как сквозь их воды видны черви, что копошатся глубоко на дне. На самом деле ты думаешь: не печется ли царь Соломон больше о своей славе, нежели о славе Господа, строя Храм? Не хочет ли он, чтобы отовсюду сходились люди и говорили — поглядите на великолепие храма Соломонова! Уверяю тебя, для простолюдина роскошь царских одежд важнее собственных штанов, которыми он прикрывает срам свой, а золотой храм ему важней медяка в собственном кармане; так уж устроил Господь человека.

Он перестал теребить херувима, его ногти впились в ладонь. Человеческая натура обрисована им с изумительной проницательностью, сказал я, поэтому наивно надеяться, что можно скрыть от царя свои мысли.

— Далее, ты недоумеваешь, — продолжил Соломон, — зачем это царь всем занимается сам, не настолько же он глуп, чтобы совать нос в каждый горшок? Однако говорю тебе: если вождь желает сохранить голову на плечах, ему надо заниматься не только войной и миром, не только блюсти заповеди Господни, но и вникать в то, каким цветком украсить какую стену или какими словами должно запечатлеть то или иное событие. Власть неделима: достаточно выпасть одному камню, может рухнуть все здание..

Он поднялся с трона, шагнул в сторону, будто кого-то искал, затем снова уставился на меня. Я тут же заверил, что если здание поддерживается Господом, то оно устоит и при самом сильном землетрясении.

— А как поживает твоя наложница Лилит? — вдруг спросил Соломон. — Похоже, я возьму-таки в жены дочь фараона; придется построить ей дворец, дать прислугу, ведь негоже ей жить с другими моими женщинами.

Я сказал, что весь Израиль будет осчастливлен брачным союзом с Египтом, однако множество дев от Дана до Вирсавии куда милее, а главное, пригоднее для услужения дочери фараона, чем моя наложница.

Царь ткнул меня пальцем в грудь.

— Но я желаю почтить именно тебя, Ефан. Иосафат, Нафан и Ванея в один голос хвалят твое усердие, поэтому…

У дверей раздался шум, послышался голос Ваней, забряцало оружие.

Царь быстро обернулся и поспешил навстречу Ванее.

— Все исполнил? — спросил Соломон.

— Исполнил.

— Ты поразил его?

— И он мертв?

— Мертв.

— Слава Богу!

— Аминь, — сказал Ванея.

Меня охватил страх, ибо я догадался, чье имя вычеркнуто из списка, переданного царем Давидом на смертном ложе своему сыну; зато царь Соломон воспринял эту весть с явным облегчением, он тут же вернулся к трону и уселся на него..

— Итак, — проговорил он, — раз уж вся комиссия по составлению Единственно истинной и авторитетной, исторически достоверной и официально одобренной Книги об удивительной судьбе и т.д. в сборе, включая и нашего редактора Ефана, то давайте начнем заседание.

Иосафат предложил мне вкратце пересказать трогательную и прекрасную историю любви царя Давида и госпожи Вирсавии в том виде, в котором мне удалось ее восстановить. Я сделал это, опустив ряд подробностей, касающихся известных человеческих слабостей; свой рассказ я закончил словами: «И утешил Давид свою жену Вирсавию, и вошел к ней, и спал с ней, и родила она сына, которого нарекли Соломоном». Затем добавил: «И Господь возлюбил Соломона».

Царь улыбнулся.

Интересно, мелькнуло у меня в голове, как бы повел себя я, если бы мне прилюдно рассказали, что мой отец велел убить мужа моей матери, и сам я плод преступления даже более страшного, чем просто супружеская измена.

Царь продолжал улыбаться.

Наконец Иосафат выступил вперед и сказал, обращаясь к нему:

— Моему господину известно отношение членов комиссии к вопросу о включении нежелательных фактов в историческое повествование: мы считаем, что их следует сохранить, изложить, однако с должной сдержанностью и таким образом, чтобы это было угодно Господу Богу нашему, даровавшему людям мудрость. В данном же случае все, за исключением Ваней, сына Иодаи, считают, что как эту историю ни излагай, она бросает тень и на избранника Божьего, и на царицу-мать госпожу Вирсавию. Слишком уж мал выбор возможностей подачи столь важного события, как рождение мудрейшего из царей Соломона, тем более, что речь здесь идет о законности престолонаследия: либо мы вовсе не будем касаться этого вопроса (тогда зачем вообще нужна сама Книга царя Давида?), либо давайте придумаем новую, слегка исправленную версию трогательной и прекрасной истории любви, где укажем, что Урия скончался, допустим, от несварения желудка или от заражения крови, а Давид увидел Вирсавию с крыши своего дома уже после того, как она овдовела. Но, к сожалению, эти события довольно свежи, еще живы тысячи свидетелей, то есть и умолчание, и вымысел могут вызвать недовольство. Поэтому мы просим мудрейшего из царей Соломона принять столь же замечательное решение, каким было решение по знаменитому делу двух блудниц, судившихся из-за ребенка. Царь повернулся к Ванее:

— Стало быть, ты придерживаешься иного мнения?

— Господа члены комиссии преувеличивают значимость словес. — Ванея ехидно крякнул. — Если царю угодно оказаться сыном, допустим, непорочной девы и слетевшего с небес голубка, то я разошлю по городу шесть сотен моих хелефеев и фелефеев, а завтра весь Иерусалим начнет божиться, что так оно и есть.

Выразив свое одобрение, царь подпер голову рукой и спросил меня, каковы мои соображения на этот счет.

По моему разумению, сказал я, такой человек, как мудрейший из царей Соломон, столь щедро наделен множеством талантов и столь высоко чтим народом Израиля за свое миротворчество, что он сам по себе служит наилучшим свидетельством того, как любил Господь его родителей и как благоволил им.

— Поразительно! — воскликнул царь. — В сущности, то же самое всегда говорила мне мать. Соломон, сын мой, говорила она, отец твой согрешил пред Господом, позвав к себе бедную, беззащитную жену солдата, переспав с ней и убив ее мужа. Но никому не дано судить о путях Господних, который недаром ввел твоего отца в искушение, ибо я была тогда не такой старой и уродливой, а стройной и прелестной, кожа моя была нежнее лепестков розы шаронской; он увидел меня в лучах заходящего солнца, когда я мылась. И Господь покарал твоего отца, забрав несчастного младенца, твоего старшего брата, хотя был он еще ни в чем не повинен, ему исполнилось всего шесть недель. Но ты, Соломон, сын мой, родился уже после того, как отец твой искупил свою вину и был прощен, ибо сказано: око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь; поэтому ты не дитя смерти, а дитя жизни; и имя твое означает мир; ты благословен Господом и возлюблен им.2

Царь запнулся: видно, его разволновали слова матери и мысль о том, как ему повезло, что он родился вторым.

Потом он приказал:

— Почему бы вам не написать все сообразно с мудростью моей мамы? Или вы считаете себя умнее старой израильтянки, которая сделала сына царем?

Так все и осталось в Книге царя Давида, история любви Давида и Вирсавии в ней сохранена.

После заседания царь выказал нам свое расположение, пригласив всю комиссию, включая меня, разделить его трапезу. Тщеславные члены комиссии обрадовались, лишь Ванея попросил разрешения удалиться по неотложному делу, требовавшему его присутствия в отряде хелефеев и фелефеев.

Остальные обменялись многозначительными взглядами и направились в царскую обеденную залу, стены которой украшали изображения виноградных гроздьев, гранатов и всяческих изысканных яств. Царь усадил меня рядом, оторвал кусок курдючного сала и собственноручно сунул его мне в рот. Прожевав, я поблагодарил царя за милость и сказал:

— Гнев царя — как рев льва, а благоволение его — как роса на траву.

— Ого, недурно! — воскликнул Соломон; обернувшись к писцам Елихорефу и Ахии, он приказал: — Запишите-ка это изречение, да поточнее, ибо я задумал собрание наиболее примечательных свидетельств моей выдающейся мудрости.

Я сказал, что весьма польщен и, если мне еще придут в голову подобные изречения, обязательно сообщу их царю.

Соломона явно обрадовала возможность получить нечто задаром, поэтому он любезно поинтересовался ходом работы над Книгой царя Давида и спросил, какой темой мы займемся в ближайшее время.

— Восстанием Авессалома, — ответил я.

— Авессалома?.. — Похоже, это имя было ему неприятно, как, впрочем, все, что так или иначе связано с ниспровержением правителей. — С чего же ты хочешь начать?

Корни дерева сокрыты от глаз, подумалось мне, но они достигают вод. Однако мудрейшему из царей требовалось дать ответ, понятный царям.

— Пожалуй, лучше всего начать с Фамари, сестры Авессалома.

Царь взял овечьи глаза, макнул в перец, заставил меня открыть рот и сунул туда угощение. Я вновь поблагодарил его за милость, потом сказал:

— Но Фамарь похоронена в гробнице молчания; раб ваш даже не знает, кого расспросить о ней — главного евнуха или старшего похоронного церемониймейстера?

— Фамарь, — отозвался Соломон, — впала в безумие, поэтому семья отправила ее в храм Беф-Сана, подальше от Иерусалима; священники там ее кормят, моют и делают все прочее, что потребно.

Воцарилось молчание. Я вспомнил Фа-марь, до чего хороша была она когда-то в вышитых разноцветных одеждах, какие носят царские дочери, пока не вышли замуж.

— Боюсь, проку тебе от нее не будет, — сказал Соломон. — Люди Божий и знахари, лекари и провидцы уже пытались выспросить, что же произошло у нее с моим братом, но она лишь бормочет какую-то несуразицу.

— Ключ к пониманию в умении слушать, — осмелился заметить я, — ибо и дух Божий глаголет порой устами безумца.

Пророк Нафан заспорил с Садоком о безумии и пророчествах, оба ужасно разволновались. Царь прервал их:

— Каждый мнит, будто истинен только его путь, однако лишь Господь дарует уверенность сердцу.

Этими словами трапеза завершилась.

О Господи!

Иерусалим стал совсем не тот, что прежде.

Стража у ворот утроилась, на улицах гром колес и стук копыт, перед общественными зданиями и на важнейших перекрестках дежурят боевые колесницы.

У язычников подобная демонстрация военной силы вымела бы улицы начисто, а вот дети Израиля ведут себя иначе, они прямо-таки расцветают в смутные дни. Они горлопанят, о чем-то громко расспрашивают друг друга, суетятся, размахивают руками, лезут под копыта лошадей, толкутся возле хелефеев и фелефеев; тут же орудуют под шумок воришки и мазурики, они опрокидывают торговые лотки, убегают с товаром; люди Ваней шныряют в толпе, подслушивают, вынюхивают, высматривают, а потом — раз! — хватают кого-то под белые руки и куда-то волокут.

У всех на устах одно и то же имя — принц Адония, сын царя Давида; его, дескать, убили. Мол, если уж сын царя Давида прикончен в собственном доме и выброшен мертвым на улицу, будто дохлый пес, то никто теперь в Израиле не может быть спокоен за свою судьбу; говорят, на сей раз Ванея перестарался, царь Соломон такого своеволия не потерпит; некий священник, воздев руки к небу, завопил, что Адония сам навлек на себя подобную кару своим распутством и неисполнением заповедей Господних. Какой-то калека в рубище заорал, потрясая кулаками, что Ванея ничуть не лучше Адонии, все они блудодеи и лихоимцы, а пуще всех — царь Соломон; калеку тут же схватили и уволокли. Что-то будет дальше, с растущей тревогой думал я и даже вздрогнул, когда, меня вдруг окликнули.

Это оказались мои сыновья Сим и Селеф, они выскочили ко мне из толпы, размахивая грязной тряпицей и крича:

— Мы видели! Мы все видели!

Сим с налета ткнул мне тряпицу.

— Это его кровь. Селеф добавил:

— Там целая лужа.

Сим гордо объяснил:

— Я оторвал кусок от своей рубахи и обмакнул в его кровь, чтобы подарить тебе на память.

Царские яства, которыми меня потчевали при дворе, подступили мне к горлу. Зато Сим и Селеф были вне себя от возбуждения; они прослышали в школе, что против принца Адонии что-то затевается. С несколькими однокашниками они бросились к его дому, который был окружен какими-то людьми; те слонялись взад-вперед, ковыряли в зубах и иногда заглядывали во двор через щели ограды. Вскоре пробежали скороходы с белыми жезлами, они кричали: «Дорогу военачальнику Ванее, сыну Иодая!» Затем на боевой колеснице подъехал сам Ванея и прошел в дом.

— Причем, — сказал Сим, — был он очень мрачен.

Из дома донеслись громкие голоса, раздался ужасный крик, на улицу, шатаясь, вышел человек, весь в крови, с зияющей раной, и тут же рухнул наземь.

— Жуть! — воскликнул Селеф.

Люди, слонявшиеся у дома, хотели было унести труп, но тут к ним выскочила женщина, которая заголосила, взывая к Богу и ко всему народу Израиля. Она бросилась на Адонию, лежащего в луже собственной крови, принялась целовать его губы и единственный глаз (другой был выбит ударом меча), рвать на себе одежды. Наконец те люди схватили ее и утащили.

— Причем, — сказал Сим, — она казалась совсем спятившей.

Труп внесли обратно в дом. Через некоторое время оттуда вышел Ванея. Коротко переговорив со своими людьми, он сел в колесницу и уехал.

— Причем, — сказал Сим, — вид у него был такой, будто ничего особенного не произошло.

Я отослал Сима и Селефа домой, посоветовав им сегодня ни во что больше не вмешиваться.

«Братское утешительное слово — бальзам для сердца, зато совет мудреца способен исцелить».

Я вспомнил о Фануиле, сыне Муши, делопроизводителе третьего разряда из царского казначейства, который принял живое участие в моей судьбе, когда я только что прибыл в Иерусалим; тогда он отобедал со мной и, разговорившись от вина, поведал мне кое-какие секреты, известные лишь весьма узкому кругу.

В казначейство я зашел с заднего хода, небрежно махнув рукой охранникам, как это делают вельможи, уверенные, что их никто не посмеет остановить. В коридоре было тихо, как в склепе, ибо великие события возвышают народ, царские же слуги ожидают будущего с содроганием.

Я застал Фануила, сына Муши, в его комнатенке; завидя меня, он вытянул вперед руку с растопыренными пальцами.

— Не бойся, приятель, — сказал я, — пред тобой не злой дух от Господа, а Ефан, сын Гошайи, редактор Книги об удивительной судьбе и т. д., я пришел посоветоваться насчет кончины принца Адонии, ибо знаю тебя как человека, сведущего в делах гласных и негласных.

Стукнув себя кулаком по лбу, Фануил проклял тот день, который свел нас вместе, после чего принялся умолять меня уйти и впредь не говорить ни одной живой душе о нашем знакомстве, ибо уши Ваней есть всюду. Фануил не желал слушать никаких доводов, а схватил меня за рукав, подтащил к двери и выставил за порог.

— Я ушел из казначейства, будто оглоушенный. Что же это за проказа на мне, за какие провинности и с каких пор? Я брел по улицам, чувствуя себя среди толпы совершенно одиноким, и душу мою полнил страх. Но пес возвращается к своей блевотине, так и мои мысли непрестанно крутились вкруг слов, сказанных мне Ванеей в доме Иоава: «Если ты, Ефан, и впрямь знаешь столько, сколько, по-моему, знаешь, то знаешь ты, по-моему, слишком много».

Я вернулся домой, ничего другого мне не оставалось.

Дом был залит розовым светом заката, перед входом стоял зеленый паланкин с золотыми планками и красной бахромой на крыше.

Я тут же прикинул, не лучше ли заночевать в какой-нибудь гостинице или даже в любом сарае, а то и просто в подворотне. Но я совсем выдохся и был слишком обескуражен, поэтому шагнул через порог, словно баран на заклание.

Аменхотеп, поприветствовав меня своими гортанными восклицаниями, принялся оживленно расспрашивать о моем здоровье; почему это я прячусь от него, спрашивал он. Моя наложница Лилит принесла чашу с водой, омыла мне лицо, руки и ноги, Аменхотеп тем временем благосклонно поглядывал на нее; мать моих сыновей Олдана подала вина, хлеба, блюдо овечьего сыра, перемешанного с мелко нарезанными оливками и тертыми орехами; Есфирь же, любимая моя супруга, попросила извинить ее, мол, день был долог, и сердце у нее притомилось. Женщины удалились, Аменхотеп молча положил на хлеб ломтик сыра и довольно долго жевал. Вытерев губы тончайшим льняным платочком, он наконец проговорил:

— После такого дня, как нынешний, человеку полагается вспомнить о душе и навестить друга.

Меня вновь охватил страх.

— Смерть — жнец проворный, — сказал я. Он кивнул.

— Давно ли мы с тобой, Ефан, видели, как Адония ублажает Ависагу по-козлиному и по-всячески, а теперь Ванея поразил его, и он мертв.

Аменхотеп многозначительно взглянул на меня, страх мой усилился.

— Ты — историк, Ефан; смерть для тебя обычное дело, но у этой есть своя особенность, которая касается и тебя. Полагаю, тебе уже известно, как все произошло?

Я качнул головой.

— Адония совсем лишился рассудка из-за Ависаги, — сказал Аменхотеп.

— Он додумался до того, что попросил царицу-мать Вирсавию, именно ее, замолвить за него cловечко царю Соломону. Мало того, он еще и напомнил: «Сама знаешь, царство принадлежало мне, и весь Израиль обращал на меня взоры свои, как на будущего царя; но царство отошло от меня и досталось брату моему». Аменхотеп жеманно заломил руки.

— Представляешь, каково было слышать такое старой госпоже? Неужто он позабыл, что именно Вирсавия подговорила царя Давида не отдавать царство Адонии? Неужто он забыл, что хотя Ависага и не смогла согреть Давида, но считалась его женой, а посягать на жену царя — значит посягать на царский престол.

Я вспомнил, как Адония ласкал Ависагу, а та извивалась от страсти, на сей раз меня прошиб от страха пот, сердце мое сжалось.

— Вирсавия пришла к царю Соломону говорить ему об Адонии. Царь встал, поклонился ей, велел поставить престол и для матери; она села по правую руку его и сказала: «Я имею к тебе одну небольшую просьбу, не откажи мне». Царь сказал: «Проси, мать моя, я не откажу тебе».

(Совсем прежняя Вирсавия, жена Урии: с виду тише воды, ниже травы, а у самой на кончике языка — смерть.)

— Вирсавия сказала: «Дай сунамитянку Ависагу в жены брату твоему Адонии». — Руки Аменхотепа задвигались, будто две змеиные головки, пытающиеся ужалить друг друга. — Я посмотрел на лица Иосафата и Ваней, они застыли как каменные. Зато царь пожелтел, словно лимон, и сказал матери: «Почему же ты просишь для Адонии только сунамитянку Ависагу? Проси ему также и царства, ведь он мой старший брат, недаром с ним дружны священник Авиафар и Иоав, сын Саруии».

(Соломон, как всегда, первым делом заподозрил заговор. Власть берет свое начало от заговоров, поэтому они всюду мерещатся сильным мира сего. А Вирсавия хорошо знала их.)

— Тут царь, — продолжил Аменхотеп, — раскричался на Ванею и на меня, дескать, хороши слуги верные, хороша бдительность, если у нас под носом его брат Адония и Ависага заводят шашни, а мы ни сном ни духом. Чего стоят все царские сановники и советники, если он лишь от матери узнает о том, что творится в его царстве? «То и то пусть сделает со мною Бог и еще больше сделает, — воскликнул Соломон, — если не на свою душу сказал Адония такое слово. Ныне же — жив Господь, укрепивший меня и посадивший меня на престоле Давида, отца моего — ныне же Адония должен умереть».

Я вспомнил о темных пятнах крови Адонии на тряпице и дрогнувшим голосом спросил Аменхотепа, какое отношение эта смерть имеет ко мне.

Он пристально уставился на меня, отчего его слегка покрасневшие глаза как бы чуть-чуть выступили из орбит, потом сказал:

— Разве не долг каждого сына Израиля следовать путями Господними и сообщать властям о любом проявлении неблагонадежности? Разве тебе не стало ведомо нечто важное для слуг царя?

— Но ведь то же самое ведомо и вам! — воскликнул я.

— Конечно!

Он повернул голову и сделался похожим на фигуру, какие высекались египтянами на обелисках, и улыбка его была такой же загадочной.

«Потому что о насилии помышляет сердце их, и о злом говорят уста их».

«Жаждущий крови ненавидит праведников».

«Чего только не создал Господь, даже лицемеров для нечестивого дела».

«Праведник может упасть семь раз и снова встанет, а подлый человек погрязает в подлости».

МЫСЛИ ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ, ЗАПИСАННЫЕ ИМ В СВОЕЙ КОМНАТЕ В ЧАС ТЯЖКИХ РАЗДУМИЙ ПОСЛЕ УХОДА АМЕНХОТЕПА, ГЛАВНОГО ЦАРСКОГО ЕВНУХА

О ПРАВИТЕЛЯХ

«Видел ли ты человека, проворного в своем деле? Он будет стоять перед царями».

«Как небо в высоте и земля в глубине, так сердце царей — неисследимо».

«Когда сядешь вкушать пищу с властелином, то тщательно наблюдай, что перед тобою. И поставь преграду в гортани твоей, если ты алчен. Не прельщайся лакомыми яствами его; это — обманчивая пища».

«Когда царь боится, он рыкает, как лев; кто раздражает его, тот грешит против самого себя».

«Тяжел камень, весок и песок; но гнев глупца тяжелее их обоих».

О ДЕЛАХ И ЦАРСТВЕ

«Без откровений свыше народ необуздан, а соблюдающий закон блажен».

«Если правитель слушает ложные речи, то и все служащие у него нечестивы».

ОБ УЧАСТИИ В ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ

«Может ли кто взять себе огонь в пазуху, чтобы не прогорело платье его? Может ли кто ходить по горящим угольям, чтобы не обжечь ног своих?»

«Не высовывайся пред царем, не становись туда, где стоят сильные мира сего».

«Мудрые скрывают знания, но уста глупого — близкая его погибель».

«Бич для коня, узда для осла, а палка для глупых».

«Плавильня — для серебра и горнило — для золота, а сердца испытывает Господь».

О ЦЕЛЕСООБРАЗНОСТИ НОВОЙ ПОЕЗДКИ

«Нечестивец бежит, даже когда никто не гонится за ним; а праведник смел, как лев».

«Погибели предшествует гордость, а падению надменность».

«Благоразумный видит беду и остерегается, а глупые идут вперед и наказываются».

«Рассудительность сбережет тебя, разум охранит тебя, дабы спасти от пути злодеев и от лжецов».

«В полу твою бросается жребий, но все решение его — от Господа».

О ПОЕЗДКЕ К ФАМАРИ, ДОЧЕРИ ДАВИДА,

И О ПРОДОЛЖЕНИИ ПОИСКОВ ИСТИНЫ

«Подумай, прежде чем сделать шаг, тогда безопасно пойдешь по пути твоему и нога твоя не споткнется».

«Много замыслов в сердце человека, но состоится только определенное Господом». «Господь не оставит праведника в беде».

— Боже мой, — удивился начальник стражи у городских ворот, — никак наш историк? Сюда приехал с целым ослиным караваном, а уезжаешь на одном-единственном осле, стало быть, либо твоя История пришлась не ко двору, либо иерусалимская мостовая горит у тебя под ногами, а?

Похвалив офицера за столь удивительную памятливость, я сказал:

— Да, с тех пор, как я проехал через эти ворота с семьей и архивом, а потом поселился в государственном доме — No54 по переулку Царицы Савской,

— прошло действительно немало времени; теперь вот еду кое-куда по царскому поручению.

С этими словами я подал ему мои документы.

Между тем вокруг меня столпились нищие и прочий сброд, что обычно толчется у городских ворот; посыпались шуточки насчет крыс, бегущих из чумного дома, кто-то крикнул, что кровь Адонии, дескать, лишь начало, скоро на холмах иерусалимских повырастают виселицы и на каждой заболтается паразит, сосавший кровь из народа, из простого труженика.

Взмахнув многохвостной плеткой, офицер гаркнул:

— А ну молчать, чертово отродье, нечисть поганая. Видать, зады без розги зачесались; вот языки-то вам повырвут. Слишком много воли дал вам Господь, избаловал царь своими милостями. Мозги у вас ссохлись, не больше горошины стали. Или вы забыли, кто правит страной — мудрейший из царей Соломон, его верная опора Ванея с хелефеями и фелефеями, они каждого видят насквозь и умеют заткнуть рот болтуну. Мне же он сказал:

— Убирайся отсюда поскорее. Сам видишь, вы, книжники, только возбуждаете народ, да и царским слугам от вас одни хлопоты.

И я отправился на север, к Беф-Сану, по ведущей мимо храма в Номве дороге, которой некогда воспользовался Давид, бежавший от Саула.

Меня печалила мысль об Есфири, моей оставленной дома больной жене, о моей наложнице Лилит, которая почему-то не проводила меня, и о моем собственном будущем, представлявшемся мне весьма ненадежным: допустим, покинув Иерусалим, я увернулся на сей раз от прямого удара, но я уже слишком стар и чересчур привязан к определенному жизненному укладу, чтобы привыкать теперь, скажем, к длительному прозябанию в горных пещерах или в пустыне.

Доехав до большого камня, из-под которого тек пограничный ручей, названный так потому, что когда-то он служил границей земли иевуссеев, до того как Давид разбил их и завоевал Иерусалим, я вдруг увидел тонкую женскую фигурку, закутанную в белое одеяние; в руках женщина держала узелок.

Сердце мое радостно подпрыгнуло, ибо я узнал Лилит; горло мое неожиданно пересохло, поэтому, сойдя с осла, я некоторое время не мог вымолвить ни слова.

Открыв лицо, Лилит подошла ко мне, взяла за руку и сказала:

— Не гони меня, любимый. Я пойду за тобой; когда ты будешь есть, мне хватит крошек, а когда ты ляжешь спать, я согрею тебя, ибо люблю больше жизни. Я обнял ее, крепко прижал к себе и подумал, что не переживу, если придется отдать ее царю Соломону, невыносимо представить себе, как он тискает ее своими жирными лапами; я понимал, сколь небезопасно одинокому путнику странствовать по дорогам Израиля с красивой женщиной; ведь всюду нас поджидают разбойники, солдатня и прочий сброд, готовый надругаться над Лилит, как это бывало во времена Судей, когда развратные жители города Гивы взяли наложницу одного молодого левита, промучили ее всю ночь и отпустили лишь на заре; весь Израиль поднялся, чтобы покарать жителей Гивы, после того как левит разрезал свою наложницу на двенадцать частей и разослал их по всем пределам Израиля. Однако это было во времена Судей, ныне режь свою невесту хоть на тысячу кусков, рассылай их блюстителям по стране, никто даже пальцем не шевельнет.

— Лилит, милая, — сказал я. — Бог — свидетель, больше всего на свете мне хочется взять тебя с собой. Все тяготы пути вмиг превратились бы в сплошные удовольствия, каждый день стал бы для нас днем медового месяца. Но в стране весьма неспокойно, именно поэтому мне приходится уезжать из столицы, а на большой дороге еще опасней.

Она взглянула на меня своими огромными глазами и сказала: — Ведь я спала у ног твоих, мой любимый; я ласкала и нежила тебя. Когда ты купил меня у моего отца за дюжину хороших овец, четыре козы и дойную корову, то вначале ты показался мне стариком, брюзгой, мне даже чудилось, что от тебя должно пахнуть плесенью; но ты научил меня твоим песням, был добр ко мне и постепенно стал для меня возлюбленным, супругом и отцом в едином лице. Перед тем как прийти сюда, я все хорошенько обдумала, не сомневайся; я прекрасно знаю, каково молодой женщине путешествовать в такие времена с мужчиной, который учен, мягок характером, но не умеет обращаться с кинжалом. Однако даже если ты прогонишь меня, я все равно не вернусь домой, а пойду за тобой словно тень; не дано человеку уйти от своей тени, так и тебе не избавиться от меня, если только не скажешь, что разлюбил и хочешь по дороге позабавиться с другими, с деревенскими потаскушками и городскими шлюхами, тогда я стану молить Господа, чтобы он покарал тебя язвами на чреслах, геморроем и мужской немочью.

Признаюсь, была у меня мыслишка попробовать в пути чего-нибудь свеженького, хотя бы и девку деревенскую. Мужчина в дороге вроде птицы в полете — все зыркает по сторонам, нету ли где мышки полевой. Но любовь моей Лилит покорила меня; устыдившись своей мыслишки, я сказал:

— Лилит, милая, почему это мужчины устроены так, что они редко понимают всю силу любви, на какую способна женщина, и потому сами отказываются от ее чудесных даров? Пусть то и то сделает со мною Бог, если я забуду преподанный тобою урок и обману твою любовь. Нет, ты не пойдешь за мною пешком, мы по очереди поедем на осле, будем делить хлеб, на ночь укрываться одним одеялом, и согревать друг друга, и ласкать, а потом станем глядеть в небо и слушать вздохи ветра.

С тем мы и тронулись в путь от большого камня пограничного ручья, лицо у Лилит сияло, будто отражало свет сотен звезд.

На седьмой день пути, в час, когда подобное огромному красному шару солнце уже садилось, вдали показались стены Беф-Сана, низкие, местами полуразвалившиеся, как, впрочем, и дозорные башни; мудрейший из парей Соломон предпочитал расходовать деньги на строительство Храма и расширение своего дворца, а также на крепость Милло, на стены Иерусалимские, на Гадор, Межддо, на царские склады для зерновых запасов, помещения для колесниц, конюшни и на прочее царское строительство в Иерусалиме и Ливане; все остальное приходило в упадок и запустение.

Нам повстречался человек, тянувший за собою на веревке старого упрямого козла; человек бранился, клял день своего рождения и тот день, когда на свет появился злополучный козел, но пуще всего он ругал священников Беф-Сана.

— Послушай, любезный, — обратился я к нему, — чего ты мучаешься с этой дохлятиной? Мяса-то у козла почти нет, одни кожа да кости, рога крошатся, шерсть облезла; не будет тебе от твоей скотины никакого проку, так пожалей ее ради Бога, дай спокойно околеть.

— Никакого проку? — Человек проклял мою мать за то, что родила меня на свет, и мать Лилит, а заодно ослицу, родившую осла, который меня вез. Затем он слегка успокоился и сказал: — Козел мой вполне еще в соку и силе, а пылу у него побольше, чем у тебя, чужак. Что же до его погибели, то она близка, ибо я веду его к священникам, чтобы принести в жертву Господу у храмового алтаря.

Я похвалил незнакомца за благочестие, после чего тот снова закричал, пнул козла, а мне объяснил, что первого числа каждого месяца должен жертвовать священникам Беф-Сана козу, барана или теленка на содержание своего сына, придурка от рождения; жертвы эти так разорительны, что ни жене, ни остальным детям, ни ему самому уже есть нечего. Оставив город Беф-Сан слева, мы двинулись вслед за хозяином козла вверх по склону холма и добрались до храма уже после вечерней молитвы, когда там зажигали светильники. Неподалеку от храма мы разыскали гостиницу, где нас встретил священник, с лица и рук которого грязь отслаивалась прямо-таки кусками. Он протянул руку, чтобы получить с нас плату за ночлег вперед, сказав при этом:

— Господь зрит прямо в сердце, а для нас душа человеческая — потемки, начнешь доверяться, сразу разоришься.

Поужинали мы ломтем хлеба и куском мяса, такого жилистого, что, видно, было оно от старшего брата того козла, который попался нам по дороге. Потом залезли под одеяло, прижались друг к другу и долго не могли заснуть из-за храпа паломников, издалека пришедших к святому храму помолиться и вознести жертвы Господу, а также из-за криков, шума, стенаний, доносившихся от хижин, где ютились умалишенные: казалось, будто все злые духи собрались здесь на свою сходку. Лилит дрожала. Ей страшно не разбойников и не солдат, шепнула она мне, и не сыщиков Ваней; ей жутко, что злой дух вдруг накинется на нее и станет таскать за волосы, щупать за соски или того хуже — вложит в чрево урода.

— Лилит, голубка моя, — сказал я, — мне известно надежное заклятие против злых духов: перед тем как лечь, я обвел нас магическим кругом, и теперь ничего плохого с нами не случится.

Тихонько всхлипнув один-единственный раз, Лилит положила мне на плечо голову и заснула.

Утром я пошел засвидетельствовать мое почтение первосвященнику, который был розоволиц, упитан, но не менее грязен, чем прочие здешние священнослужители.

По выражению его лица я никак не мог понять, верит он мне или нет, во всяком случае, когда я кончил говорить, он сказал:

— Мы не держим болящего ни за решеткой, ни под запором и не применяем никакого насилия. Три главные вещи, твержу я собратьям, способствуют успешному лечению — терпение, сострадание и любовь. Конечно, если болящий взбунтуется, его могут стукнуть, чтобы привести в чувство и утихомирить, но ведь эта боль мгновенна, то есть ее как бы и нет. Не мучайте недужных, наставляю я братию, а молитесь с ними. Для посещений отведены определенные часы, любой может прийти и послушать, что лепечут несчастные. Есть немало серьезных и весьма состоятельных людей, которые пытаются так или иначе истолковать услышанные здесь слова и в зависимости от этого заключают крупные сделки. Кормить и дразнить больных запрещено. За наши услуги мы рассчитываем на воздаяния Господу, для чего во дворе храма имеется достаточный выбор скота, и благочестивец может купить у левита скотину для жертвы либо целиком, либо частью — короче, останешься нами доволен, а Господь возлюбит тебя за щедроты и исполнит все твои желания. Я отправился с Лилит во двор храма, куда родные и близкие больных действительно привели множество овец, коз и телят. Эту скотину левиты тут же продавали паломникам, шел оживленный торг, слышались громкие крики, божба, жалобы на непомерные цены. В одном уголке я заметил нашего знакомого — того самого козла, что был скорее дохлым, чем живым; сжалившись, я попросил левита прикончить его одним точным ударом и отволочь к алтарю, чтобы я мог пожертвовать заднюю четверть, если цена, конечно, не превысит разумных пределов; левит пообещал назначить приемлемую цену в благодарность за то, что Господь послал меня именно к нему, тем более что и другие благочестивцы не преминут войти в долю, стало быть, богоугодное дело скоро свершится, и несчастной скотине осталось недолго мучиться. В качестве расписки за оплату и пропуска к больному левит выдал мне глиняный черепок.

В приемный час я пошел к лачугам умалишенных, Лилит сопровождала меня, хотя очень боялась и была ужасно бледна.

Лачуг оказалось три; одна для припадочных, другая для тех, кто находился в столбняке или страдал недержанием; третья для прочих больных, включая буйнопомешанных. В каждой лачуге дежурили двое священников с железными ручищами и воловьими мордами, на которых застыло полнейшее равнодушие. Больные заметно боялись их, при появлении священника одинаково вздрагивали и жалобно скулили независимо от недуга. Смрад был столь ужасен, что душил даже шагах в двадцати от лачуг, внутри же было и вовсе невыносимо; многие из несчастных сидели голыми или в жалких лохмотьях, измаранные собственными нечистотами, исходя слюной и мокротой; кое-кто лежал трупом, не шевелясь.

Я спросил священников, где найти Фамарь, дочь Давида. Они разинули пасти, давясь от беззвучного смеха, потом один сказал:

— Что значат тут имя и звание? У нас есть царь персидский, два фараона, несколько ангелов, в том числе две женщины, а уж пророков и прозорливцев вовсе не счесть. Хочешь, покажу богиню любви Астарту? Правда, груди иссохлые, волосы посеклись, ногти послазили, глаза гноятся. Подавай ему Фамарь, дочь Давида! А Еву, жену Адама, не желаешь?

Схватив Лилит за руку, я бросился вон из лачуги, прочь от храма; отбежав на край поля, мы остановились, Лилит упала на землю, закрыла лицо ладонями. Сколь же многотрудны и извилисты пути Господни, подумал я. Вдруг поодаль на тропинке появилась женщина в многоцветном платье, какое носят царские дочери до замужества. Странно склонив голову набок, женщина напевала тоненьким детским голоском:

…отвори мне, сестра моя, возлюбленная моя, голубица моя, чистая моя! потому что голова моя вся покрыта росою, кудри мои — ночною влагою…

Я заметил, что ее многоцветное платье все в заплатах; лицо у женщины было старым, изможденным, черты искажены, глаза смотрят куда-то в пустоту. Лилит встала и почтительно проговорила:

— Госпожа Фамарь, дочь Давида… Женщина, будто слепая, прошла мимо, продолжая напевать:

Отперла я возлюбленному моему, а возлюбленный мой повернулся и ушел. Души во мне не стало, когда он говорил; я искала его и не находила его; звала его, и он не отзывался мне.

Лилит бросилась к ней, чтобы остановить.

— Фамарь, милая сестра моя…

Но женщина шла дальше. — Фамарь, послушай. Это Ефан, мой возлюбленный; он нежен и добр, его руки легки, как морской ветерок…

В лице женщины вроде бы что-то промелькнуло.

— Сердце мое с тобою, Фамарь. Я хочу помочь тебе. А мой возлюбленный знает заклинание, которое прогонит от тебя злого духа… Женщина остановилась.

— Погляди на Ефана, возлюбленного моего; он мудр, ему ведомы пути Господни и пути людские.

Женщина оглянулась. В глазах ее засветилась искорка жизни. Я шагнул к ней. Она вскинула руки, будто защищаясь от удара, потом руки поникли, но лицо перестала искажать гримаса испуга.

Лилит по-сестрински поцеловала ее, и женщина пошла с нами.

О ЧЕМ РАССКАЗАЛА ФАМАРЬ, ДОЧЬ ДАВИДА, ЕФАНУ, СЫНУ ГОШАЙИ, ЛЕЖА В ПОЛЕВОЙ ТРАВЕ И ПОКОЯ ГОЛОВУ НА КОЛЕНЯХ ЕГО НАЛОЖНИЦЫ ЛИЛИТ

…Боже мой это даже не бесчестье он просто швырнул меня на кровать навалился сорвал одежду мне было больно он ударил меня в лицо чтобы я замолчала это было ужасно но еще ужасней другое ведь я понимала что без девственности царская дочь ничего не стоит правда дочерей у царя много и во всех горячая кровь Давида лет с восьми-девяти мы уже знали что творится в царском гареме девочки ходили по ночам друг к другу пробовали вино и гашиш баловались со служанками ложились вместе в постель я сама видела все это и может стала бы такой же любила бы женщин если бы не мать моя Мааха дочь гессурского царя она говорила мне Фамарь если я застану тебя в постели с одной из потаскушек и узнаю что ты лишилась девственности то запорю помни в тебе царская кровь и по отцу и по матери ты не из выскочек каких-нибудь или скоробогатчиков жаль отец твой не всегда разборчив при выборе жен — вот какой была моя мать я ужасно боялась ее не то что мой брат Авессалом тот упрямец отрастил себе длинные волосы а однажды пнул мать ногой и укусил когда она выбранила его мать пожаловалась отцу тот велел выпороть Авессалома только я про другое — так вот я была еще девушкой а Амнон мой брат от другой отцовой жены израильтянки Ахиноамы начал приставать пробовал затащить в кусты тискал но я сказала если хочешь дружить как брат с сестрой то давай а лапать себя не позволю ты же всегда потный у тебя дурно пахнет изо рта Амнон жутко разозлился и от злости сделался совсем уродом он и от рождения бледен губы узкие а тут совсем больной сделался будто его взамен отца поразил разгневавшись Господь мать же Амнона везде носилась со своим сыночком словно с младенцем вот она и принялась жаловаться отцу довела его до отчаяния он пришел ко мне и сказал дочь моя знаешь как мне трудно оттого что Господу неугодны некоторые мои дела а тут еще Амнон захворал и твердит будто смерть как хочет поесть таких биточков которые только ты умеешь готовить из мелко порубленного мяса со всяческими приправами и запекаешь в тонком тесте и подаешь с куриным взваром Амнон говорит дескать если ты сготовишь ему биточки то он сразу поправится на это я ответила что раз дело только за биточками то я сготовлю их и отошлю Амнону домой но отец сказал мол Амнон непременно хочет чтобы ты пришла сама приготовила там и подала своими руками я говорю это уж слишком пусть не ставит условий с него довольно того что я согласилась стряпать но отец сказал дескать мальчик хворает а у больных свои причуды к тому же он тебе наполовину брат будь же доброй сестричкой ступай к нему приготовь биточки делать нечего я пошла к Амнону он лежал в постели с больным видом сказал еле слышно мол хочу биточков поднял руку как для приветствия но рука упала слуги качают головами шепчут бедняжка Амнон совсем ослаб от хворобы скорей готовь биточки а то помрет не дождавшись Амнон стонет жалуется ох как болит голова не могу слышать вашей болтовни подите прочь слуги ушли я осталась со своими горшками и сковородками биточками и куриным взваром он все стонет о Фамарь сестричка дай глоточек может полегчает я говорю осторожно не пролей, а он уже тянет меня за руку вот говорю и пролил вдруг откуда у него только силы взялись он схватил меня швырнул на постель на эти злосчастные биточки и шепчет ложись со мною нет нет нет говорю не бесчести меня ибо в Израиле так не делают куда я пойду потом с моим позором лучше поговори с отцом он тебе не откажет но Амнон уже ничего не слышит он сильнее меня поэтому вскоре совладал со мной а когда пресытился то отвернулся от меня и говорит ты не женщина а деревяшка я говорю чего же ты хочешь от девушки которую насилуешь ты причиняешь боль лишаешь девственности и ждешь страсти? когда я лежу на постели среди биточков? в другой раз все будет иначе — но Амнон кричит другого раза не будет убирайся прочь я говорю как же так изнасиловал собственную сестру а теперь гонишь ее как последнюю шлюху? так уж и изнасиловал смеется он не очень-то ты сопротивлялась но говорю я ты же меня избил чуть не до беспамятства он ухмыляется когда ты шла ко мне то знала чего я хочу короче такая кто спит с кем попало не подходит в жены царю Израиля поэтому вставай и убирайся прочь я прошу не гони меня это еще большее зло чем то что ты сделал со мной но он позвал слуг велел им выгнать меня и запереть за мною дверь а вслед мне бросил мое пестрое платьице слуги потащили меня я услышала как позади лязгнула щеколда тогда я закричала разодрала одежды посыпала голову пеплом тут меня пронзила боль она разрасталась выплескиваясь через глаза наружу лицо у меня горело его кривила судорога вдруг появился мой брат Авессалом он спросил ты была у Амнона? я только молча взглянула на него и он сказал никому ни слова Амнон твой брат — я молчала — не принимай близко к сердцу — я молчала — он взял меня за руку отвел к себе домой останься пока тут — я молчала — а боль во мне все росла и росла но я — молчала молчала молчала…

МОЛИТВА ГОСПОДУ ОБ ИЗБАВЛЕНИИ И ПОМОЩИ В ВЕЛИКОЙ БЕДЕ. ПЛАЧЕВНАЯ ПЕСНЬ ЕФАНА ИЗ ЕЗРАХА

Пожалей, Господи, детей Духа Твоего,

тех, кого Ты сотворил из праха земного.

Ты даровал им разум, чтобы разуметь,

и язык, чтобы говорить.

Ты даешь и берешь по мудрости Твоей.

Ты даровал им сердце, которое

достаточно сокрушить единожды.

Помилосердствуй, Господи, не закрывай Твой слух

для воплей наших и жалоб немых.

Вот она, идет в пестром платье;

она говорила пред Тобою,

а теперь встала и ушла,

и унесла обиду в своем сердце.

Унижена дочь сильного, глаза ее мертвы, руки поникли.

Я слышу голоса с темных берегов,

лепет безумцев, и молю Тебя, Господи, о моей душе.

Поспеши, Боже, избавить меня,

поспеши. Господи, на помощь мне.

Да постыдятся и посрамятся

ищущие души моей!

Да будут обращены назад и преданы посмеянию

желающие мне зла!

Я же беден и нищ; Боже, поспеши ко мне!

Ты помощь моя и избавитель мой;

Господи! не замедли.

Под вечер вдали поднялись столбы пыли, с равнины донеслись крики, затем показалось множество боевых колесниц и всадников, направляющихся к Беф-Сану.

Лилит сказала:

— Милый, не жди, пока хелефеи и фелефеи доберутся до храма, давай поскорее уедем отсюда.

Мы купили у левита солонины и хлеба, Лилит села на осла и закрылась накидкой.

— Для отца красивая дочь дороже жемчуга, — заметил левит, отвешивавший солонину. — И воистину мудр тот, кто прячет сокровище от солдатни.

Лилит хихикнула под накидкой, я разозлился, хлестнул осла, а когда он тронулся с места, объяснил Лилит, что мужчины — вроде вина: от молодого проку мало, от него только живот пучит да голова болит, зато выдержанное вино и на вкус мягче, и пьянит сильнее.

На ночлег мы устроились у русла высохшего ручья, укрывшись от чужих глаз зарослями дрока; на следующий день мы достигли предгорий и прибыли в Гило, откуда был родом Ахитофел, советник царя Давида, примкнувший к Авессалому. Ахитофел имел богатый дом, Господь щедро наградил его и иными милостями, однако он был человеком беспокойным по натуре. У торговца маринованными оливками я спросил, где найти дом Ахитофела, но торговец вытянул ко мне растопыренные пальцы и сказал:

— Дом Ахитофела? Лучше спроси, где живет Велиар, средоточие зла. По решению гилонянских старейшин Ахитофела вычеркнули из людской памяти. Улица, прежде носившая его имя, теперь называется улицей Великах Свершений Давидовых, а сиротский приют, основанный и содержавшийся Ахи-

тофелом, ныне закрыт, сироты побираются, кто постарше — идет к разбойникам, девочки становятся шлюхами. В общем, дом — не будем говорить чей — вон на том холме, ты его сразу узнаешь, ограда у него повалилась, двор зарос бурьяном; между прочим, в башне по соседству бродят привидения, особенно в новолуние.

Мы пошли туда, куда показал торговец, и довольно быстро разыскали дом Ахитофела. Солнце стояло в небе высоко, ни листик не шевелился в зарослях, бывших некогда роскошным садом, в тишине слышался только стрекот цикад. Мы прошлись по пустым комнатам, наши шаги гулко звучали меле стен, облицованных на сидонский манер, и потолков, расписанных по-тирски. Я думал о человеке, построившем этот дом, присоединившемся к заговору против Давида, а потом покончившем с собой, когда ему стало ясно, что восстание обречено и все его усилия оказались напрасны. Каким был Ахитофел? Что двигало им и Авессаломом, а может, и самим Давидом?

Послышался негромкий кашель. Лилит испуганно вздрогнула.

Я обернулся, В проеме двери, ведущей в сад, стоял худенький человечек, его силуэт резко выделялся на фоне ослепительного полуденного света. Но в самом человечке было нечто призрачное, казалось, он может исчезнуть так же внезапно, как появился. Однако он остался на пороге и, почесав подбородок, скромно поинтересовался целью нашего прихода; ведь по решению гилонянских старейшин имя Ахитофела вычеркнуто из памяти людей и заходить в этот дом запрещено.

Я объяснил, что путешествую — отчасти по делам, отчасти ради собственного удовольствия, а женщина меня сопровождает; дом мы увидели издалека, нам понравились его архитектура и месторасположение, поэтому захотелось взглянуть поближе.

Человек подошел к нам; место действительно удачное, подтвердил он, вообще, Гило и окрестности славятся своим прекрасным, здоровым воздухом. Конечно, дом надо отремонтировать, но даже при сравнительно небольших затратах можно превратить его прямо-таки в райский уголок, каким дом и был, пока в прежнего хозяина не вселился злой дух и он не присоединился к долгогривому Авессалому, взбунтовавшемуся против Давида. Учитывая размеры участка, замечательное расположение, все это можно приобрести за смехотворно низкую цену, которую даже неловко называть, настолько она не соответствует истинной стоимости. Мы спросили, почему же он тогда запрашивает такую цену. Человечек ответил, что, как ему кажется, он говорит с порядочными людьми, потому и сам честен; кроме того, гилоняне все равно рассказали бы нам о главном недостатке этого дома: в новолуние на башне появляется призрак бывшего хозяина. Однако если сделка интересует нас всерьез, то опасаться нечего — привидение совершенно безобидно, оно не хрипит, не воет, не чихает, просто стоит немое и белое в окне башни, где повесился прежний хозяин.

Поблагодарив за предложение, я сказал, что подумаю, и спросил, а кто он собственно сам и по какому праву ищет покупателей для дома и сада.

— Меня зовут Иоглия, сын Ахитофела. — Человек грустно пожал плечами.

— Я тут последний из семьи, а когда все распродам, тоже уйду.

Вдруг Господь надоумил меня на одну мысль.

— Слушай, Иоглия, — сказал я, — а не осталось ли от твоего отца еще чего-нибудь, кроме дома и сада?

— Была еще его одежда для торжеств и церемоний, золотая цепь советника, чаша и блюдо, несколько изящных вещиц, но все это давно заложено.

— Он задумался. — Впрочем, за сараем стоят бочки с глиняными табличками. Я пробовал их продать, но говорят, раз это записи Ахитофела, то они наверняка богопротивны и злоумышлены против царя.

— Надо же, — я изобразил удивление, — какое совпадение! А я как раз собиратель старинных рукописей. Покажи-ка мне свои бочки, глядишь — и сговоримся. Только предупреждаю: возможно, меня заинтересует лишь немногое, да и средства мои ограниченны.

Но Иоглия, сын Ахитофела, уже ничего не слышал. Не обращая внимания на цепляющийся за ноги бурьян и репейник, он бросился к полуразвалившемуся сараю, заросшему красноцветом. Там стояли три закрытые бочки. Схватив инструменты, Иоглия принялся за крышки; одолев первую, он тут же протянул мне несколько верхних табличек. На первой значилось: «Записки царского советника гилонянина Ахитофела о царствовании Давида и восстании его сына Авессалома, а также некоторые мысли общего характера».

Сердце у меня заколотилось. Лилит спросила, не дурно ли мне. Я что-то пробормотал насчет духоты в сарае и вышел на свежий воздух. Обретя наконец способность действовать более-менее здраво, я сказал:

— Вот что, Иоглия. Тут не кусок мяса и не пирог, который достаточно попробовать, чтобы все сразу стало ясно. Если хочешь, чтобы я приобрел часть табличек, дай мне возможность спокойно их изучить, для этого мне понадобится некоторое время, а также какое-либо помещение с целыми стенами и крышей, дабы защитить мою юную спутницу от дождя и зноя. Кроме того, нужна еда и кувшин вина, лучше два. Сумеешь это устроить?

Иоглия отвесил поклон, руки его от волнения задрожали. Дом в вашем распоряжении на любой срок, сказал он, а еще будет солома, чтобы спать; хлебом и сыром он поделится; если я дам ему полшекеля, можно сбегать в Гило и принести целый козий мех приличного вина.

Так мы нашли себе приют, а главное — немаловажные для Книги царя Давида материалы, то есть поездка вполне оправдывалась данным мне царским поручением.

Что же до призрака Ахитофела, то я успокоил Лилит: до новолуния еще не одна неделя, и, когда в окне башни вновь появится белое немое привидение, мы уже будем далеко-далеко.

ИЗ ЗАПИСОК ГИЛОНЯНИНА АХИТОФЕЛА

Поначалу все мы верили в него. Он был избранником Господним, олицетворением великих перемен, из которых народу Израиля предстояло выйти более сильным, нравственно просветленным и обращенным к будущему, чтобы исполнилось данное Господом нашему учителю Моисею обетование: «Господь размножит сыновей Израиля и благословит все дела рук их, и плод чрева их, и плод земли их, и рождаемое от скота их».

Это означало отобрать у племенных старейшин власть и привилегии, ограничить влияние священничества, создать государство, которое обложит налогом богатых, защитит бедных, утвердит справедливость, наладит торговлю, сможет вести войны с другими царствами. Это требовало полной самоотдачи всех, кто присягнул делу Господа.

А ведь у нас не было почти никакой опоры. Законы, данные Господом Моисею, были изречены в глубокой древности, когда еще не существовало собственности на землю и каждый делал что ему заблагорассудится, зато царил мир. Но как только земля стала чьей-то собственностью, возникла несправедливость, человек человеку сделался волком. Поэтому мы провозгласили: «Каждый под виноградником своим и под смоковницею своею от Дана до Вирсавии».

Теперь кое-кто утверждает, будто Давид присвоил себе эти слова, дабы привлечь к себе народ, а великие перемены послужили ему лишь средством завоевания власти; он шел на любое преступление ради своей цели.

По-моему, все не так просто. Однажды ночью он прочитал мне на крыше своего дворца только что написанный псалом:

Я погряз в глубоком болоте,

и не на чем стать;

вошел в глубину вод,

и быстрое течение их увлекает меня.

Ненавидящих меня без вины больше,

нежели волос на голове моей.

Враги мои, преследующие меня несправедливо, усилились:

о мне злословят сидящие у ворот,

и высмеивают в песнях пьющие вино.

Я изнемог от вопля, засохла гортань моя,

истомились глаза мои от ожидания Бога. Ибо ради него несу я поношение, и бесчестьем покрывают лицо мое.

Чужим стал я для братьев моих и посторонним для сынов матери моей.

Конечно, в стихах Давид зачастую лицемерил, но только не в этих. Так говорит тот, кто унизил себя ради высокого замысла.

РАЗГОВОРЫ О ДАВИДЕ

Поначалу все мы верили в него. Позднее, когда стало ясно, что избранник Божий сделался деспотом, каждый пошел своим путем.

Иосафат, сын Ахилуда, сказал мне:

— Ты слишком многого хочешь. Даже если бы Давид и впрямь отвечал твоим надеждам, он все равно не сумел бы переустроить мир так, как ты о том мечтаешь. По-моему, при данных обстоятельствах надо ограничиться тем, что действительно достижимо, а это — сильный, единый Израиль.

— Что толку? — возразил я. — Это лишь значит поменять тысячу маленьких вонючек на одну большую вонищу. Разве ты не видишь уже сейчас те противоборствующие силы, которые развалят государство? Если не произойдет глубоких перемен, если мы позволим Давиду укрепиться еще больше, если станет верным только его решение, только его слово, тогда единый Израиль все равно рассыплется на куски, как трухлявое дерево от бури.

— Сомневаюсь.

— Или же нас ждет загнивание и гибель, и никакие царские пляски, никакое красноречие, никакие мольбы, никакие стихи не вдохнут в страну новой жизни.

— Добродетельность украшает невесту, но воину она может стоить в сражении жизни. Иоав, сын Саруии, сказал:

— Давид — голова. А голова знает больше прочих членов.

— У тебя что — своих глаз и своей башки нет? — закричал я.

— Я солдат, — сказал он. Архитянин Хусий, сочувственно выслушав меня, молвил:

— Я и сам вижу, что не все ладно. Буду весьма признателен, если ты и впредь будешь делиться со мною своими соображениями и планами.

НЕДОВОЛЬСТВО РАСТЕТ

В конце концов я убедился, что ради дела Господа необходимо отстранить Давида от власти. Для этого нужно объединить в стране всех недовольных, а во главе союза поставить человека, способного зажечь сердца и увлечь за собою народ.

Слава Богу, Давид сам постоянно умножал число недовольных. Прежде всего это были старейшины племен, их семьи и приближенные; изо дня в день убывали их власть и богатство, но тем не приходилось отдавать все новых людей Давиду на его бесконечные войны; затем шли крупные землевладельцы и скотоводы, которые весьма косо смотрели на расширение царских земель за счет своих угодий; священники местных святилищ опасались за свои доходы, если будет построен единый Храм; наконец, тьма крестьян, ремесленников, носильщиков, погонщиков и прочего народа страдала под бременем налогов, долги росли настолько, что хоть себя продавай, а еще подмажь каждого царского чиновника, если родился сын Израиля или умер, если он женится или меняет место жительства, подмажь стражника у городских ворот

— врат справедливости. Не стоит забывать и о молодежи, о подрастающем поколении, которое, едва вступив в жизнь, разочаровалось в вере отцов и обещанных великих переменах.

Идолом этой молодежи стал сын Давида — Авессалом. Само его имя приводило в трепет дочерей Израиля, ибо, как говорилось: «От подошвы ног до верха головы его не было у него недостатка! Когда он стриг голову свою — а он стриг ее каждый год, потому что она отягощала его, — то волоса с головы его весили двести сиклей по весу царскому».

ОХОТЯСЬ НА ЛЬВА, НЕ СТАВЬ ЗАЯЧЬИХ КАПКАНОВ

Авессалом был неглуп, однако недостаточно прозорлив и весьма своенравен.

Я навестил его, чтобы разведать его умонастроения, однако если таковые и были, то, во всяком случае, о своем отце, царе Давиде, ничего определенного он сказать не сумел; впрочем, царя он невзлюбил за безнаказанность Амнона, обесчестившего Фамарь, а самого Амнона, своего брата по отцу, Авессалом люто возненавидел. Он выкрал бы у Бога молнию, лишь бы покарать Амнона; тщетно внушал я ему, дескать, охотясь на льва, не ставь заячьих капканов, а ведь Давид дичь покрупнее, тут нужно все хорошенько обдумать, прежде чем что-либо предпринять.

У него уже имелся план. Меня он в этот план не посвятил, однако судя по тому, что я уловил из намеков, приходилось опасаться наихудшего. Мне не хотелось быть заподозренным в причастности к этой сумасбродной и скоропалительной затее, поэтому я предпочел вернуться на некоторое время в Гило, где занялся моими розами, так что обо всех событиях я узнал позднее.

По дошедшим до меня слухам, Авессалом отправился к своему отцу, царю Давиду, и пригласил его, а также всех царских сыновей, своих братьев, на большой праздник стрижки овец в Ваал-Гацор, что граничит с Ефремом. Он прекрасно понимал, что Давид из-за занятости не пойдет на праздник, зато оценит любезное приглашение и не откажет в удовольствии сыновьям. Правда, Давид засомневался, стоит ли пускать туда Амнона, однако Авессалом заверил: мол, после происшествия с Фамарью минуло два года, к тому же, как знать, возможно, виновен не только Амнон; что же до него, Авессалома, он, дескать, питает к брату самые сердечные чувства. Тогда Давид благословил его, и, если не считать грудного младенца Соломона, все четырнадцать царских сыновей сели на своих мулов и поскакали в Ваал-Гацор, имение Авессалома.

Авессалом устроил роскошный пир. Он не поскупился и решил накормить гостей досыта, напоить допьяна, особенно Амнона, насчет которого велел слугам: «Смотрите, как только развеселится сердце Амнона от вина и я скажу вам „поразите Амнона“, тогда убейте его, не бойтесь: это я приказываю вам, будьте смелы и мужественны».

Слуги исполнили приказ быстро и точно, Амнон даже не успел сообразить, что происходит. А царские сыновья повскакали с мест, сели каждый на мула своего и бежали.

Бежал и Авессалом — в Сирию, к гессурскому царю Фалмаю, своему деду со стороны матери.

Так я лишился вождя для задуманного мною союза против Давида, который сделал посмешище из великих перемен и дела, к коему был избран.

ВРЕМЯ ВРАЧУЕТ ВСЕ БОЛИ

Амнона оплакали, как положено: «царь разодрал одежды свои, повергая на землю, и все слуги его, предстоящие ему, разодрали одежды, и подняли вопль, и плакали». Но мало кто скорбел по-настоящему, ибо Амнон слыл глупцом и негодяем.

— Ахитофел, — сказал мне Давид, — сердце мое печально. Я уже молился, писал стихи, замышлял новые войны, ничего не помогает.

— Время врачует все боли, — сказал я. — Сегодня из Вавилона прибыли танцоры, их весьма хвалят. Пускай выступят во дворце; ведь и ваш предшественник, царь Саул, приглашал вас к себе, чтобы вы развлекали его игрой и пением.

— Дело не только в Амноне, — проговорил он задумчиво. — Когда умер первенец Вирсавии, я сказал: «Разве я могу возвратить его?» Ах, Авессалом! Какие надежды я возлагал на него.

Он ждал, как я на это откликнусь. Но я промолчал; не хотелось, чтобы позднее мне припомнили, что именно я предложил вернуть Авессалома.

— Я уж было решил, чтоб Авиафар или Садок вопросили Бога через урим и тумим, — сказал Давид, — или чтоб Нафан попророчествовал, только знаю я этих людей Божьих: им бы мои желания угадать, а не волю Господа.

Тогда я отправился к Иоаву и напомнил ему:

— Сам знаешь, царь весьма гневается на тебя за убийство Авенира, сына Нира.

— Так ведь когда это было, — воскликнул Иоав, — я потом и Иерусалим ему взял, и множество иных побед принес, и Урию убрал, чтоб Давид мог спать с Вирсавией; кроме того, он сам назначил меня главным военачальником.

— Все верно, — сказал я. — Но недавно царь вспоминал тебя и был сердит. Впрочем, я знаю, чем снискать его благорасположение.

Иоав принялся умолять меня, чтобы я подсказал, как это сделать,

— Очень просто, — объяснил я наконец. — В Фекое живет одна умная женщина. Поди к ней, передай то, чему я тебя научу, приведи ее сюда, и, уверен, царь вновь одарит тебя своею милостью, более того — ты совершишь еще один подвиг ради Израиля и дела Господа.

Выслушав мои наставления, Иоав отправился в путь и привел к царю женщину из Фекои.

О ПОЛЬЗЕ ПРИТЧ

Притча по сравнению с жизнью — вроде чертежа по сравнению с домом.

Моя притча, которой Иоав научил фекоитянку, чтобы та пересказала ее царю, была вполне прозрачна. Женщине надлежало рассказать, будто у нее, вдовы, было два сына, которые однажды поссорились в поле, и некому было разнять их, и поразил один другого, и умертвил его. И вот восстала на эту женщину вся родня и говорит: «Отдай убийцу брата своего; мы убьем его за душу брата его, которую он погубил». «Так родня, — закончила женщина, — погасила бы последнюю искру мою, чтобы не оставить мужу моему имени и потомства на земле».

Спор серьезный; древний закон кровной мести против нового права собственности на землю. Я заранее знал, чью сторону возьмет Давид.

Недаром фекоитянка слыла умной женщиной. Когда Давид объявил, что не позволит кровникам причинить еще больше бед и ни один волос не упадет с головы ее сына, дабы остался наследник имущества и продолжатель имени ее мужа, фекоитянка воздела руки и воскликнула:

— Царь, произнесши это слово, обвинил себя самого, потому что не возвращает изгнанника своего.

Давид удивился, а потом, заметив, как рядом довольно щерится Иоав, будто сытый кот, сказал фекоитянке:

— Не скрой от меня, о чем я спрошу тебя. Та молвит:

— Говори, господин мой царь.

— Не рука ли Иоава во всем этом с тобою? Умная женщина и тут не растерялась.

— Да живет душа твоя, господин мой царь, — ответила она, — ни направо, ни налево нельзя уклониться от того, что сказал господин мой царь; точно, раб твой Иоав приказал мне, и он вложил в уста рабы твоей все эти слова. Господин мой мудр, как мудр Ангел Божий, чтобы знать все, что на земле.

Можно себе представить, до чего это польстило Давиду, ибо деспоты живут лестью. Он велел Иоаву:

— Вот, я сделал по слову твоему; пойди же, возврати отрока Авессалома.

Иоав пал лицом на землю, поклонился и сказал:

— Теперь знает раб твой, что обрел благоволение пред очами твоими, господин мой царь.

Иоав отправился в Гессур и привел Авессалома в Иерусалим.

ИЗ ЗАПИСОК ГИЛОНЯНИНА АХИТОФЕЛА (продолжение)

ОДИНОЧЕСТВО ЦАРЯ ДАВИДА

К этому времени Давид перестал доверять кому бы то ни было; бессильный побороть неприязнь, которую открыто высказывали ему, где бы он ни появлялся, Давид отныне чувствовал себя в безопасности только среди наемников — хелефеев и фелефеев, ибо те не были сынами Израиля, а потому не заражались настроениями народа. Давид оказался одинок в начинаниях, которые он считал делом Божьим; он замкнулся, ожесточился. Когда Авессалом, вернувшись из Гессура, хотел припасть к ногам отца, Давид не принял его, сказав: «Он убил своего брата Амнона. Что удержит его от того, чтобы поднять руку и на меня?»

Авессалом остерегался любых шагов, пока не был полностью прощен.

— Слыхал о новом военачальнике, которого отец поставил над хелефеями и фелефеями? — спросил он меня однажды. — Говорят, этот Ванея, сын Иодая, хитер и бессовестен.

— Пускай Иоав замолвит за вас словечко царю, — предложил я. — Ведь ему уже доводилось это делать.

— Иоав меня избегает, потому что я в опале, — сказал Авессалом. — Я и сам уже дважды посылал за ним.

— Кажется, ваша земля в Ваал-Гацоре соседствует с землей Иоава? — спросил я. — Сейчас как раз жнут ячмень. Пусть ваши слуги выжгут одно поле Иоава.

Авессалом так и сделал, Иоав тут же пришел к нему в дом.

— Зачем твои слуги выжгли мое поле? — спросил он.

Авессалом ответил:

— Я заплачу за твой ячмень. Но почему ты не шел ко мне, когда я посылал за тобой? Прошу тебя, сходи к царю и передай от моего имени: «Зачем я пришел из Гессура? Лучше было бы мне оставаться там. Разве сердце царя ожесточилось против его сына Авессалома? Я хочу видеть царя. Если же я виноват, то убей меня».

Иоав побывал у царя, передал ему слова сына; видимо, он сумел переубедить Давида, так как тот вскоре позвал Авессалома.

Авессалом явился к царю и пал ниц; Давид был так растроган, что не мог говорить. Наконец он поднял Авессалома, расцеловал его и сказал со слезами:

— О сын мой Авессалом, о сын мой, сын мой…

АВЕССАЛОМ ИЩЕТ РАСПОЛОЖЕНИЯ ИЗРАИЛЬТЯН

Навестив Авессалома, я сообщил ему, как обострилось положение в стране; самое время, сказал я, позаботиться о доброй молве, ибо кое-кто считает вас легкомысленным и непутевым.

— Станьте для народа вождем, — говорил я, который ратует за справедливость, защищает простого труженика, а кроме того, осмотрителен и рассудителен. Учитесь пожимать руки и целовать щеки, даже если они в язвах, выслушивайте любые жалобы, какими пустяковыми они бы ни казались, не скупитесь на обещания, лишь бы обнадежить человека. Говорите языком простонародья, но не забывайте расположить к себе и людей состоятельных. Не жалейте улыбок и посулов тем, кто пойдет за вами.

Авессалом хоть и не был особенно хитер, но старался изо всех сил. Он поднимался спозаранок, становился при дороге у городских ворот, и когда кто-нибудь, имея тяжбу, шел к царю на суд, то Авессалом подзывал его к себе и спрашивал: «Из какого ты города?» И когда тот отвечал: «Из такого-то колена Израилева раб твой, пришел по такому-то и такому делу», Авессалом сочувственно кивал или обращал очи к Господу и говорил: «Вот, дело твое доброе и справедливое, но у царя некому выслушать тебя». И еще говорил Авессалом: «О, если бы меня поставили судьею в этой земле! Ко мне приходил бы всякий, кто имеет спор и тяжбу, и я судил бы его по правде». И когда кто-нибудь хотел поклониться ему, он простирал руку свою, обнимал и целовал его. Время от времени Авессалом прятался в комнату над воротами, где освежал рот ароматной водой, полоскал горло и сплевывал.

Вскоре мне сообщили, что от Дана до Вирсавии разлетелся слух о том, сколь праведен Авессалом; дескать, венец Израиля вполне подошел бы его густой гриве. Правда, среди тех, кого целовал Авессалом у городских ворот, были и люди Ваней, который, как я узнал, готовит донос царю Давиду — мол.

Авессалом завел себе колесницы, лошадей и пятьдесят скороходов. Взвесив все доводы, я решил, что пора действовать.

ПОДОБНО ЛЕСНОМУ ПОЖАРУ

Было условлено, что я уеду в Гило и буду ждать там, пока Авессалом получит у царя позволение отправиться в Хеврон, где Давид некогда сам начинал борьбу за власть надо всем Израилем. Авессалом объяснил отцу, что, бежав в Сирию, в Гессур, дал такой обет: «Если Господь возвратит меня в Иерусалим, то я принесу жертву Господу». Поэтому, дескать, надо ехать в Хеврон к алтарю, на котором возносил жертвы Господу праотец Авраам.

Давид поверил Авессалому и сказал: «Иди с миром».

Авессалом взял с собою двести воинов. Причину и цель путешествия от них скрыли, чтобы никто не переметнулся к людям Ваней, но когда граница Иуды была пересечена, воинам все объяснили, и они остались с Авессаломом, что лишний раз доказывало, как ненадежны царские войска, за исключением хелефеев, фелефеев, а также гефян, которые тоже были наемниками.

Принеся в Хевроне жертвы Господу, Авессалом послал за мной; кроме того, он отправил лазутчиков во все колена Израилевы с наказом: «Когда вы услышите звук трубы, то говорите: „Авессалом воцарился в Хевроне"“.

Прибыв в Хеврон, я увидел там страшную толчею: на зов Авессалома отовсюду стекался народ, люди толпились в городе и за городской стеной, Авессалом же продолжал громоздить скотину за скотиной на знаменитый алтарь и молиться Господу.

— Эдак мы проиграем сражение, даже не начав его, — сказал я. — Будьте уверены, Ванея давно обо всем донес вашему отцу. Вы не думали о том, сколько лазутчиков Ваней среди тех, кто слоняется у ворот Хеврона?

— Что же делать? — спросил он, подвязывая свои волосы, которые уже опять пора было стричь. — Выступать.

— Выступать? — повторил он, будто впервые услышав это слово.

— Да, выступать, завтра на рассвете.

Мы двинулись из Хеврона — пятнадцать сотен пеших, немного конницы, дюжина боевых колесниц, но, как это бывает при лесном пожаре, с каждой верстой число наше стремительно увеличивалось. Под Вефцуром нас уже было шесть тысяч и десять тысяч — в Вифлееме, родном городе Давида, где мы остановились покормить и напоить животных, разбить людей на сотни и тысячи, назначить начальников; обнимая меня, Авессалом сказал:

— Ахитофел, ты мудр, как Ангел Божий.

К нам шли и шли люди — юные отроки и зрелые мужи, но в основном бедняки, полные надежды и веры в дело Господне.

ВОИСТИНУ ЦАРСКИЙ ПОСТУПОК

Когда, выйдя из Вифлеема, мы приблизились к Иерусалиму, оттуда примчались гонцы с известием, что Давид бежал из города и уже перешел реку Кедрон со всеми своими женами, священниками, слугами, хелефеями, фелефеями и гефянами; левиты несли с ним ковчег завета Божьего; впрочем, десять своих жен царь оставил для сохранения дома и всего, что было в нем.

Я спросил гонцов:

— Но город нетрудно удержать, почему же царь не пытается его отстоять?

— Нет-нет, — отвечали гонцы, — царь увидел, что сердце израильтян уклонилось на сторону Авессалома; он держал совет с Иоавом и Ванеей, те были в большом страхе, ибо враг может находиться не только за городскими стенами, но и внутри.

Тогда я посоветовал Авессалому:

— Вели трубить.

Иерусалимские ворота открылись, и под звуки труб и бой барабанов, под музыку цитр, псалтирей, тимпанов, систр, кимвалов мы вошли в город. Люди выбегали из домов, радостно приветствовали нас как освободителей, девушки обнимали наших молодых воинов. Когда мы направились к дворцу, я сказал Авессалому:

— Пускай приведут жен, оставленных вашим отцом, царем Давидом, чтобы вы утвердились вместо него пред народом Израиля.

— А стоит ли? — засомневался Авессалом. — Устал я от долгого перехода, от многочисленных приветствий, да и задницу я на муле отсидел.

— Взявшему царских жен принадлежит и трон, — сказал я, — вы же знаете обычай. Привели жен.

— Боже мой! — воскликнул Авессалом, увидев их, ибо царь оставил своему взбунтовавшемуся сынку лишь тех, кто постарше и не особенно хорош собой, а самых красивых и пригожих, разумеется, увез. И все же Авессалом исполнил свой долг, то есть отправился с царскими женами на крышу дворца, где неподалеку оттого места, с которого Давид увидел купающуюся Вирсавию, был поставлен на виду у всех шатер.

И пред глазами всего Израиля Авессалом вошел к женам своего отца. В толпе воцарилось молчание, которое тянулось довольно долго, зато когда Авессалом выглянул из шатра и показался народу, все закричали:

— Господу слава! Да не иссякнет сила сердца, как сила чресел.

Авессалом же пал ниц пред Господом и возблагодарил Его.

КОВЧЕГ ЗАВЕТА ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Неожиданно в Иерусалиме объявляются бежавшие с царем Авиафар и Садок, а также архитянин Хусий, и все наперебой восхваляют Авессалома.

Он ликовал:

— Видишь, они вернули ковчег Божий, который забрал отец. А где ковчег, Там и Бог, это вдохновит народ. Пускай Садок и Авиафар вопросят Господа через урим и тумим, когда и в каком направлении нанести удар.

— Мои урим и тумим у меня в голове, — сказал я, — и до сих пор они всегда давали вам добрый совет.

— Да, ты мудр, как Ангел Божий, — согласился он.

— Кроме того, — сказал я, — спрашивается, зачем сюда вернулись оба священника да еще архитянин Хусий, если сначала они бежали с вашим отцом? Может, царь подослал их своими лазутчиками, чтобы они посылали отсюда донесения о ваших замыслах и намерениях? И не велел ли он им давать неправильные советы, которые приведут вас к погибели?

— Ладно, я поговорю с Хусием, — пообещал Авессалом.

Придя к Авессалому, Хусий сказал:

— Да здравствует царь Авессалом.

— Ты был известен как друг царя, — удивился Авессалом, — таково-то усердие твое к твоему другу! Отчего ты не пошел с другом твоим?

Ответ Хусия прозвучал довольно искренне:

— Верность моя неизменна. Кого избрал Господь, этот народ и весь Израиль, тому я и верен.

Я заметил, что Авессалом колеблется, а Хусий добавил:

— Кому же мне еще служить, если не сыну моего друга? Как служил я отцу твоему, так буду служить и тебе.

Это убедило Авессалома. Люди и впрямь тянулись к нему, поэтому он уверовал, что никто не мо-жет устоять перед его очарованием,

УПУЩЕННАЯ ПОБЕДА

— Помоги себе сам, тогда и Господь поможет, — сказал я Авессалому. — А кто сидит сложа руки, обречен на погибель.

— Ты напрасно беспокоишься, — возразил он. — Отец скитается по пустыне с горсткой царедворцев, от народа он отрезан; сейчас весь Израиль возглашает: «Авессалом — вождь наш! Авессалом— царь наш!»

— Волк остается волком, хоть и воет далеко, — сказал я. — Мы теряем драгоценное время, сидя в Иерусалиме. Неужели мы хотим потерять и победу? Давайте я отберу двенадцать тысяч воинов и пойду этой ночью в погоню за Давидом. Я нападу, когда он будет утомлен, и приведу его в страх; все люди, которые с ним, разбегутся, и я убью только царя, а его людей обращу к тебе. Когда не будет Давида, установится мир.

Меня поддержали старейшины племен, примкнувшие к Авессалому, они боялись Давида и желали поскорее избавиться от него. Но Авессалом вкусил сладость власти, он боялся, что останется в Иерусалиме без достаточной защиты, если я пущусь в погоню за Давидом с двенадцатью тысячами отборных воинов.

Не зная, на что решиться, он велел:

— Позовите Хусия; послушаем, что он скажет. Пришел Хусий. Авессалом изложил ему мой план, потом сказал:

— Сделать ли по его словам? А если нет, то говори ты. Хусий погладил бороду.

— Совет, данный Ахитофелом, хорош, но не ко времени. Вы знаете отца и людей его: они храбры и сильно раздражены, как медведица в поле, у которой отняли детей. Отец ваш — человек воинственный. Кстати, ночует он, наверняка, отдельно, скрывается в какой-нибудь пещере или другом месте.

Авессалом задумался, а его приближенные закивали головами.

— Если у нас будут потери при первом нападении, — продолжил Хусий, — то пойдет слух: «Было поражение людей, последовавших за Авессаломом». Тогда и самый храбрый, у кого сердце львиное, упадет духом; ибо всему Израилю известно, как отважен отец ваш и мужественны те, кто с ним.

Авессалом закусил губу, его приближенные нахмурились.

— Поэтому советую так! — проговорил с нажимом Хусий. — Пускай соберется сюда весь Израиль от Дана до Вирсавии, многочисленный, как песок при море, и вы поведете его. Тогда мы пойдем против Давида, в каком бы месте он ни находился, и нападем на него, как падает роса на землю, и не останется у него ни одного человека из всех, кто с ним. А если он войдет в какой-нибудь город, то весь Израиль принесет к тому городу веревки, и мы стащим его в реку, так что не останется ни одного камешка. На это Авессалом сказал:

— Аминь, да сделает Господь Бог, чтобы было по сему.

Его приближенные облегченно вздохнули.

Тщетно пытался я растолковать, что понадобятся месяцы, чтобы собрать столько народу; за это время Давид упрочит свое положение, найдет подкрепление и подготовит ответный удар.

Авессалом решил:

— Совет Хусия лучше совета Ахитофелова. Больше мне нечего было возразить, ибо Авессалом сказал свое слово.

ТАКОВА ВОЛЯ БОЖЬЯ

Я сделал последнюю попытку.

Нескольким смышленым молодцам, которые умели не привлекать к себе внимания и пользовались моим доверием, было приказано неотступно следить за архитянином Хусием.

Вскоре один из них вернулся и доложил:

— Хусий побывал в тайном месте, где беседовал со священниками Авиафаром и Садоком; потом из этого дома вышла служанка; она миновала городские ворота и направилась к источнику Рогель. У источника Рогель служанка встретилась с Ионафаном, сыном Авиафара, и Ахимаасом, сыном Садока, после чего те двинулись к Иордану, мы — за ними.

— Хвалю за службу, — сказал я. — Служанка взята?

— Взята.

Привели служанку. Выглядела она испуганной и потрепанной, так как обращались с ней весьма сурово.

— Так что же ты передала Ионафану и Ахимаасу, сыновьям священников, при встрече у источника Рогель? — спросил я.

Она бросилась мне в ноги и заголосила:

— Раба ваша поклялась пред Богом священникам Авиафару и Садоку, что будет молчать.

Переубедить ее не удалось ни добрым словом, ни угрозами; пришлось кликнуть несколько дюжих мужчин и велеть, чтобы они развязали ей язык. Всю ночь провозились они со служанкой, но она упорствовала, а под утро ее крики стихли, она умерла, так ничего и не выдав.

К полудню прибежал другой из моих молодцов и доложил:

— Мы выследили священнических сынков до Бахурима, что на границе Иуды. В Бахуриме они зашли в один дом. Окружив его, мы ворвались туда, все обыскали, но ни Ионафана, ни Ахимааса не нашли; хозяйка уверяла, что они ушли за реку. Уже стемнело, поэтому мы дождались утра, чтобы найти их следы, однако утром никаких следов не обнаружилось; люди бранили нас, мол, слуги Давидовы их притесняли, а разбойники Авессаломовы грабят, поэтому мы поспешили вернуться и рассказать о случившемся.

Позднее было установлено, что Ионафан и Ахимаас спрятались в колодце на дворе того бахуримского дома; хозяйка растянула сверху покрывало, на которое насыпала крупы. Донесение Хусия попало через Иордан в Маханаим, где засел Давид; благодаря этому донесению Давид сумел сделать необходимые приготовления; у меня же не оказалось в руках никаких доказательств для Авессалома против Хусия, а также священников Авиафара и Садока.

Оставалось лишь следить за тем, как неспешно собирается войско Авессалома, как идут ссоры из-за нехватки припасов, как солдаты нападают на окрестные деревни и грабят крестьян, а потом пьянствуют, распутничают; многие разошлись по своим домам и кочевым шатрам. Если же кто и начинал говорить о деле Божьем, того высмеивали, называли дураком, ослиной башкой.

Этих примет было достаточно, чтобы понять, какова воля Божья; мой добрый совет отвергнут, значит. Господь обрек Авессалома на погибель. Когда Авессалом решил наконец переправляться через Иордан во главе своего разношерстного воинства, я оседлал моего осла и отправился домой, в Гило.

Там я собирался сделать кое-какие записи, привести в порядок некоторые дела и отдать последние распоряжения, прежде чем подобрать себе веревку покрепче.

Я отложил последнюю табличку; у меня было такое чувство, будто я пережил все те дни рядом с Ахитофелом.

— Гляжу, ты закончил, — сказал Иоглия. — Ну как? Хочешь купить?

Еще бы не хотеть! Записки проясняли многое из того, что раньше казалось темным. Но денег у меня было с собой маловато, а на них предстояло еще жить некоторое время. Кроме того, как перевезти столь опасный, секретный груз при моем-то опальном положении?

— Возьму недорого, — сказал Иоглия. —

Всего двести пятьдесят шекелей.

Я рассеянно улыбнулся.

Он заколебался.

— Ладно. Двести двадцать пять. Я взглянул на потолок.

— Это грабеж! Двести.

— Слушай, Иоглия, — сказал я, — можешь сохранить мне эти таблички за скромный задаток?

— Что значит «скромный»?

— Двадцать шекелей.

— Двадцать? Мой отец Ахитофел, да упокоит Господь его душу, из могилы встанет. Двадцать! Он начнет приходить ко мне не только в новолуние, а еженощно, за исключением субботы, чтобы…

Он запнулся.

— Что там такое? — вскрикнула Лилит.

— Конница, — проговорил я. — Отряд всадников.

Губы Лилит зашептали неслышную молитву.

— Хорошо, давай двадцать, — поспешно согласился Иоглия. Всадники приближались.

— Давай пятнадцать! Только побыстрей. Я спрячу таблички. Я накрою бочки, и никто их не заметит. Давай десять! Давай…

Всадники были уже у ворот. Они орали:

— Где тут Иоглия? Где сын того, чье имя вычеркнуто из памяти людской по решению гилонянских старейшин?

— Здесь я, — промямлил Иоглия. Во двор ворвались запыленные солдаты.

— Пусть Бог то и то со мною сделает, — гаркнул их начальник, — если это не тот пес, который бежал от царя, не сказав ни слова своему другу Ванее, сыну Иодая. Недаром мой господин Ванея приказал: «Обыщите всю страну от Дана до Вирсавии, но притащите мне Ефана, сына Гошайи. Кто найдет его, получит награду!»

Ну, ПОШЛИ!

Он связал мне руки за спиной, мою наложницу Лилит связывать не стали, она поплелась за мной.

Да славится имя Господа, который взвешивает человека на весах с чашами боли, тоски и отчаяния. Мучители привели меня к Ванее, и я пал ниц перед ним.

— Мой господин, — сказал я, — взгляните на мои кровоточащие руки, содранные до кости ноги, на мое тело, которое стало почти сплошным синяком. Меня жестоко били, подгоняли, единожды лишь сунули ковш вонючей воды, а хлеба дали столько, что и собака бы не наелась; когда я падал от слабости, меня поднимали пинками и бранью. Моя наложница Лилит хотя и ехала на осле, но ее всю дорогу оскорбляли такими словами, которые дочери Израиля и слышать-то не пристало.

Насупившись, Ванея повернулся к начальнику приведшего меня отряда:

— Разве я не приказывал, чтобы с ним обходились вежливо, сообразно его званию?

— Верно, — ответил тот, — был такой приказ, мы и обходились с ним сообразно его званию книжника, имеющего весьма сомнительные взгляды.

Ванея велел развязать мои руки. Он позволил мне подняться, предложил мяса, сладостей, ароматной воды, потом сказал:

— Видишь, до чего превратно толкуются слугами приказы господина. Впрочем, урок пойдет тебе на пользу, недаром говорит пословица: «Мудрец становится от поучения еще мудрее, а праведник еще праведнее».

Я попридержал язык, но про себя подумал: гиена скалится, даже когда улыбается.

— Ну, ладно. — Ванея жестом велел остальным выйти. — Садись-ка, Ефан, на подушки и слушай хорошенько, ибо не из пустой прихоти приказал я искать тебя от Дана до Вирсавии, чтобы привести сюда.

— Раб ваш весь обратился в слух.

— Помнится, на одном заседании комиссии я уже говорил, что собираюсь предать Иоава суду. — Ванея поиграл желваками на скулах. — После того как брат царя Адония получил свое, Соломон одобрил мое намерение.

— Мудрость мудрейшего из царей несравненна, — сказал я.

— Поскольку Иоав доверился тебе, — продолжил Ванея, — а также поскольку ты до известной степени прикосновен к преступной связи Адонии с госпожой Ависагой, а значит, и сам совершил преступление, ибо не донес мне о ней, то я собираюсь вызвать тебя на суд свидетелем.

Он глядел на меня словно на муху, увязнувшую в густом сиропе.

— Разве Иоав не признается сам во всем, что от него ни потребуют? — спросил я, стараясь выглядеть спокойным. — Кому нужны свидетели при таком обвиняемом?

— Кому нужны свидетели! — мрачно повторил Ванея. — Признаний у нас за последнее время больше, чем нужно. Не успеешь обвинить человека, например, в недозволенных мыслях, как он тут же сознается. Обвинишь его в том или ином уклоне, групповщине, моральном разложении, заговорщицкой и подрывной деятельности, он опять сознается. Народ Израиля даже перестал сомневаться в подобных признаниях, люди только плечами пожимают. До чего же дойдет наше судопроизводство? Вот почему царю нужен свидетель, у которого не подмочена репутация и который слывет человекам ученым, а главное — честным.

— Разве свидетель, выступающий в суде, не должен быть очевидцем предполагаемого преступления или хотя бы иметь о нем сведение из первых рук?

— скромно спросил я. — Ведь писано же: «Не лжесвидетельствуй!» — Я ни в коем случае не принуждаю тебя лжесвидетельствовать, — сказал Ванея. — Все твои показания я вручу тебе самолично, и ты лишь добросовестно перескажешь то, что узнал от меня. Ничего другого от тебя не требуется.

— Что же это за показания, которые раб ваш должен добросовестно пересказать?

Ванея вызвал писца, тот принес несколько табличек и разложил их передо мной. Ванея же взял тянучку, сунул ее в рот, развалился на подушках и велел мне:

— Читай!

СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ, ПРОТИВ ИОАВА, СЫНА САРУИ, БЫВШЕГО ПРИ ЦАРЕ ДАВИДЕ ГЛАВНЫМ ВОЕНАЧАЛЬНИКОМ.

ПОДГОТОВЛЕНО ВАНЕЕЙ, СЫНОМ ИОДАЯ, И ПРЕДОСТАВЛЕНО ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ ЕФАНУ. В СКОБКАХ ПРИВОДЯТСЯ МЫСЛИ ЕФАНА, ВОЗНИКШИЕ ПРИ ЧТЕНИИ ОНЫХ ПОКАЗАНИЙ —

Свидетельствую высокому суду и народу Израиля о нижеследующем.

Придя в Маханаим, Давид осмотрел людей, бывших с ним, и поставил над ними тысяченачальников и сотников; он разделил свое войско на три части; одну треть он отдал под предводительство Иоава, другую — под предводительство Авессы, брата Иоава, третью — под предводительство гефянина Еффея.

Царь сказал своим людям: «Я сам пойду с вами В сражение».

(Примечательный штрих, особенно если учесть, что последнее время Давид вел свои войны из царского дворца в Иерусалиме.)

Но народ отвечал ему: «Не ходи; ты один то же, что нас десять тысяч; для нас лучше, чтобы ты помогал нам из города». И стал царь у ворот, и весь народ выходил по сотням и тысячам. И приказал царь Иоаву, и Авессе, и Еффею, говоря: «Сберегети мне отрока Авессалома». И все люди слышали, как приказывал царь всем начальникам об Авессаломе.

(Даже если допустить, что столь непримиримый человек, как Давид, тем не менее сделался заботливым отцом по отношению к своему взбунтовавшемуся сыну, то зачем так подчеркнуто принародно отдавать приказы? Не хотел ли он таким образом загодя обеспечить доказательства своей непричастности к смерти Авессалома?)

Высокому суду и народу Израиля известно, чем кончилось сражение в лесу Ефремовом; двадцать тысяч человек войска Авессаломова были поражены в тот день, и лес погубил народа больше, чем истребил меч. Что же до Авессалома, то он скакал на своем муле. Когда мул пробегал под ветвями раскидистого дуба, Авессалом запутался волосами в ветвях и повис между небом и землею, а мул умчался.

И увидев это, некто и донес Иоаву. Иоав сказал ему: «Вот, ты видел; зачем же ты не поверг его там на землю? Я дал бы тебе десять сиклей серебра и красивый пояс».

(Эти слова Иоава, вполне сообразные тогдашним обстоятельствам, теперь как бы доказывают, что во всем виноват только он.)

Тот человек отвечал Иоаву: «Если бы положили на руки мои и тысячу сиклей серебра, и тогда я не поднял бы руки на царского сына; ибо вслух наш царь приказывал тебе, и Авессе, и Еффею: „Сберегите мне отрока Авессалома!"“

(Невиновность Давида подчеркивается снова.)

Тогда Иоав сказал: «Нечего мне медлить с тобою». И взял в руки три стрелы и вонзил их в сердце Авессалома, который был еще жив на дубе. И окружили Авессалома десять окруженосцев Иоава, и били Авессалома, пока он не умер.

(При необходимости это можно выдать за еще одно доказательство вины Иоава.)

И взяли Авессалома, и бросили в лесу в глубокую яму, и наметали над ним огромную кучу камней. И все войско его разбежалось, каждый в шатер свой. Давид, сидевший между двумя воротами, узнал, что Господь отметил за него всем, которые подняли руки свои на царя, и что Авессалом мертв, тогда Давид смутился, и пошел в горницу над воротами, и плакал: «Сын мой Авессалом! Сын мой, сын мой Авессалом! О, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!»

(Похоже, Давид и впрямь мучился. Его скорбь кажется неподдельной, впрочем, она выражается почти так же, как тогда, когда погибли Саул и Ионафан, Авенир и другие, то есть те, кто оказывался на пути у избранника Божьего и потому был устранен.)

эй Господин Ванея был столь милостив, что велел доставить меня на носилках в дом No 54 по переулку Царицы Савской. Кажется, глаза мои сроду не видели ничего милее этого покосившегося домика со щербатым фасадом и просевшей крышей, за который приходилось платить в царскую казну немалые деньги.

Дома меня уж ожидала пришедшая раньше Лилит, а также мои сыновья Сим и Селеф и их мать Олдана; вот только Есфирь, любимая супруга моя, не вышла на порог приветствовать меня.

Я спросил, как она себя чувствует, меня отвели к ее постели. Есфирь лежала и улыбалась, но за время моего отсутствия она сильно сдала. Одеяло едва приподымалось над постелью, до того она исхудала.

— Ах, Есфирь, — вздохнул я, — нельзя мне было оставлять тебя. Она погладила мою руку.

— Сейчас же пойду в храм, — сказал я, — и пожертвую самого жирного барана, а потом куплю у левитов наилучших мазей и снадобий, которые наверняка тебе помогут.

Она подала остальным знак уйти, а мне — чтобы я сел рядом, и спросила:

— Ну как? Рассказывай. Я попытался изложить все, что увидел или узнал, как можно занимательней: о храме в Беф-Сане с его хитрыми священниками; о биточках, обернувшихся для Фамари, дочери Давида, страшной бедой; о замечательной находке в сарае Иоглии, сына Ахитофела. О суде над Иоавом, который задумал Ванея, а об отведенной мне роли я рассказывать не стал. Есфирь, любимая жена моя, слушала, и ее очам вернулась частица их прежнего живого света. В груди моей затеплилась новая надежда на ее выздоровление, и я сказал ей об этом.

— Это правда? — спросила она вдруг тоненьким детским голоском.

Таким голоском она говорила когда-то, в дни нашей юности, когда я, чаще в шутку, обещал ей, что Господь сотворит нам то или иное чудо.

— Это правда? — повторила она.

— Разумеется, — ответил я.

Она хотела засмеяться, счастливая, как когда-то, но лишь захрипела. Лицо ее побледнело, сделалось серым, она вцепилась в мою руку.

— Есфирь! — закричал я. Она задыхалась. Голова ее клонилась набок, казалось, Есфирь теряет сознание. Я нащупал ее пульс, он страшно частил.

— Воздуху, — прохрипела она. Я распахнул ставни, так как вынести Есфирь на крышу побоялся. Сима и Селефа я послал за лекарем-левитом, про которого слышал, что он полагается не столько на молитвы, сколько на знание человеческого тела.

— Поторопите его, — велел я. — Пусть называет любую цену, заплачу серебром.

Сам я остался рядом с моей супругой Есфирью, чья любовь ко мне была глубже любого колодца, осушал ей пот со лба, отирал губы, беспомощно наблюдая за тем, как она борется против ангела тьмы.

Пришел левит, тщедушный и скользкий человечек, который первым делом огляделся в доме, будто прикидывал, чего стоит обстановка. Потом он осмотрел зрачки больной, прижал свое крупное ухо к ее впалой груди.

— У нее в легких вода, — сказал он наконец.

— Ты сумеешь ей помочь?

— Ей нужно побольше воздуху.

— Она будет жить?

— Надо потихоньку вынести ее наружу, посадить и обложить подушками.

— Она будет жить? — повторил я.

— Молись за нее! — ответил он. — И молись хорошенько.

МОЛИТВА ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ, ОБРАЩЕННАЯ К ГОСПОДУ В ВЕЛИКОЙ БЕДЕ

Господи, Боже мой! Ты одеваешься светом, как ризою, простираешь небеса, как шатер, делаешь облака Твоею колесницей, шествуешь на крыльях ветра.

Преклони ухо Твое к рабу Твоему, который поклоняется Тебе до земли,

Сердце мое трепещет во мне, и смертный ужас охватил меня.

Услышь, Боже, молитву мою и не скрывайся от моления раба Твоего, просящего толику вечной милости Твоей, чтобы облегчить муки рабы Твоей, чья любовь ко мне глубже самого глубокого колодца; помоги ей пережить эту ночь.

Велик Ты, Господи, и велики дела Твои; Ты вершишь чудеса, так сверши и это чудо, для которого Тебе довольно лишь пальцем шевельнуть.

Я же буду следить за собой, чтобы не согрешать языком моим; буду обуздывать уста мои, доколе нечестивый предо мною.

Я был нем и безгласен и молчал, и скорбь моя подвиглась.

Воспламенилось сердце мое во мне, в мыслях моих возгорелся огонь.

Поэтому я хочу воззвать к нему, ибо ему грозят нечестивцы; пусть бежит их, пока они не осудили его; тогда очищусь я в очах Господа и расстрою дело врагов моих.

Чего же я жду. Господи? Я уповаю на Тебя.

Услышь, Господи, молитву мою и внемли воплю

моему; не будь безмолвен к слезам моим. Ибо

странник я у Тебя и пришелец, как и все отцы мои.

Пощади сей живой огонек, который дорог сердцу

моему; пусть он не угаснет и светит дальше; отсту-

пи от меня, чтобы я мог укрепиться, прежде нежели

отойду и не будет меня.

С первыми розовыми лучами зари Есфирь, любимая жена моя, задышала легче, сердце ее забилось ровнее, пульс наполнился, и она заснула. Я пал ниц и возблагодарил Бога; левит получил пять шекелей серебром за работу, за мазь, которой он натер Есфирь, и за капли. Сам я, выпив теплого молока, ушел из дома и через южные городские ворота добрался до строения из разномастных кирпичей, в котором жил Иоав. Во мне спорили два голоса: один говорил, что надо предупредить Иоава, чтобы он бежал от суда. Другой сомневался: стоит ли, ведь он такой же преступник, как и все остальные сильные мира сего. А кроме того, я боялся стражи перед домом Иоава и гнева Ваней. Но слышался мне еще один голос, напоминавший о клятве и призывавший уповать на милость Божию, этот голос оказался сильнее остальных.

Подойдя к дому Иоава, я увидел там множество народа, люди суетились, бегали туда-сюда; какой-то человек Ваней схватил меня за рукав, спросил, кто я таков и чего мне тут надо. Я ответил, что приехал с друзьями в Иерусалим издалека, вчера мы собрались уже разъехаться, выпили на прощание в придорожной харчевне, чаша следовала за чашей, пели, веселились, а утром я очнулся в канаве, один, в плачевнейшем состоянии, а вообще-то я слыву человеком солидным, хорошим семьянином и исправно плачу все налоги или подати.

Выслушав это, человек Ваней велел мне убираться отсюда ко всем чертям, что я и поспешил исполнить. Тем временем у южных ворот собралась изрядная толпа, которая возбужденно гудела; говорили, будто Иоав убежал из дома и кто-то видел, как он пробирался в построенную Давидом скинию Господа. Тут же бились об заклад, спорили, удастся ли Иоаву попасть туда или же люди Ваней перехватят его.

Я возблагодарил Бога за то, что он милостиво принял мой обет и отозвал от Есфири ангела тьмы, однако дал событиям такой ход, который избавил меня от новых осложнений.

Затем я примкнул к толпе, которая, миновав строящийся Храм, направилась к скинии; завидев толпу, строители и ремесленники откладывали свои инструменты, торговцы закрывали свои лавчонки и бежали следом за нами.

Двери скинии оказались распахнуты; внутри стоял Иоав, ухватившись за рога жертвенника; одежда Иоава была разодрана, волосы всклочены, глаза безумны; рядом нерешительно мялись Садок и другие священники. Иоав, обращаясь к народу Израиля, крикнул:

— Слушай, Израиль! Вот подлинное признание Иоава, сына Саруии, присягнувшего некогда делу Господа, а ныне сломленного и ставшего жертвой той власти, которую он сам устанавливал.

Садок и другие священники воздели руки к небу и воззвали к Господу Богу, пытаясь заглушить Иоава; я же подумал, что такой поворот событий рушит замыслы Ваней насчет суда над Иоавом.

— Меня били, — перекрикнул Иоав священников, — они истязали мою душу и тело, пока не ослабел я пред Господом и не признался в чудовищных преступлениях, взяв на себя чужую вину и приняв на голову мою ту кровь, в которой повинны люди выше меня. Но теперь я узнал, что Ванея, сын Иодая, готовит надо мной судилище и лжесвидетелей…

Тут появились скороходы, своими белыми жезлами они расчистили проход через толпу, следом за ними белые кони примчали боевую колесницу. Ванея, остановив коней, тяжело вылез из колесницы; на нем был шлем и панцирь, в руке — длинный меч.

К нему бросился Садок, умоляя:

— Только не мечом! И не в скинии Господней, пред Его алтарем и ковчегом Завета!

Ванея, похоже, заколебался. Потом он гаркнул с порога внутрь просторной скинии:

— Иоав, выходи! Таков приказ царя! Иоав ответил: —

— Нет, я хочу умереть здесь.

Воцарилась тишина, она простерлась от скинии до Храма, слышался только грай ворон, которые всегда караулят возле жертвенника. Ванея резко повернулся, влез в колесницу и ускакал.

Иоав продолжал цепляться за рога жертвенника.

— Слушай, Израиль! — снова завопил он. — Я беру назад все признания, которые выбили из меня в заточении, среди стен дома моего, сапогами Ваней, кулаками людей его. Да, на моих руках кровь войны, а на поясе моем и на обуви моей кровь тех, кого я убил, как я верил, во имя святого дела. Да падет вся эта кровь на голову Давида, который приказывал убивать, и на все его потомство, ибо пролита она не во славу Господа и не ради иной благородной цели, а единственно ради усиления власти Давида, чтобы прочнее сидеть ему на шее Израиля.

Здесь Садок опомнился, вместе с другими священниками он вновь заголосил, запричитал, застонал, однако народ хотел слушать Иоава, всячески подбадривал его, отчего гвалт поднялся несусветный.

Вскоре опять появились скороходы, они колотили направо и налево своими жезлами, крича:

— Разойдись, сволочь! Дорогу Ванее, сыну Иодая, военачальнику и командиру над хелефеями и фелефеями!

Навстречу Ванее снова вышел Садок и попросил его не осквернять святыни, ибо неприкосновенен тот, кто держится за рога жертвенника.

Однако Ванея, извлекая из ножен меч, возразил:

— Разве Иоав не сказал сам, что хочет умереть здесь. Я передал его слова царю, и он велел: «Сделай, как он сказал, и умертви его, и похорони его, и сними невинную кровь, пролитую Иоавом, с меня и с дома отца моего. Да обратит Господь кровь его на голову его за то, что он убил двух мужей невинных и лучших его, поразил мечом, без ведома отца моего Давида. Да обратится кровь их на голову Иоава и на голову потомства его навеки, а Давиду, и потомству его, и дому его, и престолу его да будет мир навеки от Господа!» Так сказал царь Соломон! Мимо Садока и остальных священников Ванея шагнул с мечом в руке к алтарю; священники поспешили опустить завесу, чтобы загородить скинию и скрыть от глаз людских то, что там произошло.

Убийство Иоава пред алтарем Господним потрясло весь Израиль. Никто не знал, чей черед завтра, в каком преступлении заставят повиниться и какая кому уготована судьба: одних посылали на побережье Красного моря в царские копи, где добывали медную и железную руду, других — в каменоломни высекать огромные кубы для Храма, для зданий под царские колесницы, для конюшен и складов, третьим отрубали головы, а тела их пригвождали к городской стене.

Мне оставалось лишь гадать, как решится моя участь. Ванея недаром сказал однажды, что я слишком много знаю о таких делах, которые сильные мира сего желают сохранить в тайне. Кроме того, я прослышал, что из Египта уже вышла в море царская барка с дочерью фараона Ельанкамен, ибо Соломон решился наконец предоставить египетским торговцам право на свободный провоз товаров через Израиль. Значит, близился день, когда царь почтит меня тем, что объявит мою наложницу Лилит наперсницей египетской принцессы, чтобы потом утешиться в объятиях Лилит от холодности новой супруги, про которую поговаривали, будто она предпочитает мужским ласкам женские.

А тут еще хворь Есфири, сердце которой, боюсь, не выдержит следующего приступа.

Работал я теперь до полного изнурения, пока не валился с ног от усталости, надеясь таким образом забыться от дневных тревог и ночных страхов. Слишком уж много имелось оснований сомневаться в том, что мне позволят завершить Книгу царя Давида; закончить работу могли вполне поручить другому историку, более покладистому, и он навсегда похерит те крупицы истины, которые я с таким трудом добыл и надеялся сохранить; большую часть времени я проводил в конюшне, где все еще хранились царские архивы; там я уходил с головой в тексты глиняных табличек и перга-ментов, стараясь пополнить мои сведения о последних годах царствования Давида.

РАБОЧИЕ ЗАМЕТКИ ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ, О ПОСЛЕДНИХ ГОДАХ ЦАРСТВОВАНИЯ ДАВИДА

Подавление восстания под предводительством Авессалома не устранило ни одной из коренных причин этого восстания — ни недовольства обнищавшего народа ростом богатств у крупных землевладельцев и царского дома, ни той враждебности, с которой старейшины племен и священники относились к усилению власти царских чиновников; недаром все колена, за исключением Иуды, поддерживают ряд новых, правда более слабых, разрозненных бунтов против Давида, из которых самый значительный возглавлялся неким Савеей (его девиз: «Нет нам чести в Давиде, и нет нам доли в сыне Иессеевом!»). На этот раз Давид удержал столицу и территорию от Иерусалима до Иордана, а поскольку Савее, как и ранее Авессалому, не хватало опытных военачальников, младших командиров, Иоав оттеснил его в Авель-Беф-Маах. Тут Иоав насыпал вал перед городом и подступил к стене, но одна умная женщина догадалась, как спасти жителей — она повела переговоры с Иоавом, предлагая голову Савея, которую вскоре отрубили и перебросили осаждающим через стену; в награду Давид поставил Иоава пожизненно над всем войском израильским, но для равновесия одновременно назначил Ванею начальником над царской гвардией, хелефеями и фелефеями; Давид преобразует армию (численность которой прежде зависела от настроения племенных старейшин) и государственный аппарат (которому не давал развернуться недостаток сведений о количестве народонаселения, об имуществе, о производимых товарах, о торговле, о налогах, повинностях и т. п.); Давид проводит перепись Израиля и Иуды, чем нарушает один из величайших запретов (древнее желание народа защититься безымянностью массы облечено Господом в следующую формулу: «Я сделаю потомство твое, как песок морской, которого не исчислить от множества»); произвести перепись приказано военным, те упрямятся; Иоав говорит Давиду: «Не все ли они, господин мой царь, рабы господина моего? Для чего же требует сего господин мой? Чтобы вменилось это в вину Израилю?»; однако Давид настаивает на своем решении; через девять месяцев и двадцать дней все население Израиля исчислено, за исключением вениамитян (горцы скрывались от счетчиков) и левитов (они не могут носить оружия и владеть имуществом); с учетом известных погрешностей итог таков: «Израильтян тысяча тысяч и сто тысяч мужей, обнажающих меч, а иудеев четыреста семьдесят тысяч мужей, обнажающих меч». Грех Давида навлек Божью кару; малый пророк Гад (Нафан в подобные дела предпочитает не вмешиваться) вещает Давиду от имени Господа: «Три наказания предлагаю Я тебе, выбери себе одно из них, которое свершилось бы над тобою: а) чтобы был голод в стране твоей семь лет, или б) чтобы ты три месяца бегал от неприятелей твоих и они преследовали тебя, или в) чтобы в продолжении трех дней была моровая язва в стране твоей». Давид выбирает моровую язву, поскольку она поразила бы более горожан, нежели деревню, в городах же (за исключением Иерусалима, его собственного города) проживали в основном ханаанеи, обедневшее прежнее население страны, то есть не слишком большая утрата для народа Израиля. За три дня от Дана до Вирсавии умерло семьдесят тысяч человек; по словам самого Давида, «Ангел Господень стоял между землею и небом с обнаженным в руке его мечом, простертым над Иерусалимом; тут Господь пожалел о сем бедствии и сказал Ангелу-истребителю: довольно! теперь опусти руку твою. Ангел же Господень стоял тогда над гумном Орны Иевусеянина». Пророк Гад вновь вещает Давиду от имени Господа:

«Пусть Давид придет и поставит жертвенник Господу на гумне Орны Иевусеянина». Давид купил гумно и прилежащую землю для строительства будущего Храма за шестьсот сиклей золотом, о чем в архиве имеется документ (одиннадцатое стойло, третий ряд, правая сторона — впрочем, документ, похоже, составлен задним числом как свидетельство щедрости Давида, когда дело касается Господа, ибо ни один земельный участок Иерусалима или окрестностей не стоил таких денег); после купли стройплощадки под Храм Давид, подобно иным деспотам, воспылал любовью к архитектуре — он самолично следит за созданием проекта, по его приказу десятки тысяч подневольных каменотесов готовят камни для дома Божия, идет сбор прочих стройматериалов: кедрового дерева, железа, меди, гвоздей, петель и крючьев. В это же время Давид осуществляет перемены в правительстве; ловко перераспределив должности и.приходы, он укрепляет влияние царского дома — многочисленные священники и чиновники получают новые места (из тридцати восьми тысяч левитов двадцать четыре тысячи назначаются для храмовой службы, шесть тысяч — писцами и судьями, четыре тысячи — привратниками, и еще четыре тысячи лучших музыкантов должны славить Господа); создается государственная казна (под началом Шевуила, сына Гирсона), а также ведомство внешнего служения (то есть дипломатическая служба, возглавляемая Хенанией из племени Цугарова); старейшины племен заменяются вельможами, именуемыми «главами семейстNo причем все они отобраны из колена Иуды, откуда вышел и сам Давид (у Хашавия из Хеврона их тысяча семьсот человек, которые надзирают за племенами, что западнее Иордана; у Иерии из Хеврона две тысячи семьсот глав семейств, они Надзирают над коленами Рувимовым и Гадовым и полуколеном Манассиным); закончена перестройка армии: теперь в распоряжении Давида есть наемное войско (царская гвардия — хелефеи, фе-лефеи и т. п.) для обеспечения внутреннего порядка и для немедленного использования в боевых действиях, а также двенадцать войсковых подразделений по двадцать четыре тысячи человек в каждом — в мирное время их призывали ежегодно на одномесячные учебные сборы; чтобы покрыть расходы блестящего царского двора, увеличиваются царские землевладения, расширяются виды хозяйственных работ: виноградарство и виноделие, изготовление оливкового масла (в Шароне и других долинах), разведение племенных верблюдов и ослов; Давид становится крупнейшим предпринимателем в Израиле, часть доходов от его личного состояния откладывается на строительство будущего Храма, в том числе (по архивным записям — второе стойло, первый ряд, правая сторона): „семь тысяч талантов серебра чистого и три тысячи талантов золота офирского для светильников и лампад их, для столов предложения хлебов, для вилок и чаш, и кропильниц, и блюд, и для жертвенника курения, и для колесницы с херувимами на ковчеге Господнем, и для внутреннего убранства“. Здоровье царя ухудшается, он жалуется на усталость, озноб, мужское бессилие, становится раздражителен, часто хандрит; ему ищут девицу, которая согревала бы его своими ласками, однако все усилия сунамитянки Ависаги тщетны; Давид говорит Господу: »…странник я у Тебя и пришлец, как и все отцы мои; дни мои — как уклоняющаяся тень, никто на земле не вечен».

Зеленый паланкин с золотыми планками и красной бахромой на крыше остановился у дверей моего дома, и слуга возвестил о прибытии главного царского евнуха Аменхотепа. У меня подкосились колени, когда Аменхотеп, выйдя из паланкина и протянув мне руку, сказал:

— Ефан, друг мой, я принес тебе радостную весть от мудрейшего из царей Соломона. Благоухая тончайшими египетскими духами, он вошел в дом, где щедро осыпал всех своими милостями — любезно поинтересовался у Есфири ее самочувствием, у Олданы здоровьем сыновей, у Лилит недавним путешествием, у Сима и Селефа школьными успехами, и каждому он сообщал, что мне оказана высокая честь.

После этого он обратился ко мне:

— Вижу, ты потупился и бормочешь себе под нос нечто невнятное. Уж не благодарные ли молитвы твоему Богу?

Я действительно молил Бога, но о том, чтобы он поразил египтянина, а заодно мудрейшего из царей и в придачу всю комиссию по составлению Единственно истинной и авторитетной, исторически достоверной и официально одобренной Книги об удивительной судьбе и т. д.

Положив руку на мое плечо, Аменхотеп легонько подтолкнул меня в рабочую комнату, где сообщил о царском желании в связи со скорым приездом дочери фараона незамедлительно доставить во дворец мою наложницу Лилит, а именно до завтрашнего захода солнца, таким образом царь Соломон оказывает мне высокую честь, делая Лилит наперсницей своей будущей супруги.

— А теперь скажи ей о том, какое ей выпало счастье, — заключил он. — Не сомневаюсь, она будет рада.

Я ответил, что, по-моему, лучше подготовить Лилит постепенно, ведь, как известно, неожиданные известия порой вызывают у женщин всевозможные расстройства — одни теряют дар речи, другие начинают дергаться, третьи и вовсе впадают в слабоумие. Евнух заломил руки; этот жест означал, что сопротивление бесполезно, поэтому я встал, подошел к двери и позвал Лилит.

Когда она пришла, я взял ее за руку, подвел к Аменхотепу и сказал таким голосом, будто я ей совершенно чужой человек:

— Лилит, любимая, когда я взял тебя у твоего отца, отдав взамен дюжину хороших овец, четырех коз и дойную корову, ты стала отрадой моему сердцу, моей усладой, поэтому теперь я не уступил бы тебя за все стада Израиля. Но за тобой пришел тот, кто могущественнее меня, и он требует тебя. Так что готовься, дочь моя, умасти себя миром и розовым маслом и отврати от меня твое сердечко, ибо придется нам разлучиться и пойти каждому своим путем: мне в безрадостную старость, а тебе…

— Ефан! — воскликнула она.

— …а тебе во дворец.

— Ефан, любимый мой, — сказала она, — когда в прошлый раз ты уезжал из Иерусалима, а я ждала тебя у большого камня, что стоит близ дороги, то я пообещала тебе сделаться твоей тенью: как не может человек избавиться от своей тени, так и меня нельзя оторвать от тебя, если только ты меня сам не разлюбишь. Разве ты больше не любишь меня? Я заговорил о преимуществах жизни во дворце, где она будет пользоваться покровительством дочери фараона и постоянно лицезреть мудрейшего из царей.

— Ты больше не любишь меня?

Я объяснил ей, что в моем положении нельзя не ублажить царя Соломона и что она, если она действительно любит меня, не должна думать только о себе и собственных чувствах.

— Ты больше не любишь меня?

— Я больше не люблю тебя, — проговорил я.

— Тогда я покончу с собой, — спокойно решила она, — ибо только благодаря тебе я зажила настоящей жизнью.

— Именно этого я и опасался, — сказал Аменхотеп, — воистину есть женщины (слава богам египетским и твоему Господу, их немного, но все же достаточно), которые приносят немало беспокойства; никаких хранилищ не хватит для их чувствительных историй, если записать их на глиняных табличках. Ефан, друг мой, проследи, чтобы с этой барышней ничего не приключилось, пока она не очутится в царском дворце, в моих руках, иначе ты мне лично за все ответишь.

Итак, жертва моего предательства сполна изведала всю его гнусность. Я же был подобен червю, который гложет прах свой.

А ЧТО толку?

Позднее я отправился к дому пророка Нафана и уселся, как проситель, у его двери, дожидаясь, когда он соблаговолит принять меня.

Слуга проворчал:

— Мой господин занят. Я попросил его:

— Передай, что Господь послал мне сон насчет твоего господина.

Через некоторое время слуга вернулся и сказал:

— Заходи.

Нафан сидел в спальне, вид у него был нездоровый, некогда полные щеки обвисли, глазки бегали, словно пара мышей в корзинке. Вдруг я понял, что и он боится слуг Ваней, сына Иодая.

— Какой же тебе привиделся сон? — спросил он. — Был там Ангел Божий, если да, то откуда появился — справа или слева? Крылья его были распростерты или сложены, имел ли он меч? Я тоже видел сон, ко мне слетел с небес черный Ангел и замахнулся на меня огненным мечом. .

— О, да будет Господь милосерден к моему господину, — воскликнул я,

— от такого сна можно до смерти перепугаться. Нет, слава Богу, сон мой никому не сулит смерти и для господина моего весьма приятен, ибо он отправился в нем к царю Соломону со своей знаменитой притчей.

— Это правда? — усомнился он. — Вы поведали царю ту же самую притчу, что некогда рассказывали его отцу, Давиду, а именно историю о богатом человеке, который имел очень много разного скота, и о бедняке, у которого ничегошеньки не было, кроме одной-единственной овечки; и вот когда к богатому человеку пришел странник, скупец пожалел взять из своих овец или волов, чтобы приготовить обед, а взял овечку у бедняка и приготовил ее для гостя.

— Догадываюсь, — сказал Нафан, — что в твоем сне мудрейший из царей Соломон разгневался не менее сильно, чем в свое время его отец царь Давид, и тоже сказал: «Достоин смерти человек, сделавший это, за то, что не имел сострадания». А дальше я в твоем сне растолковал царю мою притчу и намекнул: дело, мол, легко поправить, надо только отказаться ему от прихоти сделать наложницу Ефана Лилит наперсницей дочери фараона.

Я восхитился великим провидческим даром Нафана и его умением заглядывать в тайники человеческих сердец.

— Ты глупец, Ефан! — сказал он. — Даже если бы я выдумал притчу в десять раз лучше, жалостливей, чем история об единственной овечке, и пришел бы с ней к Соломону, он все равно послал бы меня ко всем чертям. Его отец, царь Давид, был настоящим поэтом, он обладал поэтическим воображением, оттого и имел особые отношения с Богом; он был избранник Господа, но в то же время слуга Божий, призванный целиком отдать себя Святому делу. Царь Давид мог понять простого человека с его единственной овечкой, А этот? — Нафан сплюнул. — Жалкий подражатель, себялюбец, воображения ни на грош, сны его весьма посредственны, стихи плоски, преступления — следствие трусости, а не великих замыслов. Он жаждет преклонения. Ему нужны постоянные доказательства собственного превосходства. Вот он и собирает их всюду, где только можно, гонясь прежде всего за количеством: золото, войско, иностранные послы, женщины. Ему понадобилась твоя Лилит. Он хочет доказать самому себе, что не только мудрее тебя, но и лучше как мужчина.

Нафан выпрямился, в этот миг он казался настоящим пророком. Однако огонь его быстро угас. Какая бы причина ни вызвала той страстности, с которой он вынес свой приговор царю Соломону, она выдохлась, и остался лишь жалкий, ничтожный старик.

— Никому не передавай моих слов, Ефан, — взмолился он, — я все равно от них отопрусь. Я. скажу, что это было твое наущение. Поклянусь, что злой дух перенес в мою голову твои мысли, ибо моя голова — лишь сосуд, предназначенный для заполнения.

Я сказал, чтобы он не беспокоился, встал и ушел восвояси.

Дочь фараона прибыла в Иерусалим с огромной свитой, караван верблюдов привез золото, драгоценные камни, виссон и другие тонкие ткани, а также благовония; ее сопровождало множество придворных дам. Царь Соломон со всеми своими вельможами встретил ее у городских ворот; грохотали барабаны, гремели трубы и кимвалы, шум стоял такой, что его было слышно в противоположном конце Иерусалима. Народ сбежался к воротам, обступил по обе стороны улицу, ведущую во дворец, и радостно приветствовал принцессу, славил мудрость мудрейшего из царей, воздавал хвалы его могуществу — все это было заранее разучено, подготовлено слугами Ваней и левитами.

Есфирь, любимая жена моя, сказала: — Ей пора!

Лилит вымылась, умастила себя маслом, Олдана убрала ее волосы, которые блестели теперь, словно лунный свет на глади озера Кинареф. Ей подкрасили веки и губы, нарумянили розовой пудрой щеки, чтобы вернуть живость ее бледному лицу. Между грудей, подобных двойне молодой серны, Лилит повесила мирровый пучок, опрыснула себя розовой водой с корицей. Потом она надела зелено-алое платье и сандалии из мягчайшей кожи, подчеркивающие изящную форму ступни. Однако лицо ее оставалось неподвижным, взгляд — тупым, так что Лилит походила скорее на мертвую куклу, чем на живую женщину.

— Главный царский евнух Аменхотеп прислал за Лилит свой паланкин, она села в него, и ее унесли. Я пошел рядом, чтобы провести с ней эти последние минуты, а еще потому, что Аменхотеп возложил на меня всю ответственность за ее благополучное прибытие во дворец.

Мы прокладывали себе дорогу сквозь толпу, возвращавшуюся с торжественной встречи дочери фараона у городских ворот и у царского дворца. Но я не видел ни людей, ни даже носильщиков паланкина. Я уставился на красную бахрому, лишь бы не смотреть на Лилит, мою наложницу, которая любила меня и которую я предал ради ненадежной благосклонности царя Соломона, ради того, чтобы ненадолго отсрочить неизбежную опалу. Мне казалось, будто я участвую в похоронной процессии. Хоронили же часть моей жизни и мое человеческое достоинство.

Однако по милости Божьей — благословенно будь Его имя — даже в эти минуты сильнейших душевных потрясений я не утратил способности наблюдать за собой как бы со стороны, что весьма полезно, если не хочешь вконец рехнуться. Вид у меня, бредущего рядом с паланкином, был донельзя непригляден, но я понимал, что я пленник своего века и мне не дано выскочить из его рамок. Ведь человек подобен камню, запущенному из пращи в неведомую ему цель. Человеку остается только одно — попытаться, чтобы мысль его стала хоть чуть-чуть долговечнее, нежели он сам, то есть попытаться оставить после себя некий знак, пусть невнятный, для грядущих поколений. И эту попытку я сделал.

А там пусть судят меня судом, которого я заслужил.

Господь послал Есфири, любимой жене моей, глубокий сон; она проспала всю ночь, а утром проснулась бодрой и сказала, что чувствует себя почти здоровой.

Я поверил, что мои молитвы, лекарства и снадобья левитов, а также воля Есфири к жизни превозмогли ангела тьмы, и тот отступился от своей жертвы. Мы знаем, смерть неизбежна, но она для нас всегда непостижима, поэтому даже мудрец не может примириться с ней.

Есфирь сказала мне:

— Ефан, супруг мой, твой труд приближается к завершению. Книга об удивительной судьбе, богобоязненной жизни и т. д. будет вскоре закончена, а значит, мы сможем вернуться в Езрах, в наш дом под тенистыми оливами, которые мы посадили сами. До чего же хочется попить из нашего колодца, ведь там такая сладкая и целебная вода, лучше всякого лекарства.

Мы и впрямь скоро вернемся, ответил я, сядем под оливами, будем глядеть на вьющийся виноград и слушать, как журчит вода.

— Очутиться бы там в месяце Сиф, — мечтательно сказала Есфирь.

Тут поднялся шум, в дверь дома забарабанили кулаки, к нам вбежали Сим и Селеф; они закричали, что у дома стоит боевая колесница и люди Ваней с мечами. Рука Есфири, которую я продолжал держать в своей, дрогнула.

— Отоприте им, — велел я Симу и Селефу, — сейчас я к ним выйду.

Я чувствовал себя вполне спокойным, почему-то все мне виделось теперь с особенной отчетливостью: пятна на стене, светильник, покрывало, едва очерчивающее изможденное тело Есфири.

Когда я поднялся, она слабым голоском спросила:

— Разве ты не поцелуешь меня в последний раз, Ефан?

Я тотчас обернулся к ней:

— Почему же в последний? Я скоро вернусь. Когда люди Ваней забирают кого-нибудь, то берут его еще затемно.

Я нежно поцеловал ее, слегка устыдившись того, что в эту трудную минуту подумал только о себе; Есфирь же, подняв руку, коснулась моей брови и виска.

С этим я и ушел навстречу тому, что меня ожидало.

Люди Ваней неслись по иерусалимским улицам, совершенно забыв об осторожности: они щелкали кнутами, орали, требуя освободить дорогу. Того, кто не успевал посторониться, сбивали с ног, кто-то попадал под колеса, поэтому вслед нам неслись вопли раненых, проклятья.

Меня держали в колеснице двое, на крутых поворотах скрипели оси, колесница неслась то в гору, то под горку, пока наконец мы не затормозили у одного из боковых входов царского дворца. Потом те же двое, протащив меня по лестницам и коридорам мимо молчаливых стражников, бросили в каморку, куда свет проникал лишь сквозь узкую щель под самым потолком. Здесь я пробыл, как мне показалось, довольно долго.

Я молился Господу: «Простри мне руку Твою, проведи над пропастью, чтобы вновь мне увидеть солнце и свет дневной. Не оставляй меня, будь снисходителен к прегрешениям моим и ошибкам, пожалей близких моих, вспомни о моем усердии. Ибо что есть человек в очах Твоих? Не по образу ли Твоему он создан, не отсвет ли Твой душа его? В Тебе, Господи, достигаем мы полноты своей жизни, без Тебя же мы потеряны, как песчинка в море. Не покидай меня, Господи, не дай низвергнуться в пучины темные, а вознеси на высоты Твои, к Твоей благости, чтобы встал я под небом Твоим и воспел хвалу Тебе».

Вдруг раздался скрип, часть стены отъехала в сторону, и кто-то приказал:

— Сын Гошайи, входи!

Я очутился в просторной зале. Даже тряхнул головой, не веря глазам своим, ибо мне почудилось, будто все это я прежде уже видел: царь Соломон сидел на троне между херувимов, рядом — дееписатель Иосафат, сын Ахилуда, дальше священник Садок и пророк Нафан, Ванея, сын Иодая, писцы Елихореф и Ахия, сыновья Сивы, приготовили свои восковые дощечки, чтобы записать все, что будет сказано. Точно так же здесь все и начиналось, только царь еще больше пожелтел, взгляд его стал совсем колючим, а губы скривились, отчего лицо сделалось похожим на маску, какими язычники отгоняют злых духов; впрочем, на каждом из собравшихся время оставило свой след, лишь Ванея служил исключением — недаром говорит пословица: «Кто бесчувствен, тот не стареет».

Бросившись в ноги царю, я сказал:

— О, господин, раб ваш у ваших ног, наступите на него пятой своей, но не раздавите совсем, ведь я был полезен и пригожусь еще.

Я поднял глаза и увидел, что мои слова не тронули ни царя, ни его приближенных; тогда я догадался: это — суд, я — обвиняемый; и чаша весов склоняется не в мою пользу.

Иосафат, сын Ахилуда, велел мне подняться, после чего сказал:

— Не прикидывайся невинным агнцем, Ефан, ибо мудрейший из царей разгадал твое лукавство и все твои хитрости. Лучше сознавайся. Если чистосердечно раскаешься, ничего не утаишь и назовешь сообщников, то, возможно, царь смягчит твою участь.

— Если так угодно моему господину царю и остальным господам, я тут же во всем признаюсь, — сказал я, — было бы в чем. Однако нету за рабом вашим ни малейшей вины, ибо я работал над Книгой царя Давида добросовестно и усердно, следуя духу и букве тех указаний, которые давались мне членами комиссии и мудрейшим из царей Соломоном.

— Ах, Ефан, — проговорил царь, — я ожидал от тебя большей находчивости; ныне любой злодей уверяет меня, что во всем признался бы, да не в чем. — Повернувшись к Иосафату, он распорядился: — Зачитай обвинение.

Обвинение оказалось весьма пространным документом, полным ссылок на слова Господа и мудрейшего из царей, оно пестрело косноязычными канцеляризмами, а главное, такими выражениями, как «клевета „, „подрывная работа“, „очернительство“, „ложь“, „фальсификация“, и «литературное предательство“, и «государственная измена «.

Когда Иосафат закончил чтение, царь, прищурившись, спросил:

— Итак, сын Гошайи, признаешь ли ты себя виновным по сути предъявленного обвинения в государственной измене, осуществлявшейся устно и письменно путем протаскивания сомнений, нежелательных мыслей и вредных взглядов в Единственно истинную и авторитетную, исторически достоверную и официально одобренную Книгу об удивительной судьбе, богобоязненной жизни, а также о героических подвигах и чудесных деяниях царя Давида, сына Иессеева, который царствовал над Иудою семь лет и над всем Израилем и Иудою тридцать три года, избранника Божьего и отца царя Соломона, причем форма для протаскивания вышеупомянутых сомнений, нежелательных мыслей и вредных взглядов нарочито избиралась внешне безобидной и даже как бы угодной Господу?

— Не виновен, — сказал я.

Последовало молчание. Банея играл желваками на скулах, Нафан с испугом глядел на меня, а царь потирал нос херувима. Наконец Соломон обратился ко мне:

— Говори,

Если уж мне суждено быть повешенным, подумал я, надо хотя бы выговориться, поэтому начал так:

— В Уре халдейском, откуда родом наш праотец Авраам, жил некогда один мудрец. И его мудрость была столь велика, что он мог объяснить все что ни на есть на земле и под землей и в небесах: растения, которые сами себя оплодотворяют, и деревья, которые приносят плоды

— каждое свой особый, и огромных рыб, которые плавают в море, и пернатых птиц, которые летают в поднебесье, и вообще все живое. Он мог объяснить даже то, чего никогда не видел: мысль, которая рождается в голове, и чувство, которое волнует сердце, и страх, который пронзает человека от головы до пят. И вот подступил однажды к этому мудрецу Ангел и стал его искушать, говоря: «Правда ли, будто ты можешь объяснить все что ни на есть на свете?» «Правда», — ответил мудрец. Ангел спросил: «А можешь ли ты объяснить то, чего на свете нет? Можешь ли ты объяснить мысль, которой никогда не существовало, и чувство, которого никогда не возникало, и страх, которого никто не испытал?» Тогда мудрец пал ниц пред Ангелом и воскликнул: «Воистину один Бог может объяснить то, чего нет. Да смилостивится надо мною Пославший Тебя, ибо я всего лишь человек». При всем благоговении пред моим господином царем и иными присутствующими, мне, бедному сыну Израиля, никак не дано сделать того, чего не сумел великий мудрец из Ура халдейского! Как доказать вам, что у меня никогда не было ни разлагающих сомнений, ни нежелательных мыслей, ни зловредных планов?

— Мы умеем читать между строк, — сказал Ванея.

— Я руководствовался исключительно заповедями Господними, а также волей царя иметь Книгу, которая явила бы полную Истину и положила бы конец всем Разнотолкам и Распрям» устранила бы неверие в Избранность Давида, сына Иессеева, — возразил я.

— Похоже, ты намекаешь на какие-то противоречия между заповедями Господними и волей царя? — спросил Иосафат.

— Воля мудрейшего из царей — закон для его слуг, — ответил я. — Но разве сам господин Иосафат не говорил о царском пожелании, чтобы мы подходили к делу тонко, и, если нужно очернить неугодного человека, достаточно возбудить относительно него подозрения, а когда нужно подправить истину, то следует подправлять ее лишь слегка, чтобы народ верил написанному?

— И ты решил, что это позволяет тебе протаскивать вредоносные мысли, возбуждать недоверие, сеять сомнения и вообще делать дело, противоположное высоким целям нашего исторического труда? — сказал Садок. . — Господам присутствующим хорошо известно, — защищался я, — что мне приходилось подчищать некоторые факты, если что-то с ними было неладно, если от них, так сказать, дурно пахло или они оказывались неугодными царю. Но история вообще без фактов немыслима, тогда никто тебе не поверит. Разве можно жарить без огня? Или стирать без воды?

— Я некоторым образом тоже историк, вставил Садок, — однако моя книга содержит лишь возвьппенные воспоминания и благородные чувства. Все зависит от настроения автора. Чего он хочет? Написать духоподъемлющее сочинение или же красить все в черный цвет?

— А разве настроение читателей нам безразлично? — возразил я. — Ведь то, что приемлемо для одного, неприемлемо для другого. — Можно писать так, чтобы разночтения исключались, — сказал Иосафат.

— Мой господин совершенно прав, — согласился я, — но подобные книги

— вроде тухлой рыбы, которую никто не берет на базаре, а потому приходится выбрасывать ее на помойку; мудрейший из царей Соломон хотел иного, он желал, чтобы его книга была долговечнее всех остальных.

Желваки на скулах Ваней замерли.

— Готов ли ты поклясться именем Бога, жизнью твоей жены Есфири, что нигде в Книге царя Давида не скрыто намека на то, что подлинные события происходили иначе, чем о них написано? — спросил он.

Я вспомнил изможденную, больную Есфирь, подумал о великом милосердии Господнем, потом обвел глазами окружающие меня лица от этих людей милосердия не жди.

— Ну? — прикрикнул Ванея.

— Как солнце пронзает тучу, — пожал я плечами, — так и правда просвечивает сквозь слово.

— По-моему, все ясно, — сказал Иосафат.

— Благонамеренностью это не назовешь, — подхватил Нафан.

Священник Садок возвел глаза к небу и проговорил:

— Стало быть, придется нам месяцами сидеть тут, как в вошебойне, выискивая, будто вшей, злоумысленные намеки и прочие мер-зопакости.

Ванея ухмыльнулся:

— Знание — дар Божий, но когда человек знает лишнее, то это вроде заразы или вони изо рта. Прикажите мне убить этого умника, пусть уносит свои знания с собой в могилу.

Тут я снова бросился в ноги царю Соломону и, целуя его толстые пальцы, воскликнул:

— Выслушайте раба вашего, о мудрейший из царей, взываю не к правителю, а к поэту. Позвольте мне прочесть мой псалом «Хвала Господу, хвала Давиду», потом решайте, заслужил ли я смерти от руки Ваней.

Чтобы царь не успел отказать в моей просьбе, я выхватил из складок одежды кусочек пергамента и начал читать:

ХВАЛА ГОСПОДУ, ХВАЛА ДАВИДУ ПСАЛОМ ЕФАНА ЕЗРАХИТА

(Голос Господа)

Я поставил завет с избранным Моим,

клялся Давиду, рабу Моему:

Навек утвержу семя твое,

в род и род устрою престол твой.

Я обрел Давида, раба Моего,

Святым елеем Моим помазал его.

Рука Моя пребудет с ним,

и мышца Моя укрепит его.

Враг не превозможет его,

и сын беззакония не притеснит его.

Сокрушу пред ним врагов его.

И Я сделаю его первенцем,

превыше царей земли. Вовек сохраню ему милость Мою, и завет Мой с ним будет верен. Семя его пребудет вечно, и престол его, как солнце предо Мною:

вовек будет тверд, как луна,

и верный свидетель на небесах.

Царь Соломон вежливо захлопал в ладоши, следом — остальные; писцы Елихореф и Ахия тут же поинтересовались, нельзя ли получить копию, чтобы приложить к протоколу.

Я сказал, что с удовольствием ее изготовлю, если только останусь жив на достаточное для этого время.

Царь Соломон сдвинул на лоб расшитую золотом шапочку, почесал в затылке и провозгласил следующее решение:

СОЛОМОНОВО РЕШЕНИЕ

Исходя из того, что любого слова, неугодного царю и верховным правителям, достаточно для обвинения в государственной измене;

и учитывая недовольство царя и верховных правителей рядом высказываний обвиняемого Ефана, вписанных им в Единственно истинную и авторитетную, исторически достоверную и официально одобренную Книгу об удивительной судьбе, богобоязненной жизни, а также о героических подвигах и чудесных деяниях царя Давида, сына Иессеева, который царствовал над Иудою семь лет и надо всем Израилем и Иудою тридцать три года, избранника Божьего и отца царя Соломона;

и признавая подсудимого виновным в предъявленных ему злодеяниях, я, мудрейший из царей Соломон, властью, данной мне заветом с Господом, приговариваю вышеупомянутого Ефана, сына Гошайи, к смерти.

— Отлично, — сказал Ванея и вытащил меч. Однако царь Соломон, подняв руку, продолжил:

СОЛОМОНОВО РЕШЕНИЕ (Продолжение)

Принимая во внимание, что физическое умерщвление Ефана, сына Гошайи, представляется нецелесообразным, так как оно может породить среди недоброжелателей толки, будто царь Соломон подавляет свободу мысли, преследует ученых и т. п.;

принимая также во внимание, что по тем же причинам нецелесообразно отправлять Ефана, сына Гошайи, в рудники, каменоломни, к священникам Беф-Сана или в иные подобные заведения, он приговаривается к смерти через замалчивание; ни единое слово его не должно стать известным народу — ни устное, ни записанное на глиняных табличках или пергаменте; его имя надлежит забыть, словно он никогда не рождался на свет и не написал ни единой строки.

Псалом же под названием «Хвала Господу, хвала Давиду», написанный им в духе и стиле литературных поденщиков, плоский по мысли и лишенный малейших поэтических достоинств, да будет сохранен на все времена, нося его имя.

— Воля ваша, — проворчал Ванея и вложил меч в ножны. — Что до меня, то я предпочитаю простые решения.

Ночью в дом наш вошел ангел тьмы, он распростер крылья и коснулся своей тенью Есфири, любимой супруги моей.

Я увидел, как изменилось от этого прикосновения ее лицо, закричал, рухнул на пол рядом с ее постелью: я понимал, что произошло, но не мог этого принять.

Боже мой, Боже мой, твердил я Господу, разве мыслимо никогда больше не видеть ее улыбки, не слышать ее голоса, не чувствовать ее рук? Разве может любовь навсегда исчезнуть во мраке шеола, разве может погаснуть великое сияние ее души, подобно тому, как догорает обычная восковая свечка? Без нее я что ручей без воды или кость без костного мозга. Возьми одну из рук моих, Господи, один глаз, половину сердца, только подыми ее, воскреси, дай пожить хотя бы еще пять дней, пусть даже один-единственный день. Ведь Ты сотворил целый мир и в нем все живое, неужели Тебе трудно воскресить всего лишь одну жизнь? Как ни прискорбно, я оказался недостоин ее любви, ибо моя любовь была меньше той, которой она одарила меня. Чем же я воздам ей за это, чем отплачу, если она умерла? Срубленное дерево живо надеждой на новые побеги, так неужели женщина, чье сердце было чище родника, значит для Тебя меньше любого из дерев? Умоляю Тебя, ведь это Ты сотворил ее, и каждую ее мысль, и каждое движение ее души; зачем же Ты опять обращаешь ее во прах? Ты наделил ее живою плотью и светом очей, озарявших мой путь; зачем же, Господи, разрушаешь творение рук Твоих, уничто жаешь подобие Твое? Если согрешил я, покарай меня, не отпускай моей вины. Если я поступал неправедно, да будет горе мне. Но зачем же Ты отнимаешь жизнь у той, что была праведна и добра и любила людей? Зачем посылаешь ее в бездну, откуда нет возврата?

Я укорял Господа, но он молчал, а лицо Есфири, любимой жены моей, отчуждалось все больше.

Потом пришли мои сыновья Сим и Селеф и их мать Олдана, отвели меня в мою комнату. Я разодрал свои одежды и посыпал голову пеплом. Вскоре дом заполнили соседи и левиты. Они закрыли лицо Есфири, ее бедное, изможденное тело и принялись оплакивать ее, а еще есть и пить, хлопать меня по плечу, говорить, что такова воля Божья и все мы рано или поздно отправимся в страну тьмы, в долину смерти, но я почти ничего не замечал и не слышал.

На следующий день они забрали Есфирь, положили ее на повозку, запряженную двумя коровами, вывезли за городские ворота и опустили в могилу.

Больше ничто не удерживало меня в Иерусалиме, к тому же царские чиновники торопили освободить дом No 54 по переулку Царицы Савской. На государственной службе ты уже не состоишь, говорили мне, поэтому поспешай с отъездом. Кое-что из своего небогатого имущества я распродал, кое-что раздарил, а записи и архив спрятал в тайном месте.

Потом я в последний раз навестил могилу Есфири, любимой жены моей, помолился там Господу. Глядя на надгробие, я припомнил слова Давида, сказанные на смерть его первого сына от Вирсавии: «Я пойду к тебе, а ты не возвратишься ко мне».

Затем я отправился к жертвеннику. За несколько из немногих оставшихся у меня шекелей купил четверть барашка и положил для всесожжения на алтарь, близ которого Ванея совсем недавно убил Иоава. К небу закурился дымок, и я понял: моя жертва угодна Господу, он дарует мне спокойное возвращение в родной город.

На пути домой я задержался, чтобы посмотреть, как идет строительство Храма, воздвигаемого Соломоном Господу; я видел тщательно обтесанные громадные камни, поставленные один на другой, притвор с колоннами, вырезанные камнерезами гранаты и лилии, однако я видел также исполосованные спины людей, сделавших все это, их изнуренные лица, измученные глаза.

Но Господь послал ко мне Ангела, который, встав за моим плечом, сказал: «Что камень и железо и медь, что троны царей и мечи сильных? Все это станет прахом, говорит Господь, зато слово и истина и любовь пребудут вечно».

Все наши пожитки мы несли на себе, тем не менее у городских ворот нас остановили для досмотра, будто у нас было сорок вьючных ослов, груженных сундуками с коврами и ящиками с архивами. Хелефей подозвал своего офицера, подошел начальник привратной стражи и ухмыльнулся:

— Никак опять наш историк? Да еще в дорожной одежде, пешком, с котомкой за спиной!

Показав разрешение на выезд с царской печатью, я попросил отпустить нас без лишних хлопот, ибо день обещал быть жарким, а нам предстоял неблизкий путь.

— Гляжу, ты кончил свою работу, — сказал начальник, обращаясь не столько ко мне, сколько к обычно толпящемуся у городских ворот сброду бездельников и мошенников, — стало быть, ты дал этим людям то, в чем они больше всего нуждаются, а именно Историю. — Он окончательно повернулся к толпе. — Возблагодарите же Ефана, сына Гошайи, за то, что трудами своими неустанными он украсил ваши язвы и вонь описанием ваших добродетелей.

Люди загоготали, зашлепали себя по ляжкам, кое-кто даже кувырнулся от удовольствия; толпа плотно обступила меня, моих сыновей Сима и Селефа, их мать Олдану.

— Расскажи-ка, — продолжал начальник, — какими ты изобразил их. Избранным народом, который следует заповедям Господа, Его закону, или же тупицами и злодеями?

— Народ, — ответил я, — источник как добра, так и зла.

— Слышите, какие вы двоедушные, — воскликнул начальник, щелкнув над толпой плетью, — но царь дан вам от Бога, а также все правители и царские слуги. — Не обращая внимания на ворчащую толпу, он обернулся ко мне. — Ну, а сам-то ты кто таков? Ни мирянин, ни священник! Ни господин, ни раб! Ты — змий, искушающий плодом с древа познания, а Господь, сам знаешь, проклял змия, сказав: «Будешь ходить на чреве твоем и будешь есть прах во все дни жизни твоей, а человек будет поражать тебя пятой в голову».

При этих словах источающая жар и зловоние толпа еще больше стиснула нас. Я видел ненависть в гноящихся глазах, угрожающе поднятые культи; Сим и Селеф закричали, Олдана впилась ногтями в лицо сунувшегося к ней охальника; не полагаясь на собственные кулаки, я озирался по сторонам, ища защиты. И тут появились скороходы с белыми жезлами, а за ними зелено-золотой паланкин с красной бахромой на крыше.

Нищие, зеваки и жулики вмиг поразбежались от ворот, разогнанные хелефеями и фелефеями. В сопровождении начальника при-вратной стражи главный царский евнух Аменхотеп подошел к нам; он кивнул Олдане, ласково тронул за подбородок Сима и Селефа; мне же он сказал, изящно сложив руки:

— Ефан, друг мой, я не мог отпустить тебя, не простившись. Ведь мы оба чужаки в Иерусалиме, причем во всех смыслах этого слова. Я благожелательно следил за тобой и твоей работой, а теперь, когда ты уедешь, мне будет недоставать тебя. Если это может послужить утешением, знай, что твоя бывшая наложница Лилит вполне прижилась во дворце и чувствует себя неплохо; она дарит своими ласками царя Соломона и одновременно служит наперсницей его супруге, дочери фараона. Кроме того, Лилит поет царю любовные песни, которым ты ее научил и которые так нравятся царю, что он велел их записать, собрать и издать «Книгу Песни Песней Соломона». Надеюсь, ты примешь от меня в знак дружбы прощальный подарок.

Аменхотеп достал из складок своей одежды флакончик.

— Эти духи получены из очень хорошего египетского дома в городе бога солнца Ра, от моего личного поставщика, — сказал он. — Пусть их аромат освежает тебя и напоминает о том, что в мире евнухов не стоит вести себя по-мужски.

Взяв флакон, я повернулся и пошел своей дорогой.

Когда мы пересекли Кедрон и поднялись на противоположный высокий берег, я задержался, чтобы бросить последний взгляд на град Давидов. Он простерся предо мною, раскинувшись на своих холмах, и я хотел было проклясть его, но не смог, ибо великое сияние Божье лежало на утреннем Иерусалиме.

ПАРАБОЛА

«Любой писатель, если только он напрочь не лишен жизни, движется по своеобразной параболе, нисходящая часть которой заложена в восходящей.»

Чтобы понять пафос и юмор книги Стефана Гейма «Хроники царя Давида», надобно вписать ее в соответствующий биографический и социальный контекст. Не то, чтобы книга вовсе была непонятна вне этого контекста, но кое-какие нюансы оказались бы потеряны, и ошеломленный читатель остался бы один на один с яростным издевательским антибиблейским памфлетом — не то «Галерея святых» барона Гольбаха, не то «Забавная Библия» журналиста Таксиля. Разумеется, просветительский, даже не атеистический, но антитеистический, богоборческий дух веет со страниц этой странной книги (вообще пора постмодерна, постреволюций способствует простому такому, незамысловатому атеизму, как пора революций способствовала изощренной, одновременно интеллектуальной и фанатичной вере), но… Бот с этого-то «но» и стоит начать. Стоит начать с главного отличия «типового» антибиблейского памфлета от «Хроники царя Давида» Стефана Гейма.

Гейм любуется рыжеволосым, наглым, обаятельным, лицемерным и безмерно талантливым Давидом, прошедшим путь от пастушка до царя, от поэта до полководца, от бунтаря до деспота. Давид, каким его изображает Стефан Гейм, удивительно напоминает Гришку Отрепьева из пушкинского «Бориса Годунова». То же обаяние, тот же «драйв», напор талантливого авантюриста, но это сходство от воли автора не зависящее, так сказать, архетипическое. Совсем иное дело, когда, благодаря рассеянным то там, то тут словечкам и оборотам из советского, социалистического речевого идеологического обихода, читатель начинает догадываться, какую игру вел в 1973 году писатель Стефан Гейм, гэдээровский классик, медленно и верно «дрейфующий» к диссидентам. Он пишет о Давиде, а имеет в виду любого вождя революции, ставшего деспотом и тираном. В его царе Давиде слиты, спаяны все революционеры, превратившиеся в государственников: Кромвель, Наполеон, Ленин, но прежде всего, важнее всего — Сталин.

Перед читателем один из парадоксальнейших текстов: рассказ о роке всех революций и революционеров, притворившийся антибиблейским памфлетом. Гейм не боится ни Яхве (очень далеко), ни царя Давида (умер), ни Христа (простит — это его профессия), зато питает известную робость по отношению к Сталину, Брежневу, Хонеккеру. Начальство! Власть! Земная власть! В конечном счете, книга написана о власти, о самом сильном человеческом соблазне: «Свобода и власть, а главное — власть! Над всею дрожащей тварью». «Посторонись, голодранцы! Дорогу Ванее, сыну Иодаеву, верховному начальнику над войском…» «Рука Ваней, державшая вожжи, была крупна и жилиста; он гулко расхохотался и проговорил: „Мой отец был рабом в Израиле, он работал на медных рудниках, там нажил чахотку и умер…"“. „Я видел перед собой лоснящиеся крупы лошадей и белые жезлы скороходов; вокруг снова и снова раздавалось имя Ваней, сына Иодаева, Тут сошел на меня Дух Господень, и я понял, сколь сладка человеку власть“.

Гейм — писатель-идеолог, «конструктор» и «деконструктор» текстов, в этом смысле, он — дитя соцреализма, странного вымороченного классицизма; используя библейскую терминологию, можно даже сказать: он — блудный сын соцреализма. В его книге соединились «начала и концы» социалистической литературы, литературы идеологического общества. Поскольку восточноевропейские страны с большей скоростью прошли путь от революционных «бури и натиска» до «застойного» болота, поскольку бурные 20-е в их «календаре» оказались «сплавлены», соединены с мрачными 30-ми, «оттепельными» 60-ми и циничными 70-ми, постольку и литература в этих странах оказывалась причудливым парадоксальным сплавом самых разных литератур. «Хроника царя Давида» — с одной стороны, типичный образец антирелигиозной, антибиблейской «пам-флетистики» 20-х годов, некое завершение богатой просвещенческой традиции; с другой стороны, не менее типичный образец усталой литературы «аллюзий» позднего социализма: «Маздак» Мориса Симашко, «Записки Усольцева» Юрия Давыдова, даже «Трудно быть богом» братьев Стругацких. В этих книгах дерзкая издевательская «фига в кармане» превращается в грустную, почти циническую мудрость: «Так было. Так — будет. Всегда власть превращает талантливого человека в кровавое дерьмо. Всегда люди, пытавшиеся изменить жизнь к лучшему, дорвавшись до власти, оказываются несчастьем, горем для страны, которую отвоевали». «Аллюзиовную» природу этой книжки следует помнить каждому читателю. Гейм не анализирует текст Библии, он «деконструирует» этот текст.

И, надо признать, Библия, которую «деконструирует» Стефан Гейм, предоставляет огромное поле для самых разных интерпретаций и вариаций; видимо, есть некий закон бытования текстов — чем более велик текст, тем он незащищеннее перед любой «деконструкцией». Из всех возможных интерпретаций характера Давида Стефан Гейм выбирает самую безжалостную: Давид не меняется на протяжении всей книги. С самого начала это — неистовый властолюбец, рвущийся к власти во что бы то ни стало и любой ценой. Есть одна только фраза в целой книге (зато какая!), благодаря которой понимаешь, за что так любили Давида. После того, как сообщено: «…битва превращала этого нежного юношу в опьяненного кровью яростного воина», — принцесса Мелхола (первая жена Давида) говорит: «…я спросила его: „Давид, любимый мой, неужели тебе не бывает страшно?“ Он взглянул на меня и сказал: „Сердце мое полно страха. Я поэт, мне нетрудно вообразить, как копье вонзается в мое тело"“.

Однако поэт и деспот Давид — не главный герой повествования. В конце концов, о нем с самого начала объявлено: «Давид, сын Иессеев, который одновременно был любодейником и царю, и царскому сыну, и царской дочери, который сражался наемником против собственного народа, который велел убить собственного сына и своих самых преданных слуг, а потом громко оплакал их смерть, и который, наконец, сплотил в единую нацию племена жалких крестьян и своенравных кочевников..,», все его преступления — «секрет Полишинеля», не их раскрытие составляет интригу книги. Главный герой повествованния — провинциальный историк, Ефан, сын Гошайи, вызванный в столицу сыном царя Давида царем Соломоном для работы в комиссии по составлению «Хроники царя Давида». Накануне убийства своих конкурентов, Адонии и Иоава, накануне окончательного и бесповоротного прихода к власти, царю Соломону нужен такой историк, добросовестный провинциал, который разыщет, разроет все, что только возможно, о царе Давиде; тогда станет понятно, что разрешать, что запрещать, какие архивы оставлять открытыми, какие закрывать. Ефан собирает материалы, и не постепенно, а сразу перед ним открывается истина, совершенно непригодная для официального употребления.

Можно ведь и так проинтерпретировать текст Стефана Гейма: это — некая «вестернизация», даже «американизация» Библии. Царь Давид в таком случае предстанет неким жестоким и талантливым политиком; его сын, Соломон, ничтожным наследником, «последышем»; а Ефан окажется журналистом, получившим задание написать апологетическую биографию великого человека, в ходе журналистского расследования узнающим всю подноготную и умудряющимся впихнуть в лукавую апологию почти все раздобытые им сведения. Этакий «Гражданин Кейн» на библейском материале. Единственное отличие книги Гейма от подобных произведений сострит в том, что «лукавая апология» лежит перед ним и называется Первая, Вторая и Третья книга Царств Библии. «Деконструи-руя» Библию, Гейм, и в самом деле, замечает то, что проскальзывает мимо внимания простодушного читателя. В песне-плаче Давида на смерть Ионафана он, например, совершенно справедливо обнаруживает гомосексуальные мотивы: «любовь твоя была для меня превыше любви женской». Но вот уже утверждать, что Давид жил и с Саулом, отцом Ионафана, это уже … чересчур.

Впрочем, я веду речь не о Библии, а о Стефане Гейме и о его героях. Историк Ефан пытается «пройти по острию ножа», впихнуть в официозную «монографию» хоть крупицу правды, уцелеть в дворцовых интригах, да еще и получить гонорар. В результате его с позором изгоняют из столицы, запрещают писать. Его наложницу отбирает царь Соломон, любимая жена умирает в Иерусалиме. Поражение? Почти поражение, потому что Первая, Вторая и Третья книги Царств как раз и есть те самые официальные славословия, в которые историку Ефану удалось спрятать правду. Что остается от грязи и крови политики вообще? Та самая искорка правды, спрятанная трусливым интеллектуалом в груду государственной лжи, и его песни о любви, посвященные женщине, которую он предал. «…Мне же евнух сказал: „…кроме того, Лилит поет царю любовные песни, которым ты ее научил и которые так нравятся царю, что он велел их записать, собрать и издать „Книгу Песни Песней Соломона“…. Я повернулся и пошел своей дорогой. Когда мы пересекли Кедрон … я задержался, чтобы бросить последний взгляд на град Давидов. Он простерся предо мною, раскинувшись на своих холмах, и я хотел было проклясть его, но не смог, ибо великое сияние Божее лежало на утреннем Иерусалиме“. Странным образом, но здесь мне тоже вспомнился Пушкин. Знаменитый финал „Полтавы“. Итог истории — обломки, ничего не остается, но что-то ведь останется? „Прошло сто лет — и что ж осталось/ От сильных, гордых сих мужей,/ Столь полных волею страстей? / Их поколенье миновалось — и с ним исчез кровавый след/ Усилий, бедствий и побед. (…) Лишь порою/ Слепой украинский певец,/ Когда в селе перед народом/ Он песни гетмана бренчит,/ О грешной деве мимоходом/ Казачкам юным говорит“. Разумеется, эту ассоциацию Гейм ни в каком случае не хотел вызвать, он намекал на другие обстоятельства. Восточногерманский писатель, не желающий терять ни звание классика гэдээровской литературы, ни новоприобретенный статус восточноевропейского диссидента, пытается так же „пройти по острию ножа“, как это сделал его герой, Ефан, сын Гошайи. Стефан Гейм подмигивает умному читателю: я-де только притворяюсь, что пишу пасквиль на царя Давида, я-де прекрасно понимаю, что в пору напряженных отношений стран восточного блока с Израилем (1973 год), начальнички с великой радостью опубликуют книгу, где национальный герой еврейского народа — Давид представлен убийцей, клятвопреступником, тираном; на самом деле, я издеваюсь над этими самыми начальничками. Я-де тот самый „историк Ефан“, который обдуривает власть, разрушает идеологизированный миф. И меня, как моего героя, могут выгнать из столицы, и мне, как и моему герою, могут запретить писать. Гейм успокаивает себя, мол, в прежние времена оступишься „на острие ножа“ — и голову с плеч, а „тулово приколотят к городской стене“, совсем недавно — Колыма, концлагерь, пыточный подвал, сейчас — полегче, полегче. Ну, присудят денежный штраф, ну, выгонят из Союза писателей. Терпимо, терпимо.

И тогда становится ясно: главная тема книги не бунтарь, ставший деспотом, оправдывающий все свои преступления Божьим велением или государственной необходимостью, но интеллектуал, живущий в деспотическом обществе и пытающийся с наименьшими потерями исполнять свой профессиональный долг. По сути дела, перед читателем — защитительная речь интеллигентам, слабым людям, не героям, не воинам, не вождям, благодаря которым становится известна правда о героях, воинах, вождях. В «не-героизме» этих людей, в их швейковском лукавстве, житейском цинизме есть что-то спасительно-человечное и человеческое. Трус и льстец Ефан оказывается большим тираноборцем, чем воин и вождь Давид. Гейм писал об историке времен строительства Храма, а думал о себе, или о таких, как он. Хотя таких, как он, не так уж много. Поразительная бризантная смесь конформизма и бунтарства, готовности веры и цинизма, простодушия и мудрости — вот что такое Стефан Гейм. Вот — парабола его судьбы.

Он родился в 1913 году в Хемнице, в семье средней руки еврейского коммерсанта Даниэля Флига. Герберт Флиг — его настоящие имя-фамилия. Стефан Гейм — псевдоним. Из гимназии его выгнали за антивоенное стихотворение. Веймарская республика была республикой пацифистской и демократической; что такое надо было написать, чтобы вылететь из гимназии — это, конечно, интересный вопрос. Впрочем, «вылет» не помешал Гейму (тогда еще Флигу) продолжить обучение в Берлинском университете. В конце 20-х Гейм начал печататься в левой «Weltbuhne». В 1933 эмигрировал в Чехословакию. В 1935 добрался до США. Стал соредактором эмигрантской газеты «Aeutsches Volksecho», в 1942 году написал роман «Заложники» о чешском подполье. Спустя год роман экранизировали в Голливуде и перевели в Советском Союзе. В этом же 1943 году Гейм пошел добровольцем в американскую армию. Его направили в особые части, ведавшие пропагандой среди войск противника. Он участвовал в высадке союзных войск в Нормандии, отступал с англо-американцами в Арденнах. В послевоенном Мюнхене он работал редактором газеты «Neue Zeitung» , выходившей под эгидой американских оккупационных властей. В 1948 году за «прокоммунистические настроения» снят с должности и отозван в США. В том же году написал роман «Крестоносцы» об американской армии во время второй мировой войны. Роман спустя год был переведен на немецкий. В Мюнхене его издали под заглавием «Горькие лавры» (почему-то хочется добавить «в похлебке победы»); в сталинистеком Восточном Берлине английское название уточнили: «Крестоносцы наших дней». В 1952 году «Крестоносцев» перевели на русский язык. К слову сказать, среди идеологического барахла, которого за свою долгую жизнь Гейм «навалял» немало (какое-нибудь «Голдсборо» про стачку американских шахтеров, или «Глазами разума» про приход к власти коммунистов в Чехословакии), «Крестоносцы» выделяются знанием материала, интересными историческими деталями, человеческими характерами… Этот роман любопытно перечесть и сегодня. В 1952 же году Гейм сдал свою Бронзовую звезду, полученную за участие во второй мировой войне (так он протестовал против войны в Корее), и перебрался на жительство в ГДР. Идеологическое начальство республики ликовало. 39-летний романист попал в точку. Много ли на земле писателей, профессионально владеющих двумя языками? В те поры был один Набоков (русский и английский) — и вот еще «прибавился» Гейм (немецкий и английский). Это-то «прибавление» и прибыло в ГДР.

До середины 70-х годов Гейм — англо-немецкий классик литературы ГДР. Он был увенчан престижными премиями и лихо «чесал» сразу английские и немецкие версии своих толстенных романов, а потом все кончилось: «Книга царя Давида» — книга перелома. После этой книги Гейм будет печататься только на Западе. Гейм расчелся с начальством. Как написал Борис Слуцкий: «Я в ваших хороводах отплясал, / Я в ваших водоемах откупался, / Наверное, полжизнью откупался / За то, что в ваши игры я влезал». Не нужно ни преувеличивать, ни преуменьшать степень смелости Гейма. Начать печататься на Западе в середине 70-х годов, будучи «соцреалистическим» классиком, по смелости и дерзости приблизительно такой же шаг, что и швырнуть в лицо американскому президенту в 1952 году свои боевые награды. Опасно, но не смертельно. Но ведь дорогу делает не первый, дорогу делает второй. Именно такие, как Стефан Гейм, лукавые и осторожные, создавали общественную среду, в которой не смертельно опасно было возвращать президентам свои ордена и печататься в странах «с враждебной идеологией».

В 1979 году Гейма исключили из Союза писателей ГДР. Самой ГДР жизни оставалось лет десять — не больше… После падения Берлинской стены и создания единого немецкого государства начался новый виток «жизнесудьбы» левого журналиста — эмигранта — американского солдата — коммунистического романиста — восточногерманского классика — немецкого диссидента. Теперь Гейм баллотируется на выборах в бундестаг от наследницы СЕПГ — главной партии ГДР, от ПДС — Партии Демократического Социализма. В 1994 году ему даже довелось открывать заседание бундестага как старейшему депутату. Бундестаг заседал в здании берлинского рейхстага, того самого, подожженного в 1933 году Ван-дер-Люббе, а в 1945 — советскими снарядами. Старенький Гейм говорил так себе, но когда он сказал: «В 1933 году я видел, как горел этот дом», — в зале сделалось очень тихо. Это говорила немецкая история, сплавленная из ярости и страха, вины и стыда, беспомощности и заносчивости, — словом, из всего того, чем в избытке наделен Ефан, сын Гошайи, историк из Езра-ха, волею судеб вовлеченный в кровавые игры сильных мира сего, сумевший в груду официальной лжи спрятать крупицы правды, знающий, что «каждый — пленник своего времени и никому не дано выскочить за его рамки… ибо человек подобен камню, запущенному из пращи в неведомую ему цель. Человеку остается только одно — попытаться, чтобы мысль его стала хоть чуть-чуть долговечнее, нежели он сам, то есть попытаться оставить после себя некий знак, пусть невнятный, для грядущих поколений».

Последняя книга Гейма — шестисотстраничный роман «Радек». То, на что он намекал в «Книге царя Давида» (революционер, становящийся тираном; интеллектуал, который, со всей своей слабостью, умудряется показать фигу тирану), можно было сказать открытым текстом. Не получилось. «Радек» — плакатен, уплощен и схематичен. «Радек» — в полной мере идеологичен. Парабола писательского пути завершилась, но в середине, на вершине параболы были и «Книга царя Давида», и «Агасфер» — некий знак, пусть и невнятный…

Никита Елисев

Content

Стефан Геймс
Книга царя Давида

* * *

ЗАПИСЬ БЕСЕДЫ ПРИНЦЕССЫ МЕЛХОЛЫ С ЕФАНОМ, СЫНОМ ГОШАЙИ, СОСТОЯВШЕЙСЯ В ШАЛАШЕ ЦАРСКОГО ВИНОГРАДНИКА В ВААЛ-ГАМОНЕ

ВЕЛИКОЕ СРАЖЕНИЕ ДАВИДА С ГОЛИАФОМ, ЗАПИСАННОЕ ВКРАТЦЕ СО СЛОВ ИОРАЙИ, СКАЗИТЕЛЯ, ИМЕЮЩЕГО ПАТЕНТ НА ПУБЛИЧНОЕ ИСПОЛНЕНИЕ ЛЕГЕНД И ПРЕДАНИЙ

СОДЕРЖАНИЕ ГЛИНЯНЫХ ТАБЛИЧЕК, ПОЛУЧЕННЫХ ОТ ВАНЕЙ, СЫНА ИОДАЯ

ВТОРАЯ БЕСЕДА С ПРИНЦЕССОЙ МЕЛХОЛОЙ, СОСТОЯВШАЯСЯ В ПОКОЯХ ЦАРСКОГО ГАРЕМА И ЗАПИСАННАЯ ЕФАНОМ, СЫНОМ ГОШАЙИ

ПРОДОЛЖЕНИЕ ВТОРОЙ БЕСЕДЫ С ПРИНЦЕССОЙ МЕЛХОЛОЙ…

ПЛАЧЕВНАЯ ПЕСНЬ, ВОСПЕТАЯ ДАВИДОМ ГОСПОДУ

РЕЧЬ ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ, ПЕРЕД ЧЛЕНАМИ ЦАРСКОЙ КОМИССИИ

ПЛАЧЕВНАЯ ПЕСНЬ, ВОСПЕТАЯ ДАВИДОМ ГОСПОДУ

РЕЧЬ ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ, ПЕРЕД ЧЛЕНАМИ ЦАРСКОЙ КОМИССИИ

СЛОВОПРЕНИЯ ЧЛЕНОВ ЦАРСКОЙ КОМИССИИ

РАЗГОВОР ДАВИДА С СЕРАИЕЙ

О ЕДИНСТВЕ И РОЗНИ

ОТРЫВОК

— КАК ЗАВОДИТЬ ДРУЗЕЙ И ПОДЧИНЯТЬ СВОЕМУ ВЛИЯНИЮ

СКАНДАЛ МАХАНАИМЕ

КОПИЯ ПИСЬМА

ЗАКЛЮЧЕНИЕ СОЮЗА

МЕЛХОЛА ТОСКУЕТ

КОПИЯ ПИСЬМА

КОПИЯ ПИСЬМА

ДЕЛА АВЕНИРА, СЫНА НИРА

ЗАПИСЬ ТРЕТЬЕЙ БЕСЕДЫ ПРИНЦЕССЫ МЕЛХОЛЫ С ЕФАНОМ, СЫНОМ ГОШАЙИ, СДЕЛАННАЯ В ПОКОЯХ ГЛАВНОГО ЦАРСКОГО ЕВНУХА АМЕНХОТЕПА, ПРИСУТСТВОВАВШЕГО ПРИ БЕСЕДЕ

СКОРОПИСНЫЕ ЗАМЕТКИ ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ, СДЕЛАННЫЕ В ХОДЕ ВТОРОЙ ЧАСТИ БЕСЕДЫ С ПРИНЦЕССОЙ МЕЛХОЛОЙ

ПЛАЧ ДАВИДА О ПРЕЖДЕВРЕМЕННОЙ КОНЧИНЕ АВЕНИРА, СЫНА НИРА

ЗАМЕТКИ И СУЖДЕНИЯ ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ, О ВНЕШНИХ ВОЙНАХ ДАВИДА И ОБ ИНЫХ СОБЫТИЯХ

ОБРАЩЕНИЕ ДАВИДА К ВОЙСКУ ПЕРЕД ШТУРМОМ КРЕПОСТИ СИОН, ЗАЧИТАННОЕ ВАНЕЕЙ, СЫНОМ ИОДАЯ, НА ОЧЕРЕДНОМ ЗАСЕДАНИИ КОМИССИИ

ПЕРЕЧЕНЬ ПОБЕД ДАВИДА НАД МНОГОЧИСЛЕННЫМИ ЧУЖЕЗЕМНЫМИ ВРАГАМИ; СОСТАВЛЕН ВАНЕЕЙ, СЫНОМ ИОДАЯ, И ПЕРЕДАН КОМИССИИ ДЛЯ ВКЛЮЧЕНИЯ В КНИГУ ЦАРЯ ДАВИДА

ЗАПИСКИ ЦАРЯ ДАВИДА О РАЗМОЛВКЕ С ЕГО СУПРУГОЙ МЕЛХОЛОИ ПО ОКОНЧАНИИ ТОРЖЕСТВЕННОГО ШЕСТВИЯ В ЧЕСТЬ ПЕРЕНОСА КОВЧЕГА БОЖЬЕГО В ИЕРУСАЛИМ

ИЗ ПСАЛМА ДАВИДОВА

ГЛАВЫ ИЗ КНИГИ ВОСПОМИНАНИЙ ПРОРОКА НАФАНА; В СКОБКАХ ПРИВЕДЕНЫ ВОПРОСЫ ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ, И ОТВЕТЫ НАФАНА

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЧТЕНИЯ ГЛАВ ИЗ КНИГИ ВОСПОМИНАНИЙ ПРОРОКА НАФАНА; В СКОБКАХ ПРИВЕДЕНЫ ВОПРОСЫ ЕФАНА,СЫНА ГОШАЙИ, И ОТВЕТЫ НАФАНА

ЗАВЕРШЕНИЕ ЧТЕНИЯ ГЛАВ ИЗ КНИГИ ВОСПОМИНАНИЙ НАФАНА; В СКОБКАХ ПРИВЕДЕНЫ ВОПРОСЫ ЕФАНА, СЫНА ГОШАИЙ, И ОТВЕТЫ НАФАНА

ПРИЗНАНИЯ ИОАВА, СЫНА САРУИНА, КАСАТЕЛЬНО СМЕРТИ ХЕТТЕЯНИНА УРИИ; ЗАПИСАНО НА ДОПРОСЕ, ПРОВЕДЕННОМ ВАНЕЕЙ, СЫНОМ ИОДАЯ

МЫСЛИ ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ, ЗАПИСАННЫЕ ИМ В СВОЕЙ КОМНАТЕ В ЧАС ТЯЖКИХ РАЗДУМИЙ ПОСЛЕ УХОДА АМЕНХОТЕПА, ГЛАВНОГО ЦАРСКОГО ЕВНУХА

О ЧЕМ РАССКАЗАЛА ФАМАРЬ, ДОЧЬ ДАВИДА, ЕФАНУ, СЫНУ ГОШАЙИ, ЛЕЖА В ПОЛЕВОЙ ТРАВЕ И ПОКОЯ ГОЛОВУ НА КОЛЕНЯХ ЕГО НАЛОЖНИЦЫ ЛИЛИТ

МОЛИТВА ГОСПОДУ ОБ ИЗБАВЛЕНИИ И ПОМОЩИ В ВЕЛИКОЙ БЕДЕ. ПЛАЧЕВНАЯ ПЕСНЬ ЕФАНА ИЗ ЕЗРАХА

ИЗ ЗАПИСОК ГИЛОНЯНИНА АХИТОФЕЛА

РАЗГОВОРЫ О ДАВИДЕ

НЕДОВОЛЬСТВО РАСТЕТ

ОХОТЯСЬ НА ЛЬВА, НЕ СТАВЬ ЗАЯЧЬИХ КАПКАНОВ

ВРЕМЯ ВРАЧУЕТ ВСЕ БОЛИ

О ПОЛЬЗЕ ПРИТЧ

ИЗ ЗАПИСОК ГИЛОНЯНИНА АХИТОФЕЛА (продолжение)

АВЕССАЛОМ ИЩЕТ РАСПОЛОЖЕНИЯ ИЗРАИЛЬТЯН

ПОДОБНО ЛЕСНОМУ ПОЖАРУ

ВОИСТИНУ ЦАРСКИЙ ПОСТУПОК

КОВЧЕГ ЗАВЕТА ВОЗВРАЩАЕТСЯ

УПУЩЕННАЯ ПОБЕДА

ТАКОВА ВОЛЯ БОЖЬЯ

СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ, ПРОТИВ ИОАВА, СЫНА САРУИ, БЫВШЕГО ПРИ ЦАРЕ ДАВИДЕ ГЛАВНЫМ ВОЕНАЧАЛЬНИКОМ.

МОЛИТВА ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ, ОБРАЩЕННАЯ К ГОСПОДУ В ВЕЛИКОЙ БЕДЕ

РАБОЧИЕ ЗАМЕТКИ ЕФАНА, СЫНА ГОШАЙИ, О ПОСЛЕДНИХ ГОДАХ ЦАРСТВОВАНИЯ ДАВИДА

ХВАЛА ГОСПОДУ, ХВАЛА ДАВИДУ ПСАЛОМ ЕФАНА ЕЗРАХИТА

СОЛОМОНОВО РЕШЕНИЕ

СОЛОМОНОВО РЕШЕНИЕ (Продолжение)

ПАРАБОЛА