Катажина Грохоля

Я вам покажу!

От всей души посвящаю эту книгу Войтеку Эйхелъбергеру за то, что он опрометчиво уговорил меня продолжить писать и даже — о ужас! — читал почти каждый машинописный вариант.

СИНДРОМ РАЗДРАЖИТЕЛЬНОСТИ

Я сидела в кухне и грустно смотрела в окно. Стоит мне сесть в кухне и начать смотреть в окно, как меня моментально одолевают всякие тревожные мысли. Что же будет с нашей Вселенной, когда все теплеет и теплеет, если верить одной газете, и холодает и холодает, если верить другой? Во второй напомнили, что через каждые десять тысяч лет наступает ледниковый период и очередное десятитысячелетие — не знаю, правильно ли подсчитали, — как раз истекает то ли в этом, то ли в следующем году. Как откроешь эти газеты, жить становится страшно. Ледниковый период! Только бы после Тосиных выпускных экзаменов!

В кухню вошел Сейчас и с вызывающим видом запрыгнул на стол. Мне-то что, ну и пусть расхаживает себе по столу, коли миру и так не сегодня-завтра придет конец. К тому же «удаленность Марса весьма угрожающе изменяется». Разве не идиотизм писать об «удаленности», если что-то приближается? Уместнее было бы говорить о приближении. Мало того, по всей видимости, на Венере есть жизнь, несмотря на то, что там пятьсот градусов по Цельсию. Интересно, как измерили, если там не были? Кстати, разве градусники не плавятся при такой температуре? Так вот, на Венере есть какие-то микроорганизмы, которые ассимилируют серу, за счет чего и живут.

Совсем как мой бывший: сера любимая среда его обитания. Если не закатит скандал — он просто больной. Тося провела у него выходные. Говорит, у отца, вероятно, андропауза, он все время бесится, точно в жизни что-то не удалось, а Йоли нет, она записалась на какие-то курсы повышения квалификации и по субботам и воскресеньям не бывает дома. Папочке приходится сидеть с малышом, и он нервничает, бог весть почему. Я ничуть не удивляюсь Йоле. Будь я умнее, тоже могла бы пойти на какие-нибудь курсы, лишь бы от него хоть немножко отдохнуть. Хотя бы денек! Если бы я, конечно, была еще с ним. Но к счастью, сие меня миновало и ни на какие курсы совершенствования записываться не нужно. Да и вообще, что это я? С ума, что ли, сошла?

— А ну марш отсюда! Быстро! — прикрикнула я на ни в чем не повинного Сейчаса.

Почему Улины кошки не влезают на стол? А собака и войти не смеет в ту часть дома, где ковровое покрытие? Как такое возможно, что Борис вмиг оказывается на моей кровати, стоит оставить открытой дверь, а кошки — те вообще повсюду? Никто со мной не считается.

Сейчас соскочил со стола и с укором посмотрел на меня. Я отложила газеты, которые должны были повысить мой IQ (коэффициент интеллектуального развития), но лишь избавили от последних крупиц разума, и открыла банку с кормом. С буфета спрыгнул Потом.

— Киски мои любимые, — умилилась я при виде двух клубочков — одного серебристого, а второго черного, склонившихся над мисочкой, — кисули мои…

— Ты не в духе? — Голубой появился в дверях кухни, а я не слышала, как он приехал. Борис даже не тявкнул, а ведь он всегда лает на домашних.

— Жизнь — сплошной кошмар! — Я подставила щеку.

— Жизнь прекрасна, мужчины обворожительны, а потери неизбежны, — улыбнулся мой любимый и поставил в холодильник четыре банки пива, а одну, прохлаждающуюся там уже какое-то время, достал.

— Так начинается алкоголизм! — Я бросила на него выразительный взгляд.

— А так начинается паранойя. — Он погладил меня по плечу. — Я устал до смерти, — сообщил мой милый, открыл пиво, сгреб под мышку газеты и удалился в комнату.

Кошки умяли всю банку и запрыгнули на подоконник. Почему они не могут ходить по-человечески, как у Ули, или сидеть под балконной дверью и послушно ждать, мяукая время от времени? Так ведь нет! Носятся как угорелые: быстрее открывай, немедленно, сию же минуту!

Я открыла окно и задела цветочный горшок, он с грохотом свалился в мойку. Ничего не разбилось, а Адасик, который когда-то давно был такой чуткий, никак не отреагировал на шум. Я могла бы сама упасть в мойку, разбиться, переломать себе все, а он бы и не шелохнулся.

Собственно говоря, какое мне дело до какого-то чертового ледникового периода, который должен наступить чуть ли не завтра? И до Марса? Коли мы пережили солнечное затмение, то, может быть, и с Марсом как-нибудь обойдется! Беспокоит меня совершенно другое. Разве нормально, что он едет в эту опасную Америку? Едет как ни в чем не бывало, а я остаюсь одна как перст с ребенком?

Не годится оставлять женщину одну с ребенком, это безнравственно. Как же я буду жить?

— Почему собака жрет кошачий корм? — Адам вернул меня к действительности.

Борис стоял над пустой кошачьей миской и делал вид, что не понимает, о ком идет речь. Просто уму непостижимо! Улин пес даже близко не подойдет к тому месту, где едят кошки. Хотя оно находится в той же самой кухне, но по диагонали, в противоположном углу. А Борис всегда улучит момент, когда киски что-нибудь оставят, и подъест. Ведь известно, что кошки маленькие и не едят сразу много. Может быть, в моей кухне отсутствует диагональ?

Впрочем, что за вопрос: почему собака ест? А почему бы и нет? Если бы я была собакой и кто-нибудь поставил что-нибудь вкусненькое, я бы тоже съела. К примеру, бифштекс по-татарски с аппетитным маринованным грибком… Или свиную рульку… Но в этом лучше не сознаваться, потому что свиная рулька — еда не для уважающих себя дам.

— Борис! — позвала я пса, спрятавшегося под стол, откуда торчал лишь черный хвост. — Адам тебя о чем-то спрашивает!

Адасик бросил на меня беспокойный взгляд, открыл холодильник и достал вторую банку пива. Борис выполз из-под стола и положил морду мне на колени, а я, конечно, ее прижала.

— Если будешь плохо себя вести, мы запретим тебе смотреть телевизор, — пригрозила я псу. — И не бери пример с папули — никогда, слышишь, никогда не пей двух банок пива подряд, не успев прийти с работы и не сказав ни слова своему любимому существу, обещай…

Борис смущенно помахал хвостом и сполз с моих коленей.

— Любимое существо, — сказал Адам, — я валюсь с ног от усталости. Можно мы начнем общаться после того, как я немного отдохну?

— Конечно, — ответила я с обаятельной улыбкой. — Так ведь я разговариваю с собакой, а не с тобой. Поешь что-нибудь?

— С удовольствием.

«Ну и готовь себе сам! — думала я, вытаскивая кастрюлю из холодильника и с грохотом швыряя ее на плиту. — Во мужик! Крутись вокруг него и хлопочи без роздыху! Прислуживай и обхаживай! Корми и заботься!»

Кастрюля перевернулась, и мясо вывалилось на плиту. Я пустила газ и зажгла все конфорки, огонь вспыхнул до потолка, пришлось схватить сотейник со вчерашним томатным супом и опрокинуть на горелки, суп зашипел, я запустила тарелкой в окно…

Я открыла глаза. Да ведь это же мой Голубой! (Напоминаю, что прозвала я его так за то, что он писал мне послания на голубой бумаге.)

— Сейчас разогрею. — Я открыла холодильник. Человек, измотанный, приходит с работы, а дома его встречает недовольная баба — нелегко, я его понимаю. Вот так-то. Я зажгла самую маленькую горелку и поставила кастрюлю на огонь. Мясо приятно зашипело, я подлила полстакана воды, чтобы не подгорело.

— Я люблю тебя, — признался Голубой и исчез в синей дали с предателем Борисом, послушно шагающим рядом.

Я чистила картошку и во время этой полезной деятельности пришла к выводу, что, собственно говоря, пора принять решение, потому что жить в неуверенности невыносимо. И если я не начну первой, то мы уже, наверное, никогда не поговорим. Он спокойно уедет и оставит меня одну, а коль скоро он так настаивает на этой свадьбе, то, может, мы успеем до его отъезда… Вместо отпуска, который Голубой мне обещал в прошлый четверг. Я поставила вариться картошку, открыла холодильник и вынула кусок сыра. Французы едят сыр как дополнительное блюдо к обеду, почему бы и мне не попробовать?

Когда я забивала свои кровеносные сосуды большой дозой холестерина, ловко запрятанного в сыре, в кухню влетела Тося и крикнула:

— Что ты делаешь?

Холестерин вместе с тарелкой, на которой он лежал, грохнулся на пол.

— Ем, — беспечно ответила я, напрочь забыв, что диаметр моих кровеносных сосудов с каждым днем уменьшается. Впрочем, нет, я еще размышляла о том, не стоит ли поторопиться со свадьбой, прежде чем холестерин полностью перекроет поступление крови в мой мозг.

Непонятно откуда появился Борис и принялся за обе щеки уплетать мой вкусненький сыр. И чавкать при этом.

Разумеется, я могла бы выйти из себя. Что-что, а психовать по каждому поводу я мастерица, но надвигаются Тосины выпускные экзамены — сдает всего лишь через каких-то дурацких девять месяцев! — и несчастный холестерин способен помочь мне перенести этот тяжелый стресс.

— Тося, почему ты кричишь?

— А почему ты ешь эту дрянь? — Дочь посмотрела на меня с отвращением. — И почему швыряешь тарелки?

— Нервы сдают, — ответила я через минуту, рассудив, что правда все-таки лучше.

— Да вроде бы все в порядке, — неуверенно заметила Тося.

— Вот именно, — философски вздохнула я.

Дочь взглянула на меня с сочувствием, а потом приоткрыла крышку.

— У тебя подгорит, — сказала она.

— Не подгорит.

Я встала, тарелку засунула в мойку и приняла твердое решение: поговорю немедленно, сейчас же, иначе просто сойду с ума.

Адам сидел в кресле, положив ноги на столик, и читал газету. Я подумала, что прежде он в моем присутствии не читал. Ну что ж, самое время внести некоторую ясность в отношении даты или чего-нибудь вроде того, коль ему так нужна эта свадьба.

— Адам!

— Хм-м?.. — Он даже не поднял глаз от газеты.

Я прогнала прочь мысль, что меня игнорируют, и решила начать разговор.

— Мы должны обсудить до отъезда некоторые вопросы.

— Угу-у… — прозвучало из-за газеты.

— Может, у тебя нет желания сейчас говорить?

— Не-е… я же говорю.

— Я бы хотела с тобой побеседовать.

Знаю, с мужчиной общаться надо в открытую, нельзя ходить вокруг да около. Это не женщина, которая с полуслова поймет каждый намек, любое отступление от темы и не упустит при этом главного ни за что.

— Угу-у…

— Ты слушаешь меня? — допытывалась я.

— Да, конечно. — Он отогнул краешек газеты, с которой крупным шрифтом вопрошал заголовок: «С каким правительством в Европу???» — Ты читала?

— Нет.

— Прочитать тебе?

Только этого не хватало, чтобы мне дома читали о правительстве. Я уже получила свою порцию информации. Как это мило с его стороны!

— Нет, я лишь хотела поговорить с тобой.

— А чем же мы занимаемся?

Возникло ощущение, что мир понемногу сходит с ума.

— Может, у меня паранойя? — спросила я с опаской.

— Не думаю, — ответил Адасик и заслонился газетой. Я немного занервничала. Мужчина всегда говорит, что «не думает», а потом оказывается, что, напротив, думает, хотя совсем о другом.

— Ты вообще слушаешь меня?

— Конечно, — сказал Адась и, вздохнув, оставил в покое наше правительство.

Нет, черт побери, так не должно быть! К согласию можно прийти только в том случае, когда обе стороны этого хотят, слушают друг друга и тому подобное.

— И о чем же я говорила? — решила проверить я.

— Ты спрашивала, нет ли у тебя паранойи, дорогая. По-моему, нет. Ты вполне нормальная, правда, не всегда, — засмеялся он. — Можно я дочитаю эту статью?

Не знаю, почему с женщиной говорить проще. Не могу понять. Не понимаю. Если бы я захотела побеседовать с какой-нибудь подругой на такую важную тему, как наша свадьба, она бы уж точно не стала читать газету о каком-то правительстве и Европе, мы бы радостно обсудили, как все устроить, кого пригласить, что надеть и т.д.

— Адам, — простонала я, — почему ты уходишь от разговора?

— Не ухожу, только в данный момент я читаю! — ответил он и снова уткнулся в газету. — Неужели нельзя поговорить за обедом?

Я резко развернулась и ушла в ванную. Комок подступал к горлу. Агнешка, правда, мне как-то призналась, что она время жениховства продлила бы до максимума, а я никогда ничего до максимума не стала бы продлевать. А самое бессмысленное, чего я бы уж точно не продлевала, так это как раз предсвадебный период.

Мне стало неприятно. Мало того что он не хочет со мной говорить, хотя я — женщина, хлебнувшая в жизни, во всяком случае, была таковой до недавних пор, похоже, он даже не понимает, о чем будет этот разговор. Нет, разумеется, я не намерена обижаться, да и какой смысл! Его ничем не проймешь, он выходит из себя только тогда, когда я уношу пульт в ванную — не нарочно, конечно. Я не могу тратить здоровье на то, чтобы огорчаться из-за мужчины, которого ничто не в состоянии вывести из равновесия. Кроме меня, разумеется.

Так вот, я сидела в ванной и думала, не поплакать ли мне. Неужто я стану рыдать из-за несостоявшейся свадьбы? Как бы не так!

И вообще я ни о чем его больше не буду спрашивать, больно мне надо. Мы можем жить, как мой экс-супруг и Йоля. Почитывать вместе газеты или записаться на курсы.

Я вернулась в комнату и села рядом с ним на тахту, он деликатно отодвинулся, не задумавшись, кто это я или Борис, настолько был поглощен проблемами наших политиков, которые — толку-то что! — меняются, как в калейдоскопе. К чему сегодня читать, с каким правительством мы войдем в Европу, если прежде, чем мы в нее войдем, у нас наверняка будет новый кабинет министров? Пустая трата времени.

Я взяла страницу с некрологами. По крайней мере есть хоть какая-то польза от чтения этой рубрики. Польза состоит, в частности, в том, что не находишь в ней своей фамилии.

— Ютик, что с тобой? — Ну вот, пожалуйста, стоит начать читать, тебе непременно помешают.

— Ничего, — ответила я и почувствовала комок в горле. Что со мной, к черту?

— Я же вижу. Ты хотела поболтать.

— Уже расхотела, — сказала я, понимая, что решение «не плакать» было принято ad hoc [1].

— Может, у тебя скоро месячные? — покосился на меня Адась со свойственной ему заботой и проницательностью.

Ну это уж слишком!

Я пошла в кухню и метнулась к сотейнику. Мясо, увы, прилипло ко дну, стало другого цвета и теперь походило скорее на труху.

— Блин! — сорвалось у меня.

— Не ругайся! — Тося в последнее время ведет себя, как Борис: ни звука, ни шороха, а он тут как тут.

— Прежде у меня никогда не подгорала еда, — сказала я, выбрасывая обуглившиеся ошметки мяса в мусорное ведро.

— Прежде мы ели пиццу, — заметила змея, которую я самолично породила. — Сделай яичницу. — И дочь подала мне яйца из холодильника.

Тося редко ест яйца, обычно ей становится плохо при виде одной скорлупы, но на сей раз она почему-то не привередничала. Я вбила шесть яиц на сковороду и стояла, не отходя от плиты. Смотрела, как они шипят, и размышляла о жизни и о смерти.

— Ты тоже всегда ко мне цепляешься перед месячными, — заявила Тося.

Я сняла с огня сковороду и сдернула крышку. Глазунья красиво поджарилась, как и положено, белок загустел, желток немного мягонький. Я отставила сковороду в сторону и взглянула на дочь. Она смотрела на меня, и я при всем своем желании не обнаружила в ее глазах ни капли издевки.

— Твоими или моими? — попыталась сообразить я.

— Ну… — замялась Тося. — И теми, и другими.

И вдруг мне стало все предельно ясно. Просто Адам с трудом переносит предменструальный синдром раздражительности. Становится обидчивым и нервозным, несобранным, мне надо бы об этом помнить и не вызывать его именно в этот трудный момент на разговоры. Ничего странного, что он так реагирует и не в настроении. Хорошие партнеры, даже если они не женаты, спустя какое-то время уподобляются друг другу.

Я улыбнулась и велела Тосе накрыть на стол. Она покорно и без комментариев достала тарелки и кефир.

Мир поразительно прост, достаточно понять механизмы, которые им управляют.

А потом я с ужасом уставилась на хлеб, который начала резать. Если мы с Адамом до такой степени уподобились друг другу, не значит ли это, что у меня теперь по ночам будут поллюции?

НИКОМУ НИ СЛОВА

Я не какая-то взбалмошная истеричка, как может показаться. Просто я попросила Голубого, чтобы он никому не рассказывал о наших дальнейших планах на жизнь, пока мы не решим все до мелочей. И Адась дал слово, хотя при этом, кажется, насмешливо прищурил глаза. Речь шла о всяких пустяках, к примеру, спешить со свадьбой или подождать, пока Адам вернется, и тогда устроить миленькое торжество. Господи, как я обожаю выходить замуж за Голубого!

Он поклялся и добавил:

— Предпринимать какие-либо действия, не сопряженные с риском, — не в моих правилах. — И вынес вердикт: — Решено, я подтверждаю: хочу на тебе жениться.

Но я боюсь сглазить. Я не суеверна, но если о твоих планах становится известно слишком рано, то они могут не осуществиться. А кроме того, если все сорвется — постучу по дереву! — как я тогда буду выглядеть? Как еще раз брошенная женщина? О нет, хотя, впрочем, эта свадьба не так мне и нужна, люди живут с бумажкой и ненавидят друг друга (как мой бывший с Йолей). А мы, пожалуйста, прекрасно живем без всякого принуждения. В жизни все поправимо: даже если когда-то был срыв, потом всегда может произойти что-нибудь хорошее, вот так! Конечно, проще погибнуть от рук террористов, чем выйти замуж после сорока лет, но унывать не стоит: терроризма сейчас столько, что пропорции меняются в нашу пользу. В нашу! Женщин зрелых лет!

Поскольку я хотела сохранить пока все в тайне, то по секрету сообщила только Уле. Ну и Агнешке, потому что она моя двоюродная сестра. И Гжесику, потому что он ее муж, к тому же мужчина, а мне было любопытно, как прореагирует мужик на известие о свадьбе. Реакция Гжесика, впрочем, была, как всегда, следующей: «Расслабьтесь!»

Он сразу же позвонил Адасику, чтобы ему сказать… не знаю, правда, что, поскольку Голубой не захотел повторить.

— Кому ты еще сообщила? — спросил Адам, подняв голову от книги, когда я вернулась домой.

— А что? — ощетинилась я. — Моя свадьба — мое дело!

— Да ничего. Я просто так спрашиваю. Ведь это ты хотела сохранить все в тайне. Я сказал только Шимону.

— Вот видишь! — злорадно улыбнулась я.

— Он — мой сын! Тося ведь тоже знает!

— Ну и что? Боишься, или как? Может быть, ты раздумал?

Меня затрясло от одной этой мысли, и я тут же осознала, что набор вопросов получился идиотский и не на уровне, но ни один нормальный не пришел мне в голову. Наверное, он потому так легко согласился сохранить конфиденциальность, чтобы никто не узнал и чтобы не чувствовать себя чем-то связанным? Иметь возможность в любой момент пойти на попятную?

— Ютка! — Адась теперь стоял в дверях. — Не мучай меня, я не раздумал, мне одно непонятно почему ты велишь мне держать все в тайне, словно это какой-то неблаговидный поступок, а сама трезвонишь на весь свет?

Ну знаете ли! Я сказала только ближайшей родне, а у него претензии, да к тому же накануне свадьбы!

— Ну, я рассказала Агнешке, не думала, что ты будешь против.

— Я не против, хотелось бы только знать, кому еще известно, потому что с Гжесиком я говорил как заторможенный, не знал, что он тоже в курсе, и выходит, что я, как выражается Тося, веду себя дурнее пьяного ежика.

Вот уж действительно нехорошо получилось, но дрожь понемногу унялась. Значит, он не собирается меня бросать, не передумал и т.п., а хочет лишь кое-что уточнить. Очень мило.

— Ну… — вспоминала я. — Реня знает и ее муж… Голубой, опершись о книжную полку, многозначительно улыбался.

— Потому что они наши соседи, — поспешно вставила я. — Уле сказала… Маньке…

— Ну конечно, это же тайна. — Голубой в открытую издевался надо мной.

Почему мужчина перед свадьбой заставляет нервничать свою будущую жену лишь потому, что она говорит правду? А Маньке я сказала, потому что она мне пообещала, что никому не проговорится!

— Я должна была сказать Маньке потому… — Я замялась, ничего не приходило на ум, а Адась стоял в окружении книг и улыбался радостно и ехидно, наверное, потому, что оказался прав. Быстрее, быстрее, надо найти какую-нибудь причину, какой-нибудь очень серьезный повод, что я, разумеется, все держу в секрете, но в данном случае… В голове — пусто. — Мне пришлось ей сказать, потому что… — У Адама брови все выше лезли на лоб, он даже не собирался мне помочь. — Короче говоря, у меня не было выхода… — И вдруг меня осенило: — Потому что Манька — ветеринар!

Мне удалось огорошить Голубого. От удивления он замолчал и уставился на меня своими красивыми глазами, потом помотал головой, словно не расслышал, а я испугалась. Даже если до сих пор у него не возникало мысли, что можно раздумать, то теперь он раздумает и покончит со всем, никогда не станет жениться на женщине, которой уже далеко за тридцать. Я подошла и прижалась к нему.

— Ну не сердись, — шепнула я.

— Постой. — Он отстранился и взглянул мне прямо в глаза. — Пожалуй, по-другому будет проще. Кому ты не говорила?

Ясное дело! Ни своей маме, ни своему отцу. Пока. Коли они с таким трудом освоились с мыслью о наличии в моем доме мужчины, не могу же я их непрерывно ошарашивать новыми переменами. Я им скажу, когда все будет окончательно решено. Разве что им сказал мой брат. Брату ведь я должна была обо всем рассказать!

Уважаемая редакция!

Только вы можете мне помочь. Я вас очень прошу, вы — моя последняя надежда. Мой жених раздумал жениться за две недели до свадьбы. Как же так, он обещал, папа уже накупил водки. Есть ли какой-нибудь закон, не позволяющий ему уйти? Должно же быть какое-нибудь предписание? Или вы ему напишите, так было в одном фильме, когда жених испугался ответственности. Ведь он не может так со мной поступить…

Ой, может-может… Как это: может?

Дорогая Эльвира!

Я отлично тебя понимаю, знаю, что ты чувствуешь себя оскорбленной, но каждый человек имеет право принимать решение, которое не всегда совпадает с нашими ожиданиями. Да, жених нарушил договор — обещал на тебе жениться, но в последний момент передумал. Однако лучше сейчас, чем потом, когда ты останешься с тремя крошками на руках.

Черт подери, как меня понесло!

Очень часто в порыве чувств мы принимаем необдуманные решения, и потом бывает трудно нарушить опрометчиво данные обещания. Я не одобряю этого, однако тебе придется смириться с фактом, что этот мужчина не предназначен тебе судьбой.

Что я такое плету? Ведь должен же быть закон, карающий таких клятвопреступников. Может быть, посоветовать ей дать объявление в газету с его фотографией и фамилией? Чтобы он уже навсегда был скомпрометирован? Если бы мы жили в стране, где существует справедливость, ее жениху пришлось бы за все ответить! И он до конца жизни платил бы большие деньги в качестве возмещения морального ущерба!

Эльвира, твое будущее, видимо, связано с другим человеком, которого ты обязательно встретишь и который окажется лучше. Не стоит плакать из-за того, кто не достоин тебя. Даже если бы существовал закон, принуждающий твоего жениха остаться, что за жизнь была бы у вас? Я не пожелаю тебе испытать что-либо подобное даже в самом дурном сне…

Эльвира, оглянись вокруг, на свете так много приятных людей…

Конечно, при условии, что ты не смотришь программу новостей. Я ненавижу твоего жениха, Эльвира. Он не стоит ни единой твоей слезинки.

Желаю тебе встретить такого мужчину, как мой Голубой, — эх, не сглазить бы! — который должен немедленно починить эту чертову ручку на входной двери, потому что я уже бог знает в какой раз рискую растянуться на полу в прихожей, когда Тося резко открывает мне дверь.

ЗАЧЕМ ЕМУ ТЕНЕРИФЕ?

Борис разлаялся на всю деревню. Значит, возвращается Адась.

— Мама, успокой собаку! — крикнула сверху Тося.

У нее — Якуб, а я — в догадках, чем они там занимаются. Наверняка торчат в Интернете, потому что Якуб скачивает оттуда какие-то программы для аранжировки, и в Тосе неожиданно прорезались необыкновенные музыкальные способности. Пусть уж они сидят вместе в Интернете, чем, например, в ванне, не так ли?

Живи я одна, не надо было бы срываться, бежать во двор встречать Адасика и придерживать Бориса, потому что этот идиот кидается на машину и царапает краску. Я бы спокойно сидела дома как ни в чем не бывало, и никаких тебе лающих собак. Как известно, с мужчиной могут случиться три несчастья: ДТП, смерть и царапина на машине.

Голубой, швырнув мне сумку с помидорами, картошкой и стручковой фасолью, закричал:

— Привет, Тоська! — А меня поцеловал и сообщил: — Если мы хотим поехать в отпуск, то нужно поторопиться, у меня девять неиспользованных дней, и решение мы должны принять в течение двух дней.

— Мы заняты, привет! — отозвалась Тося, словно Голубой намеревался к ней подняться.

Разумеется, я хотела, чтобы в этом году у меня был совершенно нормальный отпуск, и лучше за границей — такой, который заранее планируешь и обсуждаешь сообща (то есть с Адамом), решаешь формальные вопросы, откладываешь деньги или в крайнем случае одалживаешь недостающие, радуешься, что приближается день отъезда, ждешь его все с большим нетерпением и тому подобное. Тося сразу же сказала, что замечательно, если мы куда-нибудь поедем, она с удовольствием останется и присмотрит за домом.

Мне потребовалось немало времени на то, чтобы убедить Адася, что нам следует сосредоточиться на Тенерифе, а не на Нидском озере [2]. Но вчера нам позвонили друзья и сообщили, что они берут в аренду яхту (с парусом в тридцать два метра) и что будет великолепно. Весь вечер я пыталась втолковать Адасику, чего на самом деле я хочу.

Я дипломатично начала с вопросов, дабы убедить его, что я исхожу из самых лучших намерений и все хорошо взвесила.

Был ли он уже на Мазурских озерах? Был. А на Тенерифе? Не был. И не желает, добавил он минуту спустя — потому что на Мазурах…

Я не позволила увести себя в сторону.

Может ли он гарантировать, что будет хорошая погода? Три года назад в июле так лило, что лодки почти растворились в воде. Нет, таких гарантий он дать не может.

А на Тенерифе у нас такая гарантия есть. И два миллиона туристов, добавил он.

А на Мазурах? Пусто? Там рой мошкары. Разве он не помнит тех маленьких черных мошек, которые до смерти заедают людей? Разве он не видел в прошлом году по телевизору одного мальчика, заснувшего в поле ржи: его искусали мошки, и бедняжка попал в больницу! Конечно, видел, но не понимает, какая тут связь, потому что посреди озера он не собирается ложиться в рожь.

Руки просто опускаются.

Наверное, он не помнит, что возле воды — комары? Большие жирные комары, с которыми не отдохнешь и что же это за отпуск, если все силы вечером уходят на охоту за одним таким кровососом, который не дает тебе жизни. Ладно бы при этом он не пищал…

Конечно, комары — неотъемлемая часть отпуска, летающая и пищащая, и в этом тоже своя прелесть, он уже успел привыкнуть. Вот сейчас он не в отпуске, а комары у нас есть.

И тут я перешла к сути вопроса. Ему вообще до меня нет дела. Он предпочитает отдыхать с комарами, а не провести безоблачный отдых со мной. Такой измученной после целого года тяжелой работы. Со мной, которая заслужила дешевый отдых, со скидкой, ведь две недели на Тенерифе по спецпредложению стоят всего-то восемьсот злотых. Он никогда ни от чего не может отказаться ради меня. Даже от этих проклятых мошек, комаров и скверной погоды. Одним словом, он готов стать жертвой комаров, лишь бы испортить мне отдых. Я понимаю, он едет в Америку, и заграница ему не нужна.

Жизнь порой поворачивается к нам не самой приятной стороной. Целый вечер прошел впустую, хорошо хоть ночь мы провели не зря. А утром я подумала: и что мне дался этот Тенерифе?!

А Адась мне шепнул:

— Могла бы так прямо и сказать, что хочешь только на Тенерифе, вместо того чтобы убеждать меня, будто ты уже не любишь путешествовать под парусами. — И достал рекламные проспекты турагентства, а у меня просто душа запела. От радости я бросилась ему на шею — устроим свадебное путешествие!

Мы сели в саду, георгины, которые я посадила весной, до того красивы, что можно никуда не уезжать! Боже ж ты мой! Живешь, так сказать, почти в деревне и даже не представляешь, что есть на свете! Как там красиво! Какое лазурное небо и белые дома! А солнце и скалы, а маленькие кафе! Как же я соскучилась по теплому морю…

Ну и Адасик поехал в это турагентство.

Выяснилось, что действительно, спецпредложения были, но в мае и за три дня до выезда, а сейчас уже не восемьсот, а тысячу шестьсот и не на две недели, а только на одну, но учитывая, что он должен получить аванс на эту чертову Америку… вот такие дела.

Я была так счастлива, что побежала звонить Уле, а потом перевернула кверху ногами весь дом — хотя на вопрос Адама, есть ли у меня загранпаспорт, я ответила, что есть, но откуда мне знать, где он.

Паспорт, к моему удивлению, нашелся вечером в ящике буфета благодаря Тосе, которая искала справку о прививке Бориса — понятия не имею, зачем она ей. И тут оказалось, что мой паспорт недействителен уже семьдесят шесть дней, о чем я не знала, потому что не езжу по миру non stop. Как назло! Ведь не закончился он (слава Богу) перед поездкой на Кипр и (к сожалению) перед тем злополучным вояжем в Берлин. Почему мы живем в стране, в которой у документов имеется срок годности, как у творожков или йогуртов? У последних, впрочем, срок годности довольно нечеткий, на них обычно ловко написано: «Срок годности указан на крышечке», а на крышечке все смазано, только цветочек виден хорошо.

— Ну как? — Сзади подошел Адам, и я быстро закрыла просроченный паспорт. — Мы едем?

Я не созналась, что у меня нет загранпаспорта. В два счета сделаю себе новый.

— Едем?

Я испугалась, что могу не успеть с паспортом. Надо было придумать какой-нибудь интеллигентный предлог.

— А что с Тосей? — спросила я как бы невзначай.

— Как это — что с Тосей? — удивился Адам. — Она наверху.

Предельно точный ответ. Я спрашиваю, что с ней, а он отвечает, где она.

Что же я, не знаю, где моя дочь?

— Ты не можешь нормально ответить на вопрос?

— На какой?

— На любой! — взорвалась я.

— Юдиточка, ты не могла бы сказать, в чем дело?

Что за поразительно гладко построенный вопрос! Какая мелодика, какой тембр голоса, а удивление в глазах! Юдиточка??? Никогда в жизни он так ко мне не обращался, и вот те на — Юдиточка! «Юдиточка» звучит почти как «улиточка»! И никакого тебе тепла, ни капли, а ведь когда-то он называл меня с нежностью и любовью Ютой, недотепой, истеричкой и даже сумасшедшей! Нет! Теперь я для него Юдиточка! Только через мой труп! Буду холодной и неприступной! Не позволю собой помыкать!

— Не пытайся разговаривать со мной как черт знает какой терапевт!

— А ты имеешь что-нибудь против терапевтов?

— Я? — надменно удивилась я.

— Ты, — спокойно сказал он и взглянул на меня исподлобья.

— Ничего, — ответила я и направилась к двери. — Вернее, всё, — добавила я уже с порога.

— Что значит «всё»? — Адам догнал меня и шлепнул по попке, а это я просто НЕНАВИЖУ!

— Не прикасайся ко мне! — одернула я его резко.

— Совсем? — ловко ввернул он.

Проклятый социолог и манипулятор! Я не позволю, чтобы какой-то тип хлопал меня по заднице! Ни один мужик, даже тот, кого я люблю, не будет обращаться со мной как с вещью, так, как все мужчины на этой планете, которые относятся к нам, женщинам, без уважения и т.п. Нет!

— Не то чтобы совсем… — Минуту я раздумывала над последствиями, связанными с требованием «совсем ко мне не прикасаться», и воинственно добавила: — Именно потому мир стал таким, что женщина не научилась говорить «нет», когда ее хлопают по попке или сажают на рекламный щит, на грудь приделывают ручки настройки от приемника, и она сексапильно должна раскручивать мужика на покупку автомобиля И у вас есть повод относиться к нам как к худшей половине человечества!

Ютка, помилуй. — У Адама, по-видимому, опустились руки. — Я не хочу покупать никакой машины. Поверь, между похлопыванием по попке женщины, которую любишь, и развешиванием в центре города красоток в неглиже — океан различий…

Я смилостивилась. В конечном счете, если некий гипотетический мужчина говорит, что любит, то, наверное, он может нежно шлепнуть женщину по попке.

— Ты можешь иногда нежно меня погладить, а то и шлепнуть, но не с чувством превосходства, — великодушно согласилась я и покинула его.

К счастью, он забыл о Тенерифе, а я завтра с утра пораньше поеду в город и узнаю, как скоро мне смогут сделать паспорт. Может быть, всего за минуту?

— Но психологов я все равно не люблю! — добавила я в знак примирения уже из прихожей.

— А почему?

— А потому… — запнулась я. — Этакий психолог только глянет, какую ногу на какую ты закинул, садясь, и ему уже известно, что у тебя была нелюбящая бабушка!

— Прости? — Адам чуть было не отрезал себе палец — он как раз принялся готовить ужин. — Какая бабушка?

— Нелюбящая, — надменно повторила я и пошла в комнату — начинался фильм, который я ждала.

Заграничный паспорт оформить совсем не сложно. Первым делом я сфотографировалась — на снимках выглядела как фоторобот, — потом сдала все документы. Сначала мне сказали — нет проблем. Потом — что ждать придется полтора месяца: увы, но разгар сезона. Что следовало бы позаботиться заблаговременно и что раньше никак не получится.

Затем я вспомнила, что соседке сын ее сослуживицы сделал паспорт за пару дней, потому что знаком с какой-то дамой, которая знакома с каким-то мужчиной, у которого есть шурин, а у того друг, который работает в какой-то фирме, занимающейся туризмом.

Я поехала в редакцию, и мы с подругой просидели полдня на телефоне, названивая соседке, которая звонила сыну, который разыскал ту даму и т.д., чтобы в конце концов узнать, что у того мужчины больше нет шурина, поскольку этот мужчина развелся.

Домой я возвращалась злая как черт. Кому пришла в голову дурацкая идея ехать за границу? У Голубого ум за разум зашел? Ехать летом, ну, почти летом, в жаркие страны? Тем временем как Мазурские озера такие красивые, намного красивее Тенерифе. Что же хорошего там, где такие толпы туристов, что шагу не ступишь, и солнце палит целый день? Конечно, на Мазурах могут быть комары и мошки. Но мошки не выносят запах ванили. Если я куплю какие-нибудь духи с чудесным, стойким ванильным ароматом, они, наверное, не будут меня кусать? Нет. Конечно, нет. И какая экономия! Собственно, мне больше хочется купить духи, чем тур на Тенерифе. Придется как-то объяснить Адасику, что путешествие под парусами по озерам не идет в сравнение ни с чем… Или нет, у меня есть идея получше! Мы поедем на море! Но на польское, а не какое-то чужеземное! Там и чудесно, и совсем недорого, мы сэкономим уйму денег, в это время года в некоторых местах на море не очень много народу и можно гулять по пляжу, собирать камни и плескаться в белых пенистых барашках. И ладно уж, пусть приедет к нам мама или папа, если Тося тоже мечтает от нас отдохнуть и побыть одна дома.

НАКОНЕЦ МЫ ОДНИ

Я сидела на берегу чудесного польского моря. Дуло — хоть святых выноси. Оказалось, однако, что газеты не врут, ледниковый период не за горами, кто б мог представить себе в августе такую температуру? Я сидела в куртке, закутавшись в плед, и глазела на волны. Что-что, а уж волн правительство не отберет у меня ни за какие деньги. Утром я выползла вся разбитая, Голубой молчит, но я вижу, что он не доволен. На Мазурах, кажется, сейчас замечательно, да и погода самая что ни на есть подходящая для парусных эскапад — тоже гуляет ветер. Клянусь, никогда не буду упрямиться, настаивать на своем, убеждать. Торжественно обещаю: если Адам что-либо предложит, соглашусь, сделаю именно так, даже если его предложение будет таким же нелепым, как мое — поехать на море. Я попробовала бродить босиком по песку, но он ледяной, словно только что из холодильника, и мокрый.

Адасик, тоже в куртке, сел рядом, я отвернула край пледа, и мы прижались друг к другу.

— Прости, — собралась я с мужеством.

— Да что там… — вздохнул он тяжело. — Ты в общем-то была права, на Мазурах наверняка такая куча парусников, что не развернешься, а здесь совсем пусто…

Я уж было собралась его подколоть, но, если честно, он прав, хотя и не совсем, потому что на горизонте, со стороны Колобжега, на волнах колыхалось что-то крошечное. Так что в общем-то нельзя сказать, чтобы здесь было абсолютно пусто.

Сидели мы так, сидели, пока я не почувствовала, что мне насквозь продувает голову. Тося, конечно, осталась дома, не захотела ехать, и хорошо. В кои-то веки мы можем побыть вдвоем. Я попросила мою маму, чтобы она приехала на эти пять дней — разве можно ребенка оставить без присмотра? Тося ужасно разозлилась, обозвав меня матерью-извращенкой, мол, когда она была намного младше, я поехала на Кипр, и ее можно было оставить одну, а когда она повзрослела — нельзя. Разумеется, тогда я за нее не боялась. В крайнем случае она бы осталась голодной, и это было самое страшное, что могло произойти. А теперь? Восемнадцатилетнюю девушку подстерегает масса искушений, из которых самым опасным мне представляется Якуб. Спят ли они уже? Не хочу даже об этом думать. Во всяком случае, моя мама проследит, я надеюсь, чтобы Тося не наделала глупостей. Мама сказала, что с радостью приедет, потому что надо рассадить юкки, а в сентябре у нее не будет времени. Они едут с моим отцом за грибами. И зачем они развелись? Ну конечно, они едут не вместе, а только в одно и то же место, потому что друзья папы ездят туда охотиться, вернее, они уже не охотятся, а только бывают там. У одного из приятелей есть жена, которая дружна с мамой и тоже любит собирать грибы, хотя, впрочем, всегда приятнее путешествовать вдвоем…

Адам разгребал руками влажный песок, а возле самой воды сидели, свернувшись клубками, чайки и даже не поднимали головы. У меня нет никакого желания выходить замуж при таких погодных условиях. Хотелось бы, чтобы светило солнце, было тепло, а если подождать до возвращения Адама, то я могла бы сбросить пару килограммов и выглядеть божественно. Правда, хорошо бы иметь в Америке мужа, а не жениха. Однако если ему захочется выкинуть какой-нибудь номер, то он сделает это независимо от того, жена я ему или нет. И в этом случае лучше не быть женой. Но с другой стороны, хотя бы раз в жизни женщине положено счастливое замужество.

Я прижалась к своему Голубому. Никто не смотрит — значит, и стыдиться мне нечего. Он обнял меня, мы посидели так молча. Он не знает — и хорошо, — что я думаю о его дурацкой, безумной идее поехать в эту проклятую Америку! Ненавижу страны, которые лежат далеко, в других полушариях! Почему Соединенные Штаты не граничат с нами? Находились бы они где-нибудь в районе Словакии — тогда, извольте-пожалуйста, можно было бы смотаться на пару деньков. Но нет, как назло, они открыты в такой дали этим идиотом Колумбом, который не ужился с женой и слонялся по морям-океанам в поисках развлечений. И почему он не плавал по Балтике и не открыл Америку здесь? Всё всегда против меня. На черта такой отпуск — наши последние недели вдвоем, а мы сидим как дураки у замерзающего моря. И все из-за меня. «Не хочу, чтобы он уезжал, не хочу! — повторяла я мысленно. — Не уезжай никуда!»

— Знаешь что? — Адам прервал мои размышления. — Пойдем-ка лучше домой, сыграем в скраббл, так и быть, а потом сходим в то кафе, которое приглянулось нам вчера вечером… Съедим что-нибудь вкусненькое, выпьем немного и воспользуемся тем, что мы одни, хорошо? И может, наконец обсудим наши планы на будущее…

Надеюсь, что в эти планы входит секс. Вчера после дороги мы свалились без задних ног, не помню даже, сказал ли кто-либо из нас: «Спокойной ночи, дорогой (дорогая)!»

Плед не отряхивался, песок прилип намертво. Чайки вдруг взмыли вверх, хлопая крыльями. Я всегда считала, что это хорошенькие маленькие птички, и издалека они так и выглядят, но вблизи — прямо-таки Хичкок.

Мы вернулись в дом пани Ирэны, и вместо того, чтобы заняться чем-то полезным, я мгновенно заснула. Голубой разбудил меня в шесть, потому что у него от голода сводило живот.

В кафе было пусто, только в углу за столиком сидел один мужчина, перед ним — пиво, а сверху, на картине, — корабль, который вопреки законам природы висел на гребне вздыбленной волны, совершенно не погруженный в воду, без людей, а вдали свирепствовал шторм.

Официантка принесла меню, я протянула руку, но она и не собиралась нам его дать, лишь улыбнулась:

— Лучше я сама вам что-нибудь предложу, вы ведь не знаете, что стоит выбрать.

— Все-таки мы хотели бы заглянуть в меню, — ответил Адам и с ликующим видом взглянул на меня, а официантка, покосившись на него с недоверием, положила меню на стол.

— Как желаете, только потом без претензий.

Мы взяли меню. Я начала со спиртного, потому что чувствовала, что имею на это полное право. Адам подозвал официантку:

— Для начала, пожалуйста, пиво — для меня и горячий чай.

Чай, разумеется, для меня. Пусть будет. Я читала перечень алкогольных напитков: «Секс на пляже», «Вдвоем», «Черное вожделение», «Марго», «Прочь, похмелье». Ни малейшего понятия, что это за напитки, но не хотелось отвлекаться на мелочи. Я листала дальше. Свиная рулька в пиве, венгерский омлет, тушеные овощи под шубой из сыра — что-то зачеркнуто, — русские пельмени, шесть штук…

— Я закажу гуляш по-венгерски, — решил Адам и отложил меню.

— А мне — свиную рульку, — набралась я смелости.

— Будьте добры! — подозвал Голубой официантку.

Она мгновенно выросла возле нашего столика — в талии у нее сантиметров сорок и довольно пышные остальные формы, Ларе Крофт [3] делать здесь нечего. Я вмиг ей позавидовала. Девушка приветливо улыбнулась:

— Да, я вас слушаю.

— Мне, пожалуйста, рульку.

— Нет.

— Есть! — Я ткнула пальцем в написанное. — Рулька в пиве.

— Нет, — спокойно ответила официантка. — Я же хотела вам посоветовать, а вы пожелали сами.

— Гуляш по-венгерски? — Голубой поднял голову и в конце четко поставил вопросительный знак.

— Я, конечно, могу принять заказ, но мне бы хотелось, чтобы вы остались довольны, — улыбнулась официантка МОЕМУ Голубому.

Я решила, что мне следует вмешаться.

— А что свежее вы можете нам предложить? Девушка просияла:

— Очень свежее мясное ассорти. Да-да, эта нарезка очень свежая.

— Может, ризотто? — Адам наклонился ко мне и почти перешел на шепот.

— Ризотто ни в коем случае, я слышу, вы собираетесь его заказать. Советую отварные овощи или что-нибудь в кляре на пиве. Это я могу рекомендовать с чистой совестью.

Я в знак согласия кивнула. Адам отодвинул меню в сторону.

— Тогда две порции овощей и две рюмки водки. Официантка наклонилась над столиком и изумленно посмотрела на Адама:

— Простите, ваш желудок выдержит смесь водки с пивом?

Адам чуть не подавился, захлебнувшись воздухом. Официантка спокойно продолжила:

— У меня большие сомнения на этот счет, может быть, сделаем так: для вас — «Секс на пляже», а для дамы — «Марго», мы на спиртном не обманываем, потому что недавно была проверка. Зато на десерт, раз уж ничего хорошего нет из еды, предлагаю мороженое, такое, которое поджигается, с пламенем на столе. Услуга стоит восемь злотых, но можно то же самое мороженое подать без огня, в холодном виде. Правда, исключительно для вас могу поджечь и бесплатно, чтобы сделать вам приятное. Вас устраивает?

Мы совершенно оторопели, а официантка забрала меню, обворожительно улыбнулась, так что нам было бы неловко искать другое кафе, и, не дожидаясь ответа, ушла, покачивая бедрами. Адам проводил ее восторженным взглядом.

— Бесподобна! — шепнул он мне.

— «Для вас — „Секс на пляже“!» Это что — предложение? — прошептала я Адасику, но он не успел мне ответить, потому что мужчина, сидящий под кораблем, взял свой стаканчик с «беленькой» и направился к нам.

— Разрешите?

Мы оба были так ошарашены, что Адам кивнул, а незнакомец, склонившись над столиком, сказал, поглядывая то на меня, то на Адама:

— Я уже давно наблюдаю за вами, сижу и думаю: подойти или нет, ну и решил подойти. Потому что я здесь один.

— Слушаю вас. — Адам, оказывается, не лишился дара речи. — Чем можем быть вам полезны?

— В том-то и дело, что ничем.

Адам развел руками: дескать, извините, но у нас тут свои разговоры. Он посмотрел на меня выразительно, но тот тип весь просиял:

— Ну и отлично, отлично! Вы знаете, здесь ни у кого нет времени поговорить, а с интеллигентными людьми, позвольте так выразиться, всегда приятно перекинуться словом, раз уж вы так любезны. — Он придвинул себе стул и — о ужас! — сев за наш столик, жестом подозвал официантку: — Три водки, пожалуйста!

Я бросила взгляд на прибалдевшего Голубого, и на меня вдруг напал неудержимый смех. Давай, социолог, действуй, пускай в ход свои ассертивные методы [4]! Сейчас, когда заказаны три рюмки водки! Мой Адасик, однако, окаменел. Притом полностью. Официантка молниеносно появилась с подносиком, принесла три стопки и чай с лимоном — для меня. Лучисто улыбнулась и удалилась.

— Вы давно приехали? — поинтересовался приятный господин с пунцовыми щеками, похожий немножко на маленького кругляшка-тролля.

Я собралась вежливо ответить, раз Адам проглотил язык, но мужчина не ждал ответа.

— Я-то уже неделю здесь торчу, в отпуске я, на работе насильно выпихнули, мол, поезжай сейчас и все тут, ну я и поехал, а жене вот не дали… Да она все равно не поехала бы, потому что мы с ней живем порознь… Так с какой стати нам вместе проводить отпуск… А вам повезло — вы вдвоем…

— Вот именно, — вставил Адам, к которому постепенно возвращался дар слова. — Вы нас застали немного врасплох, нам необходимо обсудить кое-какие дела…

— Это же хорошо, очень хорошо! Как я удачно к вам подошел! Выпьем, чтобы лучше думалось! — Наш знакомец поднял свой стаканчик времен дремучего социализма и выпил водку.

Я, вызывающе взглянув на Адама, поднесла свою стопку к губам. Брр…

— Вы не кривитесь так. — Приятный господин проникновенно посмотрел мне в глаза. — Водку надо уметь пить, вот так! — Он взял стопку, втянул воздух, крякнул на выдохе и выпил до дна. — На вдохе…

— А вы выпили на выдохе, — поправила его я.

— Может, и на выдохе. Я уже не помню, объяснять-то я хорошо не умею, сам уже приноровился. Ох, как я рад, что могу с вами поболтать…

Адам делал мне выразительные знаки, но что я могла поделать? Ровным счетом ничего. Романтический ужин втроем у моря — это именно то, чего мне недоставало для счастья. Алкоголь ударил мне в голову, стало хорошо, и это кафе показалось вполне сносным. Адам в отчаянии схватил свою стопку и выпил залпом, закашлялся, а мне становилось все веселее.

— Вы тоже не умеете. — Маленький кругленький дядька посмотрел на Адама с упреком. — В каждом деле важна сноровка… Когда я был в Швеции, потому что не мог найти работу здесь, в Польше… Я-то ведь, знаете, — он наклонился к нам доверительно и неожиданно захихикал, — ни на что не гожусь! Писал когда-то в газете, в местной малотиражке, небольшие заметки, так она разорилась, потому что я там писал. Ну я и нанялся в Швецию на сбор лесных ягод. А в этой Швеции проблемы с водкой. Ягод-то я тоже не очень много собрал, и до чего же мне там хотелось картошки! А картофель дорогой и далеко. Нас ведь, представляете, поселили в какой-то лесной глуши. Иду я раз по лесу, батюшки — картофелина! Я хрясь по ней ногой… — Мужчина, перехватив взгляд Адама, быстро поправился: — Я не по злобе ее пнул, а из уважения, гляжу — куча картошки лежит! Какой-то швед выбросил! Так я эту картошку туда, в лагерь, приволок и овощную лавку открыл, заработал больше, чем на ягодах! Эх, вот времена-то были! — мечтательно вспоминал он. — Теперь за границей столько уже не заработаешь… как бывало… На семь долларов, знаете ли, можно было месяц прожить…

Пан Кругляшок мне все больше нравился. Потому что — увы! — я помнила те времена. Он-то думал, что нет, и, собственно говоря, мне это больше всего и нравилось, тем паче что водочка очень душевно согрела меня изнутри. Я разглядывала это милое питейное заведение с красивой картиной на стене и не чувствовала уже ни холода, ни отвращения. Мы вернемся домой, ляжем с Голубым в кроватку, никто нам не будет мешать, даже можем и завтра весь день проваляться в постели.

— Причем, — пан Кругляшок вытер губы, — с женой-то я тогда в первый раз расстался. Поездки — не на пользу семье, разве не так?

А ну его к лешему! Мороз пробежал по коже при мысли, что Адам уедет, но ничего, стисну зубы, как-нибудь обойдется.

— Я как раз собираюсь в Америку, — сказал Адасик, который тоже опрокинул целую рюмку и немножко расслабился.

— О, Америка! — обрадовался пан Кругляшок. — Вот это страна! Был-был, когда потом, после Швеции, не мог найти работу. Зять, сестрин муж, меня пригласил, ну я и поехал, потому что визу вдруг ненароком дали. В Америке, я вам скажу, дрель впервой в жизни увидал, руки-то у меня… не из того места растут. Едва я взялся за нее, как один кореш говорит мне: положь — напортачишь, ну я и не притрагивался к ней больше, а лишь развлекал там всех разными байками, они даже радовались, что я ничего не делаю. Потому что ничего не порчу — разве не так? Еще три водки, пожалуйста! Но когда я вернулся, то у меня уже не было дома… Бабы за границей тоже еще как одиноки… Ну глаза и разбегаются, а после работы тоскливо одному… Вернулся я при деньгах, а жена уже тю-тю…

Он засобирался уходить. Я не жена пана Кругляшка, и переживать мне не из-за чего. И Адасю я не жена, тем более нет повода для волнений. Но лучше бы Адасику не слушать этот вздор.

Мороженое мы не съели, хотя девушка предлагала поджечь его даром. С паном Кругляшком расстались далеко за полночь. Ветер стих, и мы решили возвращаться домой по пляжу. Луна выглянула из-за туч, и мир стал таким, каким он и должен быть изначально. Море шелестело, отливало серебристой чернотой. Адам обнял меня, он был уютно-теплый. Последний раз я ощущала подобное лет двадцать назад с абсолютно другим мужчиной Но я и не думала вовсе тратить столь драгоценное время на эти воспоминания. Мы были немножко пьяны и даже залезли в море, которое — о чудо! — оказалось совершенно теплым. Вернее, Адасик поначалу не хотел заходить, но когда я его легонько толкнула, то, естественно, он намок до колен, а потом этот чертов социолог схватил меня и поволок. Я вымочила ноги почти до бедра! А потом мы целовались на песке, и так приятно было думать, что через минуту-другую можно оказаться в постели, в которой не будет никаких собак, никаких кошек, никаких детей, никаких мам или пап и никаких телефонных звонков. Нас страшно развеселило воспоминание о том, что обычно мешает побыть абсолютно вдвоем. До дома мы добрались в час ночи. Наша хозяйка дала нам ключ от входной двери, но вот чудеса — как только Адам, ковыряясь, вставил ключ в замочную скважину, дверь открылась!

— Ну наконец-то! — недовольно сказала пани Ирэна и удивленно уставилась на мокрые следы в прихожей.

Дверь в нашу комнату с тихим треском открылась, и перед нами появился не какой-нибудь случайно забредший прохожий, не постоялец, расквартированный здесь по ошибке, не грабитель, а не кто иной, как любимый сынуля моего Голубого — Шимон, метр девяносто три ростом, а из-за его спины высунулась темная головка моей милой крошки, единственного любимого чада, окрещенного почти восемнадцать лет назад Тосей.

— Чем вы занимаетесь допоздна? — спросила Тося. — Я не выдержала с бабушкой и приехала к вам, вы же сами хотели. И Шимон тоже! Вы рады?

— Привет, папа! — сказал Шимон. — Мы не могли дозвониться до вас и…

Адам растерянно взглянул на меня. Я поцеловала детей и тут же споткнулась о раскатанный на полу туристический коврик. В глубине комнаты стояла раскладушка. Я взглянула на Адама. Он пожал плечами, скорчил свирепую мину, а потом прыснул, тут и на меня напал хохотунчик. Я оперлась о косяк и просто надрывалась от смеха. Стоило мне взглянуть на Адама, который, скорчившись на стуле, повизгивал, как резаный поросенок, у меня начиналась икота.

Шимон посмотрел на Тосю, а Тося на Шимона.

— Это они, наверное, радуются, — предположила она.

Следующие пять дней мы провели совсем по-семейному. И было очень, ну просто очень чудесно, только иногда, когда не слышали дети, мы заверяли друг друга, что как только вернемся домой и наконец будем одни, то…

КТО И ЗАЧЕМ?

Мы договорились, что поженимся сразу же, как только Адам вернется. Полгода — не вечность, и потом, что может быть приятнее ожидания? Соскучимся друг по другу, будем писать длиннющие письма, перезваниваться, обмениваться электронными посланиями. Я похудею и помолодею. Тося будет спокойно учиться. А кстати, почему, интересно, Тося выбрала историю, если у нее по истории тройка? Дочь очень удивилась, когда Шимон спросил, сможет ли она перечислить все польские династии.

— Нет у нас никаких династий, — ответило мое дитя, а я чуть не упала в обморок. — У нас были одни короли!

Все это происходило во время семейного обеда, на который приехал даже Шимон.

Моя мама оцепенела при мысли, что будет с Тосей в мае, и обещала взяться за нее, ведь этот ребенок ни о чем не имеет ни малейшего понятия. И как я справлюсь без мужчины? Отец же выразил надежду, что Адам будет осмотрителен в самолетах, а также в самой Америке, затем в сторонке признался мне, что… гм-м… мужчины бывают разные, и будь он на моем месте, то не давал бы опрометчивых обещаний, и вообще — как я одна справлюсь?..

Все эти ценные замечания прозвучали за столом в саду, потому что день стоял еще теплый. Мой отец кормил Бориса под столом и не признавался в этом. Тося то и дело повторяла, что нельзя кормить собаку во время еды. Отец защищался — дескать, когда его не станет, то мы пожалеем, что никто не кормит собаку, пусть даже под столом, к тому же он вовсе не кормит, но Борис умеет так красиво просить… Мама сказала, что следовало бы в этом доме ввести непреложные правила, я ей ответила, что правила есть, только никто их не соблюдает, но я не хочу обсуждать это за обедом. Отец обиделся на маму, но она объяснила, что имела в виду — дети не должны делать замечаний взрослым. Тут встряла Тося, заявив, что не надо воспитывать уже взрослых детей, то есть меня. Я одернула Тосю, чтобы она не делала замечаний бабушке. Мой отец напомнил нам, что у него язва и ему нельзя нервничать за едой. Тося спросила, зачем он, если у него язва, ест свиные отбивные, запеченные с сыром, — это совсем не диетическая еда. Шимон заметил, что лучше бы Тося знала так хорошо не только диеты, но и причины национальных восстаний. Тося попросила не портить ей настроение напоминанием об экзаменах — у нее еще год впереди, а мы впадаем в коллективную истерику. Отец сказал, что на ее месте он учился бы прилежно с первого класса, а не когда экзамены на носу, и добавил, что не следует ничего оставлять на последний момент. Мама возмутилась: все нападают на беззащитного ребенка, у которого нервы уже на пределе. Адам ничего не говорил, только вкушал прелесть семейной жизни. Через два часа я просто была без сил. Вечером мы пошли провожать родителей на электричку. Отец настаивал, чтобы мы взяли Бориса, которому необходимо немного побегать. Моя мама просила не брать, потому что кругом полно собак и неизвестно, чем все это закончится. Тося закрылась с Шимоном в своей комнате и наотрез отказалась кого-либо провожать, потому что ее уже достали.

Уже с подножки вагона мама обернулась и сказала: — Не сиди в саду без свитера, вечера уже холодные, сама знаешь, Анна сряжает зиму [5], а сейчас как-никак конец августа! Ты должна беречь себя!

А отец из-за ее плеча крикнул:

— И скажи Тосе, чтобы она не нервничала, но пора браться за учебу! И послушай мать, побереги себя немножко, ты ведь уже не первой молодости!

Когда мама и папа исчезли за дверью вагона, поезд, тихо постукивая, начал удаляться, отбрасывая на рельсы затухающие красные отблески, а Борис умчался в кусты, я вздохнула с облегчением и, словно оправдываясь, шепнула Адасику:

— Прости, они очень утомляют, но делают это из любви…

А Адам взглянул на меня, потом на рельсы и ответил:

— Прости? Да в своем ли ты уме, дорогая! Ты даже не представляешь себе, как я завидую, что у тебя еще есть родители. Я бы многое дал, чтобы мои учили меня жизни… — И двинулся к кустам, в которых скрылся Борис.

Я стояла и смотрела ему вслед, а затем медленно побрела к дому. У Адама уже нет ни отца, ни матери. У меня не будет ни свекра с его нравоучениями, ни свекрови, которая бы меня невзлюбила и делала замечания, что полотенца и скатерти, а также постельное белье должны лежать на самой верхней полке, а одеяла на нижней, мне не придется вживаться в новую семью. Единственный родственник Адама — его сын Шимон, к тому же у моего Голубого нет ни братьев, ни сестер. Честно говоря, я всегда думала об этом с легким сердцем, а сейчас мне вдруг стало жалко и, откровенно говоря, еще и стыдно, что сожалею я не столь сильно, как следовало бы.

Почему вместо того, чтобы радоваться, что родители приезжают ко мне и пытаются меня воспитывать, я с облегчением вздыхаю, когда они уезжают? Почему я отмахиваюсь от нравоучений и замечаний, вместо того чтобы благодарить Бога, что есть кому их делать? Почему я не умею относиться к родителям с глубочайшим уважением и любовью и радоваться, что они есть и что я могу еще время от времени ощутить себя ребенком? Кто-то лишил меня последних крупиц разума, что ли?

Ведь вся моя взрослость состоит не в том, что мне, черт побери, тридцать восемь лет с хвостиком, а в том, как я воспринимаю, что они говорят и делают. Если я считаю себя ребенком, то становлюсь в один ряд с Тосей, а если я взрослая…

Уже от самой калитки я повернула обратно на станцию, перешла через пути. Адам шагал с Борисом по лугу к лесу. Вот уж действительно, в жизни все так непросто! А может, на самом деле все просто до слез? Адам не видел меня, я не стала его окликать и свернула в березовую рощицу — уединенная прогулка мне тоже пойдет на пользу. Правда, мне следовало бы вернуться за свитером, потому что после захода солнца действительно похолодало… Анна сряжает зиму…

ОТ АДЮЛЬТЕРА ДО ЯИЧНИЦЫ

В понедельник я поехала в редакцию. Уже в лифте наткнулась на Главного. Он схватил меня за локоть.

— О, пани Юдита! — обрадовался он, как будто видел меня первый раз за последние двести лет. — Вы болели?

Обожаю это в мужчинах: выходишь на работу после отпуска отдохнувшая, загоревшая (я, впрочем, — нет, потому что беспросветно лило), готовая к новым чудесным свершениям, а они говорят, что ты выглядишь, как после длительной болезни.

— Я вернулась из отпуска, — ответила я, просияв.

— Столь длительного? — удивился Главный.

Это еще одна вещь, которую я люблю. Берешь пять дней отпуска, и он называется длительным, видишь перед собой какой-либо отрезок длиной в десять сантиметров, и выясняется, что в нем двадцать пять, встречаешься с кем-нибудь в двадцатую годовщину окончания школы и слышишь — сто лет не виделись!..

— Столь короткого, — спокойно поправила я.

— Превосходно, превосходно, вы знаете, чем отличается мужчина от шимпанзе?

Я знала, что шимпанзе умные, но не предполагала, что об этом известно и Главному. А также я догадывалась, что это только предлог, чтобы сообщить мне, что женщины — идиотки. Однако я помнила, что Главный — мой шеф, и, несмотря на этот моббинг [6], смиренно молчала. Когда-нибудь в будущей жизни, в которой я буду мужчиной, а он моим подчиненным, ему воздастся за все.

— Один храпит, весь волосатый и чешется, а другой — просто обезьяна! — торжествующе расхохотался Главный. — Пожалуйста, зайдите ко мне после заседания коллегии! — И вышел из лифта. А я, оторопев от услышанного, поехала на шестнадцатый этаж, где располагалась фирма по автострахованию.

Когда наконец я добралась до своей редакции, меня встретили холодные взгляды моих сослуживиц.

— По тебе не скажешь, что ты была в отпуске, — обрадовалась, увидев меня, Кама, заведующая отделом писем, и чмокнула меня в щеку. — Шеф хочет тебя видеть! — Она бросила многозначительный взгляд на Эву.

— Привет, Юдита! — Эва села за свой стол и достала пакет с письмами. — Малость поднакопилось… — И отвела взгляд.

Они никогда так себя не вели. Хотя понимаю, у них есть повод. Известно, что брошенная женщина сначала вызывает сочувствие, однако незамедлительно делается вывод, — я это знаю! — что в ней есть какой-то изъян, раз ее бросили. Гораздо хуже, если такая некогда брошенная женщина начинает нормально жить, и уж совсем непростительно, если при этом она и счастлива. К тому же Адам — мой, а не их. А в редакции не так много мужчин. Главный пока женат, а я выхожу замуж. Этого вполне достаточно, чтобы возненавидеть меня.

Я занялась письмами и не заметила, как пролетели три часа. Кама и Эва украдкой посматривали на меня и думали, идиотки, что я этого не замечаю. Ровно в половине первого в комнату просунулась голова шефа.

— Ко мне! — позвал он меня и исчез.

Ну конечно, я должна была вскочить и мчаться за ним. Как бы не так!

Вы можете приказывать собаке «Ко мне!», а не подчиненным. Ну и хам! Возможно, ваша жена терпит такое обращение, но, к счастью, я не ваша жена.

— Ну и хам! — пробормотала я и увидела восторженные взгляды Камы и Эвы. Вот так — им я уже показала!

Я открыла глаза, встала, всем своим видом давая понять, что шефа я могу задвинуть, и двинулась следом за ним. Кама и Эва проводили меня взглядами спаниелей.

— Кофе, чай, пальто? — Главный широким жестом предложил мне располагаться.

Я села.

— Пани Юдита, у меня есть некоторые планы относительно вас… — Он сделал паузу. — Смотрю я, смотрю, что творится вокруг… не создать нам здесь журнала… такого настоящего… но мы можем сделать другой…

О святая Дева Мария! Ненастоящий, что ли? И какой же? Порнографический?

— Сейчас довольно тяжелая ситуация на издательском рынке… — Шеф откинулся в кресле и начал слегка раскачиваться… — Расползается наша целевая аудитория, без рекламных подарков падает тираж… Рекламодатели бегут, у людей нет денег… Мы вынуждены идти на жесткие меры… ну и я тут подумал о вас… Знаете, эти письма…

Я знала. Первый удар нанесут по тем, кто работает по договору, иначе говоря — по мне. Безработная Юдита. Без пособия. С ребенком, у которого вот-вот выпускные экзамены, с собакой по кличке Борис, с котами и с женихом в Америке. Кому нужны ответы на письма? Никому. Кого волнует, что в каких-то Нижних Плисках муж бьет жену и она не знает, как ей быть? Никого не интересует, что родители ребенка, попавшего в секту, в растерянности и не знают, куда обратиться за помощью. И бедные чешуйницы уцелеют. И я не отвечу в письме, какая против них существует отрава. Расплодятся, кроме того, и крысы, и тараканы. К ним добавятся домашние муравьи. И тля. Ну что ж, если он рассказал мне впервые в жизни анекдот о мужчинах, я должна была уже в лифте почуять недоброе, наверняка это тонкий намек на увольнение.

— Я подумал о вас, пани Юдита. Может быть, пора прекратить морочить людям голову? Перестать относиться к ним как к идиотам? Поскольку падает тираж, то, может, махнуть парочку хороших репортажей? Какие-нибудь реальные истории о драматической судьбе нашего общества? Вы непосредственно общаетесь с людьми… они пишут вам о своих проблемах… Но этого мало… Может быть, создать нечто вроде отдела по связям с читателями? Кому-нибудь поможем, сделаем доброе дело, потом об этом напишем… У людей появится немного надежды, в наше время всем нелегко… Что вы думаете по этому поводу?

Что я думаю по этому поводу? Захлопать в ладоши, позволить Главному выставить себя на улицу, подыхать с голода, снова перепечатывать на компьютере дипломные работы, потерять неплохую работу ради каких-то прожектов о лучшем журнале? Умный журнал? Не такой, который пишет, как доставить ему удовольствие ста девяноста семью способами, или из месяца в месяц в каждом номере предлагающий упорно искать точку G или какую-нибудь другую? Согласиться пойти под сокращение? В придачу эти его ухищрения, чтобы я сама сунула голову в петлю… Мол, Юдита тоже за сокращение своей должности… Прекрасные методы, как в прежние времена! Ну уж нет, пусть он сам меня выгонит! Я не облегчу ему задачу.

Но если бы это не был мой Главный, если бы речь шла не обо мне, а о создании чего-то действительно хорошего, ведь я бы с радостью поаплодировала! Может быть, люди поэтому и перестают покупать журналы, что там одна шелуха? Что завтра уже не помнишь, о чем писалось вчера? Одна суета сует?

— Думаю, что идея отличная, — откровенно ответила я и была очень горда собой, хотя вид одинокого творожка в пустом холодильнике слегка поубавил у меня гордости. — Мне немного жаль этих писем, потому что люди и в самом деле не знают, где искать помощь… но если что-то во имя чего-то…

— Но я не намерен ликвидировать отдел писем! Есть база данных! Я передам ее вам, вы — Каме, и он по-прежнему будет функционировать, только в меньшем объеме! Сделаем заготовку разнообразных советов и будем их рассылать! — радостно сообщил мне Главный.

Я передам свою базу Каме… От А до Я. От адюльтера, ухода за бархатом, вельветом, замшевыми ботинками, варки варенья и до яичницы. Предатель Главный. Такой же, как все остальные мужики. За исключением Голубого, конечно.

Я встала, не глядя на него.

— Я очень рад, очень! — Шеф широко заулыбался, протянул мне руку.

Я подала свою — не стала изображать разобиженную девочку, делать нечего, хорошо еще, что я не шахтер, чью шахту закрыли. Мне больше повезло, чем нашему среднестатистическому шахтеру [7]. Считаю, однако, что Главный вел себя крайне неприлично. Да и чего можно ожидать от мужчин?

— Зайдите, пожалуйста, в бухгалтерию… Вас там уже ждут… — закончил он наш разговор.

Я вышла, секретарша приветливо на меня посмотрела.

— Вам не помешало бы взять отпуск, пани Юдита, — услышала я.

Отдохну-отдохну. А как же? У меня теперь будет предостаточно свободного времени! Язва! Кому, как не ей, всегда первой известно, что происходит в фирме, а строит из себя сердобольную душу. Увы, c'est la vie! [8] Я не намерена объяснять, что только что вышла из отпуска.

— Вы не рады?

Я смотрела на пани Ягу и чувствовала, как меня понемногу захлестывает волна бешенства. Не сразу до меня дошел смысл вопроса, улыбка прочно была приклеена к ее лицу. Гнусная сучка!

— Радоваться? — Я наклонилась над ее столом, понимая, что не смолчу. — Чему же мне радоваться? Что столько моей работы пропадет даром? Неужели можно бездушной распечаткой из компьютера отвечать всем одинаково! Если кое у кого в мозгу нет хотя бы двух нервных клеток, которые бы ему подсказали, что даже к анонимному читателю нельзя относиться таким образом, я тут бессильна! Если кое у кого не срабатывают синапсы [9] и он не в состоянии понять, что каждый человек нуждается в серьезном и индивидуальном подходе… И посылает меня в бухгалтерию!

— Жаль, что вам не хватило смелости сказать ему это в глаза, пани Юдита.

За моей спиной стоял Главный, и сделалось ясно, почему Яга покраснела при первых моих словах. К сожалению, в краску ее вогнала не я, как мне вначале показалось. Я поворачивалась медленно, как актеры в фильмах столетней давности, очень медленно. Больше всего мне хотелось провалиться под землю, но как это сделать и где?

— Я действительно люблю свою работу и считаю, что я многим помогла. — Сколько помню себя, мне никогда не случалось говорить ничего более смелого. Я подняла глаза, взгляд шефа блуждал где-то в районе окна. — А за две клетки и синапсы извините, — произнесла я и вдруг, словно какая-то нелегкая меня дернула, добавила: — Но только нехорошо подслушивать разговоры сотрудников. — Главный внимательно посмотрел на меня, и я поняла, что совершила самую большую оплошность в жизни, а потому попыталась сгладить ее потоком слов: — Вернее, давайте договоримся, что каждый говорит что думает, то есть время от времени… и вы сами наверняка о генеральном директоре… вам наверняка тоже случалось говорить, что он идиот, когда никто не слышал и…

Яга замерла за своим столом, в глазах Главного мелькнуло любопытство, а у меня появилось ощущение, что я уже по щиколотки ушла под пол, выстланный ковролином.

— Во-первых, — сказал шеф, и его взгляд вонзился в меня как скальпель, — я не знал, что вы придаете такое значение этим ответам. Я предполагал изменить только форму общения с читателями, хотел, чтобы вы целиком сконцентрировались на работе нового отдела. Во-вторых, если вы справитесь и с теми, и с другими обязанностями — пожалуйста, но чтобы никаких жалоб. В-третьих, генеральный директор не идиот, мы все это прекрасно знаем, в-четвертых, если вы хотели со мной решить вопрос зарплаты, то следовало сказать об этом прямо, а не жаловаться пани Яге, в-пятых, мне не раз приходила в голову мысль, что мои синапсы дают сбой, к примеру, вот хоть сейчас: я вообще не понимаю, почему я еще с вами разговариваю. Но платить за две ставки я вам не буду! Вы можете получать немного больше, но уж определенно не за две!

Должно быть, я выглядела полной идиоткой, потому что в глазах шефа мелькнула точно такая же улыбка, какую я иногда замечаю во взгляде моего обожаемого социолога. Я стояла как вкопанная и ничего не понимала, ну совершенно ничего! Он меня выгоняет и при этом дает ставку? Увольняет он меня или нет? Я должна это немедленно выяснить.

— Так вы меня увольняете? — спросила я, и меня бросило в жар.

— Пани Яга, — Главный обратился к секретарше, — объясните, пожалуйста, пани Юдите все до конца, потому что я бессилен. Я женат, мне этого хватает и дома. Господи, и почему я работаю в бабском журнале, а не в «Плейбое»? Почему я на это согласился? Почему я не занимаюсь тем, что люблю? Больше всего я люблю ловить рыбу… в одиночестве, на Снярдвах [10]… — погрузился в мечты шеф. — Скажите пани Юдите, что завтра в десять у меня совещание с генеральным директором, тем идиотом. Надо будет его убедить в необходимости создания нового отдела. А теперь позвольте откланяться.

Мы остались одни. Я опустилась в кресло возле двери, у Яги начался нервный смех.

— Так в чем дело? — дружелюбно поинтересовалась я, и меня вдруг окутали тепло и сонливость.

— Именно в вас! Будет новый отдел по связям с читателями, неизвестно, правда, еще, как он будет называться, вы будете им руководить за несравнимо большие деньги! Зачем вам эти письма?

В свою редакцию я вернулась на ватных ногах. Ко мне подлетели Кама и Эва.

— Меня тошнит, — сказала я и почувствовала, что сейчас отдам концы. — Воды…

— Он уволил тебя?!

Я посмотрела на них отсутствующим взглядом, залпом выпила стакан негазированной воды и разразилась истерическим смехом.

— Это нервная реакция на увольнение, не переживай, в журнале «Пани и пан» требуются редакторы, я порекомендую тебя, — утешила Кама, а я не могла справиться со смехом.

— Юдита! — Эва заботливо склонилась надо мной. — Что он с тобой сделал? Что он с тобой сделал, этот сукин сын?

— Повысил в должности! — с трудом выдавила я из себя.

Да, я знала: жизнь — прекрасная штука.

По дороге домой я купила шампанское, притом не какое-нибудь дешевое за девять злотых, а за двадцать четыре. Тосе купила колготки в сеточку, в которых она наверняка получит воспаление придатков, зато они модные. Я бы ни за что в жизни ничего подобного не надела, а значит, ей они должны понравиться. Голубому я куплю настоящую авторучку, о которой он давно мечтает, и он будет посылать мне собственноручно написанные письма, и я смогу зачитываться ими до конца своих дней. Или во время супружеских кризисов. Так я решила. А себе куплю гидромассажер, на который с Нового года меня подбивает Уля. Ей такой подарил муж. Не понимаю, почему я должна покупать себе сама, если ей подарили, но ведь не годится, чтобы мне этот массажер покупал ее муж.

Голубой видел Улину домашнюю джакузи, но почему-то не побежал в магазин, чтобы инвестировать средства в нашу ванную. Наверное, и правильно, потому что теперь я сама, став обеспеченной женщиной, весьма недурно зарабатывающей, перспективной, смогу побаловать себя роскошной покупкой. Я заключила новый контракт, мне и не снилось, что когда-нибудь я стану столько зарабатывать, конечно, вместе с письмами, которые тоже придется тянуть мне!

Когда я приехала домой, Тося с Адамом сидели перед телевизором и смотрели футбол.

Я остановилась в дверях, но никто не обратил на меня внимания, только Борис, благодетель, вскочил и помахал хвостом.

— Добрый день! — громко и радостно произнесла я.

— Штрафной! — ответил Адасик.

— Счет два — ноль! — воскликнула моя крошка, не отрывая глаз от экрана, на котором десятка два мужиков бестолково носились взад-вперед, и почему-то даже никто не засек им время.

— У меня есть для вас сюрприз! — не сдавалась я, произнеся эту фразу тем же радостным тоном, не желая снова оказаться в плену своих комплексов.

— Бей, бей, бей!!! — крикнул Адам коротышке, который подбежал к мячу.

— Меня повысили!

— От-лич-но! Гол!!! Мать твою, есть! — заорали оба, по-прежнему прикованные к телевизору.

— Я буду теперь очень много зарабатывать, — продолжала я.

— Два — два! У нас есть шанс выйти в финал! Ты понимаешь?! — Адам подскочил и закружил меня. — Ничья! Прекрасный удар! Прекрасный!

— Повтор! — крикнула Тося, Адам опустил меня на пол и почти влез в телевизор.

— Только это я и хотела вам сообщить… — сказала я.

— Смотри, под самую перекладину, такой не берется! — ликовал Адам. — Я так и знал, если он пробьет, то сравняем… Ютка, садись!

Я пошла на кухню, засунула шампанское в холодильник. Потом достала пиво, откупорила и отправилась смотреть, как взрослые мужики гоняются за куском кожи, позволяют пинать себя по ногам, а иногда и по другим местам лишь затем, чтобы их товарищи смогли в это время зашвырнуть этот кусок кожи в грязную сетку, подступы к которой охраняет измазанный грязью тип, который не бегает по полю, а дожидается, когда ему расквасят мячом лицо.

Почему мой мужчина не может бегать по полю вместо того, чтобы ехать в Штаты?

АГРЕГАТИК СЧАСТЬЯ

Сегодня я получила гидромассажер для ванны. Адаму некогда было ехать со мной, он замотан перед отъездом, и мы с Тосей волокли этот агрегат сначала от магазина до вокзала, потом от станции до дома.

«Этот небольшой аппарат сделает вашу жизнь неузнаваемой, он подарит вам незабываемые минуты релаксации…» Голос продавца звучал так, как будто бы на протяжении трех последних недель он ничем иным не занимался, только релаксировал. «Небольшой аппаратик» весил килограммов двадцать, но релаксации мы не ощутили ни на грамм. Сердце стучало как молот, руки немели, а ноги не сгибались в коленях.

«Ты не представляешь себе, какое это чудо: наливаешь воду в ванну, заходишь, ложишься, струи бьют по тебе, и такое чувство, словно ты заново родился», — звучали в ушах Улины слова.

— Ты справишься теперь сама, да? — Тося оставила меня возле калитки и помчалась к Исе, потому что не виделась с ней со вчерашнего дня.

Не бог весть какая хитрость — установить в ванне простой гидромассажер. Пара пустяков.

Я быстро сбросила куртку и решила незамедлительно испытать на себе релаксирующий эффект. Учитывая недавний опыт с мясорубкой, которая, едва я ее собрала и включила, на некоторое время оставила без электричества весь наш дом, я, по совету моего Голубого, изучала теперь все инструкции, прилагаемые к бытовой технике.

Однако когда я извлекла из-под кучи разных деталей, ковриков и трубочек объемистую брошюру и прочитала пару страниц, то пришла к выводу, что проще понять «Фауста», переведенного на норвежский язык.

«Трубочку С-12…» Трубочка С-12? Про уголь С12 я слышала, но как можно так назвать ни в чем не повинную трубочку, к тому же пластиковую? «…вставить в отверстие В-6…» Совсем как витамин В6 , однако не следует забывать, что это лишь для облегчения процесса сборки. Читая о крепеже К-2, я отвлеклась на воспоминания о первом харцерском [11] лагере. Первое задание, которое получил наш отряд после прибытия в лагерь, — установить палатку типа «Брда». Из мешка грациозно высыпался комплект трубок разной длины и диаметра, к которым прилагались цепочки, болты, колышки и уйма всего остального, что только могло прийти в голову зловредным производителям палаток. Если бы не харцер Яцек (ах, какие у него были красивые глаза!), уже в первую ночь мы бы в полной мере осознали смысл выражения «оказаться под открытым небом». «Брда» — это название не сулило ничего хорошего. За Брду, помнится, я получила двойку по географии, потому что не знала, что это приток Вислы, Варты или какой-то другой реки, начинающейся на букву «В». Как хорошо, что Тося не сдает экзамен по географии! Жаль только, что у нее вообще уже на носу выпускные экзамены. Ах, какой она была милой маленькой крошкой…

В этих и других размышлениях о неотвратимой скоротечности времени я провела целый час. Я сидела в ванной, пытаясь привести агрегат в соответствие с инструкцией. В конце концов мне удалось собрать большую часть моего массажера. Меня бы совершенно не смущало, что шесть деталей никоим образом ни к чему не подходили и тоскливо лежали в сторонке, но собранное с таким трудом приспособление скорее напоминало пылесос, чем аппарат, предназначенный для релаксации. Не говоря уже о том, что оно сильно отличалось от виденного мной у Ули. А потому я снова все разложила, но и в разобранном виде устройство абсолютно не походило на Улин гидромассажер.

Через два часа, когда я уже вполне могла бы написать диссертацию по гидротехническим сооружениям, появился Адась. Взглянув на меня, он застонал — он все чаще стонет, когда смотрит на меня. Вряд ли это оказывает благотворное влияние на наш союз.

— Надо было сначала прочитать инструкцию, — сказал он.

Я встала и обиженно ответила:

— Вот, пожалуйста, читай себе на здоровье.

Адась закрылся в ванной, и в течение часа оттуда не доносилось ни звука.

Через час я заглянула. Он сидел на опущенной крышке унитаза и читал инструкцию, чертыхаясь вполголоса. Мне неизвестно, как ему все-таки удалось собрать этот агрегат в соответствии с рисунком 11. На дне ванны лежало то, что именовалось пластиковым ковриком, от него отходила трубочка, второй конец которой был воткнут в ящик, стоящий возле ванны. Однако у Адася — что меня, впрочем, порадовало — тоже остались три элемента, которые он никак не мог никуда приладить.

— Позвоню Кшисику, — сказала я и заметила колючий взгляд моего милого.

Я совершила стратегическую ошибку. Нельзя звать другого мужика, чтобы он помог разобраться с техникой, потому что это унизительно для того, первого, у которого появляется чувство неполноценности и ненужности.

— Чтобы похвастаться, что у нас такой же, — поспешно добавила я.

— Может быть, вечером, — буркнул Адам и с нескрываемым удивлением поднес к самым глазам конец какой-то фитюльки.

Вдруг он вспомнил, что ему надо заняться почтовым ящиком. Вот и отлично, потому что ящик у нас заржавел и открывается с большой затратой сил и времени. Его приходится слегка потрясти, чтобы через маленькие отверстия увидеть краешек конверта, а если, к примеру, конверт серый, то не увидишь ничего. А вчера, когда я вернулась из редакции, то порезала палец ржавой проволокой, которой пришлось ковыряться в ящике. Ключик как сквозь землю провалился, а в ящике что-то белело. Адам отправился к почтовому ящику, захватив молоток отвертку и мой пинцет (в последнее время мы им вытаскивали письма), оставив агрегатик посреди ванной.

Что же мне оставалось делать? Я пошла на кухню, проклиная релаксацию и жалея о потраченных деньгах. В окно я видела, как Адась мучается с ящиком, врезанным в забор, потом он прошмыгнул к телефону и позвонил Кшисику. Ясненько! Все-таки у меня сегодня будет гидромассаж!

Около восьми вечера в ванной не было света, мы не могли найти фонарь, релаксирующее устройство лежало в прихожей, а Тося сказала, что в таких условиях она не в состоянии ни жить, ни работать, ни правильно развиваться, в связи с чем возвращается к Исе.

Я позвонила Уле, хотя это ставило под угрозу мою личную жизнь. Улин муж немного удивился и пообещал все объяснить Адаму по телефону, но тут же добавил, что через минуту у нас будет. Уля попросила меня прийти к ней и не мешать мужчинам. И когда я пришла, она посетовала, что я не сказала ей ничего раньше, потому что она своим массажером не пользуется и могла бы дешево его продать.

В одиннадцать ночи я вернулась домой. Света по-прежнему не было, мужчины сидели в кухне и при свечах пили пиво, устройство лежало в большой комнате возле Бориса.

— Не хватает кое-каких соединительных элементов, — улыбнулся мне Кшись. — Завтра придется ехать в магазин, тебе продали бракованный. Всегда так, когда покупают женщины! — Он снова улыбнулся, хлопнул моего Адасика по спине и ушел домой.

— И давно у тебя такие проблемы с позвоночником, — удивился Адам, — что ты бросилась покупать этот агрегат?

Я хотела обидеться, да чего уж там!

Вчера я час пролежала в ванне. Ощущения непередаваемые! Уля была права! Ничто и никогда так не снимало у меня напряжения. Я немного беспокоилась за Адасика: вчера, когда он вносил уже обмененный в магазине аппарат, у него что-то вступило в спину, выпал диск или другой какой орган. Но какое счастье, что у нас теперь есть массажный аппарат! Всегда все выходит по-моему, и меня это очень смущает. Пусть и мужчина хоть иногда будет прав!

А с дефектным диском он пригоден для поездки?

Может быть, нет?

ПРИШЕЛЬЦЫ ИЗ КОСМОСА И ГАДАЛКИ

— Прилятели, прилятели, прилятели!

Я осторожно открыла дверь — ручка по-прежнему неисправна. У калитки стоял пан Чесик и размахивал руками.

— Пани Юдита, прилятели!

Я взяла ключи от калитки — снова сдох домофон, как будто бы ему неизвестно, что в доме есть мужчина и такие номера не проходят, и пошла открывать. Я знаю: пан Чесик не уйдет, пока не выйдешь к нему. Пан Чесик — милейшее существо на свете, но под воздействием алкоголя становится человеком необычайно общительным, он ходит от дома к дому и рассказывает, что новенького. Например, когда на дворе дождь, пан Чесик звонит в дверь и говорит: идет дождь. При этом он радостно и доверчиво улыбается, потому что таким радужным ему видится мир до тех пор, пока не начинается похмелье. А поскольку семимильными шагами приближается осень, полагаю, пан Чесик что-то немножко напутал. Не прилетели, а улетели. Дикие гуси, или утки, или аисты, или кто его знает, что к нам прилетает весной, а сейчас прямо-таки наоборот.

Пану Чесику, когда он выпьет больше четырех кружек пива, кажется, что прилетели кролики, косули, олени и зубры. После восьмой кружки он заявляет, что прилетают к нам товарняки из Щецина и фуры из России. Наверное, сегодня он выпил еще больше?

Я подошла к калитке и, к своему удивлению, не обнаружила у пана Чесика следов алкогольного опьянения.

— День вам добрый, прилятели! — прокричал пан Чесик. У него было побледневшее от страха лицо и испуганные глаза. — Вы щас сами увидите!

— Кто прилетел? — вежливо поинтересовалась я, хотя ни сама, ни вместе с ним ничего не хотела увидеть. — Птицы?

— По осени? — Пан Чесик посмотрел на меня снисходительно. — Птицы-то по осени улятают. НЛО прилятело… огни у них во такие хромадные! — Пан Чесик изобразил руками два больших круга, глаза были навыкате от испуга.

— Какое еще НЛО, пан Чесик? — не сдержалась я. — У меня столько работы!..

— Как это какое? — Пан Чесик аж подскочил. — Обыкновенное!!! С неба!

— Давно прилетело? — вежливо спросила я, зная, что от Чесика простым «извини» не отделаешься, надо выслушать, что он хочет сказать. Пока все не доложит, от него не избавишься.

— Вчерась ночью… и они у меня-я-я…

— Кто у вас?

— Ну, НЛО… двое ихних у меня…

Похоже, светская беседа надолго затянется. От станции показались Уля с Машей. Собака крутилась на поводке как угорь. Уля, по-видимому, встречала кого-то, кто должен был приехать на поезде.

— Привет! — крикнула я ей через плечо пана Чесика. Пан Чесик обернулся, Маша, завидев его, сморщила нос, перестала носиться вокруг Ули и потянула ее в сторону пана Чесика.

— Пани Улю-ю-ю! — Чесик с мольбой протянул к ней руки. — Вы-то мне, поди, верите, правда?

— Конечно, верю, — ответила Уля и по-дружески мне подмигнула.

— Вот скаж-жите пани Юдите, цто я не вру!

— Пан Чесик говорит правду, — поддакнула Уля и укоротила поводок.

— Они у меня.

— Кто? — удивилась Уля, а мне стало вдруг ясно: день как день, в этой нашей деревне всегда что-нибудь да произойдет.

— Двое таких из ко-о-осмоса… НЛО…

— Пан Чесик, а как вы узнали, что это НЛО?

Я просто удивляюсь Уле: всегда она сумеет правильно поставить вопрос, пусть даже ее и не очень волнует этот визит с небес.

— Цто знацит как? Бона, я их сра-а-азу призна-а-ал… У одного такая зеленая кож-жа… он сразу ж-же пере-транс-фор-ми-ро-вал-ся… а второй ляж-жит в моей кровати… я сразу скумекал, цто это они… гляж-жу, а у меня вода вскипяценная, картоска поцисена-а-а… Идите поглядите… — Пан Чесик, видя наши недоверчивые лица, принял полный значимости вид. — Я тож-же сперва подумал, цто это белая горяцка, так не-ет! Ей-богу, цистая правда! Они-то прилятели, цтобы меня пуга-ать!

— Пан Чесик, они не затем прилетели, чтобы вас пугать, — принялась утешать его Уля, а я замерла, восхищаясь ее талантом поддерживать разговор. — Они прилетели помочь вам.

— А-а-а-а-а, — промычал пан Чесик, не менее удивленно, — а в цем?

— Не знаю. — Уля пожала плечами. — Ведь не случайно они именно у вас поселились?

Пан Чесик внимательно посмотрел на Улю, потом на меня, затем почесал в затылке, попрощался и поплелся домой через поле пана Марчиняка, к лесу. Он шел сгорбившись и думал о своем. Уля спустила с поводка Машу, она бросилась к Борису, а тот понесся по недавно высаженным спиреям, которые как раз к зиме должны пустить корни, а в начале весны зацвести.

— Борис!!! — завопила я во всю глотку, но ему все по фигу, кроме Маши, именно она спровоцировала его бежать напрямик, иначе говоря — по моим цветам.

— Маша! — заорала Уля, но Маше тоже все по фигу, коли Борис гонится за ней. Она носилась по кругу, и — о Боже! — мои белые астры, которые в этом году впервые ухитрились пробиться сквозь отравленный грунт, не выдержали топанья восьми лап.

Уля поймала Машу и загнала ее к себе во двор. Обе собаки теперь стояли у сетки — одна с одной, другая с другой стороны — и махали хвостами, вернее, Маша тем местом, где обычно бывает хвост, а Борис своей черной толстой трубой.

Уля выжидательно посмотрела на меня:

— Зайдешь на чаек?

Почему бы и нет? За чаем я обрисовала Уле картину своего светлого будущего с Адасем. В общем-то мне хотелось, чтобы он уже уехал, потому что чем скорее он уедет, тем быстрее вернется. Я неосмотрительно призналась в этом Уле.

Подруга разволновалась и сказала, что первое исключает второе.

— Подумай, чего ты хочешь: светлого будущего или будущего с мужчиной? — спросила она и сбросила Ойоя на ковер.

Ойой удивленно мяукнул — мол, с чего бы это? Улины кошки не залезают на стол — он, как обычно, преспокойно полеживал себе на кресле, изображая серую пушистую подушку, и никогда до сих пор хозяйке это не мешало.

Я вмиг сообразила, что Улю что-то вывело из себя, но на вопрос, что случилось, она встала и ответила:

— А что могло случиться? Ничего никогда не происходит. Разве кого-то волнует, что в мире гибнут люди, извергаются вулканы и идут войны, а в Индии поезда срываются в пропасть! И не спрашивай меня, что случилось, ведь и вправду ничего не происходит! Но если ты хочешь рисковать и, несмотря на свой горький жизненный опыт, считаешь, что тебя ожидает светлое будущее, то воля твоя!

Вывод напрашивался сам собой: Уля не только посмотрела какие-то новости по телевизору, но и поругалась с Кшисиком. Почти одновременно мне пришла в голову еще одна мысль: некрасиво припирать подругу к стене, если она не желает о чем-то говорить. Поэтому я молчала, а Уля, пристально глядя на меня, сообщила:

— Я была у гадалки.

Я чуть было не подавилась до смерти. Понимаю — фэн-шуй, верю, что зеленая входная дверь отвращает от дома беду, и в колокольчики на калитке верю, и в китайские монетки, которых непременно должно быть три и непременно в красном портмоне, верю, что две монахини приносят счастье, и в радугу, особенно двойную, но гадалка? Зачем она Уле? К чему эти суеверия? Неужели у них с Кшисиком все так плохо?

— Да-да, — смело повторила Уля, — я была у гадалки.

— Ну и что она тебе сказала? — Я сглотнула слюну, и вопрос прозвучало гладко.

— Вряд ли ты захочешь это знать, — ответила Уля.

— Если ты захочешь мне рассказать, то я захочу знать, — парировала я.

— Не захочешь, — настаивала подруга.

Я почти была готова возмутиться, ибо больше всего меня злит, когда кто-то знает лучше тебя, чего ты хочешь, холодно тебе или жарко, или что ты чувствуешь. Честно говоря, меня это просто приводит в бешенство. Но я подавила гнев на корню и решила остаться безразличной.

— Тогда не говори, — согласилась я, и меня начало пожирать любопытство.

Что такая гадалка может сказать и на чем она Уле гадала? На картах? На стеклянном шарике? Таро? На кофейной гуще? По линиям на ладони? Или только по дате и часу рождения? Настоящая гадалка или обманщица? Женского она была пола или мужского? Да и зачем Уля пошла к гадалке? И о чем таком она, Боже мой, узнала? И самое главное — почему Уля не хочет мне рассказать? Может, она влюбилась? Если бы я пошла к гадалке — это другое дело. Я бы пошла просто кое-что выяснить: Адам как-никак уезжает, и я могу беспокоиться, хотя на самом деле, конечно, даже и не думаю. Но Уля?

И тут меня взяла такая обида! Почему Уля не позвала меня с собой и делает такие важные вещи втайне от меня? Само собой, я бы никогда к гадалке не пошла, да и зачем? Разве что Уля очень попросила, чтобы кто-нибудь ее сопровождал. Ну, может, еще из любопытства, чтобы посмотреть, как это выглядит. Но такого от Ули я никак не ожидала — чтобы не позвать меня с собой.

Я сочла уместным ни о чем ее больше не расспрашивать. Это будет для нее самым большим наказанием.

Мы допили чай, и я пошла по некошеному газону к себе.

Мир очень странно устроен. Уля так прекрасно управляется с космическими кораблями, с детьми, с моими проблемами, но со своими… уф-ф-ф!

ГОЛУБОЙ БЕЗ БРЮК

В доме все перевернуто вверх тормашками. Адам не может найти свои черные вельветовые брюки, без которых, о чем он меня известил, щелкая пультом, шагу не ступит. Не понимаю, почему вельветовые штаны важнее починки дверной ручки. Она вываливается каждый раз, когда мы забываем, что ее надо чуть-чуть приподнять кверху и придержать. Вот и сейчас, когда я открывала дверь, она, конечно, выскочила. Хорошо, что у меня были ключи и Адам дома, а если бы не было ни его, ни ключей? Никто и никогда уже не смог бы попасть в дом. Адась кое-как всунул ручку обратно в замок и сказал, что починит как-нибудь при случае, потому что сейчас он занят поисками брюк.

— В соответствии с решением комиссии на повторное слушание будет вызвана… — бесстрастно вещал телевизор.

— А в шкафу их нет? — спросила я и села за стол.

— Нигде нет.

— Может быть, ты оставил их на радио? — попыталась я хоть чем-то помочь и взяла в руки повестку завтрашнего заседания редколлегии. Я должна составить план, иначе Главный даст мне отставку раньше, чем я рассчитываю.

— Нет, на радио я их не оставил. Я бы, наверное, заметил, что дефилирую по городу без порток, — ответил мой будущий муж, ни на минуту не расставаясь с пультом.

— Тренер команды, а также Федерация по футболу выразили протест по поводу хулиганских выходок на стадионе…

— Может, они у Тоси?

— Мои брюки? — удивился Адам. — Она же не носит вельветовые брюки.

— Да, не носит, они ей велики, — согласилась я и вычеркнула из плана поездку в деревню Сухое Болимово, связанную с делом об убийстве. Мы не будем писать об убийствах.

— Я люблю тебя и всегда буду любить, помни об этом, — послышалось из телевизора, и смуглая девушка повалилась на пол. — Из Восточной Европы надвигается циклон, широкий фронт которого уже завтра…

— Адам! — рассердилась я. — Так невозможно работать!

— У меня нет брюк, и я не могу найти разработок Херлингера, которые мне позарез нужны завтра утром, неисправна коробка передач, эту машину пора уже на свалку…

— Не умирай, я никогда не покину тебя, пожалуйста, не умирай… — застонал телевизор.

— По этому телевизору ничего нет, какой-то сплошной идиотизм… Ты не видела мои черные вельветовые брюки?

Я с раздражением отодвинула стул. Женщина в состоянии легкой депрессии — ничто в сравнении с мужчиной, который куда-то задевал штаны, сам же испортил коробку передач и не может найти какой-то разработки. Но тем не менее я помнила, что люблю его. Я отправилась в нашу комнату и переворошила весь шкаф. Дрель, как обычно, лежала на дне, надежно спрятавшись под одеждой, как будто я охочусь за ней, не смыкая глаз, днем и ночью.

— Адам, я просила тебя хранить инструменты на кухне! — крикнула я в пустоту.

— Мы не намерены мириться с подобного рода невежеством, — донесся до меня из комнаты голос премьера.

Я вытащила дрель, аккуратно сложила свитера, отложила в сторонку те, которые Адаму особенно к лицу, потом затолкала их поглубже — ни к чему ему быть красивым в этой чертовой Америке. Затем опять их достала, я ведь не какая-то темная баба, не доверяющая своему мужику, и положила их любовно на полку — пусть сам выбирает. Может, именно самые красивые он оставит, не буду навязывать своего мнения, как ему одеваться. Вельветовых брюк не было. Я заглянула в тахту, сняла постельное белье — раз уж такой беспорядок дома, то по крайней мере устрою стирку, — ушла в ванную. Перерыла всю корзину с грязным бельем, белое затолкала в стиральную машину, протерла зеркало, почистила раковину и ванну. Брюк — как не бывало. Я поднялась в Тосину комнату, перерыла весь ее шкаф, но так, чтобы она не заметила, достала из-за кровати одиннадцать засохших огрызков яблок и спустилась вниз. Брюк не было.

— Учитывая объем прошлогоднего урожая картофеля, нынешней осенью следует ожидать роста показателей…

Адам тупо уставился в телевизор.

— Когда ты делал эту разработку Херлингера?

— В четверг ночью.

Сегодня понедельник. В пятницу я отвечала на письма. Кончилась бумага для принтера, новую пачку Адам привез в субботу, когда они ездили с Тосей за покупками. Мой мозг завибрировал от напряжения.

Суббота… суббота… Я сменила в принтере тонер, потому что с этим я справляюсь сама… Собрала все газеты за неделю и отнесла их в сарай, зимой они пойдут на растопку. Навела порядок на нашем рабочем месте. Вполне могла прихватить что-нибудь вместе с этими чертовыми газетами, re же самые разработки или еще что-нибудь. Там были какие-то листы бумаги — может, мои, а может, нет. Не посмотрела — увлеклась чтением статьи о том, что думают мужчины, когда в первый раз, потому что Тося в кучу макулатуры положила «Cosmo». Это было намного интереснее, чем любой психологический метод. Мысли у мужчин, впрочем, были не бог весть какие, например: сразу ли уходить после, и не подведет ли этот бесценный отросток их мозгового центра, и не слишком ли у нее длинные ноги, потому что тогда они не смогут заниматься любовью в позе собачки. И все это в журнале для несовершеннолетних девочек! Какое счастье, что никто не печатал подобные вещи, когда я была немного моложе, иначе я бы до сих пор оставалась девственницей. Естественно, я не обратила внимания на те бумажки, была под впечатлением от прочитанного. Но там были какие-то листы… не мои… кажется… И во мне крепло неприятное чувство уверенности, что именно я — причина всех бед моего любимого.

— Они в сарае, в куче газет для растопки, — сказала я.

Адам вскочил как ошпаренный и помчался в сад. Через минуту вернулся с какими-то исчерканными распечатками в руках.

— Любовь моя! — расцеловал он меня от души. — Не знаю, что бы я без тебя делал!

Не хотелось напоминать ему, что если б не я, то никто не забрал бы у него из-под носа разработок, — я начинаю все больше ценить мужчин за некоторые положительные свойства их характера. Я скорчила улыбку:

— Брюки тоже найдутся…

— Шут с ними, с брюками! — радостно крикнул Адам и начал перебирать свои распечатки, изрядно помятые. — Ведь я держал их в руках перед самым твоим приходом… они должны быть где-то здесь…

Мне сделалось странно неуютно, какое-то нехорошее предчувствие зашевелилось внутри и пронзило меня насквозь.

— А что ты хотел с ними сделать? — Я старалась не выдать голосом волнения.

— Постирать! Я же через две недели уезжаю!

Я бросилась в ванную. Стиральная машина прекрасно нагрела до восьмидесяти градусов постельное белье, светлое нательное и два белых халата. Я открыла дверцу — широким потоком хлынула вода.

— О, блин! — философски воскликнул Адам, заметив среди посеревших халатов и белья черные вельветовые брюки. — Надеюсь, ты не поставила на кипячение… Брюки не кипятят. Пойду погляжу, что там с коробкой передач. — И скрылся.

А я принялась собирать воду с пола в ванной. Затолкнула приобретшие сероватый оттенок вещи обратно в стиральную машину, насыпала гору порошка, который по телевизору придает всему безупречную белизну, а брюки Адама положила в таз. Сейчас уселся на опущенную крышку унитаза и внимательно следил за тем, как я руками стирала чужие брюки. Он смотрел на меня таким сочувственным взглядом, мой милый сфинксик. Я полностью разделяю его мнение: мужчина в доме — тяжелое для нас испытание.

ПОЧЕМУ МУЖЧИНЫ НЕ ХОТЯТ ЖИТЬ ДОЛЬШЕ?

Я сидела в саду и наблюдала за последними конвульсиями лета. Еще мгновение, еще чуть-чуть, и все нахмурится на долгие месяцы, поскольку живу я в неблагоприятном климате, не то что безмятежные греки и римляне.

В наших погодных условиях человеку приходится нелегко, к тому же лето становится все короче, уступая место зиме. И как же с таким климатом мы войдем в Европу? Уму непостижимо, кто на такое согласится. Октябрьское солнце уже так не греет, осенние астры расцвели, больше всего я люблю темно-сиреневые, они стойко держатся до первых морозов. По непонятным причинам уцелели три светло-желтые анютки, на фоне которых необычайно живописно смотрится Потом, хотя черным кошкам, по мнению мамы, следует сидеть в настурциях. Тыквы из-под забора дотянулись почти до середины сада, листья у них измялись — что я буду делать с таким количеством тыкв, хотя, если честно, огромные желтые шары выглядят потрясающе. Наверное, я старею, потому что разлучаться с Адамом на целых полгода мне кажется безрассудством. Интересно, поехал бы он, будь я против? Агнешка считает, что люди не затем живут вместе, чтобы друг друга контролировать, а исключительно для того, чтобы поддерживать и защищать друг у друга уязвимые места.

Если бы кто-нибудь предложил мне поехать за границу, я бы ни за что не поехала в столь важный жизненный момент. Но видимо, у мужчины на первом месте все-таки работа и только потом женщина. Вероятно, мне надо с этим смириться. Однако, как показывают исследования ученых светил мира, женатые мужчины живут в среднем на шесть лет дольше, чем холостые. Подобных данных не зарегистрировано среди замужних дам. Любопытно, почему? Адам, наверное, должен быть заинтересован, чтобы жить подольше.

— О чем ты думаешь? — Адам придвинул ротанговое кресло (б/у за девяносто пять злотых) и сел рядом со мной.

— Я размышляю, хотел бы ты жить дольше, — само по себе сорвалось у меня с языка от неожиданности.

— Дольше кого?

— Дольше какого-нибудь неженатого мужчины, который живет меньше, чем состоящий в браке, — объяснила я.

— Угу… — Адась проглотил информацию и умолк.

— Дело в том, что мужчины живут дольше.

— Чем кто?

Адам, видно, не прочь был поболтать, а я тяжело вздохнула. Уля в два счета бы сообразила, что я хочу сказать, а мужикам надо все растолковывать.

— Чем неженатые.

— Но меньше, чем женщины.

Боже милостивый! Вот и попробуй вразумительно поговорить с мужчиной своей мечты.

— Меньше, но дольше. В зависимости от того, с чем соотносить. В соотношении с женщинами — меньше, но в соотношении с собой — дольше.

— Как это — в соотношении с собой? Ютка, о чем это ты говоришь?

— О тебе! — разозлилась я. — Мало того что ты уезжаешь, так еще и придираешься ко мне. Идет осень, я в, подавленном состоянии.

— Мне тоже тяжело расставаться с тобой, действительно. — Адам наклонился и взял меня за руку.

А вот мне как раз все равно, мне нисколько не тяжело, я взрослая женщина, знаю, что в жизни приходится делать выбор, который не всегда совпадает с нашими желаниями. Я научилась принимать реальность таковой, какая она есть, и пусть он не думает, что мне тяжело! Мне не пятнадцать лет, я уже не питаю иллюзий и страдаю лишь оттого, что мне придется остаться в этом мерзком холодном климате одной! Впрочем, я не одна, а с Тосей, которую люблю больше всех на свете, и с Борисом, и с котами, и с друзьями, да и вообще оглянуться не успею, как эти полгода пролетят. Нет, я не выдержу, я не хочу уже ничего выдерживать…

— Я буду писать тебе обо всем, полгода в момент пролетят, ты и не заметишь. Я буду скучать. Собственно говоря, я уже скучаю. Ты ведь справишься без меня, правда?

Ясное дело, справлюсь. Я всегда справляюсь, такова роль женщины — самой со всем справляться в нашей жизни и помогать справляться всем другим, — я чувствовала, что вот-вот разревусь, как какая-то глупая девчонка.

— Ютка! — Адам обнял меня, и мне ужасно захотелось, чтобы он никуда не уезжал, чтобы мы начали нормально жить, чтобы у Тоси наконец была под боком хорошая семья, чтобы он починил коробку передач и чтобы я каждый день готовила еду для трех, а не для двух человек. — Ютка, ведь все зависит от нас, правда? Только не воюй с Тосей, у нее сейчас очень трудное время, аттестат зрелости — это первый серьезный экзамен в жизни… не дави на нее, обратный билет у меня на начало апреля, в мае отпразднуем победу Антонины над школьными вампирами, в июне спрыснем потерю свободы, а дальше уже как по накатанному… Я вот подумал: а может, вы приедете ко мне на Рождество? За четыреста долларов можно купить билеты… Я бы прислал вам приглашения… Подумай…

Ну надо же, влюбилась в сумасшедшего мужика! Я? На самолете через океан? Никогда в жизни! Да хоть сейчас! Отлично!

Я залезла к Адаму на колени, потому что нас никто не видел и диск его уже не беспокоил, и очень настойчиво прижалась к нему. Обожаю его запах, колючую физиономию и то, что он самый лучший в мире и думает обо мне.

— Ты любишь меня? — спросила я и от стыда едва не провалилась под землю.

— Не выношу, — прошептал Адам прямо мне в шею, и я была счастлива, как никто другой под солнцем.

СЮРПРИЗ НА ФОНЕ ДВЕРНОЙ РУЧКИ

Всего одна неделя. А я не могу взять отпуск, чтобы побыть дома, в редакции — сумасшедший дом. Неделя — это семь дней и семь ночей. Двадцать четыре часа, помноженные на семь. Что это в сравнении с вечностью?

Сегодня я получила свою первую большую зарплату. Решила устроить всем (то есть Тосе и Адаму) сюрприз. Тося возвращается с английского только в девять, а Адам с радио — в девятом часу, завтра он будет дома паковаться, иначе говоря, у меня уйма времени, чтобы приготовить шикарный ужин. Что-нибудь изысканное и хорошее шампанское — ведь нельзя первую зарплату бездарно потратить на оплату каких-то дурацких счетов.

Я зашла в три магазина и оставила там две трети заработанных денег. Говяжья вырезка — приготовлю в соусе из белых грибов, заливные креветки, очищенные вручную, — две упаковки, белое вино за сорок пять злотых и масса всяких мелочей, которые женщине, давно перешагнувшей за тридцать, просто полагается иметь, а именно: крем от морщин с протеинами, разглаживающими кожу, с подтягивающим и омолаживающим эффектом и пр., бальзам для тела, новая суперстойкая тушь для ресниц, черное боди, отороченное потрясающими кружевами, к сожалению, с фирменной нашивкой. Когда продавщица назвала цену, я побледнела, но, чтобы не выглядеть дурой, пришлось его взять. Кроме того, я купила пояс для чулок, изумительные шелковые чулки и пару каких-то там еще. Голубому я купила шесть бутылок самого дорогого пива. Он любит пиво и будет толстым и некрасивым, но пусть знает, что я забочусь о нем, а еще авторучку, красивую, чтобы помнил обо мне на том конце света, ту, что я уже раз хотела ему купить, но истратила все деньги на гидромассажер. Боди и чулки меня убедила купить одна журналистка, вернее, ее статья («Как соблазнить и удержать партнера»). Хотя я с трудом дотащилась до поезда, но меня распирало от смеха при мысли, какую мину скорчит Адасик, увидев меня в этом сексуальном нижнем белье. И пусть этот образ (когда я втяну живот) он увезет с собой в Америку и там тоскует.

Я еле доплелась до дома и выпустила в сад кошек, которых Тося закрыла в комнате. Борис лежал под столом в кухне и притворялся, что спит. Он помахал хвостом и даже не встал. То ли он уже такой старый, то ли настолько ко мне привык. И первое, и второе — печально. Если и Адам будет меня так встречать, я подумаю, что мне делать, а из-за собаки не стану переживать. Я заварила отличный чай и залезла в ванну. Сначала немного расслаблюсь, потом приготовлю шикарный ужин, а потом… Кроме того, надо было посмотреть на себя в тех прелестных вещицах, которые я приобрела.

Когда наконец я встала перед зеркалом в ванной в этом совершенно потрясающем боди, на меня оттуда глянула настоящая нимфетка. Я взяла тушь, накрасила ресницы и осталась очень горда собой. Набросив халатик, готовая к трудовым подвигам, я отправилась на кухню.

Достала сковороду, поставила ее на газ, наклонилась к морозильнику, чтобы засунуть шампанское — пусть охладится. Крышка морозильника с сухим треском отломилась. Внутри был сплошной лед. Горы льда. Ненавижу размораживать холодильник, скоблить его изнутри, все из него выгружать, разбирать, выбрасывать, проверять, заплесневел ли уже клубничный джем, купленный бог весть когда, или нет… Но выхода не было. Крышка приказала долго жить, а ведь вечер обещал быть таким приятным. Я принялась усердно вынимать всякую всячину из холодильника. В частности, кусочек сыра, с которым мы были, наверное, одногодки, и ягодный джем — сверху, надо предполагать, уже вырос антибиотик, потому что из-под крышки виднелась плесень, и ребрышки, почуяв запах которых Борис вмиг вырос возле меня и принялся по-дружески убеждать, что он молодой, умный и истощенный пес и так далее. Я была так занята извлечением из холодильника моих тронутых разрушающим действием времени запасов, что не заметила, как в кухне потемнело от дыма.

Тефлоновой сковороде, которая уже долгое время стояла на зажженной плите и про которую я забыла, пришел конец. Я сунула ее под струю холодной воды, при этом больно обожгла правую руку. Кухню заволокло облако горячего вонючего пара. Я схватила нож и пырнула в нарост льда в морозильнике, чтобы отколоть кусок и приложить к руке. При этом проткнула две пары новых кол-гот, которые были совсем не заметны под шубой льда. Вот результат чтения женских журналов — в каком-то кретинском издании я прочитала, что колготы следует держать в морозильнике, они тогда дольше носятся. Мои прослужили недолго.

Я начала наводить порядок на кухне.

Когда снова взглянула на часы, было уже пятнадцать минут восьмого. Кухня выглядела как после стихийного бедствия, у меня оставалось полчаса на приготовление шикарного ужина. Я вынула сковородку из мойки и поняла, что она уже никогда ни на что не сгодится. Вспомнила, что в кладовке под лестницей есть другая, старая, чугунная, оставленная на всякий случай, и кинулась за ней. В прихожей больно ударила ногу и наступила на что-то мягкое. Тем мягким было масло. Разодранный пакет и обрывки пергамента привели меня в то место, где Борис изображал из себя дохлую собаку. Застряв под тахтой, он не дышал. Говяжья вырезка бесследно исчезла. Я собрала овощи, соскребла остатки масла, вылила полфлакона жидкости для мытья посуды на коврик в прихожей и принялась драить пол.

Торжественный ужин с каждой минутой отдалялся. Я вспотела, устала и… по-прежнему оставалась сексапильна, что с удовольствием отметила, взглянув на себя в зеркало в прихожей, хотя боди не очень подходило для замывки коврика в передней. Я вернулась в кухню и подлила воды в кофейную гущу в стакане. Вот уж действительно, жизнь нелегка. В ванной я отхлебнула чаю и подкрасила губы Тосиной помадой, которую, правда, дочь использует не для губ, а чтобы написать в прихожей на зеркале: «Разбуди меня завтра в семь». Я выглядела, как Мессалина [12]. Голубой будет сражен наповал, когда увидит меня, ей-богу. Любой бы не устоял.

Как-то раз я, к своему удовольствию, обнаружила, что если пьешь вино, то работа убывает на глазах. После второго стакана чая ее не убавилось, однако поубавилось уверенности, что на кухне следует навести порядок. В конце концов, я здесь живу не одна. Я приготовила креветки и накрыла на стол. Салат из креветок и вино — тоже неплохое меню на вечер. Борис скулил под дверью и хотел немедленно выйти во двор. Еще бы, килограмм вырезки — это все-таки много. Я открыла дверь, и этот подслеповатый идиот с заливистым лаем бросился вон. Мой обожаемый Сейчас серым пушистым шариком пулей влетел на яблоньку.

— Борис, ах ты, старый дурак! — закричала я во все горло и очертя голову кинулась следом за ним, а за мной захлопнулась дверь.

Сейчас, скорчив удивленную мордочку, сидел над самой головой у Бориса.

Пес, прижав уши, дружелюбно завилял хвостом, словно желая сказать: «Я все перепутал, извини».

Я взяла кота на руки и направилась к дому. Боди, прикрытое легким халатом, — не очень подходящий наряд для октябрьского вечера. Мне хотелось как можно скорее войти в дом, переодеться, порезать помидоры. Я дернула за ручку, она осталась у меня в ладони. Вторая ее часть, с едва выступающим штырем, осталась в двери. К сожалению, я оказалась не с той стороны двери. Опустив Сейчаса на землю, я попыталась вставить ручку в отверстие так, чтобы хоть немножко подцепить замок. В разгар этих манипуляций послышался глухой стук с другой стороны двери. Не долго думая я запахнула халат и, нимало не заботясь о том, как выгляжу, побежала через внутреннюю калитку к Уле. Постучала в окно кухни, в дверях появился Кшись и чуть не упал при виде меня, а видок у меня был сногсшибательный: чулки в сеточку, черное боди, и все это на фоне мрачной осенней погоды.

— Кшисик, я не могу войти в дом… — вздохнула я и показала дверную ручку.

Кшись молчал, глотая слюну.

— Ули нет, — сказал он минуту спустя.

— Помоги мне попасть в дом! — взмолилась я. — Ты не видишь, как я выгляжу? Адам должен вот-вот вернуться!

— Вот именно вижу… — сказал Кшисик. — Но Адам — мой друг.

— Черт побери! — разозлилась я. — Возьми что-нибудь и иди со мной, что мне здесь — замерзнуть до смерти?

Какое имеет отношение к делу, что Адам — его друг? Кшись неуверенно взял у меня дверную ручку, внимательно ее осмотрел, словно никогда в жизни не держал в руках подобной дряни, и достал ящик с инструментами.

— Учти, я ни о чем знать не знаю, — предупредил он меня.

Меня мало интересовало, о чем таком он знает и о чем не знает, я не была готова к философским беседам типа cogito, ergo sum [13]. Распахнув калитку, я помчалась к дому, за мной быстрым шагом двинулся Кшись. Он с минуту поковырялся в двери и тут же ее открыл, я влетела в дом и немедленно налила себе рюмку коньяка — замерзла до мозга костей. Кшись закрепил ручку, в дырочки вставил гвоздь и надежно его загнул, поглядывая на меня с подозрением.

— Зайдешь? — Я протянула ему рюмку коньяка.

— Я ничего не видел, ничего не слышал и не знаю, откуда ты вернулась, не хочу ни во что вмешиваться, не ожидал от тебя такого! — выпалил Кшисик и собрал инструменты.

Люблю настоящих мужчин — они умеют доставить женщине удовольствие как бы между делом, одним подозрением, одной фразой, высказанной в нужный момент. Я пришла в такой восторг, что поначалу даже не хотела ни в чем его разубеждать. Но здравомыслие взяло верх.

— Кшисик, я выбежала за собакой, дверь сама захлопнулась, я жду Адама. — Я затащила соседа в дом. — Ты спас мне жизнь, давай выпьем.

И налила ему коньяка.

Адам не пришел в восторг, когда застал нас в темной комнате с остатками салата из креветок и при свечах — опять что-то случилось, может, вода из холодильника натекла и произошло короткое замыкание, — но меня это уже мало волновало. Увидев меня в таком виде, он тоже был сражен наповал, и это самое главное.

— Как ты выглядишь! — зашипел он. — Что он здесь делает?

Я совершенно забыла, что на мне халат, убежала в ванную и оттуда слышала, как Кшись извивался, как на исповеди, рассказывая про дверную ручку, говорил что-то и говорил, все больше нервничая, а Адам все больше злился. Я была наверху блаженства, надевая на боди широченный черный свитер и Тосину юбку (слишком коротенькую, но только эти вещи оказались в ванной).

Я обожаю Голубого, люблю его до потери пульса, а теперь к тому же узнала, что он ревнует меня! И к кому же? К Кшисику? Так ведь Кшисик Улин муж! А все равно приятно сознавать…

Несмотря на некоторые дополнительные расходы, понесенные в тот день, такие, как замена двух розеток и, возможно, покупка нового холодильника (вместе со льдом я отодрала то, что морозит), это был один из прекраснейших вечеров в моей жизни. Адась дулся почти до полуночи.

А потом я его убедила, что он замечательный, самый замечательный в мире мужчина.

Интересно… починит ли он теперь эту дверную ручку как следует или нет?

КОЕ-ЧТО ДЛЯ НАСТРОЕНИЯ

В редакции ужасная запарка. Главный ходит стиснув зубы — генеральный директор дал ему два месяца на раскрутку нового проекта. Если за это время ощутимо подскочит тираж, он отобьется, если нет — страшно подумать.

— Два месяца, два месяца, — бормочет Главный, — за два месяца можно сделать ребенка, а не удвоить тираж.

— Ваша жена, должно быть, счастлива… — ядовито шепчет Яга. — Статистика утверждает, что для этого требуется две минуты, а не два месяца.

— Пани Юдита, ко мне, пожалуйста.

Я тут как тут. Стою у шефа в кабинете как пень. Кстати, оригинальное приглашение — «ко мне, пожалуйста». Попробовала бы я к нему так обратиться! Это и называется моббинг? Не нарушает ли команда «Ко мне, пожалуйста» наше законное право на уважение, не преступает ли Главный таким образом тонкую грань? Он помыкает мной и унижает или нет? Я с любопытством наблюдала, как он играл желваками. Не люблю, когда у мужчины на скулах ходят желваки, поскольку не знаю — он злится на меня или на застрявшие в зубах остатки обеда?

— О разведенках.

— Что «о разведенках»? — резонно переспросила я.

— О разведенках, но не шаблонно, не советы, не репортаж по-американски. Чистая, живая правда, нетрадиционный взгляд. О разводах, но просто иначе. С душой. Без вымещения злобы на мужчинах, о'кей?

— Сколько? — коротко поинтересовалась я.

— Пять страниц печатного текста.

Главный, как и я, считает не знаки. Старая школа. Булгаков тоже считал не знаки. И шеф, и я, и Булгаков знаем, что рукописи не горят.

— На когда?

— Как обычно, на вчера.

Это значит, что у меня самое большее неделя. Где я ему найду разведенных женщин, которые скажут не то, что говорится обычно? Мужчины думают, что существуют некие нераскрытые истины о разводах, но всегда одно и то же: она его любит, он — нет. Даже если женщина уходит к другому, вскоре выясняется, что она все-таки несчастлива. Единственным ярким примером, опровергающим эту теорию, является история одной Манькиной подруги. Ивона ушла от мужа к своей подруге и живет с ней счастливо. Ее экс-муженек, которого я встретила у Маньки, до сих пор озлоблен. Маня делала прививку его собаке, питбулю, которого он купил после развода для утешения. Я ждала, пока Манька выпишет рецепт от глистов для моих сладких кисок, что она делает ежеквартально, а Ивонин бывший, с которым мы виделись второй раз в жизни, схватил меня за руку и сказал:

— Пани Юдита! Вы представляете себе: моего ребенка, МОЕГО ребенка воспитывают лесби?

Лесби? Воспитывают ребенка? Меня всю передернуло. Ладошка у него была склизкая, тоже мне — любитель клубнички, от него просто разило омерзением. Будь у меня такой муж, я бы обязательно сменила сексуальную ориентацию и позаботилась, чтобы моего ребенка воспитывала какая-нибудь милая вторая мамуля, а не такой папочка. Любитель клубнички хотел еще что-то сказать, но питбуль вырвался у Маньки и попытался вцепиться ей в предплечье. Ивонин экс-супруг схватил собаку и с трудом ее выволок. Хозяин и собака — два сапога пара. По-моему, им надо вступить в одну политическую партию, в какую — называть не стану.

Но статью о лесбиянке Главный не проглотит, а Ивона не станет об этом говорить, потому что ее забросают камнями на улице. По статистике, мы лояльны, но лучше ей не верить. У нас в стране политик, пользующийся, по результатам опросов общественного мнения, поддержкой и доверием, именно по этой причине потом проигрывает на выборах.

Адам носится по городу, пытаясь именно сейчас решить все жизненно важные проблемы: купить для командировки новые брюки и массу других вещей, как будто бы не знает, что там дешевле. А я, собственно говоря, уже по нему скучаю.

Я попыталась закончить заказанную Главным статью о разведенных женщинах. Беседовала с четырьмя. Вот уж поистине я должна быть благодарна своему Эксику за то, каким образом он со мной расстался. Даже не подозреваешь, в каком мире живешь, пока немного не оглядишься. Когда я пришла к первой разведенной даме, которую разыскала Яга, то увидела прелестное существо, тридцатилетнее, бездетное, в ухоженной однокомнатной квартирке. Она открыла мне дверь, тихонько пригласила войти, предложила апельсиновый сок и, смиренно сложив руки на коленях, поведала свою историю:

— По правде говоря, мне нечего вам рассказать, потому что, знаете, это произошло ни с того ни с сего, ей-богу… он был такой же неласковый, как всегда. Такой же отчужденный, как все эти годы… Как раз накануне последнего Рождества… Когда он вошел в комнату в свежевыглаженной рубашке и костюме — а ведь он терпеть не может костюмы — и улыбнулся, у меня в голове шевельнулось нехорошее предчувствие, понимаете? Мы мило посидели за столом с моими и его родителями, проводили их до такси, потом вернулись домой, он помог мне убрать со стола, подарил очень красивую брошку. Мы спокойно уселись, так по-праздничному, в креслах, рядом с елкой (елка стояла вот здесь), — она указала на угол комнаты между окном и стеной, а я старательно все записывала, — и тут он сказал, что уходит, потому что у него есть другая, а любовь ко мне прошла, и он больше не может причинять мне боль, что он настоящий сукин… — Голос у нее сорвался, а я от волнения перестала писать.

— Накануне Рождества? — задала я совсем не профессиональный вопрос, и во мне все заклокотало от возмущения.

— Вот именно… перед Рождеством… Я тоже его спросила: почему он мне говорит об этом именно в сочельник? — сказала она тихим и убитым голосом, а я подумала, что мне следует поменять профессию. — Муж посмотрел на меня и ответил, что я была занята подготовкой к праздникам и ему не хотелось мне мешать…

Я ушла от Брошенной в сочельник. Спокойная, приятная, красивая девушка.

По-видимому, это вполне достаточный повод, чтобы с ней расстаться. Как же мне написать о разводах нешаблонно???

Я села в почти пустую электричку. Не люблю возвращаться вечером. Я вовсе не считаю, что мир полон опасностей, думаю, Марк Аврелий [14] был прав — мы такие, какими себя мыслим. Я расширила это утверждение для личных нужд — мир таков, каким мы его видим, а потому внушала себе: поездка будет приятной, хотя уже и поздно, и темно, правда, на этот раз получалось не слишком убедительно. В вагоне было неуютно. Не люблю я ездить ночью в поезде. Ночью я предпочитаю заниматься совсем другим.

Какое счастье, что на станции меня ждет Адасик!

Четверг, вечер. Две разведенные женщины отказались, позвонили сегодня и сказали, что все-таки — нет, у меня выпали две страницы текста. Осталось только рождественская история (пусть мужики знают, что так нельзя поступать) и история одной брошенной замужней дамы, которой супруг оставлял записки: «Люблю тебя больше всех на свете». Вернее, писал он так не всегда, но с той минуты, когда она впервые нашла такое послание на подушке, какая-то тревога поселилась в душе. Она не понимала, что с ней происходит, боялась даже, не психическое ли у нее расстройство. Казалось бы, надо радоваться, но ее это, напротив, огорчало. Обратилась даже к психиатру, который сказал, что тревожное состояние связано с менопаузой (женщине тридцать три года!) — сейчас это начинается раньше — и чтобы она для начала сдала анализы на гормоны, а уж потом можно будет прописать что-нибудь для поднятия настроения. Ну и, вероятно, молодая женщина сошла бы с ума, но, к счастью, муж предложил ей развод, потому что уже некоторое время «…ты понимаешь, у меня роман на стороне».

Когда она оправилась от шока, то спросила его:

— Как же ты мог еще вчера писать, что любишь меня???

— Так ведь это было не признание, — объяснил супруг. — Я таким образом хотел тебя приободрить.

Видимо, именно это имел в виду врач, когда говорил, что выпишет что-нибудь для поднятия настроения. Надо искать психиатров-женщин. Психиатричек или психиаторш?

И все-таки я буду настаивать на своем: мужчины в этом плане продвинулись намного дальше или намного ближе — смотря с какого конца посмотреть, — женщине никогда ничего подобного не пришло бы в голову.

Но двух историй мало, чтобы делать какие-то выводы, пусть даже идущие вразрез с указаниями шефа. Двенадцать часов, а я уже в который раз пытаюсь переделать текст, никак не выходит больше четырех печатных страниц. Я выжата как лимон и ничего уже не придумаю, я не в состоянии ни думать, ни работать.

В дверях почти неслышно появилась Тося.

— Мама, почему ты не спишь?

Я обернулась. Почему моя дочь не спит в это время?

— Иди спать, — велела я.

— Помочь тебе чем-нибудь?

Я насторожилась, но усталость взяла верх. И желание поплакаться.

— Ты не можешь мне помочь.

— Доверься мне, — изрекло мое дитя, названное Тосей. Как в фильме.

— Ты ведь не напишешь за меня текст. Главный уволит, я измучилась, никак не выходит пять страниц — хоть тресни. Вечно я все заваливаю, ничего не умею, у меня никогда ничего не получается…

— Мама! — Тося подошла и с интересом принялась читать из-за моего плеча. — Здорово, — одобрила она, — о, а можно я расскажу Исе про Рождество? — спросила она, ловко гоняя курсор по экрану.

— Пусть даже и хорошо, но слишком коротко.

— Текст можно удлинить. — Тося отодвинула меня, навела курсор на «Правку», щелкнула на «Выделить все», мой текст стал темным, затем она поменяла межстрочный интервал на двойной и увеличила шрифт с двенадцати на четырнадцать. Потом еще раз щелкнула мышью, и мои четыре страницы превратились в пространные пять.

— Пожалуйста! — Тося отдала команду «Печать».

Из принтера выплыла моя статья, состоящая из пяти печатных страниц.

Дочь, несмотря на поздний час, воспользовалась тем, что у меня просветлело лицо, и завела разговор:

— Ты думаешь, женщины счастливы только с первым мужем?

— Если он хороший… — буркнула я, просматривая текст. — Дело не в этом! Дело в том, что мы склонны повторять одни и те же ошибки! Думаем, что с человеком, которого знаешь, будет легче! Что замужество — это тяжелый труд. — И понесся словесный поток, а как иначе мне было ответить своему ребенку на такой серьезный вопрос?

Только бы она не брала с меня пример, только бы выбрала кого-то на всю жизнь, кого-то хорошего, с кем сможет найти общий язык, кто не будет ей изменять…

— Люди должны говорить друг с другом и…

— Ссориться тоже?

— Естественно. Ссоры бывают конструктивны. Ложись-ка ты спать.

— А люди могут снова сойтись и быть вместе? — спросила Тося, а я заметила два абзаца, в которые надо внести правку, а то до завтра забуду. — Ну понимаешь, мама, как я с Якубом…

— Ты поссорилась с Якубом? — помертвела я.

— Немножко… — сказала Тося. — Мы не виделись на прошлой неделе, а теперь он хочет встретиться…

— Ах ты, глупышка! — Я погладила ее по голове. — Конечно, могут. Между людьми всякое бывает, но самое главное — надо все выяснить, простить и снова быть вместе. Из каждой разлуки можно сделать вывод и второй раз не совершать той же ошибки… вот и все. В этом и состоит мудрость… Разве что… — добавила я неуверенно.

Тося отправилась к себе наверх, а я исправила опечатки. Какое счастье, что у меня гениальный ребенок! Мне бы никогда в жизни и в голову такое не пришло — заменить двенадцатый кегль на четырнадцатый. Не раздумывая, честно это или нет, я легла рядом с Адасиком и мгновенно заснула сном праведника.

ТЫ МНЕ НЕ ОТЕЦ!

Тося вбежала в дом, я слышала ее шаги на лестнице, ведущей на мансарду. Отроду такого не бывало — Тося после школы всегда первым делом неслась к холодильнику. Я не на шутку разволновалась, перестала таращиться на свой незаконченный текст и замерла. Быстрый топот и тишина.

Такого почти никогда не случалось! Во все времена, не помыв даже рук, а иногда в куртке, Тося мчалась в кухню и открывала холодильник.

Как-то раз, в незапамятном прошлом, вот что произошло: она вошла в квартиру и… исчезли ключи. У моего бывшего, ныне Йолиного, родилась даже блестящая идея, что Тося потеряла их в школе, но ведь она не вошла бы в квартиру без ключей, разве нет? Мы обыскали весь дом — ключи как сквозь землю провалились. Эксик сменил замки, ругался на чем свет стоит (почему не научишь свою дочь класть все на место!), а ключи нашлись, когда я размораживала холодильник — лежали в морозильной камере. Малышка Тося, придя из школы, засунула их туда.

А сегодня? Прямым ходом в свою комнату. Значит, что-то стряслось. Я вспомнила те редкие случаи, когда она не заглядывала первым делом в холодильник. Всегда это было связано с чем-нибудь неприятным. Например, когда с ней порвал Анджей. Или когда она принесла белую живую крысу, с которой быстро освоился только Борис — они вместе прекрасно порезвились, устроив погром в квартире. Крыса звалась Коломбо, и у нее был длинный розовый хвостик, брр!.. Или когда она принесла головастиков, очень давно. Или… Я подошла к лестнице.

— Тося!!!

— Чего?

— Не отвечают «чего»! — крикнула я в ответ. — Спустись немедленно вниз!

Шлеп-шлеп по лестнице.

— Что случилось?

— А что-то должно было случиться? — Тося изумленно посмотрела на меня.

— Как это что? — Я лишилась дара речи. — Не отвечай вопросом на вопрос…

— Слушаюсь, мамочка. — Сколько иронии можно вложить в такую невинную вежливую фразу.

— Тося! — грозно прикрикнула я. — В чем дело?

— Господи, чего ты ко мне пристаешь? Другие матери — на работе и не следят за своими детьми!

— Я за тобой не слежу, и я — на работе!

— Тогда чего же ты хочешь?

— Что ты принесла домой?

— Я???

— Надеюсь, никакой живности?

— Мамуль, с тобой все хорошо? — Моя дочь с тревогой посмотрела на меня.

— Ты была в школе? — не сдавалась я.

— А где же еще? — пожала она плечами.

Теперь я была абсолютно уверена — случилось что-то плохое.

— Тося, — спокойно сказала я, — я чувствую, у тебя что-то не так, может, поговоришь со мной, вместо того чтобы страдать в одиночестве…

— Мама, я была в школе, и этого вполне достаточно, чтобы меня начало от этой жизни слегка воротить, школа не поддается реформированию, образование и медицина в нашей стране лежат в нокауте, растет количество преступлений и уменьшается их раскрываемость, поднялись цены на бензин, что скоро приведет к росту всех цен, права женщин — на уровне третьего мира, а мы рвемся в Европу, Саддам по-прежнему на свободе, крупнейшая мировая держава не в силах ни с чем справиться, курс доллара падает, а…

— А?.. — подхватила я.

— А Якуб встречается с Эвкой!!! Я ненавижу их!

— Тосенька! — У меня подкосились ноги. Дочери всегда повторяют ошибки матерей и получают сердечную травму или нечто в этом роде. Я должна немедленно ей что-нибудь сказать, потому что вид отчаявшейся Тоси действует на меня хуже, чем вид Златозубки Йоли в прошлом. — Тосенька, не переживай, хорошо, что это случилось сейчас, а не после вашей свадьбы…

— Ненавижу тебя! — завыла Тося и помчалась наверх. Я стояла возле лестницы и чувствовала себя, как… не скажу как. Не умею я разговаривать со своей дочерью, не умею утешить ее, ничего не могу сделать, чтобы ей стало легче. Ненавижу Якуба! А ведь он производил такое приятное впечатление: здравствуйте, пани Юдита, до свидания, пожалуйста, спасибо… Хорошо воспитанный молодой человек, и вот пожалуйста. Шила в мешке не утаишь! Пусть он только еще когда-нибудь мне попадется! О, я ему не завидую!

А потом произошло то, что должно было произойти именно сегодня, когда до отъезда Адама осталось всего три дня.

Если бы я вспомнила, как сама реагировала на подобные вещи, то не позволила бы Голубому пойти к Тосе. Но я словно забыла, как ходила по ночам курить на балкон, когда какой-то там Збышек или Стасик, да я уже и не помню, как его звали, начал встречаться с Элей или с кем-то еще, а я его больше жизни любила. К сожалению, память меня подвела, и, когда Адам, всунув голову в кухню, спросил, где его диски, которые он подготовил к поездке, я опрометчиво сказал, что их взяла Тося послушать.

А когда он пошел наверх к Тосе прояснить вопрос о пище духовной, я была занята внизу делами земными — готовила для Бориса клецки на вчерашнем курином бульоне, потому что собачий корм кончился, а в магазин мне ехать не хотелось. Я слышала только, как хлопнула дверь и Голубой сбежал по лестнице.

— Она дымит как паровоз! — Он побледнел от волнения.

— Что там дымит? — спросила я рассеянно, потому что клецки имеют свойство сильно пригорать, стоит только отвлечься.

— Тося курит! Брось, к черту, эту еду и сделай что-нибудь! Как-нибудь среагируй!

— Не ори на мою мать! — крикнула Тося. Топот ее ног раздался сразу же, как Адам спустился.

Я отвернулась от плиты, на которой весело булькали клецки, и замерла. Еще никогда я не слышала, чтобы Адам говорил таким тоном, и не видела, чтобы Тося таким образом вела себя с Адамом. В мозгу вспыхнул красный сигнал тревоги: не вмешивайся, не реагируй! Как это так — ребенок курит, к тому же так нагло, не скрывая этого, в своей комнате? Почему Адам вошел к ней, почему она с нами не считается, почему она на него кричит, что мне делать? И по новой — не реагируй: если встанешь на сторону Адама, будешь против собственной дочери, если не поддержишь Адама, одобришь курение. Не реагируй. По-видимому, я побледнела.

— Тося, это правда? — спросила я, бездарно пытаясь сподобиться на некий объективизм, совершенно ненужный в данной ситуации.

— А не надо было входить ко мне в комнату! — крикнула Тося, а Адам развернулся и вышел из кухни.

Мне стало нехорошо. Когда-то это должно было случиться, но почему именно сейчас, почему сегодня?

— Тося, как ты разговариваешь с Адамом?

— Ты всегда на его стороне! — заявила моя дочь. У меня потемнело в глазах.

— Тося! Ты же говорила, что не куришь! Ты не имеешь права курить в этом доме! — набросилась я на дочь. — Я доверяла тебе… а ты…

— Никто меня не понимает! — закричала Тося, а у меня затряслись руки.

— Ты не должна кричать, — сказала я, извлекая из бездонных глубин, в которые провалилась со скоростью света, остатки здравомыслия, — очень тебя прошу, не повышай голос ни на меня, ни на Адама!

— Он мне не отец, чего он ко мне цепляется?! — бросила Тося и помчалась наверх.

Я сняла клецки с плиты и поставила их в мойку, заткнула пробкой отверстие, наполнила раковину холодной водой. Борис терпеливо сидел посреди кухни и внимательно за мной наблюдал, я достала из-под стола его миску и поставила на столешнице. Ну вот, мечта о хорошей семье развеялась как прекрасный сон. Тося, почти уже взрослая девушка, вела себя как ребенок из плохого учебника для разведенных родителей.

Дорогая читательница!

Нельзя постоянно находиться между Сциллой и Харибдой. Ребенок не вправе держать под контролем Вашу жизнь, а к Вашему новому мужу ему следует относиться с уважением. Чувства к отцу — независимо от того, сколько он Вам причинил неприятностей, — не изменятся, дети просто любят своих родителей, и нельзя их лишать этого. Но каковы бы ни были ее чувства к отцу, ребенок должен относиться к Вашему супругу (а также к его друзьям, родственникам и т.д.) с уважением. Добиваться корректного поведения, не позволять ни мужу, ни ребенку манипулировать собой — Ваш долг, если Вы хотите создать новую хорошую семью, в которой не будет элементов соперничества (твой муж для тебя важнее меня) и в которой установятся здоровые отношения, основанные на дружбе, взаимоуважении и понимании…

Клецки остыли, на мансарде воцарилась тишина, в комнате внизу тоже. Ни радио, ни телевизора. Я наложила Борису полную миску еды, помыла кастрюлю, протерла столешницы, поставила на плиту воду и насыпала в стакан чай. Борис громко зачавкал, а я села за стол, ожидая, когда закипит вода.

Куда мне идти? К Тосе, которая ведет себя как соплячка, к тому же еще курит? Или к Адаму, который ни за что получил по башке? Я должна поговорить с Тосей, но она в таком состоянии, что любой разговор обречен на провал.

Больше всего мне хотелось убежать из дома, но, к сожалению, я уже была взрослой.

Адам сидел на тахте и смотрел куда-то в пространство.

— Хочешь чаю?

— Да, пожалуй, — кивнул он, а у меня сердце сжалось от грусти.

Я принесла чай и села рядом.

— Ты не должна была спрашивать, правда ли это, — заговорил Адам. — Ты поставила под сомнение мои слова.

— Я не знала, что сказать.

Наверное, он прав, сейчас скажет, что не выдержит этого, что представлял себе все по-другому, как станут любить его и не будет скандалов с подрастающей барышней. И вообще, зачем ему такая новая семья, в которой ему кричат, что он — не отец.

— Но я тоже вел себя как идиот, — добавил он чуть погодя. — Я должен был сам с ней поговорить, а не бежать к тебе.

— Ну, знаешь, — обиделась я, — я должна быть в курсе.

— Но не так, как получилось, — махнул он рукой. — Я не в форме, немного нервничаю из-за этой поездки. Ну что же, она права, я ей не отец.

Я встала и пошла к Тосе. Постучала. Тишина.

— Тося? Тишина.

— Тося, я хочу с тобой поговорить!

— А я не хочу! — огрызнулась Тося.

Мы ужинали отдельно. Вернее, я ничего не ела, потому что у меня свело желудок. Адам сделал себе бутерброды и отправился к компьютеру. Тося, разобиженная, спустилась на кухню, сделала себе бутерброды и ушла наверх.

Поговорю с ней завтра, когда буду в состоянии что-либо усвоить из своих мудрых советов, которых у меня полно в компьютере.

ОСТАВЬ МОЮ ТОСЮ В ПОКОЕ!

Я попросила в редакции три дня отпуска, правда, что же это за отпуск, если все равно придется править тексты, оставшиеся с прошлой недели. Адама нет, снова поехал «уладить кое-какие вопросы», а мне бы так хотелось посидеть с ним по-домашнему, спокойно провести время, натопить камин и просто побыть. Я надеялась, что последние дни мы проведем вместе — Голубой, Тося и я. Но сегодня вечером обещали заехать Агнешка с Гжесиком — мол, надо же с Адасем попрощаться, — а завтра зайдут Реня и Уля с мужьями. Послезавтра я даю прощальный семейный обед, вот и побыли вместе. Ну и жизнь… Может, оно и лучше, потому что Тося дуется, а у меня сводит дыхание от переживаний.

И еще этот чертов, противный Якуб, в котором мы так обманулись. Откуда в молодых людях берется потребность изменять красивым девушкам? Я должна в конце концов подняться наверх и поговорить с Тосей, как женщина с женщиной.

Дверь заперта. Я постучала.

— Не хочу с тобой разговаривать! — отозвалась дочь, рожденная мной в муках.

— Тося, прошу тебя!

Я стояла под дверью и раздумывала, правильно ли я себя веду. Но, как утверждает Адам, не беда, если она тебя не впускает, придет время и она вспомнит, как ты стояла под этой дверью.

— Чего тебе надо? — Дверь приоткрылась.

— Тося, давай поговорим. — Я предприняла еще одну попытку. — Так нельзя жить.

— Отец приедет за мной и заберет на обед, — ответила Тося. — Он меня понимает.

Я сдала позиции.

Я не имею права ревновать Тосю к отцу из-за того, что она поддерживает с ним отношения. Не имею права и не должна.

Но черт побери, я РЕВНУЮ! Что это значит: отец приедет за мной? Был ли он с нами, когда у нас в холодильнике оставался один стаканчик сдохшего творожка? Волновало ли его, как мы справляемся одни? Было ли у него время встречаться с дочерью, когда он мчался к своей Йоле? А теперь, когда Йоля, кажется, малость поумнела и уже не липнет к мужу, он вспомнил, что у него есть дочь? Взрослая? Едва не женщина? Как родительское собрание, так у него нет времени, а покрасоваться с дочерью в кабаке находит? И когда этот мерзкий Якуб, который мне никогда не нравился, встречается с какой-то Эвкой, Тося хочет поговорить об этом с отцом, который не лучше его?

Эксик последнее время проводит с Тосей много времени, как будто бы только сейчас узнал, что она существует. Я должна радоваться, радоваться, радоваться. К чертовой бабушке эту радость! Теперь он ее у меня забирает, вот что! Может быть, он ей и курить разрешает!

Я притащила с чердака чемоданы. Не знаю, какой из них возьмет Адам. Полгода пролетит, глазом моргнуть не успеешь, но хватит ли одного чемодана? Может, взять мой постсупружеский — подарок Эксика? Правда, он желтый, но зато с колесиками. В два, наверное, я как-нибудь его упакую. Я совершенно не рада, что приедут Агнешка и Гжесик. Совершенно. Им следует сидеть дома и вообще не заниматься отъездом моего Адасика. Этим заниматься должна только я.

Вчера я купила ему потрясающий свитер. Мягонький и красивый, меня скручивает при мысли, что он будет носить его не при мне. Но мой хороший характер взял верх над жутким эгоизмом, и я дам свитер сейчас, а не тогда, когда он вернется.

Собственно говоря, что за дурацкая затея, чтобы Эксик приезжал сюда за Тосей? Она что — маленький ребенок? Могли бы договориться встретиться где-нибудь, например, на станции. А еще лучше в городе. И лучше всего тогда, когда Адам уедет. Тося ведь знает, что у нас осталось не так много времени, но разве ее это волнует? Все из-за этого мерзкого Якуба! А Адаму не должно хотеться уезжать, вот что. Я остаюсь одна как перст в такую гадкую погоду, когда надо выкопать клубни георгинов, чтобы их не побили морозы, и ко всему прочему когда я так неумолимо приближаюсь к сорока. Такова горькая правда.

Адам позвонил, что приедет в начале восьмого. Таким образом, мой трехдневный отпуск пролетает впустую. Завтра он едет к Шимону, потому что обещал уладить с ним до отъезда какие-то дела, открыть счет или что-то в этом роде и должен побывать на радио, чтобы попрощаться, и все важнее меня.

Но не буду вести себя как завистливый ребенок, как-никак я — взрослая женщина. Поставила чемоданы в спальне и побежала на кухню. Приготовлю на сегодняшний вечер что-нибудь вредное для здоровья, чего наверняка нет в Америке. Картофельную запеканку с варено-копченой корейкой, базиликом и чесноком, которую обожает Адам.

Интересно, когда же я пойму, что не следует вмешиваться в жизнь собственных детей, даже если на первый взгляд они в этом нуждаются?.. У меня есть веские доказательства. Тося укатила с Эксиком, я занялась полезной деятельностью: принялась резать варено-копченую корейку при участии кошек и Бориса, у которого прорезалось обоняние, едва я достала корейку из холодильника, и тут, конечно, загудел домофон. В окно я увидела, что Якуб как ни в чем не бывало спортивной походкой направляется к дому. С куском корейки в руке я бросилась к входной двери. Какая наглость! Да это просто возмутительно! Улыбочка на симпатичной физиономии — уж лучше бы там были следы от оспы! И, словно ничего не произошло, любезно раскланивается и мило спрашивает:

— Здравствуйте, пани Юдита, где мое солнышко?

— Тучами заволокло, — отвечаю я уклончиво, — то есть нет его.

— Мы с ней договаривались. Что-нибудь случилось? «Ах ты, окаянный пес, — подумала я, — ничего не случилось! Ничего, кроме того, что ты переметнулся к какой-то Эвке, обманул невинное создание, которое питало к тебе незрелое (надеюсь) чувство, ничего не случилось, но я не позволю тебе обижать моего ребенка, нечего тебе тут стоять. — И хрясь его куском корейки по левой щеке, хрясь по правой. — Чтоб на глаза мне не показывался! Можешь охмурять других девушек, а мою Тосю оставь в покое!»

Я открыла глаза и посмотрела на корейку, которую держала в руке.

— Нет ее… и считаю, слишком смело приходить сюда после всего!

— После чего всего?

О, пожалуйста, молодой, но зрелый, поднаторел в любовных делах. И меня, опытную женщину, чуть было не сбила с толку невинность, дремавшая в его голубых глазах, но я не поддалась.

— Вы, наверное, сами лучше знаете, о чем я говорю.

По правде говоря, прежде я обращалась к нему на ты, но на ты я могу быть с друзьями своей дочери, а с врагами всегда буду на вы.

— Что случилось?

— Простите, я занята.

Я выставила вперед кусок корейки и нож, Якуб наконец пошел к воротам.

Я заперла дверь и через кухонное окно увидела, как он прикрыл за собой калитку.

ПРОЩАЙ, ГОЛУБОЙ

Стало быть, он все-таки уезжает. Собственно, только вчера это до меня дошло. Наверное, вопреки всему во мне жила какая-то подлая надежда, что что-нибудь случится. Например, Адам встанет в дверях, оглядится и скажет: «Я никуда не еду, не хочу расставаться с тобой».

Тося помирилась с Адамом, извинилась, дала обещание больше не курить, но была очень раздраженной. Адам извинился, что не уладил этот вопрос с ней, а бросился ко мне. И разумеется, теперь они вдвоем против меня, но это лучше, чем если бы были друг против друга; они обнялись, но у меня почему-то защемило сердце.

Мы не спали всю ночь. Чемоданы уже в прихожей — мой желтый и Адасика в голубую клеточку, — паспорт и билет на столе, чтобы не забыть, в семь за нами приедет Гжесик и отвезет в аэропорт. Мы закончили сборы в два ночи — не понимаю, почему всегда все в последний момент. А потом сорок минут мы просидели в ванне вдвоем, пока не остыла вода. А потом пошли в постель. А потом сразу стало пять тридцать, и Адам встал, и я вместе с ним. Я сидела на краю ванны и смотрела, как он бреется.

Помазок из барсука, крем для бритья. Голубой пользуется обычным станком, и я, не отрывая глаз, следила за лезвием, которое скользило по подбородку, по щекам: раз, еще раз. Адам натягивал кожу и смешно задирал голову, чтобы получше разглядеть себя в зеркале. Люблю смотреть, как он бреется. Он отложил станок, опять взял в руку помазок, намазал мне нос.

— Шимон, когда был маленький, тоже любил смотреть, как я бреюсь, — сказал он, продолжая скрести себя бритвой, а у меня на глазах выступили слезы: мой мужчина готовится к отъезду, а я ничего не могу сделать, чтобы его удержать.

Адам вытер лицо полотенцем, а я пошла на кухню готовить наш последний ранний завтрак.

И мы сидели на кухне при зажженном свете за чаем и кофе, и было то наше последнее утро. Адась божественно выглядел в новом красивом свитере, которому он очень обрадовался.

Разумеется, ночью я наревелась, как глупая бабенка, которая не представляет себе, как жить без мужика. А ведь я совсем не хотела портить Адасику отъезд, только сделалось безумно грустно, что он все-таки уезжает. Полгода — это одна восьмидесятая моей прежней жизни, а если предположить, что мне осталось жить, например, всего год, то одна вторая моей будущей жизни. А одна вторая оставшейся жизни — это вам уже не шутка. Я пыталась это объяснить Адасю, но у него начался приступ смеха, не думаю, чтобы он что-то понял. Итак, сначала я поплакала, а потом мы вместе немного посмеялись.

Сейчас и Потом, свернувшись, спали на подоконнике. Борис залез в развороченную постель, Адам его там захватил врасплох, когда пошел за чемоданами. Тося в аэропорт не поехала, потому что у нее зачет по английскому, но Адаму она сказала, что если бы не этот зачет, то поехала бы непременно. Мы сидели в нашей кухне, за окном все розовело. Давно мы вместе не наблюдали рассвет. Но у меня возникло какое-то ужасное предчувствие, что это в последний раз: что-нибудь случится и он не вернется.

— Ты будешь писать?

— И писать, и звонить, — пообещал Адась и обнял меня. — Полгода не вечность, действительно, Ютка, ты не заметишь даже, как я вернусь.

— А если мне жить осталось полгода, то…

— Юдита! Не полгода! Осталось всего два месяца до праздников, я сразу же, как доберусь, сориентируюсь, и, может быть, вы приедете…

— Но ведь мы расстаемся… — вздохнула я.

— Знаешь что? Фраза «Мы расстаемся» звучит пессимистично для одной стороны, а для другой полна оптимизма, поэтому необходимо сделать правильный выбор.

— Что за глупости ты говоришь? — разнервничалась я.

— Это цитата.

— Не надо мне цитировать никаких идиотов. — Я уже была не грустная, а злая.

— Ты и вправду не хочешь знать, чья это цитата? Обидевшись, я отвернулась и принялась смотреть на рассвет. Адам подошел сзади и обнял меня. Обожаю, когда он прижимает меня к своему животу.

— Это цитата из твоего письма читательнице… — Он поцеловал меня в шею. — Я люблю тебя…

Однако неплохо сказано… И я не стала разбираться, говорит он это, чтобы приободрить меня, на самом деле он меня любит или ему только кажется, что любит, поскольку это совершенно, совершенно было не важно. Он — мужчина моей жизни, моей будущей жизни, и я ему безгранично верю и знаю, что все происходит не просто так, я буду ждать его и скучать, да и вообще…

— Тося сейчас действительно в стрессовом состоянии, — напомнил мне Адам. — Побереги ее и себя.

Я не могла избавиться от ощущения, что мы расстаемся с ним навеки.

Гжесик позвонил в калитку без пятнадцати семь.

— Решил приехать пораньше, не угадаешь, что там будет на дороге. О, да ты киснешь? — Он взглянул на меня и отхлебнул чаю. — Сладкий! Фу, гадость! И это весь багаж, который ты берешь в свою эмиграцию? — Гжесик весело расхохотался, а у меня сердце подпрыгнуло до плеча и замерло там ненадолго. — Штаты!.. Эх, елки-палки, я бы и сам не прочь там расслабиться… а уж эти негритяночки, мулаточки…

— Заткнись! — любезно попросила я.

Адась погладил кошачьи клубочки, потрепал за ухо Бориса, который, видимо, счел уместным выползти из теплой кровати в столь важный момент, и мы поехали в аэропорт.

Итак, в то октябрьское утро я вернулась одна. В дом, в котором уже не было Тоси, потому что она ушла в школу, в дом, в котором не было Адама, потому что он только что улетел в Штаты, в дом, в котором не было кошек, потому что они разбрелись по саду. Но зато на кровати лежал Борис и спал мертвым сном. Я легла рядом с ним (он ни на дюйм не подвинулся) и горько заплакала — перед глазами стоял Голубой, каким я его видела сразу же после таможенного контроля. Он обернулся ко мне, помахал из-за спины таможенника, и до чего ж он был хорош в этом моем-своем свитере, и так он посмотрел на меня издалека, с такой улыбкой, что мне стали не нужны ни заверения, ни знание, ни предположения — я поняла, что я ему дорога, и не имеет значения, как я выгляжу, сколько мне лет, делаю я глупости или нет. Просто я — женщина, которую он любит, и этого вполне достаточно.

Всего только шесть месяцев, а если исключить октябрь, который уже начался, то в общем-то пять, а если не считать и апрель, потому что в апреле он возвращается, то, собственно говоря, нас разделяют четыре месяца. А если мы с Тосей поедем туда в декабре, то декабрь уже не за горами! А два месяца — это всего лишь два раза по четыре недели, а четыре недели можно спокойно пережить. Правда, по моим расчетам получилось, что если он возвращается через четыре недели, то у Тоси выпускные экзамены через восемь, но я слишком устала, чтобы все до конца просчитать.

И с этими мыслями я заснула бок о бок с песиком моим Борисом.

Голубой позвонил вчера ночью, вернее, под утро. Долетел, устал, хотя уже немного поспал, немедленно напишет, не знает, где будет жить, и я даже представить себе не могу, как здесь, то есть там, он меня любит, и вообще-то здесь (то есть там) еще вчера, а может, уже завтра — я не очень поняла, потому что стояли предрассветные сумерки. После этого я снова не могла заснуть. Мне хотелось ему столько сказать, а, собственно, ничего не сказала. Он просил поцеловать Тоську и животных, вот и все.

Я опять одинокая женщина.

И несмотря на утверждения нашей прессы, которая всегда пропагандирует чистую правду, что женщина должна быть и по своей сути является самодостаточной, мне нравится быть с мужчиной, которого я люблю, и иначе я себе жизни не представляю. И, как самодостаточная женщина, я составляю единое целое с Голубым.

ПО МНЕ, ЛУЧШЕ МУЖЧИНА БЕЗ МАШИНЫ, ЧЕМ МАШИНА БЕЗ МУЖЧИНЫ

Я скучаю по нему. Прошло всего два дня, и, возможно, это покажется смешным. Я не ощущаю радости, возвращаясь домой, где меня ждут только коты и пес, потому что Тося с подругами готовится к выпускным экзаменам. Их занятия, кажется, состоят пока главным образом в том, что девочки обдумывают, как им одеться на школьный бал — студнювку[15]. Тося в своих приготовлениях продвинулась еще дальше — она уже затачивает ногти пилочкой. Занимается этим ежедневно вечером перед телевизором, чем приводит меня в бешенство. Вчера она загнала под ноготь обломок пилки, и мне пришлось ехать с ней к хирургу, которого это ужасно развеселило. Он вынужден был сделать ей два обезболивающих укола в палец, перед тем как извлечь обломок. Машина Адама с неисправной коробкой передач у Шимона, а Шимон — в горах со своей невестой Калинкой, которую не любит Тося.

Шимон пригонит машину на следующей неделе, мы так договорились. Но какой прок от машины! По мне, ей-богу, лучше мужчина без машины, чем машина без мужчины. Я не нахожу себе места, меня не привел в чувство даже вопрос читательницы: если она впервые вступила в половую связь с парнем и они предохранялись от нежелательной беременности, а через две недели у нее на бедре появилась шишка, не внематочная ли это беременность, случайно?

Сегодня, чтобы немного отвлечься, я решила заняться уборкой. Вчера до двух часов ночи просидела за компьютером, разглядывая короткое, состоящее из четырех предложений письмецо от Голубого. Да и письмо ли это — посудите сами! Но я изучала его с преогромным интересом:

Юдита, скоро напишу обо всем подробно, здесь всё о'кей, жалко, что тебя нет со мной, скучаю, обними Тосю, пытаюсь договориться насчет виз для вас.

Адам.

Скажу откровенно, я была немного разочарована. «Юдита, Юдита, надо же — Юдита!» — подумала я со злостью. А поскольку знаю по личному опыту, что лучшее средство от злости — работа, тяжелый физический труд, то чуть свет принялась за дело.

Решительно, у нас маленькая жилплощадь. Три небольшие комнаты для трех взрослых людей (а ведь мы с Адамом часто работаем дома!) — этого, безусловно, мало. В одном шкафу в прихожей хранится все — полотенца, постельное белье, скатерти и зимние куртки. Какой толк, что я в отсутствие Адасика могу их сложить, как мне заблагорассудится. И я не помню, где лежат разные важные документы, которых за годы накопилась куча. Не знаю даже, где мое свидетельство о разводе, которое мне понадобится при заключении брака. Не уверена, правда, будет ли у меня желание расписываться с мужчиной своей мечты, который в состоянии написать лишь «Юдита»! Мог бы, болван, написать «любимая», «единственная», «солнце мое», ну в крайнем случае «киска», так нет! Сухо и официально: «Юдита»! Разве нет уменьшительных форм? Я бы стерпела даже «Юдиточку». Нет, как бы не так. Следующее не менее важное известие: «скоро напишу». Весьма утешительное, я бы сказала даже — поразительное. Видимо, как деревня, в которую недавно провели электричество, ждет подачи тока, так и я должна ожидать сообщения, не отходя от компьютера. И третье, что должно было меня сильно обрадовать, так это то, что там, то есть в США, «всё о'кей».

Для этого мне не требуется письмо от любимого человека, я могу спокойненько посмотреть «Новости» по телевизору — если бы США перестали существовать, об этом тут же сообщили бы в главном выпуске «Новостей», первым делом, после президента, премьера и прогноза погоды, но до рекламы прокладок, которые, как я узнала вчера перед фильмом, общаются со мной на языке моего тела. Интересно, кому такое могло прийти в голову? Со мной прокладки не осмеливаются заговорить, и правильно делают. Итак, я узнала, что там всё о'кей. От такого известия трудно не впасть в эйфорию.

Я отложила свою уборку до лучших времен, в конце концов, ничего не случится, если я схожу к Уле, потому что из-за отъезда Адама я вообще не знаю, что у них там происходит. И из-за своей работы. И из-за Тосиных выпускных экзаменов. Только благодаря этому жуткому климату удается разглядеть, как они, закутанные в куртки, проскальзывают к дому, потому что, увы, деревья у нас сбрасывают листву. А зря. А я так и не выкопала кустики георгинов, и они дадут дуба — ночью было минус семь, а у меня эта печальная процедура напрочь вылетела из головы. Земля промерзла, знаю, что пока только верхний слой, но у меня нет сил продираться через эту мерзлоту. Лучше уж зайду к ним на чай, коли я совсем одна.

Уля тоже совсем одна, собственно, ничего удивительного, потому что Ися с Тосей в рамках подготовки к экзаменам пошли в кино и подбросил их Кшись, который отвозил Агату к стоматологу. Я решила еще раз расспросить Улю про гадалку. В конце концов, прошло столько времени — Уля должна сознаться, что та ей наплела.

Уля поставила на стол прянички, которые уже испекла, хотя до праздников еще уйма времени. Но пряники она всегда готовит заранее, хранит их в железной банке. Они сначала черствеют, потом становятся мягкими, потом снова твердыми или вроде того. Во всяком случае, поданы на стол были на этапе затвердевания. Пряник — вещь коварная, в прошлом году мой отец сломал об него зуб, а потому Уля подала их мне со словами:

— Надо мочить.

Эти прянички мы тут же обмакнули в чай, при этом мой размяк и кусочек упал на дно стакана.

— А ну говори, чего тебе наплела гадалка? — задала я подруге вопрос в лоб.

— В общем-то ничего особенного, — ответила Уля, потом выплеснула мой чай с крошками и налила свежий.

Я взяла в руку следующий пряник и задумалась: а может, рискнуть и сунуть его тайком Маше? Мое доброе сердце взяло верх.

Маша в отличие от Бориса ужасно громко чавкает. Ну эта сука и зачавкала.

— Не корми за столом собаку! — одернула меня подруга.

— Извини, — сказала я. — Ну и что же гадалка?

— Ой, да так, ничего особенного, — отмахнулась Уля и встала, чтобы насыпать Маше сухого корма, рассчитывая тем самым обмануть собаку.

— Ой, Улька, расскажи! Я ведь тоже хочу сходить!

— Никуда не ходи! — рассердилась Уля. — Я была — и хватит.

Слово за слово я вытянула из нее все. Она пошла из любопытства, эту гадалку ей подсунули сослуживицы в качестве давно обещанного подарка ко дню рождения. Гадалка оказалась симпатичной женщиной, моложе нас, у нее не было ни стеклянного шарика, ни черного кота, ни каких-либо других подобных атрибутов. Она разложила карты и сказала, что у Ули две дочери, ну и Улька ужасно разволновалась. Я попыталась ее успокоить: дочери-то у нее давно, и по этому поводу ей уже давно не стоит волноваться, но Уля попросила мне заткнуться. Она помолчала, а потом гробовым голосом сообщила, что гадалка предрекла хлопоты с мужчиной за границей, но не с ее мужчиной, а с хорошо знакомым, и это касается не самой Ули, а кого-то из близких ей людей. В связи с чем у Ули и будут хлопоты. Граница та недалеко — она, гадалка, не уточнила где, но новая женщина — близко. Эта женщина повлияет не на Улину жизнь, а на жизнь людей, которые рядом. И теперь Уля беспокоится, потому что рядом — я, и потому она не хотела говорить мне об этом раньше. Ведь Адам уехал за границу. А в остальном — всё в порядке.

Я покатилась со смеху, потому что за границей Улиного участка живет пан Чесик, а у него куча проблем. И гадание само по себе просто супер, но для него, поскольку ему нагадали новую женщину. Учитывая, что еще ни одной нет. Это гадание никак ко мне не относится, потому что у нас нет своей, польской, границы с Америкой, а у меня уж точно не будет никакой женщины, так как я предпочитаю мужчин. Я объяснила это Уле, и она успокоилась. Мы рассмотрели также другие варианты этого пророчества. В частности, что Кшисик переедет жить в палатку поблизости, на поле, которое обычно засеяно озимыми, и туда приведет новую женщину, например, пани Стасю.

Наконец Уля сменила тему:

— Ютка, ты знаешь, что Аня разводится?

У меня аж дыхание перехватило: что ни месяц, то какой-нибудь новый развод, мужчины под сорок начинают терять голову.

Аня — наша приятельница, переехавшая отсюда пару лет назад. Ее муж завел роман, через два года вернулся — похоже было, что образумился. Анин супруг имел привычку повторять, что свое кругосветное путешествие он уже совершил, и с некоторой снисходительностью посматривал на мужчин, алчущих новых открытий. Например, этого Йолиного он даже не высмеял, а лишь сказал, что сочувствует ему. И вот вам пожалуйста: снова выкинул номер.

— Ты знаешь, что Аня сказала ему на прощание?

Я так погрузилась в свои мысли, что не слышала Улиных слов.

— Она сказала ему, что если он уже совершил свое кругосветное путешествие, то она на сей раз заканчивает свое двадцатилетнее путешествие вокруг него.

— Пусть он хорошо запомнит этот день, — сказала я. — С этого момента он начнет узнавать, что потерял, а она — что приобрела.

Уля пристально посмотрела на меня:

— Знаешь, все эти новые союзы… по сути… ненадежны. Например, мы с Кшисиком не признаем повторных браков. Брак может быть только один.

— Ой, Уля! — обиделась я. — Вы же так любите Адама.

— Я не говорю про Адама, — ответила Уля. — У тебя совсем другая ситуация. Адам — интеллигентный мужик, но второй брак уже не то… Хотя он тебе очень помог в трудные минуты, а Тося теперь так часто встречается с отцом…

— Ну и что? — спросила я туповато, не видя никакой связи.

— Ну, понимаешь… — Уля смотрела, словно ожидала что-то услышать.

Не возьму в толк, что там у Ули на уме, одно только знаю — я им еще покажу, что можно быть счастливой.

Мы очень мило посидели еще часок, аккуратно макая прянички в чай.

Потом вернулся Кшисик и запустил в Улю новыми журналами, которые он покупает ей в приливе хорошего настроения.

Я вернулась домой и задумалась: а что, если и мне сходить к гадалке? Это, наверное, незабываемое событие в жизни каждой женщины. А потом вернулась Тося и сказала, чтобы я сходила на фильм, который они посмотрели с Исей, потому что они не поняли, о чем там шла речь — что происходило по правде, а что в воображении и что в самом конце, когда герой, приговоренный к смерти…

— Не рассказывай мне фильм, который я хочу посмотреть! — заорала я на Тосю и заткнула уши.

Вся время одно и то же. Тося рассказывает мне, чем закончится фильм, который я хочу посмотреть, и книги, которые я как раз читаю. А потом она еще обижается, что я не хочу с ней разговаривать. Ну и жизнь!

— Ися говорит, что случится какая-то беда у нас в деревне. Ей сказала мама, а маме — гадалка. И не носи этот свитер, я уже тебе говорила, — сказала моя дочь обиженным тоном. — Выглядишь в нем так, как будто в тебе на десять килограммов больше.

Вот я и получила по заслугам. А ведь могла бы, в конце концов, выслушать, кто кого убил и кого приговорили. Ну и жизнь!

Сегодня я получила новехонький загранпаспорт. Выяснилось, что я напрасно его делала, потому что, как только мы войдем в Евросоюз, каждому все равно придется делать совершенно другой. Что не предается широкой огласке, чтобы люди не начали нервничать. Люди и так нервничают, и я не пойму, почему из этого делают тайну.

Голубой наконец сел за чей-то чужой компьютер в какой-то чужой стране и написал:

Дорогая! (это уже лучше)

Как только ты исчезла из поля зрения в аэропорту, а скорее это я исчез из твоего поля зрения, начались проблемы. Я необдуманно купил тебе в дьюти-фри в Варшаве маникюрный набор, и это была первая ошибка. Когда просвечивали багаж, оказалось, что я должен не скажу сколько денег выбросить на улицу, вернее, в мусорную корзину, стоящую рядом, и не помогли никакие объяснения, что это для тебя. Меня вообще не стали слушать, а только тыкали пальцем в какую-то инструкцию, на которую я не обратил внимания: «Запрещается провозить в ручной клади любого рода режущие и колющие инструменты, а также их разновидности, как то: кинжалы, бритвы, шпильки, цепи…», и черт знает что еще. Тогда я попросил вернуть мне чемоданы, сданные в багаж, но оказалось, что это уже невозможно. Я едва не опоздал на посадку, потому что пытался вступить с ними в переговоры, я вообще готов был не лететь, когда мне начали рассказывать, что я могу пилку для ногтей использовать в самолете в качестве оружия. Не стоит говорить о том, что сразу же после взлета нам принесли обед, а к нему самые обычные металлические вилки и ножи. Если бы я не был так взбешен, то, может быть, посмеялся.

Не успел я оглянуться, как мы уже были во Франкфурте. Ты знаешь, что я очень люблю летать, но немцы устроили мне такое фантастическое зрелище, от которого мой запал очень даже поостыл. Мне представился случай увидеть в крупнейшем европейском аэропорту горящий самолет и три подразделения пожарной службы, которые умело пытались справиться с огнем. И когда им это почти совсем удалось, самолет начал снова гореть, а они по новой принялись тушить его пеной. Я стоял как вкопанный у окна и думал, как бы побыстрее отсюда добраться до города, сесть в поезд и наземным транспортом вернуться на родину, которая имеет тот плюс, что там есть ты. Как выяснилось, это были всего лишь учения, но представляю себе, что было бы с тобой, если бы ты летела вместе со мной… если даже я был не cool[16].

Cool, cool! Достаточно было чуть-чуть пожить с Тосей, и он уже пишет, как она. С той лишь разницей, что Тося мне не пишет.

Но я рада, что мы гораздо больше похожи друг на друга, чем я думала. Я тоже не cool. He потому, что я что-то имею против cool — а просто не очень понимаю, что значит быть cool. Улины дочери сказали, что президент — cool, и папа римский — cool, и Ясек из 11-го «А» класса лицея тоже cool, а ведь они все совершенно разные. А я ничуть не похожа ни на одного из них — у меня даже пол другой. Вывод напрашивается сам собой: уж я точно не cool, — и это нас роднит с Адасиком. Но, к чертям собачьим, ведь это ничуть не любовное письмо!!! Ни в коей мере! За исключением одного придаточного предложения: «…которая имеет тот плюс, что там есть ты».

А может быть, я теперь должна это письмо распечатать на принтере и положить в конверт, написать на конверте свой адрес и спрятать к себе в стол?

ЗЛАТЫЕ ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ

— Мамуля! — Тося вошла в кухню и села напротив меня.

Я принесла из редакции семьдесят писем, они лежали на столе, часть из них уже была вскрыта, а я занялась вещами более важными — принялась опустошать холодильник. В отличие от ответов на семьдесят писем эта деятельность дает ощутимый результат.

— Мам…

— Что, дорогая? — слащаво спросила я, потому что почувствовала кожей: у дочери ко мне какое-то не требующее отлагательства дело.

— Можно устроить день рождения?

Кусок хлеба с сыром и майонезом замер у меня на полпути ко рту.

— Кому? — вяло поинтересовалась я.

— Себе, — ответила Тося и удивленно посмотрела на меня.

День рождения! Ну конечно, моей дочери исполняется восемнадцать лет!

Но до дня рождения еще три недели!

— Ты забыла, да?

Нет, не забыла. Ни одна мать не в состоянии забыть день, когда рожала ребенка. Производила на свет. Для себя или для всего мира. Или для какого-нибудь Якуба, который потом ее бросит.

Этот, теперешний Йолин, в минуту ее рождения еще был заботливым отцом. Когда у меня ночью начались боли и я его разбудила, он сказал:

— Дорогая, не волнуйся, я рядом! — И повернулся на другой бок.

Разве можно забыть ту ночь? Никогда!

Я помыла голову, исходя из того, что при родах самое главное — прическа. Под утро накрасила ногти на руках и ногах, что заняло у меня еще два предрассветных часа, в то время как мой Эксик заботливо бодрствовал возле меня, похрапывая в свое удовольствие. Попробуйте-ка покрасить ногти, если каждые полторы минуты у вас идут схватки! Когда я снова его расшевелила и сообщила, что схватки повторяются уже каждую минуту, он как ошпаренный выскочил из постели и начал орать, что я легкомысленная, потом побледнел и ему стало плохо. Я позвонила родителям. Отец, не успев даже рассказать, что бы он сделал на моем месте, по-видимому, тоже побледнел, а мама вызвала такси, и меня отвезли в роддом. В девять утра Тося слабым криком возвестила: вот я — явилась на этот свет, а Эксик промаялся в приемном покое до двух — его-то никто не известил, что все произошло так быстро, а претензии он высказал мне. Эх, времечко…

Было это почти восемнадцать годков назад, а кажется, будто вчера. И сейчас сидит передо мной почти взрослая женщина, а порой совершенный ребенок и сообщает, что пригласит домой ораву таких же молодых и буйных людей. Как учит жизненный опыт, нагрянет их человек пятьдесят, а мне придется их кормить, и они, несомненно, тайком от меня принесут алкоголь в разных пакетах и сумках, а может, не дай Бог, и травку, надринькаются, накурятся, разнесут наш маленький дом, и у меня будет уйма хлопот.

Тосины подружки в прошлом году уже праздновали совершеннолетие (моя бедная крошка была способной, скучала в детском саду и потому пошла в школу раньше — прости, дорогая, я не сознавала, что делала) — и это было не приведи Господь. Одной родители устроили банкет в гостинице «Бросталь», что обошлось им в тридцать тысяч. Может, моя бедная крошка Тося тоже хочет отметить день рождения в отеле? Хотя в последнее время мне казалось, что у меня вполне благоразумный ребенок. Может, все обойдется погромом лишь в одном нашем доме?

Я тяжело вздохнула:

— Сколько человек ты хочешь пригласить?

— Вот именно, мама…

К сожалению, из этого «вот именно, мама» я совершенно ясно поняла, что не только свой класс, состоящий из двадцати человек. По-видимому, также параллельные, поскольку Тося — животное стадное и у нее масса знакомых. Она наверняка вспомнила про шесть своих подруг из начальной школы — они до сих пор встречаются. У подруг есть мальчики, то есть в сумме их будет двенадцать. Ну и, конечно, еще приятели, с которыми она ездила в Швецию, и те, с кем она там познакомилась. Кроме того, знакомые по водноспортивному лагерю и с турбазы — грубо говоря, человек тридцать. Плюс родственники и соседи. Летом можно было бы устроить пикник в саду, но на дворе уже шесть градусов. А через три недели будет минус шесть. Вот тогда пикник на свежем воздухе — самое оно, потому что ненадолго, зато на двести человек, которых лучше заранее предупредить, чтобы пришли на сытый желудок — поздравить и уйти. Тося могла бы стоять у открытой калитки с бокалом шампанского и сразу же спроваживать гостей обратно.

— …и поэтому я не хочу, — мой слух ухватил обрывок последней фразы.

— Чего ты не хочешь? — Я опять была на кухне, заваленной письмами. — Извини, я отключилась…

— Почему ты не слушаешь меня?

— Слушаю, только раздумываю, как лучше сделать.

— Мама, когда Конрад в прошлом году отмечал восемнадцать лет, то у него из окна выбросили телевизор — так все напились. А у Ани Конрад с приятелем — он немного старше, потому что его пару лет назад выгнали из института… — Тося на минуту задумалась, а у меня голова пошла кругом. — Его выгнали за то… — продолжала Тося, заметив мою мину, — что он отключил светофоры на Жвирко и Вигуры[17]. Его отец — полицейский, и он знал, где отключается — там есть такой ящик, — и регулировал движение… Помнишь, по телевизору показывали, какая образовалась страшная пробка… Ну, его и задержали… Знаешь, он взял отцовскую форму, а это запрещено… Так вот, Конрад вместе с ним пришел к Ане, и они выбросили из ее квартиры все лампы. С семнадцатого этажа…

— Лампы? Какие лампы? — оторопело спросила я, потому что мне неожиданно стало известно, как моя дочь проводила время на вечеринках в прошлом году.

— Обычные, — пожала плечами Тося и схватила мой недоеденный бутерброд. — На самом деле они выбросили только две, из «Икеи», недорогие, потому что хотели измерить скорость света…

— Тося! Помилуй меня! Это так-то вы развлекаетесь? Ты говорила, что у тебя нормальные друзья.

— Ой, мамочка! Я же не дружу с Конрадом. Ничего не выбрасываю в окна. Я знаю скорость света, и мне не надо ее так проверять, — засмеялась Тося, а затем добавила с серьезным видом: — У Арека переколотили все стаканы из хрусталя, со сценами охоты, которые коллекционирует его отец. Арек просил не брать их, но сама знаешь: парни, когда напьются, становятся невменяемыми. Арек, пока был трезв, следил, а потом, когда сам нагрузился, стал стряхивать пепел с сигареты в карман своей же рубашки, потому что был не в состоянии двигаться.

— Тося! — Я наконец вышла из ступора. — Как ты можешь так спокойно рассказывать? Ничего веселого в этом нет! В какой же ты бываешь компании?

— Вот видишь, мама, поэтому с тобой невозможно говорить. Ты просто не хочешь смириться с тем, что такова жизнь.

— Чья жизнь? — Я была в шоке. — Твоих друзей? Твоя?

— Нет, но такие вещи случаются. И наверняка случались также с тобой, только вы все лицемерите. Отец смеялся, когда я ему это рассказывала.

Я замолчала. Вот так я узнала, что у моей дочери есть друзья, которые, по-видимому, в скором времени окажутся за решеткой. В придачу они пьют и курят. Впрочем, далеко не тайна, что молодежь пьет и курит, когда молодежь чуть постарше, то есть мы, этого не видит. Тося делится со мной впечатлениями о праздновании восемнадцатилетия у ее подруг и друзей, иначе говоря, приобщает. Но с другой стороны… если ребенок рассказывает, то родители не должны тут же возмущаться. И ведь правда тоже бывала на вечеринках. И хорошо помню, что там творилось.

Я смотрела на свою дочь и думала, что делаю именно то, чего не должна и что так меня злило, когда мне самой было восемнадцать лет. Помню, в тот момент, когда моя мама сидела напротив меня и говорила то же, что я сейчас, я торжественно себе обещала, что ни за что и никогда не стану вести себя так же с собственным ребенком.

— В твоем возрасте… — начала я, но, заметив, как Тося закатила глаза, быстро себя одернула: — Я тоже попадала в неприятные ситуации… Последняя вечеринка, которую я устроила… которую разрешила мне бабушка, закончилась плохо…— Я задумалась, а Тося устремила на меня взгляд, полный надежды. — У моих друзей был приятель, Средник… И было известно: если появляется Средник, все заканчивается какой-нибудь аферой. Я не была с ним знакома, но он дружил со Збышеком, в которого я была влюблена. И когда бабушка наконец разрешила мне устроить вечеринку, а я ей обещала, что не будет никакого алкоголя, она попросила не приводить Средника. Все собрались, чин чинарем, дедушка с бабушкой ушли в театр… а в половине девятого — звонок в дверь. За дверью — сантехник, дескать, у соседей течет вода. Я провела его в ванную… И не придала значения, что он сидит себе и сидит в этой ванной, а мальчишки заходят туда по очереди и выходят расслабленные… Естественно, я подозревала, что они втихаря притащили какое-то вино, хорошо, если одно вино… Потом этот слесарь перебрался на кухню, потому что там тоже что-то было неисправно… А на следующий день, когда на обед пришла прабабушка, то оказалось, что в холодильнике стоит водка под видом чая с лимоном, а Средник прекрасно у меня позабавился, нарядившись сантехником… и в сумке у него было спиртное… Но бабушка ничего не поняла…

— Вот именно, мама! — Тося, явно обрадовавшись, посмотрела на меня. — И поэтому на свой день рождения я не хочу никого приглашать! Только родственников!

— Как это не хочешь? — остолбенела я. — Никого?

— Я же говорю тебе — только родственников! Чтобы все прошло более-менее нормально, а не чтобы здесь все перепортили! Хорошо?

В голове мелькнула неприятная мысль, что мне придется этот день провести не только со своей старой семьей, но и с новой семьей бывшего мужа.

— Понимаю, ты хочешь пригласить папу и его… — в горле застряло слово «жена», — Йолю?

— Нет, только папу, мамочка, ну пожалуйста! Йоля уехала к своим родителям в Краков… ненадолго, и папа сейчас один… а я подумала, что придут бабушка с дедушкой, и папа, и Агнешка с Гжесиком, и, может быть, тетя Марыля… И мы чудесно проведем вечер… Я помогу тебе приготовить что-нибудь вкусненькое… хорошо?

Вечер с бывшим мужем. В то время как Адась на загнивающем Западе. Ну что ж…

Приятного мало… Но почему Эксик не поехал в Краков со своей новой молодой супругой и с новым ребенком? Как могло прийти в голову отпустить одну стройную очаровательную особу, не обсыпанную оспой и без золотого зуба? И почему он ей такое позволяет, старый олух? А с другой стороны, Тося вправе настаивать, чтобы оба родителя были с ней рядом в такой знаменательный день.

— Естественно, дочура, — смело согласилась я. — Приглашай кого хочешь, и день рождения получится очень милый. А от меня ты получишь…

— Не говори! — остановила меня Тося. — Пусть это будет сюрприз! Я тебе очень благодарна. Значит, я могу сказать папе? Мамуль, и приедет, конечно, Якуб, прошу тебя, не пугай его больше. Эву он встретил тогда случайно, а когда пришел все объяснить, ты угрожала ему ножом! — И Тосин след простыл.

Я прибрала на столе, сгребла письма и села к компьютеру. По большому счету я должна быть довольна, что триста двадцать человек, готовых нагрянуть в наш крохотный домик, удалились на безопасное расстояние, однако ощущала лишь тревогу. Конечно, я сделаю это для дочери. Возможно, когда-нибудь она оценит эту жертву, но посудите сами — неужели я затем разводилась, чтобы приглашать в гости бывшего мужа? И разве я вмешиваюсь в Тосины отношения с Якубом? Да, я вспомнила, когда он пришел, я резала корейку, но чтобы чем-то угрожать?

Не стану я больше ни во что вмешиваться, к чему мне это? Они между собой все уладят, а я не сплю по ночам, такие вот дела. И, глубоко вздохнув, я запустила компьютер. Довольно долго пыталась соединиться с Польским телекоммом SA, который, к сожалению, никоим образом не желал выходить со мной на связь. И ответ Адасю остался неотправленным.

Сегодня мне позвонил Эксик. Я с ходу собралась было позвать Тосю, но мой бывший меня остановил. Он очень извиняется, что вторгается в мою жизнь, но вообще-то он звонит не Тосе, а мне, потому что желает проконсультироваться по поводу подарка для Тоси на восемнадцатилетие и очень благодарен за приглашение, придет с радостью. А как мои родители? А как Борис? Да и вообще как я сама живу? Ах, тю-тю-тю! Вообще-то живу я хорошо, спасибо. Оказывается, Тося хотела бы получить от нас в подарок музыкальный центр, и он, собственно говоря, готов взять на себя часть расходов, но было бы неплохо, если бы мы купили центр вместе. Можем ли мы встретиться именно с этой целью?

Я третий день билась над текстом, который даже наполовину не был оптимистичен. Некая дама писала в редакцию, что не так давно была еще полна надежд, что жизнь ее изменится, но — увы! — банк предоставил ей кредит, однако затем потребовал незамедлительно его погасить, потому что произошла ошибка, и т.д. Эта женщина осталась без гроша, с долгами, не может закончить строительство помещения, без которого фирма не может начать работать, и дама, по всей видимости, обанкротится, и у нее одна просьба — чтобы мы как-нибудь помогли. Как мило, что еще кто-то верит во всемогущество прессы, а тут Эксик хочет со мной встретиться. Есть ли у меня время заниматься глупостями?

— Я хотел бы поговорить с тобой о Тосе, — забулькал голос в трубке, а я тут же занервничала. — Не знаю, может быть, она нуждается в помощи… Она какая-то странная…

В течение восемнадцати лет все его разговоры о Тосе сводились примерно к одному, с поправкой лишь на ее возраст. «Разговорами» это даже трудно было бы назвать, Эксик был спецом по риторическим вопросам. К примеру, в младенчестве: «Почему она не спит по ночам?», «Почему другие дети спят?», «Почему у нее колики?», «Почему пеленки пахнут мочой?»

А позже: «Почему она не сделала уроки?», «Почему другие дети успевают все вовремя?», «Почему ей не во что одеться?», «Почему она мне грубит?», «Почему она так долго болтает по телефону?», «Почему она встречается с этим парнем?»

Почему, почему, почему… До сих пор вопрос «Почему?» вызывает у меня аллергическую реакцию. После этих вопросов следовала фраза вроде: «Сделай с этим что-нибудь». Я делала. А теперь вдруг такая забота о почти взрослой женщине. Однако я не на шутку встревожилась — может, он знает что-нибудь, чего не знаю я?

— Тося? Странная?

— Юдита, давай встретимся, прошу тебя.

Это прозвучало так серьезно, что я договорилась со своим экс-супругом на пятницу. Чего уж там, проблемы будут у Йоли, не у меня.

Жаль, что нет Адасика, он бы мне посоветовал, как с ним разговаривать, чтобы не испортить отношений с Тосей.

Что я могу поделать, если не питаю симпатии к своему бывшему?

Я села в поезд и поехала в редакцию. В сумке — дискета со статьей, получился неплохой текст о том, что, собираясь начать новую жизнь, следует быть весьма осторожным, очень легко поверить иллюзиям, будто бы все можно изменить, что и в новой действительности человек не свободен, ему приходится заботиться о хлебе насущном, а родной банк тебя в твоей же свободной стране может оставить в дураках.

Текст я сдала. В редакции небольшое затишье, как раз подписан новый номер, а потому, не вдаваясь в подробности, я чинно удалилась на встречу со своим экс-муженьком.

Эксик был в сильном возбуждении: мол, ты понимаешь, наша дочь уже совсем взрослая, кто б мог подумать, что так быстро…

Я, я бы могла подумать, тем паче, осел, что тебе не было до нее никакого дела.

И может быть, нам сделать ей приятное, она будет рада, так важно, чтобы родители все-таки были вместе и не таили обиду…

Я бы ни за что в жизни ничего таить в себе к тебе не желала в данный момент. Даже обиду.

И что я думаю по поводу технических параметров этой аппаратуры?

Ничего. Любые параметры любой техники меня мало интересуют, осел. Она просто должна быть красивой.

Ах, женщины, вы ищете яркое и красивое, в то время как система подъема басов имеет существенное значение при воспроизведении музыки…

Существенны уши, эх ты, глухой осел!

А помню ли я, как маленькая Тося разобрала его радиоприемник? Ах, какой же это был прелестный ребенок!

Помню. Скандал с хлопаньем дверью и риторическим вопросом, воспитывает ли кто-нибудь ее.

Я, я воспитывала. Жаль, что не научила ее разбирать всю остальную твою технику, осел: машину, телевизор, электронную записную книжку, где фигурировала Йоля… Тьфу, что я такое несу? Нет, мне уже не жаль.

Я вежливо и мило ему улыбнулась, чего уж там! Будь со мной Адась, мы бы отвели душу… Присмотрели бы с ним заодно посудомоечную машину — купим, когда он вернется. И Адась быстро бы что-нибудь выбрал, в звуковоспроизводящей технике он разбирается лучше всех в мире. Во всяком случае, в нашей деревне. И обсуждать бы ничего не стал.

Но диапазон частот и выходная мощность, вы понимаете, мы с женой дочери к восемнадцатилетию, понимаете…

С бывшей женой, к счастью, осел.

Я приторно улыбнулась. Эксик рассматривал музыкальные центры с видом знатока, а я про себя подумала, что кто-то очень точно подметил — мужчины любят игрушки. Достаточно мужчине показать что-нибудь блестящее, сверкающее, играющее, портативное и требующее по крайней мере двухсот двадцати вольт или пары батареек, и он не в состоянии спокойно пройти мимо. Я наблюдала, как в Эксике просыпается павлин. Пушится хвост, расправляются плечи, ему хотелось удивить продавца осведомленностью, а я должна была прийти в восторг от производимого им впечатления.

Но я думала об Адасике.

НЕТ У МЕНЯ ДЕПРЕССИИ!

Сегодня дважды Польский телекомм, проявив несказанную благосклонность, соединил меня с моим почтовым ящиком. Пусто. Ничего, никакого ответа. Я не люблю электронную почту. Обычное письмо ждешь спокойно неделю или две, а тут — как будто бы кто-то обязан писать нам каждый день — заглядываешь то и дело в почтовый ящик. И стало мне — совсем безосновательно — так горько на душе, а виной всему был компьютер. Когда пришла Уля, я подала чай и вздохнула:

— Осень тянется бесконечно долго.

— Вот и отлично, — сказала Уля. — Может, лето тоже будет длинным.

— И льет! — напомнила я ей. По окнам барабанил дождь — так, что все гудело.

— Очень хорошо. Земля сухая.

Я умолкла. В доме было холодно и сыро, что представлялось мне весьма несправедливым в это время года. В городе я промокла, в поезде стояла. Камила разводится, а Анета ездила в Колобжег, дорога у нее была — ну сущий ад! Жизнь действительна жестока.

— Я устала. Белье не сохнет. Мне надо ехать с Тосей к ортодонту, а у меня нет машины, и нужно поменять права, а у меня только одна фотография из тех, что я делала на паспорт. — Я принялась что есть мочи жаловаться, и мне делалось все легче.

— Замечательно! — утешила меня Уля. — Мы поедем вместе. Я подвезу тебя. Впрочем, на этом снимке ты выглядишь кошмарно.

Я взяла фото. Кошмарно? Безусловно, полупрофиль с открытым ухом[18] и впрямь не верх художественного мастерства, но неужели так кошмарно?

— Вот видишь, как хорошо, что надо еще раз сфотографироваться! Наконец-то будешь выглядеть как человек… — Подруга отложила мой не самый плохой снимок и отпила чай.

— Ну, знаешь ли… — Меня задели за живое.

— Что? — улыбнулась Уля. — Да и погода самая что ни на есть подходящая для женских посиделок, разве нет? В кои-то веки пошел дождь, мир сразу стал таким уютным, правда?

Нет, неправда. Коты через окно влезли в спальню, и теперь на письменном столе и на подушке следы их грязных лап. Я весь день провела в городе. Ждала транспорт на остановках и мокла. И в придачу Камилин развод! Каждый раз, когда кто-нибудь разводится, мне становится все грустнее. Мир настроен против меня, и Уля тоже.

— Ты только посмотри, что наделали эти коты! — Я повела соседку в спальню. Темные отпечатки лапок красовались не только на подушке и столе, но и на книжной полке, чего я раньше не заметила.

— О, значит, оба вернулись домой! Тебе за них не надо волноваться!

Я молчала. Действительно, оба были дома. Прошлой ночью не вернулся Сейчас, и я не могла заснуть. Сегодня смогу.

— Расскажи мне, что случилось, — предложила Уля.

— Я встречалась с Камилой… — неуверенно начала я. В общем-то Камила не просила меня, чтобы я сразу все выложила Уле.

— Ой-ой-ой, — засмеялась Уля, — чудесно! И что у нее?

— Кошмар, — собралась я с духом.

— Заболела? — встревожилась подруга.

— Нет… они разводятся. — Я тяжело опустилась на стул и задумчиво уставилась на сад.

— Ох, это кошмарно! — насупилась Уля.

— Не так уж кошмарно…— вздохнула я. — Думаю, даже к лучшему.

— Ведь этот ее муж… — Подруга немного запнулась. — Ведь у него…

— Была другая, — услужливо закончила я.

— Вот именно!

— Была другая! — вырвался у меня отчаянный крик. — И наверное, хорошо, что они расстаются, ей уже не придется страдать из-за его измен, правда?

Уля опешила.

— С этой точки зрения, конечно, хорошо. Но разве они не могли до старости любить друг друга и жить счастливо?

— Ой, Уля, что же это за жизнь, когда тебе изменяют… Ну а Анета была в Колобжеге… — тихо сказала я.

— Не огорчайся, ты тоже поедешь отдыхать.

— Я огорчаюсь не из-за того, что она там была, а я нет, — обиженно ответила я.

— Ты что, не рада, что твоя подруга отдохнула? Какая же эта Уля!

Анета боится ездить в поездах, потому что в поездах грабят. Нападают. Усыпляющий газ и т.д. Анета смотрит «Новости», а потому все знает. Она решила съездить отдохнуть по путевке с курсом похудания, ну и поехала. Ехала в вагоне одна с какой-то женщиной. Проводник предложил им пересесть в другой вагон, поближе к спальному, потому что нашли кого-то с ножевыми ранениями в туалете в поезде Хожув — Варшава. Они пересели. Перед Гданьском снова пришел проводник и предупредил, чтобы они были поосторожнее, потому что скоро Труймясто[19]. Перед Слупском он снова пришел и посоветовал им не лежать, потому что они могут проснуться без туфель. И сидел с ними до самого Колобжега! Анета еле жива! Совершенно не отдохнула, всю неделю только и переживала, как же она поедет обратно!

— Анета — это та хорошенькая блондинка, у которой жесткошерстная такса? — заулыбалась Уля.

В ней ни на грош эмпатии[20]! А мир такой страшный! Опасность подстерегает на каждом шагу.

— Да, — буркнула я в ответ, чувствуя, что лучше Уле ничего не рассказывать.

— Ничего удивительного, что проводник пытался…

— Он ее защищал! Ты представляешь, что творится на свете, если проводник сидит с двумя женщинами в купе, потому что могут нагрянуть бандиты?

— Успокойся, — сказала Уля. — Какие бандиты? Анета всегда нравилась мужикам. И проводнику, наверное, понравилась. Ничего странного, что он пытался за ней приударить. А какие мужчины нам больше всего нравятся? Те, что нас защищают, эх ты, дуреха!

Я тут же вспомнила все подробности. Анета рассказывала главным образом о проводнике. Какой он душка. Учится на факультете управления. Ему тридцать лет. Приходится работать, иначе нечем было бы платить за учебу. Ой, до чего же я наивна! Она дала ему свой телефон, потому что он такой классный парень! А я сижу тут и убиваюсь, что мир враждебен!

Я разнервничалась. Уля смотрела на меня с усмешкой. И даже, кажется, немного снисходительно.

Я глянула на сад за окном. Дождь лил красиво. Ровными струями падал на землю. Зарядило, похоже, на три дня, небо затянуто тучами до горизонта. Надо бы включить электрообогрев в ванной, а то мое белье сопреет.

Завтра не поеду в Варшаву, дома уютно, когда так льет и льет. Я посмотрела на отложенную в сторону фотографию. Она в самом деле кошмарная. Уля встала.

— Отличный чай. Ну так что, мы едем завтра к этому ортодонту? На рынке купим яблок. — Она была просто полна энтузиазма.

Странная эта Уля.

— В конце концов, земле нужен дождь. Особенно перед длинным летом, — улыбнулась я.

Нет у меня никакой депрессии!

У МЕНЯ БУДЕТ РЕБЕНОК

Вчера пришла короткая весточка от Голубого, куда мне надо позвонить, чтобы записаться на собеседование по поводу визы, он по факсу вышлет приглашение, которое сделал через какого-то Дэвида Чайлдхуда, и переведет на мой банковский счет тысячу долларов на дорогу. Я подскочила от радости и помчалась к Тосе.

— Тося, мы едем! — сообщила я с порога.

— Ой-ой, мамочка, как здорово, а я тоже должна? У меня же в этом году выпускные экзамены, и поездка совершенно выбьет меня из колеи. Я говорила с бабушкой и с удовольствием останусь.

Я спустилась вниз и не могла прийти в себя от удивления.

Собственно говоря, я могу поехать одна, но как же я оставлю ее на праздники? Оказывается, я совсем не знаю свою дочь, потому что была абсолютно уверена, что она будет без ума от радости. Но Тося считает, что кто-то обязан присмотреть за домом (Борис и кошки нуждаются в человеке, то есть в ней, как будто бы я в ней не нуждаюсь!), и она не бросит бабушку и дедушку, которые живут порознь, хотя так быть не должно, и я должна об этом подумать.

— Отдохни здесь без меня! — крикнула Тося и, перебросив спортивную сумку через плечо, выбежала во двор, где ее поджидал Якуб, который с тех пор, как я ему якобы угрожала ножом, не очень охотно заходит, когда я дома.

Я лишь вздохнула. Тося с классом едет в Прагу на четыре дня, а я остаюсь одна.

Сегодня я вернулась из редакции раньше обычного и задумалась, что же мне делать. Всю радость как ветром сдуло. Не знаю, почему мне постоянно приходится быть между молотом и наковальней, выбирать между Тосей и Адамом. Не так все должно было быть!

Я вытащила пылесос и решила навести порядок в доме. Но стоило мне предпринять столь отчаянный шаг, как позвонила моя мама и спросила, серьезно ли я намерена ехать: ведь скоро праздники и, возможно, приедет мой брат, но, разумеется, если я решила, то пожалуйста, хотя ее пробирает дрожь при мысли о самолете, дороге, расходах и т.п. Ну и жаль, конечно, что не будет внучки (то есть Тоси), но коли я надумала, то ничего не поделаешь, она не будет вмешиваться.

Я вернулась в прихожую с тряпкой в руке, потому что какой смысл пылесосить, если не вытерта пыль? И тут позвонил мой отец, которому звонила моя мама, и сказал, что, разумеется, он не имеет ничего против, чтобы мы поехали, хотя если бы он был на моем месте, то никуда не поехал бы. Ни к чему это, сейчас просто страшно летать, и, может быть, это последние праздники, которые мы проведем вместе, потому что он чувствует себя не лучшим образом, но, само собой, не велика беда; если я хочу оставить его одного на эти последние в его жизни праздники, то пожалуйста, в добрый путь, он не имеет ничего против.

Я поставила кипятиться воду для чая. Выпустила котов, мой взгляд задержался на кухонном окне: оно до половины было измазано кошачьими лапами. Сейчас научил Потомика карабкаться и скрестись по стеклу, думаю, мне назло. Тося, понятное дело, готовится к выпускным экзаменам, поэтому не может заниматься такими прозаичными вещами, как уборка или, упаси Бог, стирка, о мытье окон и говорить нечего. Борис лежал в проходе и тяжело дышал. Бедняга уже не молод, с тех пор, как сломалась машина и я возвращаюсь домой на поезде, он не встает, даже услышав скрежет ключа в замке. Я легонько его пошевелила, он приоткрыл глаза.

— Борис, котик мой, на место! — велела я, но моему псу, похоже, не понравилось, что его называют котиком. — Эй, собака! На место! — исправилась я, и Борис тяжело поднялся и потащился в комнату.

После того как я выпроводила Бориса, чтобы он не крутился под ногами, то пришла к выводу, что я — измученная женщина, которая сейчас скоренько все уберет и вечером, вместо того чтобы засесть за компьютер и одновременно за телефон, посмотрит, может быть, какой-нибудь фильм. Но я даже не успела закрыть тумбочку, в которой не нашла жидкость для мытья стекол, как позвонила моя мама и спросила, почему я часами болтаю по телефону, мне нельзя дозвониться. Она все хорошо обдумала: дескать, поезжайте, все-таки это возможность хоть немножко увидеть мир, только будьте осторожны. Едва закончился получасовой разговор и я успела затолкать в стиральную машину живописно раскиданные по дому вещи моей дочери, которая перед каждой поездкой заявляет, что все ее шмотки либо грязные, либо немодные, позвонил мой отец. Он спросил, во-первых, неужели у меня нет более интересных занятий, как только болтать по телефону, — мне нельзя дозвониться, — а во-вторых, представляю ли я, что значит делать визу перед праздниками, когда собеседования ждут по два месяца, может, ему стоит обратиться к своему приятелю из МИДа, чтобы тот посодействовал?

После бесед с родителями я почувствовала себя как выжатый лимон и появилось чувство вины: я хочу уехать к Голубому и бросить их одних на произвол судьбы. Что же будет, если это и в самом деле последние праздники, которые мы могли бы провести вместе?

Пылесос стоял посредине комнаты, мойка была завалена вчерашней грязной посудой, в стиральной машине так и не было порошка, куда-то задевалась тряпка для пыли, а кошки сидели по ту сторону окна и скребли по стеклу, пачкая его теперь уже с наружной стороны.

Я хочу ехать! Мечтаю об этом и, увы, скучаю по Голубому. Пусть бы уж он читал свою газету или смотрел дурацкий футбольный матч. Или хранил дрель в шкафу под свитерами. А дрель преспокойно лежит на кухне, там, куда я ее переложила после его отъезда, и не думает перебираться обратно в платяной шкаф. И так мне сделалось скверно от этого, что я вытащила ее из шкафчика под мойкой и отнесла обратно в комнату. Мешает она мне, что ли? Пусть хотя бы дрель лежит там, где он любил ее хранить.

Я позвонила приятельнице с дружественных авиалиний, которая мне сказала, что места на все рейсы до сентября уже зарезервированы, но она внесет нас с Тосей в список ожидающих и, если что-нибудь освободится, немедленно даст знать. И как-то само собой получилось, что уже наступило семь часов.

Я занималась уборкой до девяти вечера, вымыла даже окна на кухне, но только с внутренней стороны, на наружную не хватило сил. И когда наконец я опустилась на диван рядом с Борисом, который расценил, что команда «На место!» означает «Иди, дорогой, ляг на диван, можешь его немного испачкать и не обращай внимания на женщину, которая здесь убирает», мне позвонила Агнешка — нельзя ли ей немедленно ко мне приехать, потому что у нее срочное и неотложное дело. Разумеется, почему бы и нет: в доме полный порядок, я валюсь с ног и хотела бы лечь спать, но почему бы и нет!

Агнешка прибыла в половине десятого, радушно меня расцеловала, окинула взглядом мое небольшое хозяйство и отправилась за мной в ванную — закончилась стирка и надо было развесить белье. Там она мне сказала:

— Я восхищаюсь тобой, как ты со всем справляешься — и работа, и дом. Ну да, вы же вдвоем, а мне приходится обслуживать четверых!

Я уж было собралась возразить, но только махнула рукой, конечно, не в буквальном смысле, потому что в этот момент вынимала простыни и махать по-настоящему было нечем. Пусть восхищается. В конечном счете я это заслужила.

Я развесила белье, и мы пошли в комнату. Я шаталась от усталости. Агнешка рухнула в кресло и сказала, что не чувствует ног, а кроме того, поинтересовалась, почему я разрешаю собаке лежать на диване.

А потом вдруг резко перешла к сути дела, то есть спросила, может ли мой малолетка племянник у меня пожить. В эту минуту я отпила чай, и глоток встал у меня поперек горла.

— Мы едем в Англию. Он ходит в школу, — объяснила кузина, а ко мне не возвращался дар речи.

При мысли о племяннике мурашки побежали у меня по спине, картина блаженного покоя, выпавшего на мою долю, улетучилась, не оставив и следа.

— В Англию? — соображала я, чтобы подготовиться к принятию решения.

— Звонила тетя Ганя, — Агнешка поудобнее устроилась в кресле с ногами, — и очень просила Гжесика приехать. Она освобождает квартиру на Браганза-стрит, сама не справится, переезжает в Кенсингтон, дешево купила там дом. Гжесик поедет, но только со мной. Я не была в Англии, с радостью составлю ему компанию. Гонората уговорила нас взять ее с собой. А Петрусь не хочет, — добавила сестра с сожалением. — Так мы поехали бы всей семьей. Двухнедельный отдых от школы детям не повредит, но Петрусь заупрямился. Вот я и решила тебя попросить присмотреть за ним.

Перед глазами всплыл гимнастический зал в их доме, где я жила, пока строился мой дом, Тося, которой уступила свою кровать малолетка племянница, собака Загвоздка и кот Клепа, вечно изодранный своими дружками по ночным гулянкам, Агнешка, приютившая нас с Тосей, Гжесик, отвозивший на мою стройку очередных рабочих.

К сожалению, также стоял у меня перед глазами их сынуля с его капризами, что он боится и хочет спать с родителями. Или что вообще не хочет спать, потому что в двадцать два по телику «Терминатор» и все его друзья уже видели, а он нет. Что он не хочет идти в школу, потому что болит живот, но хочет играть в футбол, и живот при этом уже не болит. Что учительница его не любит или же что он не любит учительницу. Вспомнились все его заявления, например, чтобы его отдали в детдом, потому что он не любит свою семью, или чтобы родители сами ушли в дом для престарелых, коль скоро они его не любят, чтобы мы все расслабились, и, наконец, коронный вопрос, который малолетка всегда задавал, придя из школы: «У тебя все дома?»

«Нет! — закричала я. — Нет, нет и нет! Малолетка меня прикончит! Он играет в компьютерные игры, у него друзья, он задает миллион вопросов, хочет есть, пить, смотреть телевизор! Нет!!! Я уже стара для маленьких детей, я не знаю, как вести себя с одиннадцатилетними! С удовольствием займусь кем-нибудь тридцатилетним, но маленьким ребенком — нет! Избавь меня от этого, — стонала я, — попроси кого-то еще! На худой конец мою маму, или моего отца, или свою маму, или своего отца, но не меня!»

Я открыла глаза и посмотрела на доверчивое лицо Агнешки, которая продолжила:

— Ну и как же быть? Я хотела попросить свою маму, но она с подругой уезжает в Буек. К десятому декабря мы бы уже приехали. Хотим вернуться на Тосино совершеннолетие. А Петрусь… ты знаешь, с ним не будет проблем. Конечно, у нас могла бы жить пани Оля, но она не может им заняться, потому что у нее нет водительских прав. А тебе мы оставили бы машину…

«У меня нет сил, — вырвалось у меня, и я сжала кулаки, — нет сил! Агнешка, как ты можешь меня просить об этом, у меня никогда не было сына, я не знаю, что следует делать с почти двенадцатилетним мальчиком! Мне придется отпрашиваться на работе, рано вставать, готовить ему завтрак и отвозить в школу к восьми! Нет!»

Я открыла глаза и сказала:

— Конечно! Нет проблем. Поезжайте!

Агнешка встала и от души меня расцеловала.

— Дорогая, ты просто чудо, я знала, что могу на тебя рассчитывать.

Затем взяла телефонную трубку и набрала номер. И счастливым голосом, как в былые времена, воскликнула:

— Она согласна! Согласна!

А мне казалось, что я вижу дурной сон.

Наша общая, моя и Агнешкина, тетя совсем нам не тетя. Она двоюродная сестра родственницы нашей бабушки, которая живет в Кракове. У тети Гани была интересная жизнь. До Второй мировой войны она, будучи еще девочкой-подростком, прыгнула с моста в Вислу, потому что побилась об заклад с приятелем. В награду за это родители немедленно перевели ее в более строгую школу, где преподавали монахини. Школа пыталась сломать тетю Ганю, но оказалась не в силах. Той школы уже нет, а тетя Ганя здравствует до сих пор. Когда началась война, пока сестры-монахини решали, что им делать, Ганки в школе и след простыл. Она решила в семнадцать лет записаться в армию, ловко скрыв свой возраст и сказав, что ей девятнадцать.

— До войны я прибавляла себе годы, после — уменьшала, — призналась она как-то раз.

Поскольку в армию ее не взяли, она убежала из дома на Восточную границу, где расквартировался полк, в котором служил ее мнимый кузен. «Мы были немножко влюблены друг в друга», — говорила о нем тетя Ганя. Хотела попрощаться с ним прежде, чем этот Зенобиуш, свежеиспеченный подпоручник, отправится на передовую, но не успела, потому что он отправился дальше на восток, но в эшелоне с военнопленными, в то время как она сама оказалась на востоке, но еще дальше, в Сибири.

С армией Андерса она возвращалась через Африку в Польшу. В Ираке познакомилась с одним майором, которому немедля призналась, что чувство к подпоручнику было мимолетным. Майор не мог вернуться в Польшу, потому что его бы обвинили в измене родине, ибо в воздухе уже витало предвестие будущего строя. Они вместе очутились в Англии и осели там навсегда.

Тетя Ганя — чрезвычайно деятельная особа. Ничего удивительного, что, перешагнув восьмидесятилетний рубеж, она решила продать квартиру на Браганза-стрит и купить дом в Кенсингтоне. Когда же это сделать, как не сейчас? Жаль только, что не я еду в Лондон, а остаюсь с ребенком, который к тому же мальчик… Ну что ж!

Тетя Ганя славится в семье своими золотыми мыслями, от которых, правда, с течением времени отрекается. Например, не могу забыть, как двадцать лет назад она меня наставляла:

— Юдиточка, запомни, арифметика очень пригодится тебе в отношениях с мужчинами. В двадцать лет — сорокалетние мужчины, в тридцать лет — двадцатилетние, в сорок — тридцатилетние.

Впрочем, сама она никогда не следовала этому совету.

У тети Гани есть еще одна немаловажная черта — ей невозможно ни в чем отказать, а потому я ничуть не удивляюсь, что Агнешка, которой абсолютно несвойственны такие выходки, как внезапные поездки, решилась ехать.

Агнешка, Гжесик и малолетка племянница улетают в понедельник. Тося приезжает во вторник вечером. Малолетку племянника вместе с новой машиной доставят в понедельник после школы. Он останется дома, а я отвезу семейство в аэропорт. Из четырех дней свободной жизни, выпавших мне после отъезда Тоси в Прагу, остаются только суббота и воскресенье. В воскресенье я обещала моей маме навестить ее, разумеется, отцу тоже — «если уж ты собралась к матери, то загляни и ко мне». Иначе говоря, в моем распоряжении одна суббота. Иначе говоря, с гулькин нос, потому что надо подготовить нашу комнату для малолетки, а самой перебраться в так называемый салон и каким-то образом там устроиться — компьютер, принтер, место для спанья. Два дня придется жить в помещении, где стоит телевизор. Мрачная перспектива. Но чего не сделаешь ради родственников, которые пару лет назад спасли мне жизнь, приютив нас с Тосей?

Мой хорошенький, любимый Голубой!

Жизнь без тебя потеряла всякий смысл. У меня ничего не получается, Тоси почти не бывает дома, кошки грязнят окна, я безумно одинока и всеми брошена, мне так хочется, чтобы ты был рядом. Можешь даже не разговаривать со мной. Я не люблю спать одна, и мой душевный настрой полностью зависит от тебя. Только и думаю, когда же мы увидимся, а Тося совсем не хочет ехать, наверное, и я не сделаю визу — не могу дозвониться в посольство. У меня нет машины, потому что в «опеле» полетела коробка передач, я такая бедная и несчастная. Стоит холод, из всехмесяцев я больше всего не люблю ноябрь. Я ненавижу тебя, потому что ты уехал, вместо того чтобы не уезжать и любить меня больше жизни, как это делаю я. Боюсь, что ты познакомишься с какой-нибудь негритянкой или мулаткой, потому что обо этом мечтают все мужики, хотя некоторые упорно это скрывают, влюбишься в нее и будешь сравнивать ее со мной, а сравнение, к сожалению, будет не в мою пользу. Ты уже никогда не вернешься, потому что пелена спадет у тебя с глаз, ты прозреешь, увидишь меня такой, какая я на самом деле, и придет конец моей счастливой любви. Я люблю тебя больше жизни и тоскую по тебе сильней всех на свете…

Alt — D. Удалить.

Дорогой Адасик!

Я рада, что тебе хорошо в этих Штатах. Борис ходит грустный с тех пор, как ты уехал, я бы, пожалуй, последовала его примеру, но, увы, приходится подтянуться и часами стоять навытяжку, когда я обзваниваю разные инстанции. Отец обещал как-нибудь помочь через своих знакомых, но боюсь, что уже слишком поздно. У меня масса дел, в понедельник приедет Петрусь и будет у нас жить, у меня отмирают нервные клетки от ужаса. С малолетним мужичком столько же хлопот, сколько и с совершеннолетним ? Бреется ли он уже? Как жаль, что тебя нет, потому что мне никогда не приходилось иметь дело, к тому же на такой продолжительный срок, с несамостоятельным юнцом, не считая, конечно, того, Йолиного.

На работе ничего хорошего, но не буду забивать тебе этим голову. Боюсь, что ближайшие две недели заберут у меня много сил и здоровья. Надеюсь, ты закрываешь глаза, когда видишь какую-нибудь красивую женщину, которая молода и умна. Крепко целую тебя, скучаю.

Юдита.

Уже лучше. Намного лучше. Не следует слишком показывать мужчине, что ты не можешь без него жить. Это самое глупое, что может сделать женщина. Второе письмо — хорошее, взвешенное, в меру длинное, но не чересчур. Я рассказала, что у нас происходит, не перегружая Адася ненужными подробностями, вполне-вполне. Можно отправить.

Разумеется, нельзя, потому что нет выхода в Интернет. По-моему, во всем мире на это требуется несколько секунд. Но мир слишком далек и от моей деревни, и от моего Телекомма SA, который не заинтересован, как обычно, в выходе на связь. Попробую вечером.

ВЕЧЕРОК С КРОШКОЙ

— Здесь включается освещение, здесь открывается капот, я залил зимнюю тормозную жидкость — на две недели тебе вполне должно хватить, — а здесь противотуманные фары. Вот номер автосервиса, если вдруг что-нибудь забарахлит, вот страховка, вот техпаспорт. Пусть все будет в одном месте. Вот телефон к стоматологу, если у Петрека заболят зубы, вот телефон школы, вот домашний его классного руководителя, вот родителей Арека, он с ним дружит. Вот телефон клуба, по вторникам и пятницам — тренировки, но предварительно надо позвонить, их иногда отменяют. Петрусю нельзя арахис, у него аллергия, поэтому проследи, чтобы не ел. Он капризничает, когда ему дают зеленый лук и укроп, поэтому не заставляй. Ненавидит шпинат, так что не уговаривай его. В случае чего закажи пиццу, за две недели от голода не умрет… — Гжесик склонился над багажником своей красивой новенькой машины и стал вынимать сумки Петрека. — Мы позвоним сразу же, как только долетим. Не разрешай ему долго засиживаться за компьютером. И пусть не смотрит телевизор после восьми, разве что в пятницу. Он должен прочитать в «Пустыне и в джунглях» [21], у тебя есть? Он, кажется, не взял с собой. Лучше, чтобы ты сама вела машину в аэропорт, я сяду впереди и буду тебя инструктировать, у тебя же есть права, да? Машина как машина, они все одинаковые.

Я спрятала документы и листки с телефонами, Петрусь, забросив сумку за спину, направился к дому. Я — за ним.

— Привет, Гжесик! — окликнул приятеля из-за забора Кшись.

— Привет, — ответил Гжесик и подошел к забору. Вечно не хватает времени, чтобы поболтать с корешем.

Я влетела в дом, кошки бросились врассыпную, открыла дверь в спальню.

— Петрусь, это будет твоя комната, твой письменный стол, я освободила для тебя три полки в платяном шкафу. Красные большие полотенца — твои. В ванной полочка с правой стороны будет твоя, о'кей?

— Будь спок, тетя, — кивнул малолетка и повернулся ко мне спиной. — Можно мне немного поиграть на компьютере?

Компьютер. Ну что ж. Можно.

— Заинька, поцелуй маму! — послышался голос Агнешки.

— Расслабься, — откликнулся малолетка. Вот уж воистину: сын достоин отца.

Он вышел к матери без куртки. Агнешка поцеловала сына, сын вытер лицо рукавом, в руках уже были какие-то диски.

— Так можно, тетя?

— Можно, дорогой. Никому не открывай дверь, я вернусь через час.

— Будь спок, тетя, — ответил Петрусь и исчез в доме, а я с замирающим сердцем села за руль красивого, с иголочки автомобиля.

Так начался совершенно новый этап в моей жизни.

Во вторник я выползла из постели в половине седьмого и попыталась разбудить Петруся. Не люблю спать на диване в гостиной — он такой неудобный.

— Вставай, уже половина седьмого, — сказала я как можно мягче.

— Встаю, — ответил Петрусь, а я подумала, что не так уж все плохо. Тосю вообще невозможно было поднять, иногда мне приходилось обливать ее холодной водой.

Я вернулась на кухню, поставила греть воду, достала из холодильника масло, прислушиваясь, началось ли какое-нибудь движение — не стану же я входить в комнату к мужчине, даже если ему всего двенадцать лет! Нарезала хлеб, сделала два порядочных бутерброда, завернула в пленку. За дверью — тишина. Я тихонько постучала — ни звука. Вошла. Петрусь спал мертвым сном. Я потрясла его за плечо:

— Вставай, дорогой, уже без пятнадцати семь!

— Я встаю, — ответил он и отрешенно посмотрел на меня.

— Спусти ножки с кровати, — сказала я, будучи тонким знатоком детишек, отправляемых в школу. Малолетка послушно спустил ноги.

— Я уже проснулся.

— Жду тебя завтракать. Идешь умываться?

— Иду, — ответил племянник.

Я выпустила Бориса, который удивленно посмотрел на открытую в сад дверь.

Еще никогда я не выпускала его ночью. На востоке светлело небо. Коты даже усом не повели. Я налила себе и племяннику чай и пошла в ванную. Тосю утром оттуда невозможно было вытащить, но мальчишки — другое дело. Он, наверное, быстро умыл лицо, и хватит. Я залезла под душ, высушила волосы, оделась — на часах было пятнадцать минут восьмого.

На кухне нетронутый завтрак, и тишина в доме. Я без стука влетела в комнату малолетки. Он спал мертвым сном, спустив ноги с кровати.

— Петрек! Уже половина восьмого! — в отчаянии закричала я.

Он вскочил и с упреком взглянул на меня:

— Почему ты меня будишь так поздно?

Я второпях засунула ему в ранец завтрак и вывела за ворота машину. Было без десяти восемь. Когда я дала задний ход, мне замахала Уля, бежавшая на поезд:

— У тебя горит только одна лампочка сзади!

Проклятие, ненавижу новые машины, в которых сразу же что-нибудь перегорает, как только даешь задний ход! Без тормозных лампочек я как калека, не говоря уж о штрафе — не сглазить бы! — и об этих чертовых идиотах, которых полно на дорогах, о мужиках, которые охотятся на беззащитную женщину, едущую не в своей машине! Которые не заметят, что я торможу, и въедут мне в зад! Потому что зевают и спят за рулем! И могут не заметить одной лампочки!

Я высадила племянника у входа в школу, предупредила, что буду ровно в три, чтобы он меня ждал, и прямиком отправилась в автосервис, адрес которого оставил Гжесик. Излишне будет уточнять, что мастерская находилась далеко за городом, чтобы жизнь мне не показалась легкой. Я влетела в офис и сказала, что машина на гарантии, но уже не работает сигнализация, и попросила немедленно устранить дефект.

Из-за стола поднялся приятной наружности молодой человек и поинтересовался, являюсь ли я владельцем автомобиля. Нет, я не владелец, а пользователь машины, принадлежащей моей собственной двоюродной сестре, которую она доверила мне вместе с ребенком, и не может быть речи, чтобы оставлять здесь тачку на весь день, потому что живу я в деревне, а работаю в городе и по горло сыта сломанными машинами, ни за что не куплю себе эту марку, хотя и приятно на ней ездить, и я удивляюсь своей сестре, что она уговорила мужа купить машину этой фирмы…

Я выпалила это на одном дыхании, чтобы он ненароком меня не перебил и отнесся ко мне со всей серьезностью. Мужчина приятной наружности взял у меня ключи и пошел к машине. Было почти десять. Через пару минут начиналось заседание редколлегии, на котором я должна была присутствовать.

— Какая лампочка не горит? — спокойно спросил мужчина.

— Сзади, — менее спокойно ответила я.

— Да, но заднего хода или стоп-сигнала?

И в такие моменты всегда, ну просто всегда, я впадаю в бешенство. Если бы я могла одновременно находиться сзади машины и за рулем, я бы знала! Но я не могу! Поэтому откуда мне знать какая?

— Одна из задних, — вежливо пояснила я. — Могу сесть и тронуться, а вы посмотрите, мне самой трудно сказать.

— А почему вы думаете, что не работает?

— Соседка сказала! — вздохнула я. — Подруга! Заботливая! Которая не желает мне смерти, она мне и подсказала! Вы можете починить?

Молодой человек приятной наружности сел в машину, отъехал к блестящим воротам и медленно дал задний ход. Включились оба красных и один белый сигналы. Уля была права.

Затем он подъехал ко мне и отдал ключи.

— Все в порядке, — сказал он, — ваша подруга ошиблась.

«Не ошиблась, болван! Это ты слепой! Вы здесь работает бог весть как и ставите под угрозу чужую жизнь! Немедленно возвращай деньги за машину! Фирма у вас еще та, сколько можно надувать клиентов?!»

Я открыла глаза.

— Горела одна лампочка, я сама видела, — с достоинством возразила я.

— У этой модели одна лампа заднего хода. То есть горят все. Всё в полном порядке. Всегда к вашим услугам.

Я вяло улыбнулась и быстро села в машину. Он смотрел мне вслед, и взгляд у него был неприятный.

В редакцию я заявилась после редколлегии. Сняла пальто в комнате у сослуживиц и побежала к секретарше. Мужественно сжав в руке текст, я бросила на ходу «Привет!» Яге и влетела в кабинет Главного. Первым, на кого я наткнулась, был Артур Любиш.

С паном Артуром Любишем я познакомилась неделю назад. Он выглянул из кабинета главного редактора с обворожительной улыбкой на устах — тогда, не сейчас — и протянул мне руку:

— Приятно познакомиться! — Он явно был в веселом расположении духа. — Я Артур Любиш. Пока — исполняющий обязанности.

— Я — к Главному!

Его настроение чуть было не передалось и мне.

— Его нет, он временно отсутствует. Я могу вам чем-то помочь?

Помочь мне может Тося: почистить картошку, например, чего она, к сожалению, не делает, потому что у нее выпускные экзамены в этом году.

К тому же исполняющий обязанности?

Главный вернулся — сейчас я увидела его за спиной Любиша, — и я приняла покаянный вид.

Пан Любиш и Главный смотрели на меня, и их взгляды не сулили мне ничего хорошего.

— Пани Юдита…

— Пробки… — промямлила я.

— Стояние в пробках следует закладывать во время, отводимое на дорогу. Мы все ездим, — сказал Артур Любиш.

И в общем-то он был прав. Я отдала текст и покинула кабинет.

Не представляю себе, как я сообщу Главному, что в два часа мне надо уйти с работы, чтобы успеть в школу к трем, потому что меня ждет племянник, который не может сам ехать на поезде, ибо еще маленький, хотя скоро будет выше меня. Годика через два или три.

Тося вернулась в восторге от Праги и от того, что у нас дома Петрек. Она сразу же утащила его к себе наверх. Ну и слава Богу, по крайней мере они не сидят в моей комнате у телевизора. Я спокойно смогу поработать. Мне надо подготовить два коротких текста (три тысячи знаков — пан Любиш считает по знакам) и один большой в январский номер. Письма пока подождут, Кама складывает их в стопку. Кажется, их уже девяносто два — тридцать новых и больше шестидесяти за предыдущие две недели. Главный был прав — я не управляюсь со всем. Восемь часов вечера, и люди, как правило, в это время отдыхают. Почему я работаю? На следующей неделе надо будет поговорить насчет отпуска на праздничные дни. Я должна настоять во что бы то ни стало, чтобы Главный дал мне отпуск. Несмотря на то что уезжает Кама, потому что у нее семья в Щецине.

А мы с Тосей на следующую среду уже записаны на собеседование по поводу визы, хотя дочь пока отказывается куда-либо ехать. Уже через месяц я увижу Голубого! Только этим и живу.

Половина десятого. Я внесла правку в тексты и совершенно забыла про Петруся! Дверь в комнату закрыта, я тихонько остановилась рядом. Слышался Тосин монотонный голос:

— И тогда Стась решил, что он должен спасти ее, и двинулся в сторону огня. Там он нашел одного мужчину, который дал ему хинин. И это спасло Нель, потому что она уже металась в горячке, а тот парень умер от гангрены. И Стась его похоронил. Но зато у Стася теперь было ружье и патроны, и он мог отправиться дальше на поиски белых людей. И хотя ему было всего четырнадцать лет, он вел себя мужественно. Завтра продолжение, спи.

Я отскочила от двери, Тося вышла, очень довольная собой.

— Жаль, что у меня нет сестер и братьев, — улыбнулась она мне.

— Не рассказывай ему в «В пустыне и в джунглях», он должен прочитать сам, — сказала я наперекор себе, потому что на самом деле гордилась тем, что Тося оказалась такой заботливой.

— Он не успеет. Завтра я ему дорасскажу, если заслужит.

Мне не хотелось напоминать, что у нее есть брат, единокровный прелестный малыш, которым ее снабдил папаша. Я вздохнула, потому что у Тоси в последнее время установились прекрасные отношения с отцом, и я должна честно сказать, что этот Йолин заметно изменился в лучшую сторону. Тося часто звонит ему, и он ей тоже, они о чем-то шепчутся, и сразу же, конечно, оказывается, что я хуже. У меня такое впечатление, что Тося рассказывает отцу о многих вещах, в которые не посвящает меня.

— Можно мне что-нибудь попить? — Малолетка в пижаме появился на кухне.

Именно так выглядит «пойти лечь спать». Он выпил два стакана сока, сказал: «Спокойной ночи», — и еще соизволил добавить, что на самом деле даже хочет прочитать, как четырнадцатилетний мальчик убивает львов. Он тоже хотел бы, хотя вся эта дурацкая любовная история кажется ему глупой, сам он никогда не женится и не понимает, зачем, собственно, Стась женился на глупенькой Нель. Под конец он заявил, что уже не маленький, и отправился спать.

— Тося, хочешь чаю? Посидим, поболтаем…

— Ой, ты чего, мама… Что-нибудь случилось?

— А что-то непременно должно случиться, если мне захотелось попить чаю с собственной дочерью? — натянуто улыбнулась я. — Ничего не случилось… Ты даже не рассказала, как там было в Праге…

— Ой, мама… Я же тебе сказала, что супер. Знаешь что? — оживилась Тося. — Папа сказал, что может как-нибудь на выходные взять меня в Прагу еще раз, чтобы спокойно походить… понимаешь, с классом сплошная суета, я ничего не помню… И что тебя он тоже может взять. Здорово было бы, правда?

— А что по этому поводу думает Йоля? — ядовито спросила я, потому что возможность насолить Йоле, к сожалению, вызвала у меня энтузиазм, ведь я далеко не ангел, — пусть знает, каково было мне.

— Ну… с Йолей… не слишком все хорошо. — Тося прислонилась к стене, ее взгляд блуждал где-то поверх моей головы. — Папа просил сохранить это в тайне, но, думаю, тебе я могу сказать… Они решили на некоторое время расстаться… То есть не окончательно, а чтобы проверить… Йоля уехала в Краков, к родителям… Знаешь, она вроде бы может продолжить там учебу на этих своих курсах… но отец, кажется, забил на всем болт…

— Тося! — Спохватившись, я резко снизила голос. Малолетка, наверное, подскочил в постели. — Что ты такое говоришь!

Кот Потом глянул на меня с буфета, ему не понравился мой тон. Затем снова засунул черную мордашку под хвост и смежил глаза.

— Нормально, — пожала плечами дочь. — Это жизнь. Люди сходятся, расходятся, потом снова сходятся… Папа со мной много говорит на эту тему, не то что ты…

Предстоящая поездка с отцом Тоси в Прагу, поездка, которой я Йоле совсем не насолю, уже перестала быть столь приятной. Гнусный у меня характер, вот что. Мне сделалось даже немножко жаль этого Йолиного, но я вовремя вспомнила, как он поступил со мной. Мужчины не очень сильно меняются — если попортили кровь первой жене, то и второй наверняка достанется. Но, учитывая, что он Тосин отец, я воздержалась от язвительного комментария.

— Не беспокойся, доченька, — сказала я. — Йоля еще молода, несомненно, воспринимает все чересчур эмоционально, а отец много работает. Вот увидишь, Йоля понежится у родителей и вернется. А как малыш?

— Ты так думаешь? — Тося пристально посмотрела на меня, а я не уловила, что было в ее взгляде, не поняла, утешила ли я свою дочь или огорчила, а потом она просияла: — Мелкий — просто чудо! Я видела его в последние выходные, Йоля приезжала! Он — прелесть, честное слово! Сказал мне: «Люлю Тосю»!

У меня слегка защемило на сердце. Если бы сложилась наша семейная жизнь, у нас наверняка были бы еще дети. Тося была такой сладкой, когда была крошкой! А теперь ее брат, но не мой ребенок, хотя и ребенок Тосиного отца, говорит ей «Люлю».

Мои читатели правы. В жизни нет справедливости, вот что! Тося отправилась к себе наверх, я долила в стакан с чаем кипятка, пошла к компьютеру и чуть было не грохнулась из-за Бориса. Всегда, ну просто всегда он лежит в проходе, особенно когда я несу что-нибудь горячее. А ведь есть еще сорок квадратных метров, по которым я не хожу. Например, под столом. Или у окна. Или возле тахты. Или в углу комнаты, где я редко бываю с горячими напитками, хотя там-то вполне подходящее место для лужи.

Я получила письмо от Голубого. Похоже, мне не стоит бояться женщин, от щедрых прелестей которых перепадает всему миру. Полдня я писала ответ, Петрусь заглядывал через плечо.

— Тетя, почему ты пишешь в «Ворде»?

Лист бумаги имеет то преимущество перед монитором, что его можно заслонить рукой, забиться с ним в угол и спокойно строчить послание своему любимому. А экран не прикроешь ладонью!

— Потому, — коротко объяснила я.

— А какая у тебя почта?

Я ответила какая, не слишком перегружая его эпитетами, он же еще ребенок, мой племянник.

— Нет, я спрашиваю — на каком портале?

Я ответила, потому что в виде исключения мне это было известно.

— Очень плохо, — пояснил Петрусь. — Я помогу тебе завести на лучшем. Быстрее проходит.

— Как-нибудь потом, — сдержанно заметила я и велела ему идти делать уроки.

— Тогда ты должна разрешить мне включить телевизор, — сказал Петрусь, окинув оценивающим взглядом мой компьютер.

— Ты собираешься делать уроки под телевизор? — фыркнула я.

Он протянул мне кассеты с фильмом «В пустыне и в джунглях».

— Должен же я сделать уроки, — вздохнул он.

Я выключила монитор и отправилась на кухню править текст. Решила не дискутировать с ним, не убеждать, что фильм отнюдь не то же самое, что книга. Зачем? Своего ребенка я уже вырастила, пусть этим занимаются его родители.

Позже зашли Кшись с Улей. Кшись попросил на время диагональную пилу, я вытащила ее из шкафчика под мойкой, Адам бы тоже ему одолжил. Кшись ушел, а Уля осталась у меня и взялась чистить орехи.

— Как там Адам? — спросила она как бы между прочим.

— Работает. Пишет, — также между прочим ответила я.

— Исе тот ее парень тоже писал, помнишь?

— Уля! — вздохнула я. — Исе тогда было четырнадцать лет. Адам — не парень Иси.

— Вот именно. Некоторые пишут, но не обо всем. Тот парень тоже не написал Исе, что попал в исправительную колонию.

— Что за инсинуации! По-твоему, Адам находится в исправительной колонии, а не в Штатах? — спросила я, хотя одним глазом поглядывала в текст и исправляла опечатки. Уля как заведенная колола орешки. Сейчас бросился на скорлупку и принялся гонять ее по всей кухне, подняв при этом безумный шум.

— Послушай, а может быть, тот новый мужчина — это твой муж?

— Какой новый мужчина? — удивилась я, но несильно и исправила «засранный» на «засланный». — Бывший муж? — уточнила я.

— Тот, про которого говорила гадалка! — напомнила Уля.

— Она говорила о новой женщине, — напомнила я, — а не о новом мужчине.

— Вот именно, — сказала Уля и пошла к себе. Хлопнула дверь, с топотом ввалилась Тося.

— Холодно! — поежилась она. — Есть хочу!

Я протянула ей грецкие орехи, почищенные Улей. Из комнаты донесся трубный рев слона.

— Что там происходит? — спросила Тося, открыла холодильник и возмутилась: — Почему нет ничего поесть?

Я встала.

— Петрусь делает уроки. — Я заглянула в холодильник. — Вот сыр, творог, йогурт, вчерашний крупяной суп, две котлеты — одну оставь на завтра для Петруся, — капуста.

— Нечего даже поесть, — снова вздохнула Тося. — Я худею. Нет никакой еды для худеющих. Никаких продуктов, в которых был бы ноль процентов.

— Алкоголя?

— Жирности, — пояснила моя дочь и отправилась к телевизору вместе с Петрусем делать уроки.

Когда в десять я вошла в гостиную, оба сидели за моим компьютером. Тося — бледная, а Петрусь — пунцовый.

— Что вы делаете?! — крикнула я, потому что не выношу, когда кто-то копается в моем компьютере.

— Я хотел вам сделать сюрприз, тетя, — промямлил раскрасневшийся малолетка, — и все стерлось…

Небо мне показалось с овчинку, хотя над головой был потолок.

— Что стерлось? — охнула я.

— Почтовый ящик, — выдохнул Петрусь. — Я хотел завести вам новый, на более надежном сервере, он работает быстрее, и у вас не будет проблем, и…

— Петрек, иди спать! — строго приказала я.

— Ну, тогда я пойду делать уроки, — сказал малолетка и поплелся в комнату.

Я сидела перед экраном и пыталась убедить компьютер, что он все-таки должен вернуть мне мою прежнюю почту. Но ничего не вышло.

— Мама, не было никаких новых сообщений, что ты так нервничаешь? — Тосе хотелось меня утешить.

Когда зазвонил телефон, я вскочила на ноги. Мое психическое состояние было ниже среднего.

— Привет, мама! — прокричала я в трубку.

— Как дела, дорогая? Как ты там?

— Превосходно, — не запнувшись, соврала я.

— Знаешь, с мальчиками всегда столько хлопот. Вот, например, твой брат… — Я вслушивалась в мамин голос и чувствовала себя счастливой от того, что я дома и сейчас лягу спать, что Тося на этот раз вернулась домой и не ночует у папочки, даже не позвонила ему, что завтра день открытых дверей в университете и что с малолеткой ничего не случилось… — Поэтому нужен глаз да глаз, — очнулась я на последних словах.

— Конечно, мама, все в порядке.

— У тебя какой-то странный голос, точно в порядке?

— Я устала, мы недавно вернулись домой, — ухитрилась я не соврать, но и не сказать всю правду.

— Тогда ложись спать, дорогая, не буду мешать, — попрощалась моя мама, а я поплелась в прихожую, повесила на крючок куртку племянника, брошенную на пол, и поставила ботинки в тумбочку.

Завтра придется вызвать кого-нибудь наладить компьютер. Какое счастье, что он не стер мою базу данных, — этого бы я не пережила! Вот уж действительно, с детьми каждую минуту находишься на волосок от смерти.

В одиннадцать малолетка высунулся из своей комнаты. Я как раз раздвигала диван.

— Тетя, я ложусь спать, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответила я. — Я тоже ложусь.

— Может, я приготовлю тебе ванну? — робко спросил он, а я поняла, что ему очень хочется сделать мне что-нибудь приятное, чтобы снять тот стресс, который я пережила по его вине.

Я только что закончила два телефонных разговора — один с Камой, которая мне доложила, что происходило на работе после моего ухода, и второй с Главным, которому я доложила, почему ушла раньше с работы. Я страшно каялась, малолетка, должно быть, услышал и сделал вывод, что он — главная причина всех моих неприятностей на службе и на собственной территории.

— Хорошо, милый, — сказала я, потому что самое важное в воспитании ребенка — не обижаться и дать ему возможность реабилитировать себя.

— Включить тебе массажный аппарат? Ты расслабишься, — предложил племянник, а я еще раз благословила день, когда у меня родилась идея почувствовать себя шикарной женщиной с пузырьками в ванне.

Я широко открыла дверь в сад, Борис подполз поближе к камину, коты радостно шмыгнули во двор, из ванной донеслись шум воды и урчание моего массажного коврика. Я налила себе рюмку коньяка и села в кресло. Однако этот день заканчивается приятно, я буду спать как убитая еще каких-то десять дней. Через десять дней вернется Агнешка, и малолетка будет ковыряться в их компьютере и стирать их файлы. Я подумала об этом с облегчением, хотя обожаю своего племянника. Но предпочитаю обожать на безопасном расстоянии.

— Тетя! — Петрек появился на пороге, а я аккуратно спрятала рюмку за кресло — зачем ребенку видеть, каким образом тетя лечит себе нервы? — Тетя, там набирается вода, а я пойду спать…

— Давай-ка живо! Спасибо! — сказала я и улыбнулась, а племяннику как будто кто-то снял горб. Он расправил плечи, подбежал и поцеловал меня в щеку.

Маленькому мужчине не так уж много нужно для счастья, жаль, что у них это проходит с годами. Я отпила глоток коньяка и включила телевизор. На экране некий господин посылал некой даме свою фотку из сортира — мол, ему нечем вытереть задницу. А прежде печальная дама, как только увидела этот снимок, немедленно поняла, что он ее бросил из-за отсутствия туалетной бумаги, а не из-за другой дамы, и, просияв от счастья, кинулась к нему с рулоном. Это была реклама телефона, который, оказывается, фотографирует. Какое счастье, что у меня нет сотового телефона, тем более такого, по которому какой-то тип может мне продемонстрировать свой грязный «антифэйс». Брр, как омерзительно! И тут я вспомнила, что в ванной набирается вода.

Когда я открыла дверь, оттуда выплыла волна белой пены с хвойным ароматом. Я бросилась к кранам, затем к розетке и выключила массажер. А затем, по щиколотку в воде, села и расплакалась.

Но откуда же малолетке знать, что не добавляют в ванну жидкость для купания, если работает гидромассажер?

Я собирала по квартире воду до полуночи. Моему полу катастрофически не везет. Его уже в третий раз за последние несколько недель до основания промывают.

Пол может этого не выдержать. Пена добралась до кухни и до комнаты, в которой сном праведника спал племянник. Единственная польза от случившегося состояла в том, что поубавилось коньяка в бутылке, потому что на трезвую голову я бы не смогла заниматься уборкой ночью. Да и пол в итоге блестит как никогда и благоухает хвоей. Я рухнула в постель в час ночи и мгновенно, как суслик, заснула. В три меня разбудил телефонный звонок. Я ничего не соображала.

— Ютка, что с тобой происходит? — услышала я в трубке голос моего Голубого.

— Который час? — невпопад спросила я, потому что еще не пора было вставать, ей-богу!

— Ютка, это я — Адам! — Далекое эхо неслось по проводам, и хотя некая часть моего «я» бодрствовала, но явно не та, которая отвечает за общение. Большая часть меня спала. — Что случилось?

— Ничего, — пробормотала я в трубку, — все в порядке. А как ты?

— Ты сделала визу? Вы приедете? — Адам удалялся в синюю даль. — Почему ты не пишешь?

— Не знаю… Понятия не имею… — Я должна куда-то ехать? Сегодня? Ночью?

— У тебя какой-то странный голос… У тебя точно все в порядке?

— Да… да, — прошептала я из последних сил. — Я стерла всю почту, завтра пошлю тебе емельку с работы…

— Как это — стерла? — допытывался Голубой, но у меня от усталости закрывались глаза, и, наверное, я переусердствовала с содержимым бутылки… — Нельзя все стереть!

К сожалению, можно. Если у тебя способный племянник, тогда все можно.

— Я напишу тебе завтра из редакции, — шепнула я в трубку.

— Целую тебя. — Мой любимый чмокнул меня перед сном.

— Я скучаю по тебе, — сказала я и повалилась на кровать, прямо возле Сейчаса, который примостился около подушки.

Почему именно в Америке другое время, не такое, как в Польше? Если разобраться, нет никаких оснований для такой разницы. Было бы гораздо лучше, если бы мы жили, как и прежде, на Земле, имеющей форму плоской тарелки, которую держат слоны, стоящие на панцирях черепах. Конечно, было бы лучше. Так нет, Копернику понадобилось открыть, что Земля круглая, и именно поэтому у меня ночь, когда у единственного в моей жизни любимого — день. Проснувшись утром, я не могла сообразить, почему телефонная трубка лежит на кровати в клубках шерсти Бориса, мне казалось, что звонил Адась, и до чего же было досадно, что я ничего из этого сна не помнила.

ТРОГАТЕЛЬНАЯ ЛОЖЬ

У меня нет времени, нет времени, нет времени. Утром — подъем, забрасываю малолетку в школу, второпях что-нибудь покупаю, потом редакция, теперь мне приходится бывать там ежедневно, племянник самостоятельно возвращается на поезде из школы и сам компостирует билеты. Тося появляется дома вечером. Она либо учится, либо ездит с подругами по магазинам, они выбирают платье на школьный бал — в среднем два раза в неделю, а выходные проводит у отца, мне она заявила, что никоим образом не может пропускать учебу.

Иначе говоря, прощай, Америка, — не оставлю же я дочь на праздники одну.

Не знаю, как успевают другие женщины, хотя бы те, у которых двое, трое, а то и четверо детей. Не знаю, как я справлялась с маленькой Тосей. Не помню. Наверное, я уже стара для таких детей. Но ведь Агнешка старше меня и справляется. А Гжесик намного старше Агнешки. Но они отгуляли свое, прежде чем обзавелись детьми. Весьма разумно.

Я написала Голубому, что мы не прилетим, наврала, что якобы на Рождество мы собираемся к моему брату, потому что он сломал ногу и не сможет приехать к нам. Чтобы не огорчать Адасика, что это из-за Тоси. Пусть уж Адась обижается на судьбу, столь неблагосклонную к костям моего брата. Мне было не очень приятно из-за этой маленькой лжи, но ведь я поступаю так не часто. Собственно говоря, редко, почти никогда. И как правило, из лучших побуждений — думаю, мне это зачтется.

Когда я сказала моей маме, что мы остаемся, она облегченно вздохнула, зато мой отец заявил, что будь он на моем месте, то поехал бы, потому что кто его знает, сколько еще просуществует Америка.

Тося просидела вчера со мной до часа ночи. Ее потянуло на разговоры, и статья о сектах, которую я пыталась написать, изнывала от тоски в одиночестве. Тосю всегда тянет на серьезные разговоры около полуночи. И мы болтали с ней о жизни, о разлуках, о прощении и зрелости. Когда я призналась, что решила тоже не ехать в Америку, она от радости бросилась мне на шею.

— Знаешь что, мамуль? С тех пор как появился Адам, я все время была на втором месте. Теперь я вижу, что ты меня любишь.

Честно говоря, мне стало неприятно. Где-то в самых дальних уголках моей души живет тоска по взрослой дочери, которая не ставит себя в один ряд с мужчиной. Тосю я люблю больше всех на свете, но как дочь. Адасика — как мужчину. Как можно сравнивать два эти чувства? На что я рассчитывала? Что она скажет: «Дорогая мамочка, поезжай, я с радостью останусь»?

Мне некогда встретиться с Улей, она забегала раза три, по-видимому, хочет о чем-то поговорить, но как же выкроить на это время? Я возвращаюсь из редакции, когда уже темно, на скорую руку готовлю что-нибудь на завтра, чтобы Тося могла лишь разогреть себе и малолетке. Вечером успеваю только погладить кошек и Бориса, выслушать отчет племянника о том, что ему совершенно несправедливо поставили единицу по биологии, потому что он забыл сделать домашнее задание, двойку по польскому, потому что не помнил, что в среду польский, и что он абсолютно не понимает математику. У меня сплошное дежа-вю. Я тоже ничего с лету не понимаю, а потому мне надо сначала разобраться самой, чтобы потом объяснить ему. Затем, уже усталая, я сажусь за компьютер. Мне бы радоваться, что у меня такая замечательная работа и что я наконец неплохо зарабатываю, но черт подери! Разве это жизнь?

Не далее как вчера починили мой компьютер. Но почта все равно вернулась. «Некорректно отправленное сообщение», — прочитала я на мониторе. Что за идиотское изобретение! Ночью я звонила Адасику, его телефон не отвечал. Еще одна ночь без сна. Когда-нибудь, когда я буду на пенсии, то просплю целые сутки напролет.

К счастью, с малолеткой нет проблем, собственно говоря, тот инцидент с компьютером всем пошел на пользу. Племянник — золото, а не ребенок. Он даже не просит, чтобы я разрешала ему смотреть фильмы. Уже четвертый день чертовски вежлив. Я даже подумала, что с мальчиком забот не больше, чем с девочкой.

К сожалению, подумала я это в недобрый час.

БУДУ ОТЦОМ…

Сегодня в самый полдень, когда мы с Камой урезали рубрику писем, потому что надо было вставить интервью с новой звездой, раздался телефонный звонок. Звонила Тося, чтобы сообщить, что она забрала из школы Петрека, с ней Якуб и через минуту они будут дома, что все в порядке, но классная руководительница хочет со мной поговорить.

У меня подкосились ноги.

— Что-нибудь случилось с Петрусем?

— Нет! — во весь голос кричала Тося, но слышно было все равно плохо. — Ты должна зайти в школу! То есть должны прийти его родители! То есть вместо них ты! У его классной сегодня кружок, и она будет в школе до шести вечера!

У нее кружок, а у меня крестик, вернее, крест Божий. Я сорвалась с работы раньше обычного и покатила в школу. Долго искала пани Велчес, которая уже второй год вела класс Петруся. Наконец нашла ее.

— Здравствуйте, я по поводу Петруся.

— Кем вы ему будете и кто вас уполномочил? Вы родитель или правомочный опекун? — спросила пани Велчес.

Я не стала удивляться, что она не помнит, как выглядит его «родитель». Правда, слово «родитель» предполагает особь мужского пола, но я не против, могу побыть и отцом, хотя знаю точно, что не являюсь им. Но нервничать мне ни к чему.

— Я его тетя, — смиренно сообщила я, поскольку известно, что со школой лучше не вступать в полемику, позже это отразится на ребенке.

— А-а, тогда ничего странного! — Пани Велчес все стало ясно.

Я и сама не видела ничего странного в том, что я — тетя, и в этом я была целиком согласна с классной дамой, но мне не понравился ее тон.

— Хочу обратить ваше внимание, — пани Велчес поднесла руку к глазам и начала тереть ею лоб, — что школа не занимается воспитанием, она лишь призвана помочь родителям и рассчитывает на широкое сотрудничество с ними или правомочными опекунами учеников.

— Ага, — приняла я к сведению, но по-прежнему не понимала, зачем меня срочно вызвали с работы. Неужели по столь незначительному поводу, как рассуждения о роли школы в повседневной жизни ученика?

— Итак, как я уже отметила: школа только помогает. — Пани Велчес подчеркнула слово «помогает» и вонзила в меня пристальный взгляд: дошло ли до меня? — Помогает в трудном деле воспитания. Но на школу не перекладывается обязанность воспитывать детей лишь потому, что родители этим не занимаются! А результат налицо — полная деморализация молодежи! Смолоду прореха, к старости — дыра! Сначала маленькая ложь, потом разные там шуточки, а кончается кражей, бандитизмом, убийством! Да-да, дорогая, именно так!

— Это как-то связано с Петрусем? — немного испугавшись, спросила я.

Пани Велчес враждебно посмотрела на меня:

— Вы — его мать?

— Нет, тетя, — растерянно сказала я. — Ведь я уже вам говорила.

— А где мать ребенка?

— В Лондоне, — ответила я, не желая объяснять этой даме, что она должна знать родителей своих учеников. В конце концов, Агнешка бегает на каждое родительское собрание.

— Все ясно! Ничего удивительного, что ребенок так себя ведет!

— Как? — Я всегда ненавидела родительские собрания.

— Так вы не знаете, что он сегодня сделал?

— А откуда мне знать? Мы же разговариваем всего каких-то полчаса! — вырвалось у меня, но, к счастью, пани Велчес не обратила внимания.

— Так вот, ваш сын пришел сегодня в школу… Ах, не хочется даже вспоминать, но я обязана поставить вас в известность, в футболке с надписью…

У меня даже мурашки побежали по спине. Что же там было написано? «Fuck me»? «Свободная любовь»? «Онанизм вреден…» и крошечными буковками снизу «для глаз»?

— «Хочу быть священником, как мой отец»! — возмущенно сказала пани Велчес.

Я вздохнула с облегчением.

— Это неправда. — Я тут же попыталась прояснить недоразумение. — Отец Петруся — экономист, также как мой муж… бывший, — добавила я без надобности.

— Ну, знаете! — возмутилась пани Велчес. — Это недопустимо! Ничего удивительного, что ребенок, который воспитывается в такой семье, так себя ведет! Еще одна подобная выходка, и Петрек будет отчислен из нашей школы!

Этого мне только недоставало! Я ехала домой и размышляла, как бы мне поговорить с племянником. Не мог он, что ли, надеть эту футболку, когда приедут родители? Противный ребенок.

На сегодня с меня хватит. Петрек затаился в своей комнате, я влетела к нему без стука.

— Завтра же извинишься перед пани Велчес, перед священником и перед директором школы! Я это за тебя делать не стану! — крикнула я с порога.

Петрек сидел на тахте как пришибленный.

— Тетя, я правда не виноват, — пробормотал он.

— Меня не интересует, кто виноват! — отрезала я. — Если не уладишь это дело, не пойдешь на миколайки [22].

Я решилась на крайнюю меру. Петрек готовился к этому празднику с момента отъезда родителей. Вчера в школе устроили жеребьевку: кто кому дарит подарок. Петреку выпало дарить Артуру, и целый вечер он обсуждал с Тосей, как бы так сделать, чтобы поменять друга на Агатку.

— Тетя, это была не моя футболка… — захныкал Петрек, — Камиль сказал, что я ни за что не осмелюсь ее надеть, это Камиль во всем виноват…

— Камиль тебя подставил, да? А ты что, безвольное существо, да? А теперь он посмеивается над тобой в кулак! Петрек! Завтра со всем разберешься… сам, не сваливая ничего на Камиля.

— Я извинюсь, тетя…— прошептал мальчуган, и я увидела, какой он еще маленький, совсем ребенок.

— И обещай, что уже никогда не будешь вести себя так по-дурацки.

— Обещаю… — безропотно согласился он, я вышла и оставила его одного.

— Ма-ма-а!

Тося появилась на кухне, где я лепила, наверное, уже сотый вареник.

Мои не такие вкусные, как у мамы, но я решила одним махом разделаться с готовкой на ближайшие три дня. Тем более что стряпня немного успокаивает.

— Слушаю тебя, — произнесла я. А что же еще можно сказать собственному ребенку?

— Не будь такой жестокой с Петреком, у него не был выхода.

— Да? — Я повернулась к Тосе и просыпала муку на пол. — Я не ослышалась?

— Ну да. Понимаешь, Камиль принес эту футболку в школу. И спросил, найдется ли смельчак, который ее наденет. Петрек клюнул, потому что разговор слышали девчонки из класса.

— И что из этого?

— А то, что Агатка тоже слышала.

— Ну и что? — Сто второй. Еще штук пятьдесят, и можно отдохнуть.

— И Петрек был вынужден.

— Тося, помилуй! Ничего он не был вынужден.

— Потому что ты, мама, никогда не была мальчиком, которому почти двенадцать лет! — обиделась Тося, а я как громом была поражена этой истиной. Не была и не буду — могу смело подтвердить. — А Агата обещала, что встретится с ним завтра после школы.

— Какая Агата? — поинтересовалась я, и у меня от всего этого голова пошла кругом.

— Ну та, в которую влюблен Петрек, понимаешь? Поэтому не будь с ним слишком строгой.

Постепенно до меня дошла суть дела. Мой племянник влюблен и нуждается в особом подходе. Но я тоже влюблена, однако же не заметила, чтобы кто-нибудь в связи с этим проявил обо мне заботу.

Вечером мы в полном согласии ели вареники. На ужин к нам заскочила Уля, воспользовавшись случаем, что я не у компьютера, а, как настоящая тетка, наготовила вареников. У Ули на них особый нюх.

— Тетя! — Петрек подал голос, который он опять обрел. — Если тебе по жребию выпадет вручение кому-то подарка, а ты захочешь поменяться, что ты сделаешь?

— Не говорят «вручение кому-то подарка», а «надо сделать кому-то подарок», — немедленно поправила я, и тут на меня нахлынула волна стыда. Бедный ребенок обратился за советом, а я суюсь со своими правилами. Ребенок слышит, как говорят по телевизору, как же ему еще прикажете выражаться? — Я бы поменялась.

— Петреку по жребию выпал Артур, — вклинилась Тося.

— Тося, подай помидоры, — попросила я дочь.

— Не ешь помидор, об него вытерли лапки мушки, — сказала Тося. — А ты не можешь поменяться с кем-нибудь, кому выпала Агата?

— Я хочу помидор. Не могу. Потому что Агата выпала Люсе, а Люся не любит Артура.

— Тогда Артура поменяй на кого-нибудь еще, а потом того другого поменяешь с Люсей на Агату.

— Я хотел. Но мальчишки хотят меняться только на Анджея. Будь у меня Анджей, я бы мог попросить Томека, чтобы он взял Артура, потому что у Томека Эва, а Эва дружит с Асей. И тогда Ася, которой выпала по жребию Карина, наверное, могла бы поменяться на Зау, а я бы поменял Карину на Люцину, потому что у Люцины Бася, а она ее не любит. Если бы у меня была Баська, то Люся поменялась бы на Агату, потому что она дружит с Басей.

— Если ты знаешь, что делать, то почему не делаешь? — У меня замельтешило в голове от имен.

— Потому что Эва сегодня не пришла в школу, она заболела. И что же мне теперь делать?

— Может быть, она придет завтра, — подсказала Уля.

— А если ее не будет завтра? — вздохнул мальчик.

— Тогда купишь подарок Артуру. Разве это так важно? Ты же любишь Артура.

— Ну да, но я не знал, что не будет Эвы, и вчера поменял Артура на Анджея. А Анджею это не понравилось. Он сказал, чтоб я сваливал. Не хочу оставаться с Анджеем!

Я не закричала: «Как ты выражаешься?!» Мне это было знакомо. Несколько раз в своей жизни я тоже не хотела оставаться с мужчиной, который был мне неприятен. Однако я сильно усомнилась в своих способностях разобраться в проблемах мальчика-подростка.

— Тося тебе поможет, — ловко вывернулась я и стала убирать со стола.

Уля по-хозяйски принялась мне помогать. Тося с Петреком остались в комнате, держа совет на тему миколаек, а мы отправились на кухню. Я заварила вкусный чай, вымыла тарелки, зажгла небольшую настольную лампу. И наконец почувствовала себя дома. Из комнаты донесся голос диктора: «Не разогревшись, Печка выбежал на поле!»

Если бы здесь был Адам… Они бы втроем смотрели по телевизору какой-нибудь матч, а мы бы с Улей спокойно сидели на кухне. Совсем как сейчас. Только вот Адама нет, а потому и наше сидение на кухне уже не в радость.

— Когда у Тоси день рождения? — спросила подруга, и мне сделалось неловко, потому что Тося хотела отпраздновать день рождения в узком семейном кругу, и хотя Уля почти как родная, но тем не менее она не родственница.

— Двенадцатого декабря, — спокойно сказала я и сделала глубокий вдох. — Но мы решили пригласить только близких родственников, ты не обидишься?

— Да ты что! — ответила подруга. — И очень мудро. Ися потребовала на день рождения снять ей клуб. Задумала устроить шумное веселье, но без родителей, — вздохнула Уля. — У тебя лучше. И дешевле, — добавила она чуть погодя.

— Тетя, а если я поменяю Анджея на Юрека, и тогда Оле выпадет… — Петрек ворвался в кухню, не обращая внимания на то, что я беседую с Улей о важных вещах.

— Петрек, уволь, — вздохнула я. — Делай как хочешь

— Ты что, влюбился в Агатку? — полюбопытствовала Уля, и я заметила, как Петрек залился краской.

— Я? — фыркнул он как кот (простите за сравнение). — Я???

— А тогда почему ты хочешь, чтобы тебе непременно по жребию досталась Агата? — рассудительно спросила Уля.

— Потому что у меня есть для нее подарок, — промямлил Петрек. — Мне Тося дала. Только поэтому. Я не люблю девчонок, они глупые. Просто я смогу таким образом сэкономить на подарке, вот и все! А для Анджея у меня нет подарка, к тому же он дурак!

Петрусь вышел и прикрыл за собой дверь. Я взглянула на соседку, но обижаться на нее трудно. У нее ведь дочери.

— Влюблен, — тихо сказала я, — но об этом вслух не следует говорить.

— Почему? — удивилась Уля. — Ведь тогда можно что-нибудь посоветовать, поговорить… Ты-то откуда знаешь?

Поговорить и посоветовать можно девочке. У мальчиков по-другому устроены мозги. Если они в ярости или несчастливы в любви и уже не молоды, то нападают на соседние государства, вот как. Неужели Уле это неизвестно?

— Бесполезно, — шепотом сказала я. — Вчера он высыпал на себя всю мою пудру, ту, что купила мне Агнешка в дьюти-фри и которую, как оказалось, я совершенно напрасно берегла. Знаешь, зачем? Чтобы не были заметны прыщики! А у него их и так нет! Он выливает на себя столько дезодоранта в ванной комнате, что мне приходится проветривать перед тем, как принять ванну. Это, наверное, и есть признаки влюбленности, правда? А ты прямо в лоб! Уля, надо быть немножко деликатнее!

Но Уля быстро сменила тему:

— Это правда, что на дне рождения Тоси будет Эксик?

— Да, — кивнула я и почувствовала, что обязана добавить: — Тося очень хотела, как-никак он ей отец, хорошо, что у нас с ним более-менее нормальные отношения и мы уже в состоянии смотреть друг на друга, ведь правда?

— Ты забыла, как он с тобой поступил?

— Эх, — махнула я рукой, — если бы не он, я бы никогда не встретила Адасика, поэтому, наверное, оно и к лучшему. Впрочем, — конфиденциально сообщила я не без некоторого удовлетворения, — Йоля уехала. Эксик говорит, что они расстались, чтобы проверить, действительно ли они хотят быть вместе. — Я с сомнением покачала головой: — Неужели женщины и в самом деле так легко верят в такую дребедень?

— У тебя нет заменителя сахара? — Уля отодвинула сахарницу. — Я бы немного подсластила… Жизнь в ноябре всегда мне кажется горькой…

— Уля! — обрадовалась я как ребенок, потому что мне выдался редкий случай напомнить ей то, чему она меня учила. — Ноябрь — самый лучший месяц в году, потому что до следующего ноября у нас одиннадцать долгих месяцев! А после Рождества дни становятся длиннее, — размечталась я, — и весна не за горами!

Уля ушла почти в одиннадцать. Скорее спать, спать, спать. Как на беду, ванную оккупировала Тося, я терпеливо подождала, потом налила в ванну воды и долго искала мыло. Его нигде не было. Я помылась Петрусиным шампунем от перхоти. Какое удовольствие отдохнуть после того, как целый день набегаешься! Куда-то подевались все полотенца, в поле зрения не было ни одного. Обозлившись, я завернулась в халат, Тося сидела в кухне и болтала по телефону.

— Тося, почему ты забрала мое полотенце?

— Подожди, Куба… — сказала в трубку дочь и прикрыла ее рукой. — Красное?

— Зеленое! Красное — Петрека!

— Там было только красное! Я его взяла, потому что мое желтое исчезло! Значит, твое взял Петрек!

— А где его?

Тося пожала плечами и вернулась к прерванному разговору. Болтовня по телефону в такое время приводит меня в бешенство. Разве нельзя поговорить днем? Но я не стала цепляться к дочери — в конце концов, она уже взрослая.

Оставляя за собой мокрые следы, я добралась до шкафа. Каждый день одно и то же — Петрек не в состоянии запомнить, какое у него полотенце. Как хорошо, что скоро возвращаются его родители, и тогда уже им после ванны нечем будет вытираться. Осталось только выпустить собаку, проверить почту — нет ли письма от Адасика, впустить пса обратно, и можно спать, спать, спать.

ОБАЯНИЕ ЧЕТЫРЕХ КОЛЕС

Почему он ничего не пишет? Уже третий: день Телекомм великодушно предоставляет связь, но никаких новых писем. В субботу позвоню ему. В общем-то даже хорошо, что он, наверное, злится. Это означает, что наш приезд был для него чем-то очень важным. Пусть уж лучше злится из-за того, что меня не видит, чем из-за того, что видит.

Я еду в редакцию, после работы надо получить из ремонта принтер, потом на минутку заеду к маме. Петрек сегодня до вечера пробудет у Арека, оттуда я его и заберу и снова вернусь домой только к ночи. Неужели я действительно хотела жить в деревне? Может быть, мне это только казалось?

У мамы я просидела два часа. Она очень волнуется за Тосю, правильно ли поступила внучка, поменяв историю на биологию, ведь биология трудная, успеет ли она наверстать упущенное? Осторожно ли я езжу? Ведь на дорогах сейчас полно кретинов. Пусть я ни в коем случае не превышаю шестидесяти в час. А если в меня врежется трейлер? И не лучше ли, однако, ездить на поезде? Бережно ли я обращаюсь с машиной Агнешки, и почему они так легкомысленно оставили мне машину? Не голодаем ли мы? Ведь я такая замотанная, поэтому здесь вот голубцы, потому что Петрусь их любит, жареные ребрышки, потому что я их люблю, хотя в последнее время, дорогуша, ты пополнела, и маринованная тыква, потому что Тося любит, и томатный суп в литровой банке. Чтобы мы не умерли с голода. Я из последних сил отбилась от куска сыра и замечательных сосисок, которые мама купила специально для нас.

Не знаю, откуда в родителях уверенность, что я морю голодом своих и чужих детей, причем одновременно они убеждены, что сама я раскормленная. Однако, если разобраться, они таким образом заботятся обо мне, и я, до глубины души растроганная, несла в машину набитые всякой снедью пластиковые пакеты.

Я простояла долго в пробке — это наименее приятная сторона жизни в деревне. Под новой эстакадой не проходят трейлеры, поэтому, как обычно, образовался затор. Эх, построили бы на всех подъездных путях низкие эстакады, и не только для грузовиков, но и для легковых машин. Как прекрасно ездилось бы тогда по пустому городу… Однако, спохватилась я вовремя, как человек, живущий за городом, я бы никогда в него не въехала.

Я забрала у Арека надутого Петрека, и мы отправились домой. Темно и холодно. Ворота открыть не удалось — замерзли. Пришлось оставить машину за воротами, мы выгрузили покупки и мамину провизию. Петрек при виде Тоси повеселел, мне кажется, что моя дочь для него альфа и омега его сердечных дел и проблем с прыщиками, которых на самом деле нет. Она наверняка копалась в моем компьютере. Может ли машина остаться за воротами? Не было сил размораживать сегодня замок.

Оказалось, что не может.

Утром я открыла калитку, и перед моими глазами предстала ужасная картина. Новый дорогой автомобиль Гжесика стоял на кирпичах. Все четыре колеса как ветром сдуло, а сигнализация и не подумала сработать. Я посадила Петрека в поезд, а сама позвонила в полицию. Она незамедлительно приехала. Составили протокол, я что-то подписала. Что мне теперь делать? Я обратилась к страховому агенту. Села в поезд, чертыхаясь на чем свет стоит. Почему я живу в стране, в которой нельзя спокойно оставить машину, причем чужую, возле дома? Я никогда не перестану этому дивиться.

В вагоне, к счастью, нашлось свободное место. Я примостилась возле двух молодых людей, занятых разговором. За окном белело, начиналась зима, такая поздняя в этом году.

— Да он — терминатор! — невольно уловила я обрывок разговора.

Ну по крайней мере на этот раз попались мне вполне культурные люди, обсуждающие фильмы, хотя, возможно, и не высшей пробы.

— Какой там терминатор! — сказал второй мужчина с явной издевкой в голосе. — Я сам слышал, как он говорил, что через месяц он ее поимеет!

— Через месяц? — Первый мужчина аж нагнулся к приятелю. — Через месяц? Да через месяц, браток, каждый сможет. Вот кабы завтра или послезавтра, это я понимаю! Тоже мне — через месяц!

Я отвернулась к окну. У поезда есть свои преимущества: к примеру, у него реже крадут колеса. Правда, есть и некоторые недостатки: в частности, в нем едет еще кто-то, кроме меня.

В городе я долго искала улицу, на которой находится страховая компания. В конце концов нашла. Отсидела положенное в очереди. Сегодня у всех что-нибудь украли, хотя стояло погожее морозное утро. Эх, если не везет, то не везет!

— Я хотела бы заявить о краже четырех колес с машины.

— Как это произошло?

— Я встала утром и увидела, что машина стоит на кирпичах.

— Вы приехали сюда на машине, которой был нанесен ущерб?

Как в жизни все непросто!

— У меня же украли колеса! — возмутилась я.

— Я вас спрашиваю: вы приехали сюда на этой машине? — Женщина в окошечке была непреклонна.

— Нет, поскольку колеса у меня украли.

— Я не глухая! — ответила она.

Весь день я занималась сначала буксировкой машины, затем снятием ее с эвакуатора, потом оплатой колес, чтобы ускорить дело, и день прошел. Какое счастье, что у меня была тысяча долларов на билет к Голубому! В автосервисе, где я когда-то скандалила из-за неисправной сигнализации, упросила обслужить меня побыстрее. Машина будет готова в четверг. В среду я должна встречать в аэропорту семейство малолетки. Домой я вернулась просто зверски усталая. Тося взглянула на меня и поспешила утешить:

— Не переживай, я сказала папе, что у тебя украли колеса, а папа сказал, что сам может съездить в аэропорт или даст тебе машину…

Меня это ничуть не обрадовало. Не люблю быть обязанной чужим людям. Тося не сводила с меня сияющих глаз.

— А может, папа влюбился?

— Конечно, влюбился, — мягко согласилась я (бедный ребенок не виноват, что у меня украли колеса) и немедленно залезла в ванну.

Правда, сначала я попросила Тосю присмотреть за Петреком и зайти в «Аутлук», проверить, есть ли почта. Но ничего не было. Все, как обычно, оборачивается против меня.

ТЫ НЕ В СОСТОЯНИИ ДАЖЕ УБИТЬ КАРПА

Однако же у Гжесика и Агнешки, несмотря на различные их недостатки, хороший характер. Гжесик сразу же спросил, не починить ли мне ворота, на колеса махнул рукой — машина застрахована, деньги они вернут, как только им выплатят страховку. Малолетка получил в подарок от родителей компьютерную игру, я — роскошные духи, обошлось без подробного отчета о двух неделях в моем доме.

— У нас для тебя сюрприз! — сообщила Гонората, едва мы выехали из аэропорта.

При слове «сюрприз» у меня мурашки бегут по коже. Как бы хотелось, чтобы моя жизнь протекала спокойно и безмятежно, без каких-либо сюрпризов.

— Тетя Ганя приедет на праздники, и поэтому ты устраиваешь Рождество! Она остановится у тебя, у нас не будет места! На все праздники к нам приезжают гости: бабушка, прабабушка и родственники отца из Ольштына!

Мой характер оставляет желать лучшего. Вместо того чтобы подпрыгнуть от радости, я вся оцепенела с головы до ног. По-видимому, мне так и не суждено перебраться в свою комнату. Наверное, я навсегда обречена коротать свою жизнь с телевизором. И я буду вечно невыспавшаяся, а мой позвоночник будет изнывать от тоски по собственной кровати. Когда я пишу, хотя я и не писатель, мне необходимо сосредоточиться, а у меня что ни день новые развлечения.

«Нет, я не согласна! Нельзя приглашать гостей в чужой дом! Как вы могли мне такое устроить? Почему не согласовали со мной, даже не спросили? Это полное нарушение моих личных прав!»

Я открыла глаза.

— Замечательно, получатся веселые праздники, — сказала я, стараясь не выдать отчаяния.

Агнешка, однако, хорошо меня знает, она наклонилась ко мне и шепнула:

— У нас не было выхода, тетя хочет перед смертью еще раз увидеть родину.

— Какой смертью? Ведь она только что поменяла квартиру на дом, чтобы там счастливо жить! Что ты такое говоришь, детка? — Моя мама сначала удивилась, а потом обрадовалась: — Вот и чудесно, мы с ней давно не виделись.

— Она еще нас всех переживет, — философски заметил отец, который в эту минуту настраивал телевизор у мамы. — Попомните вы мои слова.

— Она может остановиться у меня, если ты устала. — Мама заботливо посмотрела на меня. Боюсь, только она понимает, что я пережила за последние две недели.

— Или у меня, — буркнул отец, — если Юдита считает, что для старой тетки у нее в доме нет места. А ведь она тридцать лет назад привезла тебе такую красивую куклу…

На воскресном обеде у мамы мы были вместе с Тосей. Мама пригласила также отца, дескать, если мы едем к ней, то наверняка захотим навестить и его, так зачем нам туда-сюда мотаться по городу, не так ли? Машина Адасика еще не готова. Мало того что необходимо заменить коробку передач, обнаружились еще какие-то неисправности: колодки или вроде того. Машина должна быть точно готова в будущий понедельник, — Шимон сказал, что пригонит. Пока что мы катаемся на поезде.

Дом без Петрека опустел, выходя из ванной, я, к своему удивлению, нахожу полотенце, мыло лежит на раковине, а не за унитазом, и остатки моей перламутровой пудры не исчезают вдруг таинственным образом. А в остальном — пусто. Тося, однако, не способна внести в мою жизнь такое разнообразие. И слава Богу.

— Тетя, наверное, хочет посмотреть, как живется одинокой женщине. Она всегда хорошо к тебе относилась. — Мама подала на стол цикорий в укропном соусе.

— Но, мамочка, я не одинока.

— Ты же понимаешь, что мать имеет в виду, — вмешался отец, — ведь ты в разводе.

— Но в преддверии свадьбы, — робко вставила я. Статус одинокой женщины в моей семье и в моей стране — тяжелая ноша, требуется много сил и немало выдержки, чтобы не вспороть себе тут же вены. Странно, почему моя мать, которая тоже в разводе, не одинокая женщина и не вызывает подобного интереса у тети Гани?

— А вы видели обложку маминого журнала? — вмешалась Тося, желая разрядить обстановку. — Обнаженную девушку с обнаженным парнем?

— Господи, до чего докатились! — охнула моя мать.

— Он у вас с собой? — оживился отец.

— Что творится! Куда идет этот мир? — спросила моя мама.

— Не волнуйтесь, вполне возможно, этот мир уже завтра перестанет существовать, — поспешила я их утешить, зная, как мои родители воспринимают действительность, — факт, что мир перестанет существовать, может их только порадовать.

— Миру и так скоро конец, — подхватил отец. — И без голых баб на обложках.

— Как ты можешь так говорить?! — Мама была потрясена. — Кто разрешает печатать такое в журналах?

— Я же не владелец, — возразила я, — а простой редактор.

— Но ты работаешь там! — возмущенно сказала моя мама.

— Почему у вас всегда к маме претензии? — спросила Тося, но, к счастью, никто не обратил внимания на ее вопрос, который, как показывает жизненный опыт, мог бы стать началом бурного скандала.

— Но ведь такая фотография может быть даже очень красивой, — заметил отец. — Я, например…

— Ты не в состоянии даже убить карпа, которого я покупаю на Рождество! — Мама использовала самый веский аргумент.

В такой милой и дружеской обстановке нам, однако, удалось договориться о следующем: тетя Ганя остановится у меня, праздничный ужин в сочельник в моем доме приготовят мама с Тосей. Отец займется покупкой белого вина и карпов, но убивать их не будет — можно купить замороженных. Во второй день Рождества всех приглашает к себе на обед мама, чтобы у меня была небольшая передышка. Мы можем приехать к ней с Борисом, чтобы бедняга не маялся весь день взаперти.

ФИЗИОЛОГИЯ МУЖЧИН

Мы возвращались с Тосей домой поздно вечером. В вагоне было сонно и душно, топили, и поэтому мы стояли. В нашем поезде радиаторы расположены под сиденьями, и если машинист включит на полную, то сидеть на них невыносимо — скамьи просто обжигают. Я тупо смотрела в окно — мелькали голые деревья и поля, небольшие станции. Завтра воскресенье, а значит, я смогу подольше поспать. И позвоню сегодня Адасику, чего уж там! В конце концов, кто запрещает мне хоть изредка ему звонить, даже если он сам этого не делает? Я же самостоятельная женщина.

— Adam is out! — сообщила мне какая-то дама приятным голосом. — I am sorry. Call me soon [23].

Soon я уже буду спать. Я и так еле держусь на ногах. Ладно, черкану ему пару слов.

Мой любимый!

Почему, когда я тебе звоню, тебя нет ? Ты делаешь мне это назло или случайно? Если случайно, ты оправдан, но если из злого умысла, то я тебя не прощу. У нас все в порядке, за исключением того, что у меня украли колеса от машины Гжесика; твоя — все еще в ремонте. Тося совсем неучится, а у меня лапки подкашиваются от усталости. Борис тебе машет хвостом, и я тоже скучаю. Целую.

Юдита

Отправила с адреса Тоси, потому что с моим творится что-то неладное.

— Мы — в лучшем положении, — сказала Тося и засунула в рот кусок блина.

— Возьми тарелку, — велела я и принялась мыть кошачьи миски.

— Я не ем, — ответила дочь и отщипнула еще кусок.

— В лучшем положении, чем кто? Ты заляпаешься.

— Не заляпаюсь. Чем мужчины. — Тося все-таки ляпнула на себя.

Творожная начинка лежала теперь у нее на груди. Я оставила инцидент без комментария.

— Они не понимают, что на самом деле чувствуют, пока им не объяснишь — просветила меня дочь и размазала творог по свитеру.

— Что за чушь ты несешь, голубушка?

Миски уже давненько никто не мыл, сначала мне придется их на часок замочить.

— Серьезно говорю. Физиология мужчин допотопна. Они не моногамны. Если вообще знают, что такое моногамия, считают, наверное, что это какой-то музыкальный жанр. Как только они утолят свою страсть, к ним возвращается способность мыслить, вот тогда им можно некоторые вещи растолковать. И тогда они начинают понимать.

— Что понимать?

— Как что? — Тося продолжала размазывать начинку по свитеру, но я решила — не буду реагировать и не реагировала. — Всё. Если триста миллионов лет назад рыбы вышли на сушу и научились ходить, то пора бы и мужчинам извлечь кое-какие выводы из процесса эволюции.

— Ты говоришь о Якубе? — спокойно спросила я, потому что умозаключения Тоси о процессе эволюции привели меня в замешательство.

— Нет. Я говорю вообще, — ответила Тося и собралась уходить. — А нам все равно лучше. У нас всегда на одну возможность выбор больше. Притом ежедневно. Надевать сегодня бюстгальтер или нет? — подытожила Тося, и след ее простыл.

Дорогая редакция/

Какая польза человеку от секса? Правда ли, что он полезен для здоровья? Есть ли какие-нибудь доказательства? Дело в том, что я этому не верю.

Богна из Плюсицы Дольной.

Я понимаю тебя, Богна. Я тоже не верила. А если Богна уже взрослая, если ей уже исполнилось пятнадцать лет?

Дорогая Богна!

Если ты уже взрослая и у тебя есть парень, которого ты любишь, секс станет венцом вашего союза…

Нет. Какой-то бред. А что, если Богна — Тосина ровесница?

Дорогая Богна!

Займись вместо секса каким-нибудь полезным для здоровья видом спорта. Секс чрезмерно разрекламирован. Если у тебя впереди выпускные экзамены, гораздо полезнее будет для тебя и твоих родных, если ты займешься учебой, а не теми проблемами, для которых у тебя еще будет достаточно времени. Если ты сейчас не приложишь усилий, тебя ожидает очень ненадежное будущее. Образование — важнее всего, а провалишь выпускные экзамены — не попадешь в институт, о котором мечтаешь.

Разве все должны: кончать институты?

Дорогая Богна!

Перед самым оргазмом выделяется дегидроэпиандростерон, который обостряет восприятие, укрепляет иммунную систему, тормозит развитие опухолей и восстанавливает костную ткань. У женщин выделяется окситоцин…

Во время половых отношений повышается уровень эстрогена, что оказывает положительное влияние на систему кровообращения. Одним словом, чем больше секса — тем длиннее жизнь и приятнее жить.

От имени редакции…

МОЯ СИСТЕМА КРОВООБРАЩЕНИЯ ОТМИРАЕТ

До вчерашнего вечера не было ни слова от Адама. Сегодня я приняла твердое решение — Шимону. Я просто спрошу, как дела у отца, потому что от него нет никаких известий.

— Так ведь отец ненадолго уехал в Нью-Йорк, — ответил после минутного молчания Шимон.

Я притворилась, что это меня ничуть не задело, но стало как-то скверно на душе. Почему он мне не написал? Не обмолвился даже словом? Что происходит? Я не собиралась паниковать или закатывать скандалы через океан, но когда я садилась к компьютеру, у меня дрожали руки.

Уважаемый Адасик!

Надеюсь, ты прекрасно проводишь время в Нью-Йорке. Там наверняка есть небоскребы, симпатичные люди, съехавшиеся со всех концов света, и ты, полагаю, мне скоро об всем сообщишь. Шлю горячий привет от имени всей редакции.

Истосковавшаяся Юдита.

А маленький ангел шептал мне в ухо: «Не будь подозрительной! Отсутствие доверия может загубить самые лучшие отношения! Не контролируй, не выпытывай, не наводи справок»!

Я пыталась прогнать прочь это назойливое существо, но от него нелегко было отделаться. «Не наводи справок. Найми детектива, — шептало мне мое второе „я“. — Он наверняка познакомился с потрясающей негритяночкой или с одинокой полькой, которых хоть отбавляй на чужбине, и уже к тебе не вернется».

А может быть, Улина гадалка была права?

Я уверена, что мое состояние — следствие резкого падения уровня окситоцина. Если бы на этой планете нашлись умные люди, они бы вмиг сообразили, что его надо производить в таблетках, и не пришлось бы мне страдать от одиночества, а также от того, что я не знаю, где мой любимый. И почему он ни словечком не обмолвился, что собирается куда-то ехать?

Мы договорились, что музыкальный центр я заберу у Тосиного отца заранее, потому что на день рождения он приедет прямо из Лодзи, где у него какие-то свои дела, хотя меня это ничуть не касается. И теперь у меня проблема. Тося — страшная плутовка, обязательно разнюхает, что бы я ни спрятала дома. Так было всегда. Еще крошкой она залезала именно в ту тахту, в которой были припасены подарки к Рождеству. Или же забиралась именно в тот шкаф, где хранились подарки ко дню рождения. Однажды, когда ей было, кажется, восемь лет, мы ухитрились спрятать подарок в духовку. Но пришла мама, и Тося, которую на этот раз подвел нюх, упросила бабушку сделать запеканку. И добрая бабуля сделала внученьке запеканку в духовке. Кукла Барби тоже испеклась, и во всей квартире стояла невыносимая вонь. Ни за что бы не подумала, что Барби может наполнить весь дом таким амбре.

Правда, приятельница Агнешки, когда они жили в Африке, поджарила на пицце крысу, обитавшую в духовке, а потому — чего уж говорить о Барби…

Эксик приехал за мной в редакцию, довез до самого дома, чтобы я на ночь глядя не тащилась на поезде, к тому же с дорогостоящей коробкой. Когда мы добрались, я не знала, как себя вести. Приглашать на чай? Или не приглашать? Я бы не задумываясь любого пригласила, но его? Я многословно его поблагодарила, а потом вопреки себе как бы невзначай спросила:

— Может, зайдешь на минутку?

Эксик просиял от радости. Я открыла ворота. Мне только не хватало, чтобы и у него сняли колеса. Остался бы здесь навсегда. Тося как на крыльях вылетела нам навстречу. Поцеловала и меня, и его.

— Я вам приготовлю что-нибудь вкусненькое! — прощебетала она. — Идите в комнату.

Я рассчитывала, что Тося посидит с отцом, а я, быть может, приготовлю им что-нибудь вкусненькое.

— Ты превосходно здесь устроилась, — сказал бывший и расположился в кресле Адасика. Оно было ему совершенно не к лицу. — Тося счастлива… Да… Вероятно, тебе было нелегко…

На языке так и крутилась какая-то колкость, но я сдержала себя — не цепляйся, женщина, к прошлому — оно умерло. Я улыбнулась:

— Тося у нас удалась.

Тося чинно прошествовала в комнату с тремя стаканами чая, сдобным печеньем и ореховым шоколадом. Поставила все на стол и подошла к телефону, потому что он как раз зазвонил. Борис, который спал в углу за камином мертвым сном, поднялся при звуке телефона и зарычал на Эксика, мой милый песик.

— Борис, это же твой хозяин. — Эксик протянул руку, а Борис, предатель, помахал хвостом.

— Звонит Уля. — Тося подала мне трубку.

— Я не могу сейчас говорить. У меня Тосин отец, перезвоню тебе попозже, — извинилась я перед подругой. — Или завтра, я должна сегодня еще поработать. — Выразительно взглянув на Экса, я положила трубку.

— Папуль, тогда ты можешь подняться ко мне наверх. — Дочь бросила на меня умоляющий взгляд: — Только попьем чаю вместе, ладно?

— Конечно, — улыбнулась я.

Кто бы мог подумать, что когда-то я не представляла себе жизни без него. А теперь передо мной сидит совершенно чужой мужчина и занимает кресло моего любимого. Но Тося вся светилась от счастья, и это никак не скинешь со счетов. Для нее, по-видимому, уж лучше так, чем если бы родители грызлись как кот с собакой.

— У вас уже есть для меня подарок? — Тося вела себя как малолетка племянник.

— Надеюсь, нюх тебя подведет.

— А можно я отгадаю, что это?

— И не думай! — накинулась я. — Никакого отгадывания! Учись быть терпеливой.

— Мама права, — поддержал меня Эксик, а я чуть было не упала с кресла.

Еще никогда в жизни он не признавал моей правоты. Никогда. Это, по-видимому, подтверждает правильность Тосиных выводов.

В процессе эволюции мужчины начинают (хотя и не всегда) понимать, что к чему в жизни. Но если рыбам понадобилось триста миллионов лет, чтобы научиться передвигаться по суше, то чему может научиться мужчина всего лишь за два года?

Я прибрала на кухне и пошла к себе. Включила телевизор и компьютер. Села на тахту и задумалась, за что взяться. Для начала взяла в руки пульт. А вдруг найду что-нибудь интересное? К примеру, брачные обряды птиц во влажных африканских джунглях? Я пощелкала пультом, что вызвало у меня ассоциацию с Адасиком, но никаких африканских птиц не было. На экране белели силиконовые сиськи, блондинистый вамп метался по постели и, глядя в камеру, стонал: «Позвони мне, я жду, тебя, мечтаю о тебе!» Совсем как я о Голубом. Щелк — кто-то махал и махал ножом, но неизвестно кто, потому что в темноте поблескивало только лезвие; щелк — красивое тельце ныряло в бассейне, переворачивалось на спину, грудь смотрела в небо, не шелохнувшись, словно приколоченная, к грудной клетке, щелк — «Новости». Я выключила телевизор.

Если он не пишет и не слишком переживает, что мы не приедем, то, видимо, самое время мне начать беспокоиться?

Хотя доверие — основа взаимоотношений. Вероятно, у него не было доступа к компьютеру.

Но с другой стороны, в Америке может много чего не быть, однако компьютер наверняка есть, даже в пустыне сыщется какой-нибудь. Так же, как и телефон.

Вполне возможно, он так увлекся прелестями заграницы, что у него теперь там есть более приятное общество. Несколько недель назад он бы непременно расстроился, а теперь уже забыл обо мне. Ну конечно, он не писал, что собирается в Нью-Йорк. Может, и писал, но кому-то другому. Кому? Если бы он любил меня, его бы это задело. Он бы обиделся, напоминал постоянно о нашем уговоре и сожалел, что праздники мы проведем не вместе. Но не похоже, чтобы он загрустил. Взял ведь и написал просто: «Поступай, как тебе лучше», — иначе говоря — нет проблем! Значит, в лучшем случае ему безразлично. Выходит, и я ему безразлична?

Но с другой стороны, какой мужчина считает нужным писать письма? Женщина тоскует и ждет, у нее иначе устроен мозг, ей ничего не стоит заблудиться, имея карту, потому что даже ее она ухитрится перевернуть вверх ногами. А мужчина отлично ориентируется в пространстве, ему нет надобности постоянно поддерживать связь, даже с любимым человеком.

Возможно, все совсем иначе — он понял и не обиделся, потому что любит меня и знает, что я бы примчалась на крыльях, и, должно быть, есть важные причины, если я не лечу. Но честно говоря, мне очень трудно в этом состоянии духа учитывать такую возможность. Как, впрочем, и в любом другом.

Ибо такое письмо, как его последнее, если подойти объективно, выглядит, пожалуй, безразличным.

Как и Адам.

Но с другой стороны, может быть, сработали моя легкая паранойя и знакомое мне состояние отвергнутой женщины, которые не имеют ничего общего с фактическим положением вещей. Может быть, я сама себе что-то внушаю и чересчур увлекаюсь интерпретацией событий, вместо того чтобы работать, заняться Тосей, встречаться с Улей и так далее. Может быть, все проблемы женщин берутся от пустого накручивания себя — что было бы, если бы?..

В выходные я сяду за компьютер и напишу ему. Обо всем. По сути дела, наша переписка свелась к обмену короткими фразами, и я активно участвовала в этой игре. К черту такое общение! Кроме всего прочего, ума не приложу, что приготовить на Тосин день рождения. Запеканку? Или изысканный ужин? Изощренного блюда из шпината дети не захотят есть. У моего отца — язва, во всяком случае, он так говорит. Мама предпочитает макароны мясу. Агнешка любит курицу, но курица — слишком банально! Не представляю себе, что приготовить! Гжесик захочет пива. Эксик, по-видимому, не будет пить, потому что приедет на машине. Должно быть шампанское, обязательно. И соки для детей. И может быть, что-нибудь еще из алкоголя. Как мне со всем справиться? Будет ли Якуб, изменится ли что-либо до Тосиного дня рождения, к примеру, не перестанет ли он ее любить? Почему Тося не хочет, чтобы я пригласила Шимона? Ведь Шимон — родственник, хотя и с большой натяжкой.

Я выключила компьютер и телевизор и решила приготовить томатный суп.

Довольно поздно, в одиннадцатом часу, мой бывший вырулил от моего дома.

— Мам, помочь тебе? — У меня за спиной стояла Тося, я видела ее отражение в кухонном окне.

— Не обязательно. Загони кошек, мороз.

Тося послушно открыла дверь в сад и крикнула во весь голос:

— Сейчас! Потом! — И вернулась в кухню. — Их нет.

— Вот именно, — мрачно сказала я. — Даже кошки не идут на зов.

— Ты обещала позвонить, — сказала Уля, возвращая мне электродуховку. — Да ладно, я понимаю, понимаю…

— Понимаешь что? — спросила я, ставя печку на полку.

— Тосин отец, — улыбнулась подруга.

— Что — Тосин отец?

У меня нет желания разгадывать Улины намеки. Уже второй день я жду ответа от Голубого на мое второе письмо обо всем. Но, наверное, у него не было времени. Мне не следует нервничать. Нет ничего хуже, как дать волю воображению.

— Был у тебя… Ночью уехал.

— Да, приезжал, я же говорила тебе.

— Я всегда считала, что семья — святая вещь, — сказала Уля и ушла к себе, еле скрывая улыбку.

Ее семья, может быть, и да, моя же до святости чуть-чуть не дотянула.

Не понимаю, неужели трудно найти три минуты, чтобы написать ответ, пару обычных фраз: «Я занят, пока, напишу позже»?

— Мам? Ты что, хандришь? — заботливо поинтересовалась моя дочь, тихо подойдя сзади.

— Нет, не хандрю, — соврала я без зазрения совести. — Так просто, размышляю, откуда мы взялись, чего ради мы здесь и куда мы движемся… всякое такое…

— Если тебя мучают вопросы, откуда мы взялись, какие у нас в жизни цели, как долго это продлится, не переживай! Только у заключенных с этим полная ясность: знают свое место и цель в жизни, знают, как там очутились, и срок приговора. — Тося похлопала меня по плечу.

— Тосенька, может, ты пойдешь позанимаешься, вместо того чтобы сыпать здесь премудростями? — Я взяла полотенце и начала по порядку вытирать посуду из сушки, делаю я это исключительно тогда, когда меня одолевает депрессия.

— Не переживай, мама, все будет хорошо, — сказала Тося, словно у меня, а не у нее впереди выпускные экзамены.

Я знаю.

Все всегда хорошо, даже если нам кажется, что плохо. Я ненавижу декабрь. Ненавижу зиму. Хочу жить в какой-нибудь симпатичной теплой стране и ни о чем не думать. Например, почему Адам мне не пишет. И не звонит.

Вчера утром мы с Улей ехали на поезде в Варшаву.

— Ты единственный человек, который способен поддерживать дружеские отношения с бывшим мужем, — завела разговор подруга. — Ты меня этим просто потрясаешь. Знаешь, что в жизни важно.

У меня не было желания обсуждать тему Эксика, потому что именно эта тема ей не знакома, и дай Бог, чтобы она никогда не узнала, что такое бывший муж. А для меня важно, что Адам не пишет.

НЕ БУДУ СПАТЬ С ТЕЛЕВИЗОРОМ

Фронтовичка тетя Ганя приедет не только на праздники. Не далее как вчера она позвонила и сообщила, что прилетит раньше, потому что перед самыми праздниками нет мест в самолетах. Тося не преминула заметить, как замечательно, что тетя будет на ее восемнадцатилетии. Подозреваю, что дочь рассчитывает на какой-нибудь английский подарок ко дню рождения, плохо зная тамошние обычаи — в Англии подарок даже за пять фунтов вызывает неприятный трепет. Едва я избавилась от малолетки и только начала наслаждаться своей комнатой, удобной кроватью и отсутствием телевизора, мне снова грозит небольшая перестановка. Но на этот раз я подготовлюсь как следует. Прежде всего телевизор переедет в комнату тети, в дальний угол, между шкафом и окном, он вписался туда очень даже неплохо. Кресло и маленький столик на место комодика и письменного стола, письменный стол и компьютер — в большую комнату, на место телевизора. Комодик — в прихожую, а лежанку Бориса — делать нечего — придется из прихожей перенести на кухню под стол. Борис все равно ею не пользуется. Таким простым образом есть комната для меня, для тети, и у Тоси неизменно своя.

Тося, передвигая комод в прихожую, вздохнула: — Мамуль, он будет здесь мешать! Зачем ты отдала тете телевизор? Я бы могла взять его себе!

Я напомнила Тосе про выпускные экзамены, а телевизор — вещь, отмораживающая последние мозги (конечно, за исключением футбольных матчей), — не пойдет вместо нее на экзамен.

— Я бы смотрела Би-би-си, — заныла Тося.

— Ты этого никогда не делала, — съехидничала я.

— Ты думаешь, я смотрю только одни глупости. А по «Нейшнл джиогрэфик» и «Энимэл плэнет» мы смотрели с тобой столько хороших фильмов о животных… не забывай, что я сдаю биологию. Это мой учебный инструмент!

— Тетя обязательно пригласит тебя посмотреть передачу о зверях. — Мое воображение подсунуло мне красочную картину: ветхая старушка, тетя-фронтовичка, с чашечкой теплого слабого чая, разведенного молоком, наблюдает на экране жизнь муравьев и историю морских коньков, а я в это время спокойно сижу себе за компьютером.

— Но в праздники наверняка будут классные фильмы, — не унималась дочь.

— Вот именно, — посмеялась я в бороду, которой у меня, конечно, нет.

На этот раз мне выпадут праздники без механической пилы в Техасе, без серийных убийц под Рождество после двадцати двух ночи, без идиотских детективов, которые наше слаборазвитое государство получает бесплатно в одном пакете с «Шансом на жизнь» и с «Модой на деньги» или каким-либо другим умопомрачительным бесконечным сериалом, который в трех тысячах восьмистах девяноста сериях представляет нам короткую историю любви матери к ребенку, оказавшемуся приемным мужем директора дочери, рожденным случайно от отца неродившегося близнеца, спустившим все деньги в казино, впавшим в алкоголизм, а под конец выясняется, что это не он, а лишь двойник принцессы, найденной в Сарагоссе. И все жили долго и счастливо.

— Ты несправедлива, мама! — Тося обижена. — Разве ты не помнишь, как мы смотрели фильм о львах? Он был очень познавательный…

Я догадывалась, почему Тося напомнила мне о вчерашнем вечере,

Действительно, вчера я узнала из фильма о животных, какие опасности поджидают бедную львицу, у которой два маленьких львенка, если ее супруг погибнет и другой самец решит возглавить стаю. Так вот, несчастная вдова должна немедленно убежать вместе с малютками, поскольку новый властелин не прочь с ней порезвиться, но не позволит, чтобы гены соперника выжили. В течение часа бедная голодная мамаша, которой помогала тетя-львица, бежала с маленькими детенышами через всю саванну, без еды и без питья, прячась в скалах. Целый час по телевизору, а по сценарию три недели, она скрывалась то в одних скалах, то в других, оберегая детенышей от идущего за ними по пятам самца. Как-то раз ее тетка затравила антилопу, и наша львица погналась за добычей, потому что изнемогала от голода. И этот подлец тотчас растерзал ее детей и оставил их на скале. А мать целую ночь рыдала над палевыми тельцами львят, а утром отправилась обратно к убийце, чтобы стать его женой и плодить от него детей. Мы поплакали с Тосей, каждая в своем углу.

— Вот что значит отчим! — воскликнула моя дочь и ушла к себе наверх, звонить Якубу.

— Но не человечий, а львиный! — крикнула я ей вслед.

— Вот именно — нечеловечный! — парировала Тося.

Какое счастье, что мужчины не гоняются за не своими генами! Весь мир был бы полон несущихся куда-то мужиков и скрывающихся от них женщин с детьми. Кажется, каждый десятый отец не является биологическим родителем ребенка — и даже не знает об этом. Тосин является.

Не уверена я была только в одном: оказывает ли Эксик хорошее влияние на дочь?

Тетя-фронтовичка прилетает в пятницу, накануне Тосиного дня рождения. Агнешка обещала сделать салат из курицы, ананаса и персиков, я заказала торт, моя мама приготовит бифштекс (его заказала для себя Тося), они с отцом приедут вместе днем в субботу, малолетка и Гонората обещали украсить дом, чтобы непременно было так, как в американских фильмах, нечто вроде вечеринки-сюрприза. Тося пригласила Якуба, единственного не из семейного круга. Я деликатно намекнула ей о Шимоне, но дочь ответила, что он наверняка будет чувствовать себя неловко среди чужих людей. Шимон, впрочем, появился во вторник и не с пустыми руками, а с нарядным маленьким сверточком от Голубого для Тоси и крохотной коробочкой для меня на Рождество, потому что какой-то знакомый Адама как раз вернулся из Штатов.

Почему Адам мне об этом не написал? Должна ли я ревновать его к сыну — тот в курсе всех дел? Шимон оставил подарки, машину и вернулся на поезде.

Нет, я не могу ревновать его к взрослому сыну!

И не ревную.

Я решила — надо радоваться, что он помнит о нас.

— С сегодняшнего дня я у тебя уже не ребенок, а взрослый человек, — сказала мне Тося утром, после того как я обняла ее и расцеловала, не скрываю — это было так трогательно!

В конечном счете, не каждый день имеешь дома stricte [24] восемнадцатилетнюю дочь. Потом приехал Якуб, он будет развлекать Тосю до вечера, а я займусь подготовкой к приему. Тетя мирно спала, я села в машину и поехала в магазин. Что нужно тете-фронтовичке, которой восемьдесят лет? Наверное, чай, хороший, английский. «Липтон»? Бодрость в каждом глотке? Нет. Я купила три жестяные банки превосходного ароматизированного чая, много маленьких пакетиков молока, какое-то печенье в коробке, сдобное, потому что они там с чаем трескают печенье. И конечно, заварочный чайник — думаю, тетя захочет заварить чай по всем правилам. Говядину, потому что они там едят бифштексы. На этом мои познания об английской кухне закончились. Там пьют джин, но тетя скорее всего не пьет. Джин пригодится для гостей после первого тоста с шампанским. Решила купить настоящее шампанское — чего уж там, я и так экономлю, не отмечая Тосин день рождения в ресторане! Сыр. Ассорти из сыров перед тортом, извольте. Я хватала с полок те, что попадались под руку, откуда мне знать, какие они на вкус? К сыру — вино и виноград, гулять так гулять! У кассы я чуть не потеряла сознание. Села в машину, и вдруг мне стукнуло в голову, что тете обязательно захочется гренок с английским апельсиновым джемом, а тостера дома нет. Как, впрочем, и джема из апельсинов. Тостер я купила после минутного колебания. Разве моя тетя не заслужила тостер? В конце концов, ей восемьдесят лет и тридцать лет назад она привезла мне очень красивую куклу. Тетя уедет, а тостер останется.

Когда я вернулась домой, тетя уже была на ногах.

— Почему нет елки?

— Тетя, ведь до праздников еще более двух недель!

— В других домах уже стоят!

— Потому что в других домах праздники продолжаются круглый год. Там елку убирают накануне Пасхи, а ставят уже в октябре.

— А что, если на елку повесить пасхальных зайчиков и крашеные яйца? — включилась в разговор Тося с лестницы.

— А под елку поставить лампадку [25], — добавила я. — У нас получился бы полный набор всех самых важных праздников, включая День поминовения усопших.

— Вот именно, — сказала Тося и исчезла, а тетя помотала головой:

— У нас все уже давно достали елки и празднуют. Ну а здесь… Джуди, darling [26], имей в виду, я не хочу вам мешать, не обращай на меня никакого внимания, — поставила меня в известность тетя и достала из своего шикарного чемодана огромную продолговатую коробку. — Это для Тоси, спрячь куда-нибудь.

— Что это? — сорвалось у меня, что прозвучало некорректно, потому что предназначалось не мне.

— Увидишь, — улыбнулась тетя, вынула вторую коробку, намного меньше, и протянула мне: — А это тебе!

Это же надо, тостер! Самый настоящий английский тостер!

— У тебя наверняка нет, Джуди, а я, должна признаться, очень люблю греночки!

Я застыла с нерешительной миной, раздумывая: примут ли у меня обратно тостер, если я немедленно побегу в магазин?

— И заварочный чайник! — захохотала тетя-фронтовичка. — Вы здесь совсем не умеете заваривать чай!

Я очень обрадовалась. Тостер подарю маме или папе на Рождество, пока не решила — кому. Только что купленный чайник — Уле, он ей наверняка понравится. Как хорошо, что у меня уже есть кое-какие подарки к празднику!

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ С РОДНЫМИ

Вот уж не ожидала, что Тосин день рождения пройдет так мило. Дочь взвизгнула от радости, увидев музыкальный центр. Агнешка с Гжесиком приволокли ей граммофон — настоящий, старинный, купили на Портобелло и на себе привезли его из самой Англии. Я подумала даже, что он затмит музыкальный центр. Тося обожает всяческий раритет. Моя мама торжественно сняла с пальца кольцо с гранатами и вручила внучке, а мой отец украдкой всунул конверт, чтобы она купила что хочет. Тетя Ганя с чувством явного превосходства поглядывала на нас, когда Тося распаковывала ее подарок. Трубка!

— Baby, — с благоговением сказала тетя Ганя, — эта трубка, блаженной памяти твоего дяди, побывала в Сибири и вернулась на родину. — Глаза тетя подернулись влагой, а Тося с растерянным видом поцеловала ее.

Малолетка очень бурно меня поприветствовал и под шумок поцеловал в щеку, что с ним случается редко, а Гонората спросила, может ли Тося теперь спать с мужчинами. Хорошо, что Агнешка на нее шикнула, поэтому ни моя мама, ни мой папа не услышали, что Тосе теперь можно с мужчинами.

Мы все сели за стол, и хотя я боялась, что присутствие экс-муженька внесет натянутость в наше застолье, ничего подобного не было. Эксик отправился с Гжесем на кухню, чтобы пропустить по одной, и там мужчины ударились в воспоминания о былом. Они ведь учились вместе в институте, о чем я благополучно успела забыть, ибо механизм вытеснения, свойственный памяти, — вещь чрезвычайно полезная. Не знаю, как Эксик поведет машину, но я ему не жена, и меня это мало волнует. Адам никогда не пьет, если за рулем.

С хлопком полилось шампанское, мы подняли тост, Эксик из прихожей принес букет роз:

— Матери моей дочери по случаю столь знаменательной годовщины. — И чмокнул меня в руку и в щеку. Мне было очень даже приятно.

Не стоит упоминать, что прежде он никогда не дарил мне цветов, ни на Тосин день рождения, ни на мой собственный. Ну что же, в ходе эволюции мы все меняемся. Неплохо Йоля его вышколила. Мне это не удалось. Я ушла на кухню и начала старательно, одну за другой, подрезать розы.

Дорогая читательница!

Чтобы розы стояли дольше, необходимо сначала стебли подрезать, а потом раздробить у них концы. В некоторых старых книгах по домоводству предлагается следующее: срезанные цветы сразу же опустить в кипяток, но признаюсь — мне не хватило смелости опробовать этот способ. Надежнее всего, мне кажется, просто купить в цветочном магазине специальный препарат для этих цветов.

— Она по-прежнему отвечает на письма, — услышала я из комнаты слова моего отца. — Знаешь, ответы из серии: «Нет, ты не права, солдаты морской пехоты не маршируют по морю».

Мой отец с упоением беседовал со своим бывшим зятем. Они посмеивались надо мной. Ну и пусть. Я разделила цветы на две вазы, в одной они не помещались. Я, как и Тося, получила восемнадцать роз, что было очень мило. Я даже не услышала, как зазвонил телефон. Только настойчивый седьмой или восьмой позывной вывел меня из задумчивости.

— Тося, подойди! — крикнула я в сторону комнаты. Через секунду с трубкой ко мне подошла Тося.

— Это Адам.

Я была вне себя от радости. Два бокала шампанского подняли мне настроение, и в придачу звонил любимый, которому не надо было напоминать, что сегодня у Тоси день рождения, и который хочет со мной поговорить.

— Ютка?

— Адасик, как я скучаю по тебе! — Шампанское настолько меня расслабило, что не хотелось врать. — Напиши мне длинное письмо! Ты так ужасно редко пишешь, — жаловалась я, — мне так хочется, чтобы ты уже вернулся!

— Я тоже по тебе скучаю, я ведь пишу, — услышала я издалека, и это звучало как музыка. — Вы хорошо там празднуете?

— Тося пожелала в узком семейном кругу.

— Ее отец тоже пришел? Я на минуту растерялась.

— Да. Но…— Я не хотела ему объяснять, что это в порядке вещей, если разведенный отец присутствует на дне рождения своего ребенка, особенно на таком торжественном.

— Ютка, это замечательно! — сказал Адам, которого я обожаю. — Я боялся, что он не придет, Тося бы расстроилась… Я буду звонить, а ты обязательно пиши. Я очень скучаю. Почеши Бориса за ухом. Уже немного осталось. Я люблю тебя, — признался мужчина моей Жизни, и мы закончили разговор.

Мое сердце переполнялось от любви и счастья: он позвонил и в такой важный для меня день был со мной! Я вошла в комнату словно заново родившаяся. Какой чудесный вечер! Тося — с самыми близкими людьми, мне позвонил любимый, моя дочь вступает во взрослую жизнь, в то время как я еще молода. Дочь включила музыку, Эксик поднялся и до смешного церемонно пригласил меня на танец. Я встала и подумала: как много хорошего выпало на мою долю, например, когда-то этим хорошим был Эксик, и, несмотря на все, если бы не он, не было бы Тоси, а без Тоси я не могу представить свою жизнь.

А потом мы все сидели за столом и поедали бифштексы моей мамы и всяческие другие домашние изыски.

— Блаженной памяти… — начала тетя, а я ждала продолжения, которое, насколько я помню, звучит приблизительно так: «блаженной памяти мой муж, генерал-майор такой-то», — блаженной памяти мой Геня, герой двух войн, имел обыкновение говорить, что дети растут быстро, только разум — медленно, но ты, baby, уродилась в мою мать. — Тетушка подняла бокал с золотистой жидкостью. — А моя мать была незаурядной личностью.

— Тося, салфетки, — шепнула я дочери, потому что, естественно, я только сейчас заметила, что на столе чего-то не хватает. Тетя смерила меня взглядом, полным обиды. Услышала.

— Джуди, darling, моя мать, когда я ее спросила, для чего нужны салфетки, а это было…

— Двести лет назад, — прошептал малолетка. Я метнула на него испепеляющий взгляд, но тетушка, к счастью, погрузилась в воспоминания.

Однако я ошиблась, потому что тетя тут же грозно глянула на меня:

— Джуди, darling, я воспитывалась в те времена, когда старших не перебивали. Итак, когда я спросила свою мать, для чего нужны салфетки, она ответила, — тетушка понизила голос, — дамам они не нужны. Позволь мне сначала закончить, а потом ты займешься прозой жизни…

Я чувствовала себя так, будто мне было пятнадцать лет. Давненько меня никто не одергивал.

— …за здоровье моей матери, которую ты, Джуди, darling, не можешь помнить, а жаль.

Увы, я ничуть не жалела, что мне всего тридцать с хвостиком, правда, солидным, а не двести, но я послушно подняла свой бокал, хотя это был день рождения Тоси, а не тетушкиной матери. Я подала бутылку вина Гжесику, который взял на себя функции виночерпия, но этот Йолин галантно вскочил, перехватил бутылку и, обратившись ко мне, спросил:

— Ты позволишь, Юдита?

«Нет, не позволю, сиди, на чем сидел, ты здесь только гость, не хозяин! Не пытайся исполнять не свою роль! Обойдусь без тебя! Когда-то это было единственное, что от тебя требовалось, но ты мизинцем не шевелил, мне приходилось самой всех обхаживать, так что теперь не рисуйся!»

Я открыла глаза.

— Конечно же, она не против! — Тетя Ганя улыбнулась и подставила свой бокал.

— Пожалуйста, — ответила я спокойно. Адасик, почему тебя здесь нет?

Гжесик постучал вилкой по бокалу. Тося в восторге.

— Я как крестный отец хочу сказать, что в деталях помню тот день, когда на свет появилась Тося. Юдита заставила нас с Агнешкой купить фланелевые пеленки…

— Что такое фланелевые пеленки? Трехслойные? — спросила сообразительная, но все еще малолетняя племянница.

Моя мама, мой отец и все взрослые засмеялись.

— А этих пеленок нигде не было!

— Почему ты не купил памперсы? Искал какие-то особенные? — вмешался малолетка, закормленный рекламой о содержимом, которое либо молниеносно впитывается, либо свертывается в шарики, либо, если своевременно не убрано из-под попки, не позволяет малышам правильно развиваться, и они уже никогда в жизни не улыбнутся счастливой улыбкой и не захлопают в ладошки, как это делают при виде большой упаковки свежих замечательных памперсов…

— Деточка, — заговорила моя мама, обращаясь на этот раз не ко мне, — фланель — это такая мягкая ткань.

— Ткань? — скривилась малолетняя племянница. — Так ведь из ткани очень дорого, каждый день новые…

— Их стирали, — с умилением вспомнила я, а Тося сморщила носик:

— Мама, ну не за столом же!

— Вы мне дадите закончить или нет? — возмутился Гжесик. — Ну так вот, когда я уже выменял карточки на мыло за три месяца…

— Мои тоже, — вставила Агнешка, — я тебе отдала и свои!

— …на один дополнительный талон на бензин, а бензин на три карточки на водку, а их поменял на фланелевые пеленки и на место в очереди за стиральными машинами, Тосин отец, — Гжесик кивнул на Эксика, — я могу, наверное, теперь его выдать — сказал, что предпочел бы, чтобы ему подарили карточки на водку, потому что пеленки он купил на распродаже в Радоме…

— В Кельце, — поправил Тосин отец и улыбнулся мне.

— Или в Кельце. И я, пользуясь случаем, хочу попросить тебя вернуть мне ту водку, потому что на такое самопожертвование, как тогда, я никогда не был и уже не буду способен.

Я тоже улыбнулась Эксику, потому что вспомнила, что в то время тех пеленок оказалось у нас сто двадцать штук, и мы не знали, что с ними делать. Из нескольких я сшила потрясающую юбку и покрасила ее в черный цвет, кроме того, мы снабжали ими молодых родителей, а оставшиеся долго хранились на антресолях.

— Какие карточки? — заинтересовалась Тося. — Что, тогда водка и бензин были на халяву? По карточкам? А вы еще жаловались на социализм?

— Знаешь, что я тебе скажу, baby! — Тетя выпрямилась и подняла свой бокал, который мне показался полнее, чем прежде. — В Англии еще семь лет после войны были карточки, и Англия как-никак быстрее оправилась после войны, чем Польша. По талону можно было выкупить одну пару обуви в год, и больше не получишь, тем не менее сейчас Англия — мировая держава.

— Карточки — это что-то вроде документов, с которыми каждый шел в магазин и покупал то, что полагалось по норме, а нормы были невелики.

— А помнишь, — вмешалась моя мама и глянула на моего отца, — как мы стояли в магазине за мясом три часа?

— Я тебя только подменял, — буркнул отец.

— Да, но когда я была у прилавка, ты как раз подошел, — спокойно продолжала мама, — и продавщица дала нам какой-то тухлый кусок говядины…

— И ты сказала: «Вы не могли бы мне дать не такой зеленый?»

— А она сказала: «Если бы вы провисели, как он, с утра на крюке, вы бы тоже позеленели!»

Мой отец и моя мать улыбнулись друг другу, а тетя Ганя толкнула меня под столом.

— Джуди, — шепнула она мне, — из этой муки мы еще испечем каравай. — И залпом выпила бокал.

— А ты бы не покупала это мясо, — посоветовала малолетняя племянница. — И продавщицу бы уволили, если бы ты проявила ассертивность.

— Или она могла бы пойти в конкурирующую фирму, — добавил племянник.

В двенадцатом часу Гжесик повез домой своих малолеток. На обратном пути он должен был заехать на автозаправку за пивом. Мама и отец уехали домой на последней электричке. Отец вызвался быть ее провожатым, потому что мама боится ходить по ночам одна. Тося взяла наверх музыкальный центр, Эксик пытался его подключить. Перемыв быстро посуду, мы с Агнешкой сели на кухне, я открыла бутылку вина, тетя проскользнула из ванной в комнату, а Агнешка посмотрела на меня и сказала:

— А помнишь?

Я улыбнулась. Слово «помнишь» извлекает из лабиринтов памяти миллионы вещей, совершенно ненужных нам в повседневной жизни, но как только о них заговоришь, они обретают цвет, оживают, переливаются красками и пахнут. Кухня внезапно заполнилась людьми, которых мы помнили, и событиями давних лет. Нашими совместными поездками, когда этот Йолин был моим, нашими маленькими детьми: малышкой Тосей, потом малолетней племянницей, а затем Петрусем. Агнешка — свидетель моей жизни, не только нынешней, но и прошлой.

— Помнишь, как у нас сломалась машина в ту страшную зиму? — спросила Агнешка и тепло мне улыбнулась.

И я вернулась на Краковское Пшедместье [27]. Январь, пятнадцать лет назад… Вся Варшава скована морозом, снег, белым-бело и безупречно чисто, но их старенький «фиатик» окончательно сдох, они позвонили нам из какой-то телефонной будки, мы сели в машину, оставив Тосю с моими родителями. Пустые улицы, два часа ночи, снег, как у Диснея, щетки не успевали убирать его с замерзшего стекла. Мужья довольно долго возились с крюком, было так холодно, что мы с Агнешкой закрылись в машине, и нас все смешило до слез. Когда они все-таки прицепили буксировочный трос, оба автомобиля были похожи на японские снежные скульптуры.

Я с теперешним Йолиным села в машину, и мы медленно тронулись. Машина Гжесика тащилась за нами, и все время что-то неприятно постукивало.

— Постукивало? Разве это был стук? — Йолин уже давно стоял в дверях, я даже и не заметила. Он обнимал Тосю. — Не стук, а грохот…

— Который, впрочем, через пару минут стих, — добавила я.

— Еще бы! — Гжесик поставил на стол пиво и стряхнул с ботинок снег, естественно, посреди кухни. — Сначала попросил, чтобы мы сгребли снег со стекол, а сам при этом тронулся! Я колотил кулаком по крыше, чтобы он остановился!

Мы прыснули, Тося смотрела на нас, совершенно не понимая, что нас так развеселило.

— Вы не успели сесть! — Йолин громко расхохотался — тетя вряд ли заснет. — И я тащил пустую машину!

— Когда ты притормозил на красный, то наша машина тебя обогнала, помнишь?

— Хорошо, что никого не было, нашу развернуло поперек дороги, помнишь?

— А ты выскочил ужасно злой, побежал к машине Гжесика, открыл ее…

— А она пустая!!!

Гжесик хлопнул себя по бокам, я фыркнула от смеха, потому что ошарашенная физиономия Йолиного навсегда осталась у меня в памяти. В жизни не видела никого столь изумленного.

— А мы все время бежали за вами. — Агнешка прикрыла рот рукой, чтобы не разбудить тетю. — А то, что Гжесик о тебе говорил, — она взглянула на Йолиного, — я тебе и передать не смогу!

— Самое время, чтобы ты наконец узнал. — Гжесик открыл пиво и подал Йолиному.

Мы просидели на кухне до четырех утра. У Тоси закрывались глаза от усталости, но она ни в какую не хотела идти наверх. Мы вспомнили, как сидели за бриджем, а в это время трое наших малышей вытащили из матрасов через крохотную дырочку все водоросли, а мы-то радовались, что наши крошки так мило себя ведут. Вспомнили, как в свое время на Мазурах девятилетняя Тося завела Петруся и Гонорату в лес, чтобы дети на себе прочувствовали сказку о Ясе и Малгосе, и забыла, где их оставила, и как мы искали их до потери сознания, а ребятишки сами давно вернулись в кемпинг и тихонько играли в домике, а выглянули лишь тогда, когда приехала полиция, которую вызвала Агнешка. Полицейские наорали на нас за то, что мы позволяем себе такие шуточки с правоохранительными органами.

Когда мы прощались, тот Йолин обнял меня, и я впервые за многие годы смогла прижаться к нему как к хорошему воспоминанию, а не как к мужчине, который бросил меня. Агнешка и Гжесик сердечно меня расцеловали, а Тося была в восторге, что столько нового узнала о себе, ну и, конечно, о нас.

— Вы тоже неплохо развлекались! — Она обняла отца. — Классный у меня получился день рождения, лучше, чем у Антека. Мамочка, спасибо тебе.

Когда она так стояла между нами, я подумала: как жаль, что этот Йолин не такой, как Адам. Все могло бы сложиться иначе.

ВЫСШИЙ СВЕТ НА УРОВНЕ БОТИНКА

— Известно ли вам, пани Юдита, что, к примеру, самец дикой крысы совокупляется с партнершей четыреста раз в течение десяти часов? — остановил меня в коридоре Главный.

— Это, наверное, утомительно.

— Крысихе, однако же, приходится терпеть, таков необузданный нрав дикой природы.

— Я имела в виду другое… что это, наверное, утомительно для него, — пояснила я с улыбкой.

— Для него??? — Главный был обескуражен, что с ним редко случается, и тут же сменил тему: — Ваш текст готов?

— Еще нет.

— Пани Юдита, я полагался на вас.

— Вы же сами говорили, что он пойдет в февральский номер.

Тетя уехала на два дня к моей маме — «отдохни немного от меня, Джуди». От Адама я получила коротенькое сообщение на Тосин электронный адрес, что, может быть, на праздники он поедет к знакомым и что целует. Я ему тут же ответила, что тоже целую, напишу длинное письмо, когда выдастся свободная минута.

Право слово, когда мы с ним познакомились, наша переписка выглядела иначе.

Тося получила от отца в подарок деньги и немедля заявила, что теперь она — наконец-то и в конце концов — хотела бы, чтобы я отвезла ее в один из суперских магазинов, торговая площадь которого больше всей нашей деревни, где она сможет себе что-нибудь купить, потому что ей всегда нечего надеть. Она не жаловалась, зная, что у нас тяжелая ситуация, но ее подруги Ганя и Агата, а также Ися именно там одеваются. В этих магазинах бывают на распродажах обалденные вещи, при этом фирменные. Теперь она им всем покажет! А я наконец должна стать настоящей матерью и иногда покупать вещи в нормальных магазинах, а не только на барахолке, потому что это отстой. И в том магазине очень дешево, да и вообще… А кроме того, скоро праздники и мы сможем купить там массу подарков.

Подарки у меня есть почти для всех, но я вняла просьбе дочери. Когда она сбежала вниз, одетая и накрашенная (зачем?), я как раз через щелку в почтовом ящике выуживала пинцетом для бровей извещение. Извещение — вещь неприятная, хотя и маленькая. Извещение означает, что на почте вас ждет какое-то важное письмо и надо за ним ехать. Важное заказное письмо, как показывает опыт, — это уведомление, что надо срочно заплатить, предупреждение, что у вас что-то отключат, напоминание, запугивание, призыв, за извещением всегда кроется какой-нибудь крючковатый палец, который вам грозит.

— Тося, возьми извещение и садись в машину, — велела я своему ребенку.

Дочь открыла ворота, и мы отправились в путь. Сначала на почту, а потом в райские кущи. На почте выяснилось, что Тося не может найти извещение, и ей кажется, что его взяла я. К сожалению, мне так не казалось. Я достала паспорт, подошла к окошечку и дружелюбно сказала:

— Добрый день.

— Да! — Из окошечка подуло холодом.

— Для меня есть заказное письмо и…

— Извещение, пожалуйста!

— Дело в том, что оно потерялось, и потому..

— Без извещения не выдаю.

— У меня есть паспорт, будьте любезны, а на конверте моя фамилия, — объясняла я служащей, как ребенку.

— Извещение, пожалуйста.

— У меня нет.

— Тогда ждите повторного.

И тут у меня кончилось терпение. Не буду я ждать никакого повторного.

— Простите! Вот моя фамилия, вы можете проверить, на нашей улице пять домов!

— На извещении указан номер. — Из окошечка подуло знаниями.

— Ну и что? — горячилась я.

— Как это — ну и что? Во всем должен быть порядок! И мне стало как-то нехорошо. Знать бы хоть, откуда это письмо…

— А вы не будете так любезны проверить, откуда это письмо? — проявила я максимум доброжелательности, на которую меня только хватило.

— Вы с ума сошли? Существует тайна переписки! И я стану проверять письма, адресованные не мне?

И тогда я решилась на крайнюю меру. Было почти шесть, мне еще не меньше сорока минут ехать до города, а я на грани апоплексического удара. По-видимому, есть какой-то способ, которым можно объяснить этой чиновнице, что я как клиент имею кое-какие права.

— Можно позвать начальника?

— Я начальник. Слушаю вас!

Я развернулась и ушла. Тося замахала мне рукой и с возмущением крикнула:

— Мам, ну почему ты всегда так все долго делаешь?

Когда я слышу «всегда» и «все», то мне перестает всего хотеться, но в конечном счете я не затем еду в город с Тосей, чтобы получать отрицательные эмоции.

Дочь всю дорогу уверяла меня, что в новых шмотках она сразу начнет лучше учиться и что я тоже должна купить себе хотя бы туфли, потому что в тех, что на мне, стыдно ходить. Конечно, для той должности, которую я занимала прежде, они вполне сносные.

На подъезде к Торговой галерее в Варшаве всегда ползешь в пробке. Пробка начинается километра за два от торгового центра, потому что все держат путь именно туда. Как и мы. Двадцать минут я искала место на подземной стоянке, которую всем сердцем и всей душой ненавижу. Была бы она хоть пронумерована по-человечески — один, два, три! Так нет, кто-то, видимо, решил, что я — инфантильная идиотка, и мне следует запомнить, что я поставила машину на уровне собачки, а не зонтика, при этом выше уровня мишки. «Уровень собачки, собачки», — повторяла я про себя, закрывая машину, которая уже и не пахла Голубым. Я обернулась, и мне стало дурно. Сотни машин, точно таких же, как у Адама. Возможно, они различаются маркой и цветом, но простите, что же это за разница? Мне стало дурно от одной мысли, что будет поздним вечером, когда придется отсюда выезжать.

Тося тянула меня за руку:

— Не беспокойся, я запомню, у меня хорошая зрительная память, пошли, через минуту будем на месте, и ты почувствуешь себя как в Европе!

Я вовсе не ощущала себя европейкой, входя за Тосей в массу каких-то магазинов, в которых дочь шныряла с видом знатока, а я грустно ждала ее у кассы, чтобы не потеряться. Все размеры заканчивались на сороковом, поэтому смотреть мне было нечего.

И вот когда я уже не чувствовала под собой ног (потому что за час они оттопали километров шесть), а Тося, светясь от счастья, размахивала пакетом, в котором лежали две пары брюк, три блузки (чего уж там), один бюстгальтер, а также прелестное платье на школьный бал, перед моими усталыми глазами вырос магазин. Как из американского фильма, правда, с итальянской обувью. Светлое скромное помещение, кондиционер, сияющий пол, на специальных каменных, со вкусом сделанных небольших постаментах была выставлена обувь.

Цены спрятаны, и правильно, как выяснилось позже.

— Это обувь на годы, мама! — шепнула Тося, которая верит в надежность того, что модно. — Когда же ты еще купишь, как не сейчас?

— На каком уровне мы поставили машину? На зонтике?

— Не знаю, ты же ее ставила! — отмахнулась Тося. — Посмотри, туфли — просто мечта!

Я взглянула на витрину. И правда, среди длинноносых туфель, которые я не выношу, выделялась одна-единственная пара, как будто созданная для меня! Тонюсенькая кожа, ремешки, легкий каблучок (уровень собачки? а может, мишки? а мишка был после собачки и выше зонтика?). Мы вошли в магазин.

Юное очаровательное создание, словно рекламирующее женщину в вольере, вознесло ввысь очи, макияж на них был безукоризненный.

— Здравствуйте, — сказала я вежливо.

— Да, я вас слушаю.

Я посмотрела на свои туфли двухлетней давности, зато удобные, и мягко улыбнулась:

— С правой стороны на витрине стоят туфли, такие с реме…

— На какой витрине? — перебило меня создание. Уголком глаза я заметила Тосину грозную мину.

— Там, — показала я пальцем за спину, что делать, как известно, неприлично (уровень собачки, кажется, уровень собачки или зонтика, пожалуй, все-таки не мишки).

— А-а-а, — сообразило очаровательное существо, но по-прежнему не двигалось с места. — Эти…

Я терпеливо ждала, но не дождалась ничего, за исключением того, что Тося схватила меня за руку и впилась ногтями в ладонь. Я предприняла еще одну попытку объясниться с юным созданием:

— Есть размер…

Создание глянуло на меня, потом на мои туфли, потом, не удостоив взглядом Тосю, погрузилось в космос, а потом накрашенные глазки вернулись в магазин, окинули его взглядом и снова посмотрели на меня… как-то очень странно. Я смущенно покосилась на свои ноги — размер как размер, не слишком большой, не слишком маленький, в чем же дело? Может быть, создание умеет считать только до тридцати восьми, а размер моих туфель тридцать девять… Может, это аморально? Я в каком-то дурацком магазине, ничего не тая, все о себе выложила, и хоть бы что! А может, я подпадаю под какую-нибудь статью? Сквозь приятную музыку (платят ли, черт подери, тантьему [28] авторам все эти чертовы магазины???) наконец прозвучал ответ:

— Вам они все равно не по карману! — И создание порхнуло взглядом куда-то вверх.

Я застыла как вкопанная. В воображении возник образ Джулии Роберте, которая входит с кредитными карточками своего любовника в эксклюзивный магазин на Пятой авеню, и в этом магазине с ней обращаются как с собакой, она идет в другой и там оставляет целое состояние. Мне вспомнился взгляд продавщицы, которым она провожает Джулию [29]. Я видела уже себя с золотой (в недалеком будущем) кредитной карточкой, конечно, если меня не разжалуют, потому что на этом свете все может случиться, и как я прихожу в этот магазин, выбираю тридцать восемь пар, достаю свою золотую карточку, а потом, вдруг взглянув ей пристально в глаза, говорю: «Не вы ли так нелюбезно обошлись со мной, когда я была у вас в сентябре? Извините, я ошиблась», — и оставляю ее с этими тридцатью восьмью отложенными парами обуви и забираю свою золотую кредитную карточку. Я даже зажмурилась от удовольствия.

— Мама!.. — услышала я отчаянный шепот Тоси.

Я улыбнулась прелестной барышне и вышла. За мной, шипя от злости, последовала Тося.

— Как ты такое терпишь? Почему ты ей ничего не сказала? Почему ты позволяешь так с собой обращаться? Ты могла бы позвать директора! — Тося смотрела на меня, как маленькая собачонка, упавшая с кресла.

— Уровень собачки! — вспомнив, обрадовалась я. — Ну конечно, на уровне собаки.

Я не стала объяснять Тосе, что продавщица могла оказаться заведующей, или хозяйкой, или кем-нибудь вроде того. Я не могу тратить свою бесценную жизнь на то, чтобы нервничать из-за каких-то созданий, которые не принадлежат моему миру. Мы зашли в уютный магазинчик с мелочами и купили тете-фронтовичке большого соломенного ангела. Он ей пригодится, чтобы прятать фляжку с водкой в складках его просторного одеяния.

Домой мы вернулись поздно вечером, и я сразу же пошла к Уле, чтобы обо всем рассказать. Впрочем, и Тосе надо было показать Исе блузки, которые не прикрывают даже пупок, — дочь наверняка себе все застудит, — и платье на школьный бал. Уля приготовила чай и вынула из формы пирог со сливами.

— Нет, я совсем не европейка, — тяжело вздохнула я и откусила еще теплый пирог. — Ненавижу эти современные шикарные, бездушные магазины.

— Ну конечно, нет, — кивнула Уля и, подумав минуту, вздохнула с облегчением и добавила: — Мы с тобой — европейки… во всяком случае, здесь…

ЗАПЛУТАВШИЙСЯ СТРАННИК И ЧЕРТ ЗНАЕТ ЧТО!

Не знаю, люблю ли я утро накануне Рождества. Особенно тогда, когда надо еще убрать в доме, приготовить, рассовать все по местам, красиво упаковать подарки, а потом с улыбкой на лице принять с десяток человек, а время летит неумолимо быстро. И когда нет Адама. И когда надо отвечать на телефонные звонки, потому что знакомые вспомнили, что надо поздравить. Сочельник должен проходить спокойно и в размышлениях, а тут не может быть речи ни о том, ни о другом. Правда, есть разделанный и замороженный карп, который достаточно лишь бросить на сковородку и поджарить, но красная капуста еще в кочане, и я не могу найти белую скатерть. Тетя-фронтовичка обсуждает с Тосей битву под Монте-Кассино [30], а Тося пригодилась бы мне на кухне. Едва я успела в последний момент подхватить с плиты борщ, который чуть было не сбежал, зазвонил телефон.

— Дорогая, ты должна накрыть на одно место больше [31], — предупредила моя мама.

— Знаю, мамочка, — сказала я сладко, потому что как проведешь сочельник, так проведешь весь год.

— Не забудь, дорогая. Ты ничего не упустила? Мы привезем заливного карпа, но боюсь, что у тебя подгорит жареный…

— Не подгорит, — заверила я маму, сдерживаясь изо всех сил, и вдруг сообразила, что на столе стоит много вкусной еды, до которой не должны добраться кошки.

— Помни, что Рождество — день примирения, — добавила моя мама. — Ты помнишь?

— Да, мамочка, — как можно ласковее произнесла я и вспомнила, что скатерть обещала принести Агнешка. А также столовые приборы, потому что у меня разносортные вилки и ножи, оставшиеся из разных наборов.

— Тогда до встречи, дорогая. Я купила отцу джемпер, как ты думаешь, он обрадуется? Еще что-нибудь подумает?

— Конечно, обрадуется, — поспешила я ее успокоить. — Жду вас.

Тося вышла из тетиной комнаты и помчалась к себе, закинув за спину набитые пластиковые пакеты. «Я тоже хочу быть ребенком!» — подумала я. Она упаковывает подарки, а я торчу на этой кухне и наверняка ничего не успею. Когда я отогнала кошек от творожного пирога и попросила разрезвившегося Бориса не срывать с елки пряники, зазвонил телефон.

— Мама говорила тебе, что в Рождество за столом должен быть один дополнительный прибор? — спросил мой отец.

— Папочка! — вздохнула я.

— Отлично, отлично… Я купил матери духи, но не знаю, удобно ли делать такой подарок. Еще вообразит себе что-нибудь…

—Что?

— Ничего, это я так просто. — Люблю отца, в некоторых ситуациях он ведет себя, как мой Адасик. — Ну, до встречи.

Я широко открыла окно, пар осел на стекле, кошки, прошмыгнув через весь стол, между грибным фаршем и капустой, которую я приготовила шинковать, юркнули в сад, оставив следы на снегу. Как замечательно, что бело вокруг, в Рождество так редко идет снег. И как чудесно пахнет капустой, и грибами, и борщом, и варениками! Второй творожный пирог печется в электродуховке в комнате, и елка наряжена, еще только Тося пропылесосит, и, собственно говоря, можно начинать праздновать, то есть покончить с работой на кухне, достать тарелки, принять ванну, красиво одеться и ждать гостей. Уля обещала одолжить два стула, Агнешка приедет после двух со скатертью, и, если подумать, я очень люблю утро накануне Рождества.

— Джуди, darling, ты помнишь про дополнительный прибор? — Тетя вошла в кухню и взяла стакан. Она, как и полагается, в сочельник строго соблюдает пост. Даже сухой корочки хлеба не съела. Правда, как я уже знаю, два-три раза, перед обедом и на ночь, она прикладывается к своей фляжке с виски. Когда я впервые ее за этим поймала, она, похоже, смутилась, но потом тоном светской дамы заявила: — Я говорила тебе, что не пью спиртное, но это всего лишь виски. Для здоровья.

— Да, тетя, — кротко ответила я и принялась шинковать капусту.

— Тося очень интересуется историей, — добавила тетя. — Она непременно должна сдавать эту биологию?

Стол выглядел изумительно, Тося украсила подсвечники еловыми веточками, в камине потрескивали березовые поленья. Я обвела взглядом свою семью: Тося, не дыша, сидела на тахте рядом с малолеткой, Агнешка с Гжесиком приехали последние, и я решила, что можно садиться за праздничный стол.

— Дорогая, — сказала моя мама, — подождем еще минутку. Знаешь, я хотела сказать тебе, что… ну давай же, помоги мне, — обратилась она к отцу.

— Юдитка, — подхватил отец и потащил меня в кухню, — дело в том, что надо еще немножко подождать, потому что мать… и я в общем-то тоже, по просьбе Тоси…

— Поговорим потом, давайте за стол, — по-прежнему сладко сказала я, потому что в сочельник (двадцать четвертого декабря) ни с кем нельзя ссориться.

— Мама, — Тося прижалась к дедушке, а тот обнял ее за талию, — приедет папа, а то он остался бы один, и с нами все-таки дедушка и бабушка…

«Что, черт побери, происходит в этом доме? — заорала я. — По какому праву здесь приглашают гостей от моего имени, не согласовав со мной? Тося, как ты могла мне такое устроить? Как ты, папочка, посмел мне об этом не сказать?»

Я открыла глаза.

— Вы очень правильно поступили, но надо было меня предупредить, — произнесла я чересчур слащаво и добавила: — Тося, возьми еще одну тарелку и поставь рядом с дополнительной.

Рождество как-никак — день примирения.

Этот Йолин приехал, опоздав на пятнадцать минут. Засунул под елку маленькие сверточки, поцеловал меня в щеку; при этом у меня появилось желание поступить как малолетка племянник в таких случаях, то есть быстро вытереться рукавом, но я помнила, что это как-никак день согласия и примирения. Я курсировала между кухней и комнатой, и этот вечер оказался бы чудесным, будь Адам со мной, как год назад. Но его не было. Я мысленно преломила с ним облатку [32], прежде чем ко мне подошел отец моей дочери.

— Счастья тебя, Юдита!

Он обнял меня за талию, а я уже действительно не могла вспомнить, было ли такое время, когда мне это доставляло удовольствие, но, заметив сияющую от счастья Тосю, улыбавшуюся мне из-за его плеча, я подумала, что, собственно говоря, это и есть самые хорошие отношения, которые могут быть между бывшими супругами. И в общем-то мне даже сделалось жаль, что нет Йоли и что он один.

— И тебе тоже! — В ответ я поцеловала его в щеку, чего уж там! Если даже животные в рождественскую ночь обретают дар речи!

А потом в нашем маленьком доме началась кутерьма. Мы очень спокойные люди до тех пор, пока сидим за столом, за которым царит праздничное приподнятое настроение. Но после того как на стол выставлены разные пироги и пропеты по крайней мере две колядки, детям разрешается броситься под елку. И очень легко подсчитать, сколько под ней будет подарков, если каждый дарит другому хотя бы один маленький…

Поначалу я расстроилась, что этот Йолин ничего не получит, но моя мама, и Тося, и тетушка-фронтовичка что-то для него припасли. Иначе говоря, он был приглашен не в последний момент. Боюсь, мне предстоит серьезный разговор с моими родственниками.

В девять Гжесик с детьми и с моими родителями, а также с тетей, у которой в руке искрился стаканчик с золотистой жидкостью, отправились в сад зажигать длиннющие бенгальские огни. Агнешка пошла со мной на кухню, чтобы помочь быстренько перемыть посуду перед тем, как подать кофе и чай. Йолин носил грязную посуду и с готовностью предлагал свои услуги, но я прогнала его в комнату. В конце концов, у него здесь нет никаких обязанностей. И никаких прав, черт побери!

Подарок от Адама лежал нераспакованный. Когда останусь одна, тогда и отведу душу. Когда я несла обеими руками тяжелый поднос, на котором стояли двенадцать стаканов, два кувшинчика с молоком и со сливками, большая серебряная сахарница, а Агнешка как раз осторожно ставила на него горячий чайник, из комнаты донесся телефонный звонок. Я не могла подбежать. Позвонив два раза, телефон умолк. Агнешка поставила на поднос еще круглое блюдо с творожным пирогом, и когда я вошла с этим грузом в комнату, то увидела, как этот Йолин клал трубку.

У меня внутри все просто вывернулось наизнанку, наверное, я могла бы пригвоздить к месту одним взглядом, потому что он опустил глаза и смущенно промямлил:

— Извини… я взял машинально… кто-то ошибся номером.

Ему повезло, что сегодня Рождество — день, когда я не закатываю скандалов. Еще как повезло!

Праздники прошли очень мило. Напрасно я покупала печенье к чаю для тети-фронтовички — она редко пьет чай, предпочитает потягивать виски и говорит, что оно улучшает сон. Вечера мы проводили у нее в комнате перед телевизором, тетя обожает фильмы ужасов, правда, просит Тосю лежать с ней в кровати, поскольку боится смотреть их одна. А поэтому приходила и я. В итоге я пересмотрела весь репертуар: детективы, два триллера и три фильма о любви, которые мне бы и в голову никогда не пришло смотреть. В перерывах между картинами мне приходилось выслушивать всякие мудреные сентенции на тему супружества, священных уз, обязанностей хорошей жены и т.д.

— Джуди, darling, — наставляла тетя, — помни, что семейная жизнь для мужчины — возможность решать вместе с женой те проблемы, которых он не имел бы, не будь он женат. Например, Тосин отец…

Я, как могла, пресекала разговоры об отце Тоси, однако не всегда удавалось. Мне кажется, что тетя прибыла сюда из другой страны с миссией — непременно свести меня с моим бывшим, совершенно не зная реалий. С Тосей она прекрасно общается, но жаль, что наша тетя не англоязычна, тогда бы мне не пришлось беспокоиться за экзамен по иностранному языку. Тося снова собирается сменить предмет на выпускных экзаменах.

«Вздохну с облегчением, когда она наконец уедет», — мне стыдно, что я так думала. Я везла тетю в аэропорт, и мне было грустно. Почему вся моя жизнь состоит из прощаний в аэропорту Окенче? Я совсем не вздохнула с облегчением, а заплакала, когда тетя-фронтовичка поцеловала меня в последний раз.

Я МОГЛА БЫ ВЫЙТИ ЗА ЕНДРУСЯ

Новый год следует начинать с наведения порядка во всем. Нельзя вступать в него с бардаком, неоплаченными счетами, неулаженными делами и тому подобным. Так я решила и была очень довольна собой.

Расположившись посреди комнаты, которая после отъезда тети вновь перешла ко мне, я с нескрываемым ужасом смотрела на все, что разложила на полу. Из шкафа вытащила картонную коробку, которая стояла неразобранная с тех пор, как мы перебрались сюда. Интересно, зачем я так глубоко ее запрятала и что в ней? Небольшая эмоциональная встряска — хороший стимул для убирающего.

К чему мне счета многолетней давности? Ни к чему. Рассортирую все, ненужное выброшу. Телефонные квитанции — в папку «счета за телефон», газ — в папку «счета за газ» и т.д. Старые письма от ныне Йолиного. Выбросить? Или сохранить на память? С почтальоном жить было намного приятнее. Известно было, что он приходит около часа дня, люди сидели у окна и гадали. Приходил уже? Еще нет? В почтовом ящике что-то белело, и уж точно не реклама «Пицца-хат» с доставкой на дом, не нуждающаяся в ответе, или предложение о кредитах в любом банке — нет, это, как правило, было письмо, ну в крайнем случае квитанция. На некоторых конвертах стоял красный или синий штемпель «РАЗРЕШЕНО ЦЕНЗУРОЙ». Такие письма нельзя выбрасывать ни в коем случае. Письма — памятники истории, а не наших эмоций, историю своей страны не выбрасывают в мусорную корзину, даже если она нацарапана лапками неверного мужа. Я уже и не помню, чтобы тот Йолин мне писал письма. О, как мило: «Дорогая моя растяпа…» Это, пожалуй, трогательнее, чем просто «Юдита»! «Вчера мы с тобой расстались, но я пишу тебе, потому что уже скучаю…» И так действительно было… «Целую тебя робко в губы, пока только в письме, но, может быть, скоро осмелюсь…» Осмелился, осмелился, к сожалению, а я, юная девушка, не устояла… «Я не застилал весь день кровать, чтобы она напоминала, что на ней лежала ты…» Черт возьми, помню, как я была уверена, что утрата девственности была написана у меня на лице… «Единственная и обожаемая моя жена…»

А-а, катись ты подальше с этой единственной… Будь он арабом, у него могло бы быть одновременно две жены, а так всегда будет единственная — таков тяжелый удел мужиков в нашей стране. Я сложила его письма стопкой под батареей. Ужасно много набралось этой макулатуры.

— Мамуль, что ты делаешь?

Я-то думала, что у меня смышленый ребенок — ведь она вошла в комнату и видит, что я делаю. Занимаюсь уборкой, к чертовой матери!

— Навожу порядок, дорогая.

— Порядок? В таком бардаке?

— Чтобы навести полный порядок, для начала иногда приходится разбросать, — философски заметила я и принялась разбирать ящик в книжном шкафу, доставшемся нам от бабушки.

Очередная куча писем. Зачем я их коплю? От кого они? Ах да, помню, от одного симпатичного мужчины, с которым я познакомилась в Закопане. Мы переписывались с ним перед моими выпускными экзаменами. Ендрусь был педагогом-воспитателем, работавшим с неблагополучными детьми, а потому моя мама и мой отец возлагали определенные надежды на этого милого человека. А именно: они рассчитывали, что под его чутким руководством я вдруг ни с того ни с сего начну готовиться к выпускным экзаменам, а не заниматься делами высшего порядка, такими как встречи с Агнешкой и массой других друзей, на которых, к счастью, в моей юности не скупилась судьба. Я открыла поблекший старый конверт:

В первых строках своего письма шлю тебе горячий привет и хочу уговорить тебя записаться в альпинистский клуб, потому что ушел мой товарищ по связке и ее конец зияет пустотой, а ты бы неплохо смотрелась на нем как балласт-противовес, друг и будущая жена.

— Я могла бы выйти замуж за этого Ендруся, — пустилась я в воспоминания вслух.

— За какого Ендруся? — Моя дочь Тося перешагнула через горы бумаг, магнитофонных кассет и книги.

— Этого, — пояснила я, ткнув пальцем в стопку конвертов. — У тебя был бы хороший отец — педагог, работающий с трудными детьми… И может быть, он сумел бы тебе объяснить, что нельзя до бесконечности откладывать момент, когда ты наконец возьмешься за учебу, потому что выпускные экзамены уже в обозримом будущем.

— Если бы ты вышла за Ендруся, то родила бы совершенно другого ребенка, а меня не было бы на свете. Неоспоримым фактом является всеобщая уникальность генетического кода, в котором четыре типа нуклеотидов формируют множество нуклеиновых кислот. Ну понимаешь, другой набор генов, ДНК и всякое такое, — просветила меня Тося и потянулась за письмами.

— Тося, ты это сама придумала?

— Генетики. А написал Лем. Можно? — Она нетерпеливо щелкнула пальцами и вытянула руку в мою сторону.

Меня на минуту охватили сомнения — правильно ли она поступает, решив снова на выпускных сдавать историю? Может, лучше было бы биологию? И что с этими письмами? Можно? Нет? Но за давностью они не имеют законной силы, даже если бы я убила Ендруся, то спустя двадцать лет была бы уже на свободе. Я подала ей письма. Тося села на пол посреди этого бедлама и начала читать.

— Прикольное, — сказала дочь и вложила листки обратно в конверт. — Ты его любила?

— Не знаю, не помню, — рассеянно ответила я, потому что в руки мне попался мой аттестат об окончании школы и я лихорадочно соображала, как бы скрыть его от Тосиных глаз.

— Как это не знаешь? — возмутилась Тося. — Если не знаешь, значит, не любила!

— Я любила твоего отца, — пробормотала я, а сама с умилением смотрела на тройки по физике и химии, которые давно, очень давно дались мне тяжелыми умственными усилиями.

— Ты крутила роман с двумя одновременно???

— Ты что, с ума сошла? — До чего же глупые эти дети! — С твоим отцом я познакомилась в выпускном классе, а с Ендрусем раньше. Когда я познакомилась с твоим отцом, то уже перестала писать Ендрусю!

— Но этот Ендрусь классно писал! — Тося отложила письма, в ее глазах вспыхнуло любопытство. — Ой-ой-ой, мама, это твой аттестат?

— Нет, — нагло ответила я, — твоего дяди, случайно здесь оказался. — Я быстро сложила красные листки, засунула их в конверт и почувствовала, что мой долг сообщить Тосе, что я нисколько не жалею, что у меня именно она, а не какой-то другой ребенок от совершенно чужого мужчины из прошлого. — Твой отец тоже красиво писал, дай-ка мне его письма, они лежат вон там…

Тося беспомощно обвела взглядом пол. Когда не нужно, она сообразительная, а письма, которые лежат под батареей за кипой старых иллюстрированных журналов, ворохом газет трехлетней давности, фотографиями, коробкой из-под обуви, из которой я вынула старые квитанции, и потрепанными черновиками ответов на старые письма читателей, которые ждут, когда я внесу их в базу данных, она не заметила. Моя дочь посмотрела на меня и развела руками:

— Где — там?

— Под батареей.

Тося встала и подняла письма, перешагнув при этом через стопку книг, которые надо рассовать по полкам, гору аудиокассет, которые я собиралась когда-то подробно описать, но уже никогда не сделаю, потому что не помню даже названий ансамблей, которые на них записаны, нотариальный акт о купле земли, договор с коммунальными службами, иссиня-черные чулки, полученные мной в подарок от тети-фронтовички лет десять назад, а то и больше, которые я собиралась в тысяча девятьсот девяносто втором году перед Новым годом отдать в мастерскую, где поднимают петли, но забыла. Однако выбрасывать их жаль, хотя сейчас, наверное, таких мастерских уже нет.

— Можно я почитаю? Возьму к себе наверх…

Ну конечно. Сделаешь доброе дело, и тебе же оно выйдет боком. Письма Ендруся я ей дала почитать, а ее собственного отца не дам, что ли?

— Можно, только потом положи на место.

— Под батарею? — спросила моя дочура, стоя в спортивных брюках и в моем красном свитере, с самым невинным видом и как будто бы без всякой задней мысли.

— Отдашь мне в руки, — проворчала я и углубилась в чтение заявления на развод, написанного моим экс-супругом, которое, мне казалось, я выбросила пару лет назад.

«Наше супружество с самого начала носило черты неудачного брака, с присущими разногласиями в отношении обязанностей…»

Конечно, мы по-разному понимали свои обязанности! У него не было никаких — он ведь зарабатывал на квартиру! А я работала, растила ребенка, мыла окна, выносила мусор, готовила обеды, пекла шарлотку, не ела чеснок, потому что ему не нравилось, и т.д. и т.п. Кретин! «Черты неудачного брака» — кто ему, черт подери, писал эту бумагу? А письма такие милые. Интересно почитать всю корреспонденцию от А до Я, от «…целую тебя в письме, быть может, скоро осмелюсь…», затем: «…я прикасался к постели, на которой ты спала…», и наконец: «…с самого начала носило черты неудачного брака…»

— Мам, помочь тебе? Это все надо выбросить. Выбросить, а не копить.

— Именно этим я и занимаюсь.

— Что мне отсюда забрать? — спросила Тося.

— Что? — Уже придя в себя, я окинула взглядом царящий вокруг беспорядок.

— Что можно выбросить?

Я огляделась. В старых газетах иногда попадается кое-что интересное. Коли я не выбросила их сразу, значит, там было что-то ценное, что может пригодиться. Надо будет еще раз просмотреть каждый номер отдельно. Письма я выбрасывать не стану, потому что они — часть моей жизни, разве мешает кому-то, что они мирно лежат в коробке из-под обуви? Пусть останутся для потомков как доказательство того, что кто-то меня любил, а не только выстукивал пару фраз по электронной почте, как Адасик. Квитанции я должна проверить, их полагается хранить, как и налоговые декларации, в течение пяти лет.

— Пока ничего.

— Как это «ничего», мама?! — застонала Тося. — Ты никогда ничего не выбрасываешь, а только перекладываешь с места на место.

— Теперь обязательно выброшу. Даю слово, — серьезно сказала я своей дочери, которой давно было пора идти наверх делать уроки, а не мешать мне заниматься уборкой.

— Наведи порядок в ящике со старыми бумагами и документами. Ненужное выброси. Но прежде непременно на всякий случай сделай ксерокопии, — язвительно процедила сквозь сжатые зубы, как будто бы у нее свело челюсть, Тося. Произнесено это было сухим дикторским тоном, с гнусавыми интонациями. Дочь отлично имитировала манеру ведущих круглосуточных программ новостей, акцентируя не те слоги и медленно удаляясь из комнаты с письмами Йолиного в руке, еще раз перешагнув через горы ненужного хлама, с которым мне так трудно было расстаться.

А кстати, интересно — этих телевизионщиков специально отучают правильно говорить? Посылают на какие-нибудь бесплатные курсы и вырывают беднягам с корнем родной язык?

Я тяжело вздохнула и обвела взглядом свою комнату. Наводя порядок в таком темпе, я уже к понедельнику, возможно, доберусь до тахты. И я решилась на героический шаг — не читать старые газеты: так и быть, выкину их. После обеда в комнате стало немного просторнее, даже Борис из любопытства разлегся на пороге. Настроение у меня немного поднялось, хотя я не могла найти свидетельство о разводе. Брала ли я его вообще в суде? Да в общем-то к чему мне оно именно сейчас, сегодня, в спокойный выходной день, который я могу мило провести на заслуженном отдыхе?

ДОРОГАЯ РЕДАКЦИЯ!

Дорогая Юдита!

Мое пребывание здесь склонило меня к размышлениям на тему наших с тобой отношений. И собственно, вот что я хотел бы тебе предложить: может быть, нам обоим стоит использовать это время для того, чтобы поразмыслить о нашей жизни и все взвесить? Возможно, наше решение было слишком поспешным? Принимая его, мы не учли некоторых обстоятельств, иначе говоря, условий, в которых мы встретились, и людей, которые так или иначе присутствуют в нашей жизни. Я понял, что наша встреча произошла в тот момент, когда ты еще не оправилась от удара, связанного с разводом, или едва начала приходить в себя, и, наверное, как бы смешно это ни прозвучало в устах взрослого мужчины, каковым я себя считаю, твое сердце с благодарностью приняло мою любовь. Я был не только очарован тобой, но и восхищен твоей выдержкой и решительностью. Теперь я осознал, что, когда от меня также ушла навсегда жена, я долго возвращался к жизни.

Мне кажется, мы лучше поймем, что нам надо, если перестанем общаться и каждый из нас отдельно подумает, что для него важно. Я бы не хотел, чтобы ты восприняла это как необдуманный шаг с моей стороны. Я долго размышлял, прежде чем решился тебя об этом попросить.

Я возвращаюсь в начале апреля. Три месяца — это не вечность, а разлука помогает лучше увидеть на расстоянии то, что не видно вблизи. Таково мое предложение, что ты думаешь по этому поводу?

С приветом,

Адам.

Не понимаю, что он имеет в виду. Абсолютно не понимаю, в чем дело. Он порывает со мной? Прекращает наше знакомство таким нелепым образом, как мальчишка? Что случилось? Я снова и снова всматривалась в мелкие буквы без польских значков — «наших с тобой отношений», «поразмыслить»…

Что мне делать? Что это значит? Нет, надо еще раз, еще раз спокойно прочитать, тогда я пойму, что он имеет в виду.

Он не хочет иметь со мной ничего общего? О чем я должна поразмыслить? Не знаю, что он имеет в виду…

Но ведь он пишет о любви…

В начале одиннадцатого в балконную дверь постучала Уля. Тося у отца. Тетя уехала неделю назад и обещала пригласить Тосю в Англию на каникулы. Я снова одна как перст. Посадила Улю перед монитором.

— Читай, — велела я ей.

Уля вела курсором по экрану. А потом повернулась ко мне со словами:

— Вот видишь, а ты не верила гадалке…

— Я не хочу слышать о гадалке, Уля! — в отчаянии крикнула я. — Скажи, только честно, что это значит?

Уля взяла мою руку и погладила по ладони. Она помолчала минуту и ответила мне:

— Юдита, очнись… Ты же отвечаешь на подобные письма… Вот и ответь, пора посмотреть правде в глаза…

Я написала Адаму коротко:

Хорошо. Привет. Ю.

Он не ответил.

На этот раз буду вести себя как взрослый человек, а не как глупая несчастная школьница. Он имеет право обо всем меня попросить, я могу отказать или согласиться. Если он считает, что ему нужно время, то я не ускорю дождь, если начну дуть на тучи. Чего я добьюсь, если стану рвать на себе волосы и биться в истерике или забрасывать его вопросами типа «Почему ты так со мной поступил?»? Ничего. Я бы ответила так. Да, я бы ответила Юдите именно так:

Дорогая Юдита!

Возможно, в твоих отношениях с мужчиной не все складывалось так, как казалось тебе? Быть может, есть что-то, о чем ты не знаешь? Твой партнер просит тебя по-взрослому выждать время, которое для него кажется важным. Отнесись к этому с уважением, не впадай в истерику, не спрашивай, не докучай ему своими сомнениями. Три месяца — это не вечность. Если ты относишься к нему как к взрослому человеку — будь терпелива.

С уважением,

Юдита.

Уля, конечно, умный человек, но восприняла письмо Голубого предвзято. Мне надо взять себя в руки. У меня много работы, и у ребенка скоро выпускные экзамены. Есть чем занять себя. Лучше всего уйти с головой в работу когда много работаешь, остается меньше времени на раздумья. А стоит мне начать думать — я всегда прихожу к правильным выводам.

Почему я сама не писала ему чаще, а только ждала от него писем? Может быть, именно поэтому что-то произошло, но что же? Я даже не успела ему написать, что никуда не ездила на Рождество. Теперь уже слишком поздно. Именно поэтому я не люблю врать. Какой-нибудь пустяк потом по непонятным причинам может вырасти до чудовищных размеров. И что же мне теперь делать? Может, позвонить ему?

Позвонить?

Нет, он ведь просил.

Почему ты так бесконечно далеко и я не могу тебе всего объяснить, Адасик мой Голубой?

Я пошла к Тосе, чтобы отнести мандарины. Дочь лежала на тахте, завернувшись в плед, и занималась! И даже ногти себе не подпиливала! Да, действительно, есть из-за чего начать волноваться. В комнате беспорядок такой, как у меня во время уборки. Интересно, почему она с таким вниманием следит за моей жизнью? Письма Йолиного лежали на полу.

— Ты обещала вернуть. — Я подняла письма, Тося снисходительно протянула руку за мандаринами.

— Я занимаюсь. — Дочь считала, что это оправдывает все.

— О'кей, — кивнула я.

Тося посмотрела на меня и добавила:

— Знаешь, папа сказал, что он уже давно ни с кем так приятно не беседовал, как с тобой тогда, когда вы покупали мне подарок.

— Какой подарок? — Я не сразу сообразила, о чем говорит Тося.

— Ну, ко дню рождения! — Дочь с укоризной взглянула на меня.

— Тося, помилуй, это было два месяца назад. — Я повернулась, попутно захватив два грязных стакана.

— Папа сказал, что ты прекрасно разбираешься в настройке басов, и в звуковых волнах, и в диапазоне, и в полосе частот! — вслед мне крикнула Тося.

Интересно, зачем этот Йолин разжижает ребенку мозги? Я не стала лишать ее иллюзий, но для себя сделала вывод разговор для мужчины тогда бывает удачным, когда женщина не слушает его, а только кивает в знак согласия. Я бы предпочла, чтобы они поменьше обо мне говорили.

Если она этого не понимает, то после экзаменов ее ожидает серьезный разговор. Сейчас я не буду нервировать единственного своего ребенка, рожденного мной в муках.

ЧТО Я ЕЛА ДВАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД???

— Я совершенно не придираюсь к украшениям. — Реня показала колечко, которое купил ей муж, я разглядывала его с восхищением: красивое, и вправду красивое. — Я не жадная. А бриллианты и не аляповатые, и не пошлые, и не большие, зато носить их — настоящий кайф.

Мы сидели у Рени на кухне — Уля, Ренька и я — впервые с незапамятных времен. Утром шел снег, температура падала с каждой минутой. Реня сильно прибавила в весе, сразу было видно, что беременна, — сидела, сложив руки на животе. Я заметила — все беременные женщины так сидят, словно желая защитить своего ребенка.

— А тебе Адам подарил кольцо?

Однако интуиция меня не подвела, мне совсем не хотелось сегодня выходить из дома, на дворе мороз, мне плохо, но Ренька просила зайти, потому что она одна, и Уля, у которой по природе доброе сердце, не могла ей отказать, хотя ей самой тоже не хотелось идти, а я не хотела отказать Уле.

— Нет, — ответила я и добавила чуть погодя, совершенно без надобности: — Еще нет.

— Реня, да ты что! — Уля почувствовала, что меня это задело, и, как всегда, постаралась сгладить ситуацию: — Зачем Ютке кольцо?

— Так он сделал тебе предложение или нет? — настаивала Реня. — Если сделал, то должен подарить кольцо.

— Это предрассудок, — сказала я. — Я не хочу кольцо. У нас нет денег.

— А мой муж… — завела Реня, а у меня появилось желание выключиться из разговора, собственно говоря, я уже выключилась, зная все наизусть.

Ее муж о ней заботится, ее муж покупает ей все, чего только она не пожелает, ее муж замечательный, ее муж построил большой дом с джакузи, ее муж… А Адам будет думать, чего он хочет.

— …и потому я считаю, что мужчина должен делать подарки женщине, — закончила Ренька, но я не слушала, а значит, она не вывела меня из себя.

— Твой муж зарабатывает в месяц столько, сколько Кшись и Адам, вместе взятые, за полгода, — сказала Уля. — Ты об этом подумай.

— Боже мой, девушки, я не хотела вас обидеть, я только хотела сказать, что есть примета: если не подарят кольцо, хоть какое-нибудь, то не будет счастья… — Ренька с сокрушенным видом подалась вперед. — Поэтому я и считаю, что Адась должен был подарить Юдите кольцо. Скажи, Ютка, разве я не желаю вам добра? — У Рени на глазах выступили слезы. — Ведь я действительно хочу, чтобы у вас было все хорошо…

Я устала, подавлена и замучена ежедневными поездками на работу на поезде, я устала от зимы, устала тосковать по Адаму, машина окончательно сдохла, я должна починить ее к апрелю, я устала от Тосиного невежества, она снова занята главным образом Якубом и уже не стремится понравиться ему своими познаниями, а лишь… даже страшно подумать чем. Я мечтаю зарыться с головой в свою постель, включить телевизор, съесть какой-нибудь вкуснющий бутерброд и заснуть до конца зимы.

Азор вошел в кухню, и я тут же схватилась за сок. Реня, с тех пор как забеременела, угощает нас исключительно соком. А я с огромным удовольствием напилась бы сегодня! Я уже привыкла к Азору так же, как к Рениным речам, но всякий раз, когда он подходит ко мне, мороз подирает по коже. Взял бы да хоть раз подошел к Уле, которая его совсем не боится! Так нет, этот чертов ротвейлер, видно, рассчитывает, что я с ним подружусь. Только через мой труп!

Азор положил мне на колени морду, я не шелохнулась, а потом осторожно опустила ладонь ему на голову. Может, сегодня он меня еще не сожрет?

— Почему вы так со мной? — У Реньки на глазах слезы. — Я ведь хочу вам добра…

Уля бросила на меня многозначительный взгляд, я вздохнула: мол, знаем-знаем, беременные женщины так чувствительны, просто кошмар. А уж до чего раздражительны!

— Я знаю, — погладила я Реню по плечу, — я же знаю…

Появился Ренин муж, обвел нас недружелюбным взглядом и кинулся целовать жену.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? Ты нервничаешь? — подчеркнуто укоризненно глянул он на нас.

— Привет, котик, — сказала Реня. — Все в порядке, потрогай. — Она приложила его руку к своему животу, и лицо мужа просветлело.

Собственно говоря, они хорошо дополняли друг друга — Ренька сияла, а ее муж на глазах таял.

Уля подала мне знак, я встала, Азор зарычал, я сразу же послушно села.

— Хороший песик, — улыбнулся Ренин муж. — Куда это вы собрались? Давайте выпьем, поболтаем! Налить?

Я никуда не иду. Выпить? Непременно!

— Нам уже надо идти. — Уля выразительно посмотрела на меня.

— Никуда вам не надо, поможете нам выбрать имя для ребенка… правда, золотце?

— Ясное дело! — Ренька сложила руки на животе и улыбнулась, как Богородица на иконе. — Ну, наверное, вы не уйдете так сразу…

Я и с места никуда не двинусь. Ренькин муж, несмотря на Улины протесты, достал новые бокалы и налил какой-то пока не опробованный мной алкоголь, раздробил лед на мелкие кусочки, залил сиропом, добавил апельсиновый сок и дольку лимона — за уши не оттянешь!

В общем-то и Уля не так уж спешит…

— Мы подумываем о Марии… — Ренин супруг сел за стол, откинулся на стуле, закинув руки за шею.

— О Марии Магдалине, — вставила Ренька.

— Нет, просто о Марии, — поправил супруг.

— Но Марыся, Маня… так банально, — поморщилась Реня.

— Вот именно… — добавил он.

— А мне нравится Мария, — одобрила Уля. — А может быть, Мария-Антонина…

— Эта какая-то королева?

— Уля имеет в виду вашу дочку… — робко пояснила я.

— Откуда вы знаете, что у нас будет дочь? — спросил Ренин муж. — Мы не знаем. Да и знать не хотим.

— Антоний — красивое имя для мальчика, — вставила я. — Хотя, разумеется, самое красивое мужское имя — Адам.

— Вполне может быть, — любезно согласился Ренькин муж и поднял свой бокал, чтобы мы с ним чокнулись. Мы послушно присоединились — коктейль потрясающий.

— Никаких «может быть»! — возразила Ренька. — Дело не в том, что может быть, а в том, что должно быть так, как мы захотим!

— Так и будет. — Уля отпила свой коктейль, и я заметила, что он ей понравился, как и мне.

— Меня очень даже устраивает Антоний, — сказал Ренин супруг, и я заметила, как Реня вся сжалась и на глаза у нее навернулись слезы.

Муж мигом ее обнял и прижал к себе. А у меня словно мурашки побежали по спине… Адасик, прижмешь ли ты меня еще когда-нибудь?

— Что случилось, дорогая? Что-нибудь болит?

— Не болит… Ты говорил, что тебе все равно, кто у меня родится, а теперь хочешь мальчика…

— Я не хочу мальчика! — вырвалось у него, и он погладил жену по плечу, мы с Улей переглянулись и опорожнили свои стаканы.

— Почему ты не хочешь мальчика? А что, если родится мальчик? Почему тебе больше хочется девочку?.. — захлюпала носом Ренька.

Мы с Улей поднялись. Ренькин супруг вскочил:

— Не надо никуда уходить. Разве вы не видите, что мое золотце это нервирует? Садитесь, я налью.

Он взял наши бокалы и снова наполнил их доверху, а у меня все закружилось перед глазами, как будто бы я неслась на карусели. Впервые после того письма мне сделалось так легко.

— Дорогая, я же говорил тебе, что буду счастлив, если ребенок будет здоровый… а родится мальчик или девочка… мне действительно все равно.

— А может, Бася? — успокоилась Реня.

Я выпила залпом стакан, и жизнь показалась мне намного проще. Всего лишь пару недель. Время так быстро летит! И глазом моргнуть не успеешь, как будет апрель.

— Бася мужественная, — согласилась Уля, — как Бася Володыевская [33].

— Учитывая, что до замужества у нее была другая фамилия, — пояснила я. — Не Володыевская, а Езерковская.

— Но имя-то было то же самое, — метнула на меня ехидный взгляд Уля.

— Имя — да, а фамилия — нет.

— Мы же не фамилию выбираем, — мягко объяснила мне Уля.

— А откуда ты знаешь, что будет девочка? Девушки, а как вы себя чувствовали во время беременности? — Ренькин муж с неподдельным интересом посмотрел на нас. — Что вы ели? Больше острого или больше сладкого?

Мне и не вспомнить, что я ела почти двадцать лет назад. Селедку, наверное, но зато в сладком виде. А это острая или сладкая еда? У Ули тоже одни дочери, совсем как у меня; у меня тоже одни дочери, только в единственном числе, а у Ули в двойственном. Коктейль умопомрачительно хорош, Ренин муж очень внимательно вглядывался в нас.

—Ну?

— Я, по-моему, ела смалец [34], больше всего любила смалец с лучком, но при этом со сладкими яблоками… — с трудом произнесла Уля. — И соленые огурцы… но только в самом начале. Правда, творожный пирог тоже неплохо у меня шел…

— И родила дочерей… — прошептал Ренькин муж. А потом Реньке: — Ты тоже любишь пирожные… это к дочери… Бася? А может, что-нибудь пооригинальнее? Бланка? Клаудина? Мартина? А ты что ела? — Это уже мне.

— Селедку, — ответила я и расхохоталась. — Много селедки, но в сладком виде…

— Если селедка — то парень! — оживился будущий отец и опять схватил наши стаканы. — Значит, будет мальчик, потому что Реню все время тянет на китайскую кухню!

Я не стала напоминать, что у меня после этой селедки родилась дочь — так они оба обрадовались. Мы снова чокнулись. Ренькин муж принес календарь.

— Это будет необычный ребенок, необычный, и у него должно быть необычное имя, — гордо заявил он. — Вы правы!

Ничего подобного мы не говорили, но дружно закивали.

Ренькина собака просто на глазах уменьшилась и уже нисколько не казалась страшной.

— Лукаш, — предложила я. — Красивое имя.

Не стала говорить им, что самое красивое имя — Адам. Пусть Адамов не будет слишком много.

— А у меня был один знакомый Лукаш, и он был даже очень несимпатичный. Бросил жену. Знаешь, о ком я говорю? — Уля посмотрела на меня, а я не могла взять в толк, кого она имела в виду, но что же странного в том, что какой-то Лукаш когда-то бросил какую-то там жену?..

— Луций, Луций [35], — повторяла Ренька.

— Лукаш, — напомнила я, — я сказала — Лукаш, не Луций, а Лукаш.

— Акций, — опрометчиво вставила Уля. У нее слегка затуманился взгляд.

— Отлично! — крикнул Ренькин муж. — Акций — необычное имя! А для девочки…

— Акция. — У меня немного заплетался язык, и я расхохоталась.

— Акция — нет, но это уже неплохо, мы на правильном пути… ну?

Ренька напряженно всматривалась в нас.

— Александра? — неуверенно предложила Уля.

— Якубовская [36]! — обрадовалась я.

— Э-э-э! — Ренин супруг презрительно махнул рукой. — Посмотрим дальше… — Он начал листать календарь. — Я так рад, что мы с вами вместе выбираем имя, потому что с золотцем мы уже пару раз поссорились, а теперь, похоже, благодаря вам придем к какому-нибудь консенсусу…

— Мне надо уже идти, — решила я претворить в жизнь довольно смелый проект и заметила, что Уля была не против.

— Ну тогда на посошок! — крикнул Ренькин муж. — Чтобы нам лучше думалось!

Уля потянулась за стаканом. Боюсь, завтра мне грозит жуткий отходняк, но я тоже взяла свой стакан, потому что жизнь так прекрасна, когда выбираешь имя для ребенка, а бокал непрерывно наполняется и наполняется.

— Анна, Марта, Катажина, Юзефина… — Уля смаковала содержимое стакана.

— Марта когда-то увела у Кинги мужа, помнишь, сучка еще та! — Я вдруг вспомнила, как страдала Кинга, и мне перестало нравиться имя Марта.

— Но ты ведь дружишь с Мартой… ну… с той… ты с ней училась в одной школе. — Уля — моя память, и я ей благодарна за это.

— Марта! Конечно! Совсем забыла! Но это другая Марта! Марта — отличная девушка! — быстро исправилась я. — Но можно назвать Боженой, Ядвигой.

— Боженой — нет. Божена когда-то надула меня с подвесной полкой к буфету, — нахмурилась Уля. — Сказала нам, что в ней нет жучка, и мы с Кшисем на себе волокли эту полку, а потом оказалось, что она вся изъедена короедом.

— А Ядвига? — спросила я с любопытством.

— А Ядвига умерла молодой и лежит в Вавеле [37]. Лучше не брать имена тех, кто рано умер, — с серьезным видом сказала Уля.

Реня и ее супруг посмотрели на нас с укоризной:

— Перестаньте валять дурака, вы что, в самом деле не знаете никаких оригинальных имен?

— А вы хотите иметь дома какую-нибудь Пенелопу? — опрометчиво обмолвилась я и увидела сначала вытянутые физиономии, а потом восторженные лица хозяев самого маленького и самого дружелюбного ротвейлера в мире. Ренькин муж чмокнул меня в темечко, а его супруга погладила меня по руке:

— Юдита, ты — чудо! Пенелопа! Мне бы и в голову не пришло! Пенелопа!!!

Отлично! Поппи, По, Лопи, Ло. Сколько возможностей!

Я встала, наверное, уже в десятый раз за этот вечер и кивнула Уле. Ноги были как ватные. Уля поцеловала Реньку, я поцеловала Реньку, Ренькин супруг поцеловал Реньку и меня, и Улю, Ренька поцеловала мужа, потом меня, потом Улю и еще раз мужа, я с минуту раздумывала, не поцеловать ли мне и ротвейлера, вряд ли такой случай еще когда-либо представится, но Уля по инерции поцеловала меня, и хозяева проводили нас до ворот.

— Акций и Пенелопа! Вы настоящие подруги! — Они по очереди обняли нас, и мы с Улей двинулись по темной дороге к нашим домам.

Нас окутала тишина, месяц выглянул из-за туч, вокруг стояла совершенно неземная красота, правда, передо мной белела тройная дорога.

— Будет полнолуние, — прошептала Уля. — Взгляни.

Я подняла голову и, увидев неполную луну, вспомнила, чему Уля меня учила, когда я только здесь поселилась: если луна больше похожа на букву С, значит, идет на убыль, то есть это новолуние, если на букву Р — значит, растет, иначе говоря, приближается к полнолунию. В тот момент над нами висела располневшая Р. Мы спокойно шли, отбрасывая себе под ноги тень.

— Увидеть лунную тень — это к счастью, — уверенным тоном сказала я, хотя язык у меня заплетался.

— Откуда ты знаешь? — полюбопытствовала Уля. Она тоже еле ворочала языком.

— Оттуда, — объяснила я, и нас это рассмешило. Мы хохотали во все горло, свежий воздух проникал глубоко.

— Ютка!

— Что? — спросила я, икая.

— Это я придумала — Акция?

— Ну! — обрадовалась я. — Я сама слышала!

— Зато ты — Пенелопу! Ты лучше… только знаешь что?

—Что?

— Ты не говори никому, ладно? Давай никому не будем говорить, что это наша идея…

Мы торжественно поклялись друг другу никому не говорить. Конечно, кроме Кшисика. И Адама, которому я немедленно обо всем напишу. И о том, что я не ездила к брату на Рождество, что я это все придумала, потому что я его очень-очень, ну больше всех на свете люблю, и напишу, чтобы он поскорее возвращался и уже ни о чем не думал, потому что стоит красивая зима и я без него мерзну, вернее, мы с Борисом. И что Борис уже старенький и его нельзя так надолго оставлять, даже если уезжаешь в Америку. Так и напишу, и что на карусели мне очень хорошо.

Но, кроме них, мы никому и никогда не признаемся. Мы пообещали друг другу, и я ужасно радовалась тому, что стояла такая красивая ночь, что уже не было дождя, и какое счастье, что моя интуиция толкнула меня провести этот вечер с Улей у Реньки и я была не одна. Женщинам иногда надо проводить время вместе. Тогда даже присутствие мужчины им не мешает.

А все-таки из всех мужских имен самое замечательное в мире — Адам.

ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ РАСКАЯНИЕ

Я еду в командировку в Калинине, оттуда надо привезти отличный материал о жизни местных женщин после закрытия хлопчатобумажного комбината. Текст должен быть оптимистичный, сказал мне Главный. О том, как новая реальность повлияла на женщин, как они сами начали распоряжаться своей судьбой, стали независимыми. Живут с поднятой головой, полны замыслов и т.д.

— Пани Юдита, у вас это прекрасно получится. — Главный, наверное, пребывал в депрессии. — Это социальный заказ, — добавил он, заметив мой невыразительный взгляд. — У вас там запланирована встреча с… — он протянул мне адрес и фамилию, — и вы подробно все опишите.

Поезд в Калинице был один, хотя еще три года назад курсировали два, поскольку город немаленький. Я прибыла туда днем, за три часа до встречи с пани Табловской. Прогулялась по центру. Цены после столичных показались до смешного низкими, время тянулось неумолимо медленно. Когда я проходила мимо парикмахерской, что-то дернуло меня туда зайти.

Парикмахер, человек немолодой, ловко орудующий ножницами, вначале поинтересовался, кто последний раз колдовал на моей голове, потом пооткровенничал о своей семейной жизни, после чего осведомился, чем занимаюсь я.

— Пишу, — был мой ответ.

— Ну что ж, каждый трудится в меру своих возможностей, — тяжело вздохнул он, а вздохнув, философски изрек, глядя на себя в зеркало: — Профессия — дело важное. Очень важное.

Я проявила интерес, соответствующий значимости момента, — издала полное понимания покашливание, но парикмахер тут же добавил:

— Профессия важна в семейной жизни.

По-моему, единственный профессиональный опыт, необходимый в семейной жизни, — это опыт любовных разочарований, а мне его не занимать, но парикмахер имел в виду другое.

— А как же! — махнул рукой он. — Надо знать, на ком жениться.

Это умозаключение мне показалось столь же серьезным, как и утверждение «Надо знать, за кого выходить замуж», и в знак согласия я закивала головой.

— Не двигайтесь. Вы, наверное, и перед этим тоже двигались. — Мастер схватил мою голову и придержал. — И вот результат.

Я замерла.

— Я что хочу сказать… ведь если у человека хорошая профессия, то, знаете, это неплохо.

Я давно об этом знала.

— Вот взять хотя бы таксиста… у него нелегкая жизнь.

— Нелегкая, — поддакнула я, не шевеля головой. Что у таксиста нелегкая жизнь, я знала из прессы и из телепередач, но решила больше слушать и меньше говорить.

— Особенно если он женат.

Особой связи между по-своему опасной и тяжелой работой женатого таксиста и неженатого я не видела, но на всякий случай согласилась.

Ножницы повисли в воздухе.

— Так вы знаете? — спросил мастер.

—Что?

— Как это что? — удивился он. — Вы не местная?

— Нет.

— А-а, так вы ничего не знаете.

Он меня до того заинтриговал, что я принялась его расспрашивать, чтобы узнать, какие опасности таит в себе вождение такси, когда имеешь обручальное кольцо на безымянном пальце. Он рассказал мне следующую весьма поучительную историю.

Муж его сестры — таксист. У зятя — красивый новый «фиат» зеленого цвета, а работает он в корпорации X. Так вот, этот зять позвонил своей жене, что у него последняя ездка, дома он будет в начале двенадцатого — и пропал с концами. Жена пропавшего шофера в двенадцать ночи дозвонилась до сотрудниц корпорации X и сообщила, что муж исчез.

Диспетчеры немедленно разослали сообщения всем такси в городе и в округе, что пропал водитель вместе с машиной.

В эфире поднялся многоголосый шум, а таксисты начали следить за всеми зелеными «фиатами», которых опять же не так много в Калинине. В половине второго ночи коллеги запеленговали зеленый «фиат» у входа в мотель на окраине города. Поставили в известность полицию и друг друга, ворвались в гостиницу и застали коллегу с дамой, с которой он только что познакомился и которая совершенно не намеревалась нападать на него, а прямо-таки наоборот.

Жена, она же сестра моего парикмахера, явилась сразу вслед за ними, водворив супруга вместе с машиной домой.

— Ну и как вам это нравится?

— Неплохо вышло, — похвалила я, глянув на свою голову.

— Я не об этом, — с раздражением сказал цирюльник. — Я о сестре. И вы представляете — она еще хочет, чтобы он валялся у нее в ногах!

Я молчала, потому что чистосердечное раскаяние и этом случае показалось мне поступком весьма уместным.

— А ведь будь у него другая профессия, они бы его ни в жизнь не засекли. Да-да, врачу или еще кому жить гораздо легче. Жена устроила ему ужасную выволочку и еще заставляла просить прощения… Мне и то, кажись, проще.

Я вышла из парикмахерской и отправилась прямо на встречу с пани Табловской, которая должна была мне рассказать, как все изменилось к лучшему. Разумеется, она мне рассказала. И добавила, что сама переезжает в Щецин, потому что здесь нет перспектив.

Вечернего поезда в столицу не было, и я была вынуждена переночевать в местной гостинице. Возвращаясь утром домой, я размышляла над опасностями, которые грозят таксистам. И пришла к выводу, что если бы я была мужчиной, то не хотела бы быть таксистом. А если бы я им была, то непременно кинулась бы в ноги…

Кто бы мог подумать!

У моей мамы в ванной — лосьон моего отца. Когда я вошла туда второй раз, флакона уже не было. От комментариев я воздержалась, но что-то явно висело в воздухе. Я поняла теперь, что дело не во мне и Эксике, а в моих родителях. Приезд тети, однако, не прошел бесследно для всей нашей семьи! Она проделала огромную работу. Вот так штука! Есть все-таки на свете вещи, которые философам даже не снились!

И действительно, предчувствие меня не подвело. Перед самым Новым годом позвонила мама.

— Детка, я хотела тебя предупредить, — сказала она, — потому что ты в последнее время немного странно на все реагируешь. Отец, может быть, проведет у меня пару дней, он хочет немножко подремонтировать мою квартиру. Так что не удивляйся, что он здесь, если он вдруг подойдет к телефону или если ты ко мне заедешь. Пока.

Затем мне позвонил отец.

— Доченька, я хотел тебе сказать на тот случай, если ты будешь звонить, что я пару дней проведу у твоей матери, потому что у меня дует из окон, ну просто невыносимо.

Я позвонила маме и сообщила, что у отца вроде бы дует из окон, а не то чтобы он затеял ремонт…

— Именно поэтому и займется ремонтом, — обиженным тоном ответила моя мама. — Ты же не думаешь, что я тебя обманываю, правда? Он может пожить у меня, и я не обязана оправдываться, не так ли?

Я посмеялась и быстро перезвонила отцу.

— Мама говорит, что ты все-таки будешь ремонтировать квартиру… — Я удовлетворенно вслушивалась в тишину на другом конце провода.

— Ну, знаешь… она так говорит? В общем-то я как раз подумывал об этом… — выкручивался он.

— Папа, в чем дело?

— Ладно, только не говори матери, что я тебе сказал, — вздохнул отец. — Ты же знаешь, какая она. Понимаешь, содержать две квартиры дорого, вот мы и подумали… — Отец заикался, чего еще никогда в жизни с ним не бывало.

— На твоем месте, — сказала я серьезно и с чувством удовлетворения, — я бы подумала, не переселиться ли тебе к матери навсегда, не только потому, что ты будешь там малярить!

— Я и не собирался там ничего красить! — сорвалось у него с языка.

— Да, конечно, поступай, как считаешь нужным… — закончила я, испытывая еще большее удовлетворение, и повесила трубку.

Ну и ну! Что творится на этом свете! Я немедля помчалась к Уле и поделилась с ней этой хорошей новостью. Уля обняла меня и тоже обрадовалась:

— Как хорошо, когда есть возможность вернуться, правда? — И она поцеловала меня в щеку.

— Ясное дело! — радостно воскликнула я.

Ничего более приятного у меня и не могло произойти!

Адасик, у меня есть родители!

Оказалось, что, когда я ездила в Калинине, у меня ночевал Эксик, потому что Тося к нему не могла поехать, а он, в свою очередь, не хотел ездить туда-сюда, и я, наверное, не была бы против…

Я была вне себя от злости. Кричала в трубку, как в прежние добрые времена. Экс пытался мне что-то объяснить, но я орала на него, чтобы он не смел, что это мой дом, что я его не приглашала и т.д., и т.д.

— Ты нисколько не изменилась, — сказал он мне в конце разговора и бросил трубку.

Надеюсь!

К сожалению, меня ожидал также неприятный разговор с Тосей. Я услышала, что не считаюсь с ее чувствами, что оскорбляю ее отца, что я ее никогда не любила, что все всегда для меня было важнее, чем она, что она хочет умереть. Я не знаю, как мудрым матерям удается не идти на поводу у дочерей. Не знаю, как у них это получается, потому мне было неприятно и одновременно горько на сердце. Я вышла из комнаты взбешенная и вместе с тем грустная. Но ведь это же я взрослая, а не она.

А так хотелось, чтобы было наоборот.

Тося плакала, я это слышала, но она не должна, не предупредив меня, приглашать Эксика. Достаточно было Рождества. Может быть, тогда я недостаточно четко выразила свое мнение? И вот результат. Но на этот раз я должна подумать прежде всего о себе. Конечно, она несчастлива, лучше жить в благополучной семье, чем быть ребенком разведенных родителей, нет сомнений. Но наверное, лучше быть ребенком разведенных родителей, чем жить в кошмарной семье? К тому же выбора у нас не было! Он сам все решил, а мне теперь отвечать за последствия!

Женщинам всегда хуже!

— Таковы мужчины, — сказала моя мама, — а роль женщины — закрывать глаза на всякие там вещи.

— Мужчины — разные, — возразил отец, забрав у матери трубку, — не слушай мать.

— Тосе нужен отец, — расчувствовалась мать.

— Мне тоже! — крикнула я.

— Я у тебя есть, — успокоил меня отец.

— Разве я мешаю ей встречаться с отцом? — задала я риторический вопрос.

— Понимаешь, не в этом дело, — сказала моя мать.

С тех пор как они живут вместе, стало намного труднее разговаривать с ними по телефону. Никогда не знаешь, кто сейчас держит трубку и с кем ты говоришь, а кто лишь только прислушивается к беседе.

ЛЮБИШ? НЕТ

Я заскочила в редакцию. Кама многозначительно сжала меня за локоть, когда я стояла возле ее стола и просматривала почту.

— Пошли покурим, — тихо сказала она.

С тех пор как Главный бросил курить, нормально не покуришь, как прежде. Курильщики теперь прячутся в закутке под лестницей. Иногда даже вместе с Главным, когда он забывает, что уже не курит. Кама нервно затянулась сигаретой, а я подумала, что в общем-то тоже могу закурить, хотя и бросила благодаря Адаму. Правда, тогда в моей жизни был очень благоприятный период для того, чтобы покончить с курением. Я бы не стала сейчас курить, будь мой суженый здесь, а не в Америке. Суженый, который так любит писать письма. Стоп. Я не должна об этом думать…

— Грядут перемены, — зашептала Кама, озираясь по сторонам, хотя в нашем укрытии под лестницей никого не было, кроме нас и швабры.

— Какие перемены? — снизила голос и я.

— Ну знаешь, там, наверху, — сказала Кама.

Я подняла глаза, как будто бы с этой лестницы должны были свалиться какие-то перемены.

— Там? — показала я взглядом, но, к счастью, среди нас не было мужчин, а женщины понимают друг друга с полуслова.

— Да. Наш генеральный собирается назначить нового директора по спецпроектам. Любиш!..

— Да, люблю, — машинально кивнула я, потому что в мыслях был только Адась.

— Не люблю, а Любиш!

— Ну конечно. Очень. С тех пор как он уехал, все стало иначе, не так, как было… Даже Борис грустит…

— Юдита! Я говорю о новом креативном директоре! Об Артуре Любише!

— А-а-а, — очнулась я, — да, помню.

— Ты еще с ним не знакома, — шептала Кама, — а вот Анка из отдела красоты уже с ним познакомилась…

«Я не из отдела красоты», — с сожалением подумала я. Анке двадцать три, она учится, работает, снимает квартиру и прежде всего очень хороша собой.

— У Анки он уже снял рубрику! Ты с ним поосторожнее! Главный на больничном, это тоже не сулит ничего хорошего!

— Как на больничном? — Меня на секунду бросило в жар. — Так он не видел текст? Ведь уже готова верстка!

— Номер сверстан без Главного. — Кама стиснула зубы и потушила сигарету. — Об этом я как раз и хотела тебе сообщить.

— Уже готов макет? — уточнила я.

— К сожалению, да, — сказала Кама и с сочувствием покосилась на меня.

Знаю-знаю, в чем дело — она завидует мне, вот что. Она так и останется сидеть на письмах, и мой потрясающий текст просто выводит ее из себя, вот и все.

— А посмотреть можно?

— Не можно, а нужно.

Когда я взяла в руки гранки, то поняла, что я не доверяю не только никаким мужчинам, но и собственным глазам.

Я схватила гранки и побежала к и.о. Любишу. И.о. Любиш, завидев меня, изобразил на лице улыбку.

— Неплохо, пани Юдита, неплохо…

— Простите! Что это такое? Это не мой текст!

— Пани Юдита! — В его исполнении это прозвучало как «паааани Юдиииита». Он сокрушенно развел руками и пригласил меня сесть. — Давайте обсудим спокойно…

Я положила текст на стол, закинула ногу на ногу, потом опустила, потом снова закинула. «Я не нервничаю, не нервничаю, — повторяла я про себя, — все в порядке, я спокойна».

— Кто-кто, а я вас прекрасно понимаю. — Любиш наклонился над текстом и постучал своим ухоженным ногтем по гранкам. — Но прежде чем вы выскажете свои претензии, прежде, — он выдержал сценическую паузу, — пожалуйста, глядя мне прямо в глаза, скажите с полной уверенностью, что я был не прав! Вам, и исключительно вам, я все объясню…

— Извольте, — с достоинством сказала я и все-таки приняла нормальную позу.

— Когда вы вышли на вокзале в Калинине, какая была погода?

— Простите, паршивая, как я и написала, — промозглая сырость, туман!

— А если бы вы поехали на три дня раньше? Да что там на три дня! На два месяца? Или на три? Вас бы встретила золотая польская осень, разве нет? Солнце! Нежный ветер, ласкающий крыши домов! Лазурное небо! Правда? А значит, какое имеет значение, что было туманное утро? Для вас — да! Я согласен! Это правда факта! И для меня тоже! Безусловно! Но для читательницы? Она сидит дома, скучает, тяжело работает, смотрит в окно — и каково ей?

У меня немного закружилась голова.

— Какое имеет отношение к статье «каково ей»?

— Вот именно! У нее тяжело и скверно на душе! А зачем она читает наш журнал? — Он ударил кулаком по столу так, что я подпрыгнула. — Чтобы уйти от всего этого! Уйти! Ощутить оптимизм, хотя бы на минуту, а не сочувствовать несчастной журналистке, которая тащилась на единственном поезде, потому что другие отменены! Зачем писать об отменах? О неприятных вещах? Вы теряете главное, затушевывается цель, я вас понимаю, я — да! А читательницы? Они хотят радоваться, что кому-то повезло! А что вы им предлагаете? Дешевого парикмахера, банковские махинации!

— И несмотря на все, эта женщина не потеряла надежду, уехала искать счастья в другом месте, решила начать все заново, и это важно!

— Пани Юдита… мне казалось, что я имею дело с умным человеком. — Я не ослышалась, он именно так и сказал. Любиш взял в руки мой первоначальный текст и потянулся затем, чужим, уже сверстанным. — Поскольку вполне могло быть погожее утро, мы так и написали «погожее», почему бы и нет? Поправьте меня, если я ошибаюсь… «Промозглое, тоскливое зимнее утро», а я предлагаю: «Стояло погожее и морозное утро, когда я добралась на место». «Сонный город, в котором еще недавно кипела жизнь» — зачем это? Зачем? «Небольшой, кипящий жизнью город» — разве это не лучше звучит? «Закрытое кафе» — ну и хорошо, меньше жрут водку! Пани Юдита…

«Ты, чертов манипулятор! — взвыла я, а он отскочил к стене. — Ты не имеешь права притрагиваться к моему тексту!!! Ты мог бы его не печатать! Можешь ставить свою фамилию под этим собачьим бредом! Я не позволю так со мной обращаться, ни секунды, можешь меня уволить, но я не буду марионеткой в твоих грязных лапах!»

Я открыла глаза и прикоснулась к верстке.

— Это не мой текст, — сказала я и чуть не умерла от страха. — Я понимаю вас, но это не мой текст. — Адам бы мной гордился.

— Дорогая пани Юдита! — Любиш улыбнулся, словно он был врачом-психиатром, а я — давнишним завсегдатаем его отделения. — Вы же меня понимаете, правда? Давайте договоримся так: я вам даю свободную тему, да. — Он поднял ладонь, как на митинге, как будто желая удержать меня от комментариев, и ему это удалось. — Следующая тема будет свободной, а этот текст кладем под ковер! Дело прошлое! Забудьте про эту статью, за новую я заплачу вдвойне, убытки несу я, а вы приносите в мартовский номер любой большой, на восемь столбцов, текст! Такой же хороший! Животрепещущий! В который я не вмешиваюсь! Текст, который вам подскажет сердце, о'кей? А к старому давайте уже не будем возвращаться.

Я открыла и тут же закрыла рот. Ну ладно… Вполне могла быть хорошая погода… Стоит ли из-за одного текста ломать копья? Вероятно, теперь уже не стоит… Но где же та грань? Где же моя свежеиспеченная журналистская честь? Но с другой стороны, я получу больше денег. Разве это так важно, что кафе закрыто? И Дом культуры? Ведь известно, что ни на что нет денег… Но с другой стороны — это ложь! Все! Все вроде бы то же самое, но другое! Не мое! А с другой стороны, если он в данный момент чувствует за собой вину, потому что я твердо стояла на своем, то он примет текст действительно серьезный, который мог бы не принять, не случись этой каверзной ситуации. Поступить, как велит совесть или рассудок? Принять во внимание прошлое или будущее?

— Давайте не будем к этому возвращаться, — сказала я. Любиш просиял, протянул мне на прощание руку, а я ощутила себя Иудой в юбке. Вышла от него, чувствуя, как у меня пылают щеки. Как поступил бы на моем месте Адасик?

— Ну и что?

Кама пристально уставилась на меня, но, к счастью, в этот момент позвонила Тося, чтобы я не забыла купить кошачьи консервы, потому что у котов кончился корм. Поэтому я лишь сделала знак Каме — уж я ему показала, все о'кей, а сама слушала разглагольствования Тоси, которой, кроме кошачьих консервов, хотелось еще ананасов в сиропе, а также какого-нибудь низкокалорийного напитка, иначе она не влезет в то платье, которое прекрасно подошло бы для школьного бала, но в последнее время она, к сожалению, поправилась, поэтому одолжила другое и во что бы то ни стало хочет мне его показать.

Стоял чудесный солнечный день. Люблю, когда мороз и одновременно светит солнце. Тося смирилась с фактом, что папа не будет у нас часто бывать, зато теперь она очень часто гостит у него.

После студнювки, которая уже послезавтра, Тося едет с отцом в горы кататься на лыжах. Она примерила платье — оно и в самом деле шикарное, а мне вспомнилось, в чем была я — черная или темно-синяя юбка и белая блузка — так должны были быть одеты все. Вернее, я вспомнила и прослезилась: это был последний школьный праздник, и эти юбки и блузки в общем-то неглупая затея. У Тоси — черное с открытой спиной платье и черная, почти прозрачная шаль. Выглядит она совсем как взрослая.

Я радовалась, что она едет и немного отдохнет в каникулы, потом у нее начнется тяжелое время. Радовалась, что побуду одна. С Эксиком отношения прохладные, но правильные. Какое я имею право осуждать Тосю, если сама радуюсь, что мои родители наконец-то вместе? Иногда случаются чудеса. Еще семьдесят дней до приезда Адама. Я на двадцать лет старше Тоси, и во мне тоже живет тоска по хорошей патриархальной семье.

Дорогая Юдита!

Поделиться своими переживаниями ты можешь с друзьями, дай ему время подумать — вероятно, его что-то терзает. Два месяца — это не вечность. Если любишь его — подождешь, пока все не выяснится.

С уважением,

Юдита.

Мы пообедали втроем на следующий день после школьного бала. Меня уговорила Уля, я совсем не хотела идти, но не жалею. Агнешка с Гжесиком и своими малолетками едут в Австрию, Кшись с Улей и девочками — в Закопане. Я остаюсь в деревне одна с беременной Реней, которая уже месяц занимается оборудованием комнаты для малыша, а это значит читает все журналы о дизайне интерьеров, и с паном Чесиком, который не пьет, потому что НЛО сказало, что он может пить только раз в месяц.

А также со своим псом Борисом и котами.

Адась, как тебе живется вдали от меня? Не буду спрашивать, если ты не хочешь.

Как же мне снова не впасть в крайность, не напридумывать понапрасну разных вещей, не дать волю фантазии, не превратиться в инфантильную восемнадцатилетнюю девчонку, мечтающую о белом платье и принце на белом коне?

Как же мне отнестись к себе по-взрослому, если это так трудно?

Как же, не идеализируя Адама, попытаться разобраться в себе?

Сумею ли я быть взрослой одинокой женщиной?

СНОВА РЕБЕНОК?

Если уж не везет, то не везет. Мой малолетний племянник перед самым отъездом вывихнул ногу, когда учился ездить на скейтборде в Щенсливицком парке. На три недели его упаковали в легкий изящный гипс. Агнешка в панике — поездка в Австрию уже оплачена.

— Петрусь — чудо, а не ребенок! — разохалась Агнешка. — Ты представляешь, он не хочет портить нам отпуск!

— Я же могу остаться с тетей! — в тон ей подхватил племянник.

С тетей, то есть со мной. Агнешка очень деликатно попросила — хотя бы на неделю! — он не доставит мне много хлопот, потому что двигаться не может.

Ну и что мне было ответить?

Малолетку я поместила в большой комнате перед телевизором — по лестнице ведь он не станет бегать, хотя в гипсе довольно ловко передвигается по дому.

У меня, правда, возникли некоторые подозрения в отношении малолетки. Во-первых, для мальчишки, который мечтал о роликовой доске и Австрии, он выглядел на удивление счастливым, главным образом висел на телефоне, болтая попеременно то с Ареком, то с Агаткой. Целыми днями сидел дома один (???) и не жаловался.

Уля видела девочку, выходившую из моего дома.

Малолетка, прихрамывая, непрерывно наводил повсюду порядок, вчера я не смогла найти стопку бумаги, которую оставила на полу возле компьютера. Пылесосом кто-то пользовался.

Два-три дня прошли спокойно. Я уже начала привыкать к тому, что в быту уход за мальчиком не многим отличается от ухода за девочкой, только он немного больше ест, как вдруг оказалось, что у нас снят с выпуска большой текст об одном министре, который, как на грех, был смещен с должности именно вчера, за два дня до выхода номера. Даже министры сговорились против меня! У меня были кое-какие нехорошие предчувствия в этой связи, хотя не буду скрывать — я не питаю симпатии ни к одному из них. Слишком они часто меняются, нет желания тратить на это силы. В редакции как будто кто-то разворошил муравейник. Не из-за трагедии с высокопоставленным чиновником, конечно, а из-за того несчастного текста, который стал неожиданно неактуальным, и прежде всего потому, что половина его была посвящена импозантной супруге министра.

Утром я отвезла племянника к Ареку и обещала забрать его около трех. Но поняла, что никак не смогу за ним заехать, поскольку Главный назначил на четыре экстренное заседание. Тося могла бы съездить за малолеткой, но ее не было.

Я позвонила Ареку.

— Тетя, мы вернемся на поезде! Я дойду до вокзала, это недалеко, я же хожу понемножку, ну пожалуйста.

С этого и начались мои проблемы. Оказалось, что независимо от возраста мужчины возлагать на него надежды — непозволительная ошибка.

Мы договорились, что Петрек должен успеть на поезд в двадцать минут второго или без двадцати два, потому что в два Арек был записан к ортодонту. А значит, самое позднее в половине третьего малолетка должен вернуться домой и сразу же мне позвонить. В три я была почти без сознания — дома к телефону никто не подходил, Я позвонила Ареку — никто не брал трубку.

Я позвонила Рене, чтобы она съездила ко мне и проверила, дома ли Петрусь. Ренька воскликнула: «О Боже!» — и пообещала мне перезвонить. Я позвонила в справочную на вокзал, чтобы узнать, не было ли перебоев с электроэнергией и не отменялись ли поезда, но, увы, все отправлялись вовремя и по расписанию.

Кама спросила, не позвонить ли ей в справочную по несчастным случаям, и я на нее наорала. Я позвонила родителям Арека и очень деликатно спросила, дома ли их сынишка.

— Он с бабушкой, — ответили мне, — на приеме у ортодонта.

Я снова позвонила Ареку. К телефону подошла бабушка и сообщила, что внучка нет, он часа два назад пошел с тем приятелем, который в гипсе, чтобы проводить того на поезд, но она не волнуется, потому что Арек всегда опаздывает, и пусть родители занимаются воспитанием детей, потому что она уже старая и седая. Я была с ней совершенно согласна, но голос у меня дрожал.

Потом перезвонила Реня и сказала, что я ненормальная — оставляю кошек в такую погоду на дворе, они сидят и жмутся к кухонному окну, и что я бессердечная, и люди, которые не любят животных, не должны их держать, и что дома никого нет.

Мне казалось, что я умру.

В четыре тридцать в конференц-зале атмосфера была предельно накалена, и как раз подошла моя очередь выступать по своему вопросу: о предполагаемом расширении рубрики ответов на письма читателей и привлечении психолога для комментирования текстов с точки зрения социального явления потерянности и глубокой неудовлетворенности в нынешнем мире, а также оказания всесторонней помощи, которую предлагает наш журнал, и в этот момент в зал заглянула секретарша Главного и сказала, что мне звонят из отделения полиции в Пруткове.

Вся редакция посмотрела на меня, словно я всю свою жизнь состояла в мафии. У меня подкосились ноги, кровь отхлынула от лица, я вскочила как ошпаренная и выбежала, не обращая внимания на Главного, а также на Любиша.

За четверть минуты, пока я шла к телефону, я постарела на двадцать, а то и на тридцать лет. А потом я услышала в трубке голосок моего малолетки племянника:

— Тетя, забери меня отсюда…

— Моего племянника арестовали, — только и сказала я, просунув голову в дверь конференц-зала, — я должна идти.

Главный остолбенел, а я нырнула в мрачный вечер, который, собственно говоря, уже напоминал ночь. В полицейский участок в Пруткове я приехала через час. У моего малолетки племянника было растерянное лицо, но он явно обрадовался, увидев меня. Вместе с ним в комнате, довольно уютной, сидели Аречек, с которым я имела удовольствие познакомиться в несколько иных обстоятельствах, а также две девочки из их класса. Все подняли головы, как только я вошла.

— За проезд без билета налагается штраф. Это ваши дети?

— Упаси Бог! — выпалила я. — Ни один из них. Даже этот! — Я показала пальцем на малолетку, который тотчас съежился. — Я — тетя.

— За задержанным несовершеннолетним ребенком должны являться родители, если у задержанного отсутствует документ, подтверждающий его личность.

— Родители в Австрии, — кротко сказала я, — он на моем попечении.

— И даже не знает, как зовут его мать?

— Агнешка, — поспешно сказала я, а потом вспомнила: в метрике у Агнешки первое имя [38] — Ядвига, но она никогда в жизни им не пользуется. — Или Ядвига.

— Я им то же самое сказал, тетя, но они мне не верят!

— Пожалуйста, — человек в мундире внимательно посмотрел на меня и жестом пригласил пройти в соседнюю комнату.

Я улыбнулась, желая ободрить племянника, и ушла с полицейским.

Мы сели друг против друга.

— Они ехали без билета. Вы представляетесь тетей и не знаете, как зовут вашу сестру, да?

— Двоюродную сестру, — уточнила я.

— Можно я взгляну на ваши документы?

Я порылась в сумке и протянула паспорт. Он внимательно его изучил и вернул мне. Видимо, поверил, что я — это я, потому что потер лоб и сказал:

— Всех четверых привел контролер. Ехали без билета. И без карточки учащегося. Ваш племянник не мог вспомнить, как зовут его мать. Его друг не мог вспомнить, где он живет. Их подружка не могла назвать свою фамилию. Вторая сказала, что не знает, кто у нее отец. Это похоже на издевку. Ваш племянник назвал место рождения — Триполи в Ливии. Его приятель сообщил, что родился в Злитене. Я был вынужден задержать всех четверых, наш долг не оставлять без внимания такое поведение. Поймите, у нас нелегкая работа.

— Но простите, — я обрадовалась, что могу быть им полезна, — он и в самом деле родился в Ливии. Мой зять был там по контракту! Правда, Агнешка сразу же после родов вернулась в Польшу. Ливия — страна не для женщин. Арек тоже родился в Ливии, только его отец был там по частному контракту, а у Петрека — по линии ООН.

А Агнешка просто ненавидит свое настоящее имя и поэтому называет себя вторым, ну и бедный ребенок не знал, как вам ответить! При этом только у мальчиков гражданство польское… наверное, польское, — добавила я на всякий случай и была очень довольна собой, потому что все объяснила.

Я откинулась на спинку стула и бросила взгляд на пишущую машинку. Как приятно оказаться в месте, где еще стоят пишущие машинки, а не бездушные компьютеры.

— А почему его дружок не знает, где живет? — Полицейский с подозрением уставился на меня. — Мы здесь не для того, чтобы шутить шуточки.

— Я знаю! — Слава Богу, я знала от Агнешки кое-что о семье Арека. — Они недавно переехали из Варшавы, от дедушки с бабушкой. И малый не знает, где он прописан — в новом доме или еще в Варшаве.

— А девочки?

— Девочек я не знаю, — предупредила я. — Но подумайте сами, случается ведь, что кто-то не знает своего отца. Может быть, я поговорю с ними?

— Ладно, попробуйте, — сказал страж порядка, глядя на меня как на сумасшедшую. Еще бы — я с одного слова понимала то, что у него в голове не укладывалось.

Мы вернулись в комнату, где смирно сидели дети. Но моя помощь уже была не нужна. Две женщины прижимали к груди двух девочек.

— Какие же вы бессердечные! — горячо воскликнула одна из мамаш. — Ребенок вам все объяснил!

— В протокол необходимо внести имя отца, — настаивал полицейский.

— Ну я же вам говорю, что процесс об удочерении еще не закончился. Отец девочки лишен родительских прав, а ее удочеряет новый муж! Так какое имя и какую фамилию вам сообщить?

Полицейский беспомощно развел руками:

— Какие хотите. А ваша дочь? Почему она сказала, что не знает вашей фамилии?

— Грушенька, — породистая женщина крепко прижимала девочку, — ты не помнишь? У меня теперь фамилия, как у дяди Адриана! Я же тебе говорила. А у тебя папина. Я после свадьбы, вместе с твоим дядей, отказалась от своей девичьей фамилии, но уже не могла взять фамилию папы, разве ты не помнишь? Мы же с тобой говорили об этом.

Полицейский смотрел на нас с неприязнью. Я не завидовала ему. О tempora, о mores! [39] Я засунула малолетку в полученную недавно из ремонта машину и медленно поехала домой. Малый молчал.

— Извини, тетя… я не хотел…

Он должен был еще добавить: «Я не нарочно». Возникло ощущение дежа-вю. Как маленькая Тося.

— Почему у тебя не было билета? Я же дала тебе деньги! — вздохнула я с чувством вины, потому что он был оставлен со мной, чтобы я за ним присматривала, и вот как он мне отплатил за доверие.

— Потому что поезд уже отходил, за билетом я не успел. А когда хотел купить у проводника, было поздно, потому контролер уже нас поймал. А у Арека не было карточки учащегося, и у Агатки, и у Зоей, ну а я не хотел быть лучше… и сказал, что у меня тоже нет. Я не думал, что он отправит нас в отделение! Но было уже слишком поздно!

Я молчала. У меня не было сил. Почти семь часов, на работе — полнейший провал, я чувствовала себя так отвратительно, что надо было либо немедленно рухнуть в постель, либо напиться, либо принять успокоительное и лечь спать, а лучше — все сразу.

— Не сердись, тетя, ладно?

Я молчала. Мы подъехали, Петрек, прихрамывая, открыл ворота. Я впустила котов в дом — они явно были обижены — и, не снимая куртки, села в кухне. Борис подошел ко мне и потыкался своей седеющей мордой в руку.

— Ну так что, тетя, ты не скажешь родителям? Малолетка с видом приговоренного к смерти стоял на пороге и смотрел на меня, как теленок перед забоем.

— Не скажу, — вздохнула я, представив себе выражение лица Агнешки, когда ей станет известно, какова была моя опека и каким образом ее бедный ребенок оказался в полицейском участке.

Он тоже не сказал.

СЧАСТЬЕ ПЕРЕМЕНЧИВО

Тося с Исей почти не выходят из комнаты наверху в мансарде. Они вдруг поняли, что май будет все-таки в этом году, а не через четыре года. Моя мама каждую неделю готовит гору вареников, я ношу им соки и фрукты. Ни к чему не придираюсь. Господи, сделай так, чтобы Тося сдала выпускные экзамены, и больше я тебя ни о чем не попрошу!

Дорогая Юдита!

Будь взрослой, разумной женщиной. Не пей, потому что это не метод решения проблемы. Не надо снова курить. Работай ради этой жизни так, как если бы ты собиралась жить вечно, и во имя той, как если бы завтра тебя ожидала смерть.

Будь терпелива. Шесть недель — это не вечность…

Сердечный привет тебе шлет Юдита.

Главный наконец-то разрешил, чтобы я написала об изнасиловании. Ничего не тая, всю трагическую правду. Идет тяжело, три женщины набрались мужества рассказать, у меня уже есть интервью с судьей, которая вела подобные процессы, и беседа с психологом. К сожалению, не хватает оптимизма.

Борис чувствует себя все хуже. Я забыла, что он уже старый, а теперь неожиданно это стало заметно. Приезжала Манька. Заглянула ему в пасть и сказала, что он, видимо, поджирает у кошек консервы, потому что у него почти нет зубов — мои коты едят мягкий паштет из банок, а ему я насыпаю сухой корм. Раз в два дня я варю ему кашу и макароны, а он все равно предпочитает кошачью жратву.

Сегодня Уля подозвала меня к забору. Уже несколько дней как тепло, с южной стороны снега нет и в помине, короткая зима была у нас в этом году. Уля потащила меня в глубь сада и с гордостью показала свою форсицию — если будет стоять такая погода, она, того и гляди, зацветет.

Дорогая Юдита!

Вспомни, как год назад ты лучше, чем сам Адам, знала, что он делает, где бывает и почему пахнет дамскими духами.

Если ты не способна учиться на собственных ошибках, значит, стоишь на месте. Не позволяй, чтобы твоя жизнь полностью зависела от других. А какой она будет, зависит лишь от тебя. Несомненно, всегда есть что-то, о чем ты не знаешь, но как отнестись к происходящему, ты определяешь сама. Стремись быть в согласии с собой. Четыре недели — это не вечность… Подожди, и все прояснится.

Целую. Желаю ни пуха ни пера.

Юдита.

В начале марта моя карьера в редакции закончилась внезапно и бесповоротно, по-моему, совершенно без явных на то причин, хотя, вероятно, я сама во всем виновата, как всегда. Главного уволили в понедельник — в срочном порядке, он даже не успел с нами попрощаться. Меня Любиш выгнал в среду. Я получила выходное пособие за три месяца.

И хорошо, хотя бы не буду уже волноваться из-за того, что неизбежно должно произойти. Мой последний день на работе прошел под знаком сплошных сюрпризов.

— Поздравляю тебя, Юдита, — сказала Кама и от всей души меня расцеловала.

— Попомни мое слово, мы еще все окажемся на улице, — шепнула мне на ухо Яга.

Когда я собирала свои вещи — а было их не так много, — у моих сослуживиц в глазах стояли слезы. Кама протянула мне листок с телефоном редакции журнала «Пани и пан».

— Позвони, они искали кого-то для работы с письмами.

Снова надо начинать все заново. Ну что ж, такова жизнь. Она прекрасна, мужчины красивы, а потери неизбежны.

Тося учится.

Борис болеет.

Сейчас линяет.

У Потомика — черная шерсть, и потому незаметно.

Несомненно, идет весна.

Я поехала сегодня в Варшаву на поезде. Стоял ясный день, и я решила — почитаю, когда буду возвращаться вечером. В журнале «Пани и пан», к сожалению, уже не требовался редактор. Не требовались также ни корректор, ни уборщица — никто. Я на минутку заехала к родителям.

— Дорогая, ты заботишься о Тосе?

Нет, не забочусь. Тося сама заботится о себе. Я забочусь только о том, чтобы не располнеть.

— Ты плохо выглядишь, наверное, похудела, — сказала моя мама.

— Женщине в твоем возрасте, — подхватил мой отец, — не надо худеть. Морщины да и всякое такое… Я бы на твоем месте…

Они никогда мной не будут довольны. Я зашла в букинистический магазин — может, найду какую-нибудь книгу с полезными советами для женщин, которые не знают, как жить? Но я же сама все знаю. Только почему-то мне трудно применить эти знания в жизни. На углу Маршалковской и Иерусалимских аллей (как же не помнить, что здесь когда-то меня ждал мой Голубой) я наткнулась на Главного.

— Приветствую вас и приглашаю отведать то, что, несомненно, вредно для здоровья, — сказал Главный, и я отправилась с ним в ливанский ресторан, невзирая на то что как раз в это время уходил мой поезд.

— Меня он тоже уволил, — сообщила я бывшему шефу и, кажется, была этим горда.

— За что?

— За изнасилование. — Я опустила голову и вспомнила, как согласилась изменить свой текст при условии, что смогу написать о чем-нибудь, что действительно для меня важно. Выбрала меньшее зло — нелегкая меня, видно, попутала.

— У вас был хороший текст, — сказал Главный. — Любиш это знал.

— Да, но… — запнулась я, смутившись. Как говорить мне со своим собственным шефом, первейшим шовинистом на свете?

— Ну, смелее, пани Юдита, — ободрил меня Главный, — что случилось?

— Текст бы пошел, но Любиш его изменил…

И перед глазами всплыл пан Любиш, как он, улыбаясь, говорил:

— Без преувеличений, пани Юдита, и с таким пафосом! А не провоцируют ли сами женщины? Не будь этих коротеньких юбочек, этих кокетливых взглядов, то, надо думать, и изнасилований было бы меньше, разве не так? Это второй аспект, который вы не учли!

— Второй аспект? — Я не совсем поняла, что он имел в виду. — Какой второй аспект?

— Ну, известно, что, когда женщина говорит «нет», это значит «быть может», когда говорит «быть может» — это значит «да», а когда говорит «да» — это не женщина… — Любиш захохотал, а у меня кровью налились глаза. — Правда?

«Неправда! — крикнула я. — Вы законченный дурак, мыслящий дурацкими стереотипами, которые невозможно перевести на человеческий язык! Вы не понимаете, что речь идет именно о том, что „нет“ — это „нет“, а „да“ — это „да“. Именно об этом текст!»

Я открыла глаза и крикнула уже вслух:

— Как вы смеете?! Неправда! Я сыта по уши пошлыми шуточками! Это слишком серьезный вопрос! Разве вы не понимаете, что именно в этом дело, что «нет» значит «нет», а «да» значит «да»!

Пан Любиш исчез с моих глаз, а я услышала голос своего Главного:

— Вот же дурак! Хороши дела! Ну что же, иногда и мужчины ни к черту. Однако, пани Юдита, я так рад, что мы с вами встретились, потому что я и так собирался вам позвонить… Я готовлю новый проект «За советом совет»… Вы не хотели бы вести рубрику писем?

Я думала, что брошусь ему на шею.

Когда мы встали из-за столика после продолжавшейся два с половиной часа беседы, темой которой был этот дурак Любиш (мужчины лучшие сплетники, чем женщины, жаль только, что редко в этом сознаются), Главный взглянул на меня с улыбкой:

— В среднем половой акт в нашей стране продолжается все-таки две минуты. Но вы, женщины, по истечении этих двух минут не вправе утверждать, что мы плохие любовники, не правда ли?

Я никогда не утверждала, что Главный — плохой любовник. Но если он напишет мне об этом, то я с удовольствием отвечу. Чертов шовинист!

ПРЕСТУПЛЕНИЕ В ПОЕЗДЕ

Поезд тронулся, город остался позади, в тусклом освещении вагона я видела свое отражение в оконном стекле. Достала книгу, но читать было слишком темно, лампочки под потолком горели выборочно. В Регулах в мой вагон сел мужчина. Сначала он прошел в конец, потом огляделся по сторонам, я быстро опустила голову, но краем глаза за ним наблюдала. На этот раз не помогало мне многократное повторение слов: «Мир — приятное и дружелюбное место, мир — приятное и дружелюбное место». Я видела, как мужчина направился обратно, неотвратимо приближаясь ко мне, и сел в середине вагона. На ногах у него были коричневые ботинки на шнурках. Я видела, что он таращился на меня. Хотя я избегаю всяческих новостей, но мне вспомнились все статьи об убийствах, нападениях и ограблениях. Я притворялась, что читаю, но на меня напала дрожь. Горькая правда состояла в том, что в вагоне не было никого, кроме меня и этого типа с грязными помыслами. Мир, вероятно, и приятное, и дружелюбное место, но этот вагон — нет!

Поезд остановился на следующей станции. Я медленно закрыла книгу, как ни в чем не бывало положила ее в сумку, и у меня замерло сердце. Мужчина встал и пересел ближе. Я во все глаза принялась смотреть в окно и увидела его отражение. Он пересел еще ближе и посматривал на меня. Я встала и как ни в чем не бывало перешла в другой вагон. Выглядело это глупо, но до моей станции ехать еще двадцать минут. В том вагоне сидели пожилая женщина и спящий мужчина. Женщина подняла на меня глаза, я села неподалеку от нее, облегченно вздохнула — я была уже не одна. Мне бы следовало сесть в первый вагон, в случае чего можно постучать машинисту, но туда перейти уже было нельзя. Сердце у меня колотилось как ненормальное. Поезд остановился, пожилая женщина потрясла за плечо спящего мужчину, они вышли. Поезд тронулся, и я с ужасом увидела, как раздвинулись двери и вошел мой преследователь. Он обвел взглядом пустой вагон и двинулся в мою сторону.

Перед глазами проплыла череда больших некрологов:

Мы прощаемся с тобой, Юдита, незабвенная и незаменимая наша подруга.

Коллектив редакции.

Непревзойденный редактор, необыкновенная женщина, которую я недооценивал.

Главный редактор Артур Любиш.

Единственная любовь моей жизни…

(Без подписи.)

Моя любимая бывшая жена, прости…

Эксик.

Мужчина сел напротив меня. Я засунула руку в свой рюкзачок. Так легко я не расстанусь с жизнью, о нет! Нащупала ключи и крепко зажала их в кулаке. Кажется, в минуты опасности у человека перед глазами предстает вся его жизнь. Перед моими предстала не жизнь, а мой младший брат. В ванной, лет этак тридцать назад. Родителей не было дома, и мы поругались из-за чего-то очень важного — к примеру, кому выходить с собакой, или выносить мусор, или из-за какого-нибудь карандаша — и некоторое время усердно колошматили друг друга: я вцепилась ему в волосы и царапалась, а он мне двинул как следует. Услышав скрежет ключа в замке, мы дружно бросились в ванную, обмывать нанесенные друг другу раны — я кровь под носом, а он следы от моих ноготков. Мой любимый братик в ту минуту в ванной комнате снисходительно дал мне пару советов, а именно: всегда держи что-нибудь в руке, тогда удар будет сильнее, и не царапайся, проку от этого мало, врежь по яйцам.

Я напряглась, как тигр перед нападением. Ключи держала в руке, крепко зажав в кулаке; казалось, что они вонзились в меня до кости. Пусть только шелохнется! Одно движение, и он поймет, что значит нападать на женщину, мать.

В голове у меня стучало: «Не будь жертвой! Кричи! Защищайся!»

Нет, кричать было бесполезно, в вагоне все равно никого, кроме нас. Надо было сосредоточиться и ничего не упускать из виду! Я подняла голову и взглянула ему прямо в глаза — пусть знает, что я его вижу. Не мужчина это был даже, а скорее мальчишка, но парни тоже бывают злые, меня не обманет его робкий взгляд. В Англии убийство совершил двенадцатилетний подросток. Так легко ему со мной не справиться, правда, мне будет немножко трудно врезать по яйцам, потому что он сидит, но пусть только двинется, я его опережу, знаю точно. Поезд остановился, дверь открылась, закрылась — никого. До дома две остановки. Еще целых два перегона. Мир — приятное и дружелюбное место. Я бросила взгляд на пол, прикидывая, куда поставить ноги. Он может меня схватить, когда я буду вставать. Я незаметно вытащила руку с ключами — один был длиннее, немного торчал. Парень начал ерзать, я обмерла.

— Извините, что я подсел к вам, — сказал он. Голос приятный, на вид не больше шестнадцати лет. Бандит с обворожительными зеленовато-серыми глазами, но меня не обманет ни тон его голоса, ни приятная наружность! — Так неприятно ехать одному в такое время, я немножко боюсь, а здесь никого нет, кроме вас… Всегда надежнее с тем, кто постарше… — закончил мой преследователь.

Я шла домой через рощицу. Разве возможно такое, что несколько месяцев назад меня встречал Голубой?

НЕ ЗВОНИ В ШКОЛУ — НЕ ЗАБЕРЕМЕНЕЕШЬ…

Форсиция рассыпалась желтыми красками. Синицы трезвонят так, что облизываются кошки. Не видно, но слышно, что летающее мясо где-то под носом. Того и жди нагрянет весна. Тося, похоже, забросила приготовления к выпускному балу, не прикасается к маникюрным принадлежностям — учится.

Зацвел ракитник.

Дорогая Юдита!

В расчет принимается лишь сегодняшний день, вчера миновало, завтра еще не пришло. Оглядись вокруг и найди хотя бы пару вещей, которые принесут тебе радость. Любой, самый долгий, путь начинается с первого шага. Стакан может быть наполовину пуст или наполовину полон. Будь терпелива — в ожидании тоже есть своя прелесть… момент между получением письма и торопливым срыванием печатей таит в себе счастье, которое наполняет нас невыразимым блаженством…

Три недели — не вечность, займись чем-нибудь…

Я с тобой!

Юдита.

Я позвонила Шимону — знает ли он что-нибудь о возвращении отца? Голос Шимона звучал холодно, чуждо. Он сухо ответил мне, что все осталось без изменений и что, он надеется, отец со мной свяжется.

Я не могла избавиться от ощущения, что Шимон хотел обратиться ко мне на вы. «Отец, пани Юдита, с вами свяжется».

Но пока, я решила, не стану об этом думать, не сейчас. У меня впереди много работы, я получила из новой редакции письма. На данный момент это самое главное.

А еще… приготовить Тосе обед и заставить ее съесть, несмотря на то что у нее сжался желудок. «Ты что, мама, не понимаешь?»

Сварить псу, вымыть кошачьи миски.

Дорогая редакция!

Посоветуйте, как мне поступить в следующей ситуации. Начну по порядку. Мой жених поехал в Чикаго, потому что там живет знакомый его двоюродного брата, который неплохо зарабатывает на скотобойне. Мой парень решил тоже подзаработать: на нашу свадьбу и на ремонт цокольного этажа в доме его родителей, где мы собираемся поселиться после свадьбы и где будет располагаться наша будущая фирма. Но дело в том, что я получила некоторую сумму денег от своих родителей и начала делать этот ремонт, чтобы потом было меньше работы, вернее, делает один мой знакомый, у которого есть фирма «Малярные работы — срочный ремонт», и я обрадовалась, что кое-что уже будет готово к приезду жениха.

На свою беду, я влюбилась в этого знакомого и к тому же забеременела. Теперь не знаю, как быть. Дорогая редакция, посоветуйте, пожалуйста, без вас моя жизнь превратится в нескончаемую цепь страданий. Жених ничего не знает, его родители тоже, а я ума не приложу, что мне делать.

Умоляю, помогите!

Эля из Келецкого воеводства.

Коль скоро светит солнце, то можно сгрести остатки прошлогодних листьев, пусть трава подышит.

Надо съездить за пиццей и кока-колой для Тоси и Иси, потому как ничто другое у них не лезет в горло.

Дорогая редакция!

Мне сорок два года, и у меня шестнадцатилетняя дочь, вернее, кроме нее, у меня еще двое детей. Старший сын — в армии, а младшая дочь в этом году идет в школу. Но я пишу вам в связи с той шестнадцатилетней дочерью. Она совсем со мной не разговаривает. На мои вопросы отвечает односложно, когда я ее спрашиваю, как дела в школе, отвечает: «Хорошо», — но никаких подробностей о ее жизни я не знаю. В школе претензий к ней нет, но мать должна быть подругой дочери, понимать ее, иметь контакт с ребенком. Что мне делать, чтобы она начала серьезно разговаривать со мной, делиться своими проблемами? Сама я не могу до нее достучаться. Постоянно слышу: «Все в порядке», «Ничего не происходит» или «Что тебе нужно?». А мне нужно, чтобы мы могли поговорить, чтобы иногда она со мной советовалась, чтобы она не грубила мне, потому что у нее нет никого на свете ближе, чем мать.

Я — за компьютером. Тося кричит из своей комнаты:

— Мама!

— Что, дорогая?

— Ты знаешь, что у гомосексуалистов есть ген, который отвечает за их наклонности?

— Ты готовишься к экзаменам?

— Хамер из National Cancel Institute в США сравнивал дезоксирибонуклеиновую кислоту у сорока пар гомосексуальных партнеров и обнаружил, что у тридцати трех пар были одинаковые генетические признаки в области Х928 хромосомы X!

— Тося! Оставь в покое гомосексуалистов!

— Вот видишь! Всех раздражает эта тема! Ты не толерантна!

— Тоська, ты надеешься, что такие вопросы будут на экзамене? Я работаю!

— Мама, с тобой вообще нельзя серьезно поговорить, у тебя никогда нет для меня времени!

Дорогая редакция!

Я вложила деньги в инвестиционный фонд, а теперь у меня головная боль. Надеюсь, вы мне поможете. В течение последних пяти месяцев курс акций упал почти на 0,22%, что в целом составляет порядочную сумму, мне, правда, не хотелось бы писать, сколько денег я внесла, — так надежнее. Когда я покупала акции, они стоили по 157 злотых и 20 грошей. Затем чуть ли не каждый день цены потихоньку росли. Следующие я уже покупала по 158,72 злотого, то есть дороже. Прошло несколько недель, прежде чем я решилась поместить все деньги в этот фонд, но тогда цена одной акции была уже 164 злотых с небольшим, а точнее — 164 злотых и 83 гроша. Я не прогадала, потому что акции постоянно росли, как вдруг курс начал падать. И теперь я задаюсь вопросом — что же будет дальше? Есть ли у этого фонда, заручившегося государственными гарантиями, какая-то возможность окрепнуть? Не развалится ли наше государство, когда мы вступим в Евросоюз? Прогнозы, по моим наблюдениям, очень разные, а телевидению я не верю. Если наше правительство уйдет в отставку, то цена вырастет или снизится ? Надо ли мне уже сейчас с некоторой потерей вернуть свои деньги, или же, напротив, выждать, пока цена акций снова пойдет вверх? Когда мы вступим в Евросоюз, фонд будет по-прежнему существовать или нет ? Я звонила на «Инфолинию» [40], но такие сведения они придерживают для себя, ясно, из каких соображений. Поэтому,дорогая редакция, узнайте, пожалуйста, — у вас, несомненно, есть свои каналы — и напишите мне: если я вложила 50 тысяч злотых в акции по 164 злотых и 83 гроша, а также раньше, когда цена была ниже, — 35 тысяч, а еще раньше — почти 18, то какова будет моя прибыль, если я все-таки воздержусь с возвратом денег до мая ? Много ли я на этом заработаю? У вас есть опытные бухгалтеры, я всегда могла на вас рассчитывать, не подведите меня.

С уважением…

P.S. Прошу сохранить в тайне мои личные и финансовые данные, не забудьте об этом!

Оплатить счета за телефон. Электричество может подождать, а если отключат телефон — проблем не оберешься. Сколько мне потребуется фондовых акций, чтобы заплатить за телефон, если по счету 129,60 злотого?

Дорогая редакция!

Я приняла серьезное решение — начать сексуальную жизнь. Я долго об этом размышляла вместе со своим парнем, и в конце концов это произошло. Мы предохранялись так, как вы писали в июньском номере. Но через две недели под правой коленкой у меня появилась небольшая шишка. Может ли это быть внематочная беременность? Защищают ли рекомендованные вами средства также от нежелательной внематочной беременности? Я не могу спросить об этом у мамы, потому что она меня не поймет. Она считает, что я еще ребенок, хотя в январе мне исполнится пятнадцать лет.

С глубоким уважением,

Анета.

Ох, дорогая Анета, на это письмо я уже отвечала в своей прежней редакции. Мне кажется, ты развлекаешься, морочишь голову своими вопросами разным редакторам. Тебе ничего не известно о перемещении сотрудников, а мы просто работаем во всех журналах сразу. Не спи ни с кем, сопливая девчонка! Подожди годиков десять — двадцать!

Я не могла спать.

Дорогая Юдита!

Если у тебя есть собака, погуляй с ней подольше перед сном. Не ешь ничего после 18.00, с перегруженным желудком трудно заснуть. Перед сном подумай о чем-нибудь приятном, десять дней — не вечность.

— Мама, до чего же мне грустно, что я уже не буду ходить в школу. Уже никогда. Это звучит так печально! Заканчивается некий период моей жизни, а я совсем к этому не готова. Я не хочу. Я буду плакать, когда у нас будет последний звонок. Ты приди, только не подходи ко мне, стой где-нибудь сзади.

— Нет, не приходи, ведь я взрослая.

— Приди, потому что Анина мама тоже будет. И Уля? Ладно, так и быть. И отец обещал прийти.

— Лучше бы не было никаких родителей. Но они все равно придут. И отец этого дохляка Михала наверняка будет снимать на камеру. Как будто мы в детском саду.

— Отец Михала обещал, что каждому сделает копию фильма. У каждого будет отличный сувенир на память.

— И во время экзаменов у меня обязательно начнется менструация. И как же мне быть? Будет болеть живот, и я ни на чем другом не смогу сосредоточиться. Почему ты меня не слушаешь? А можно перенести экзамены, если врач скажет, что я не в состоянии идти в школу?

Дорогая редакция!

Я решил воспользоваться случаем, чтобы спросить у вас: имеют ли право отчислить меня из школы? Я со своим другом, Ендреком Хауфой, позвонил в школу и сказал, что заложена бомба, потому что мы оба были не готовы к уроку математики. Правда, потом мы сразу же во всем сознались, но нас все равно отчислили. Выходит, что нет справедливости и что мы напрасно сознались, потому что иначе они бы не узнали, кто звонил. А так мы наказаны, и мои родители не разрешают мне общаться с друзьями. Это несправедливо, и поэтому я обращаюсь к вам с просьбой оказать содействие в этом деле. Мой друг Ендрек Хауфа тоже вас просит.

— Ютка, ты куда-то совсем пропала! Разве можно так много работать! Посмотри, как красиво на Божьем свете! Мы с Кшисем едем в садоводческое хозяйство покупать американскую сливу, с такими темными листьями, тебе купить? Может, ты поедешь с нами?

Дорогая редакция!

Я не люблю вас, да и вообще никакие газеты, потому что у вас все сплошное вранье, вы ничего не делаете, чтобы людям жилось лучше, а лишь хвалите правительство, и телевидение от вас не отстает. Я писал даже президенту, он с почтением относится к старым людям, как я. Писал я и в Брюссель, что у нас нарушение прав. Разве это кого-то волнует ? Никого! Нет у нас никакого правопорядка, когда-то было лучше, и никому до этого нет дела, только мне. Храмы вы строите, а на людей вам наплевать, и телевидение как обманывало, так и продолжает врать, ничего не изменилось, и вы еще нападаете на церковь, что в людях нет веры. Если вы напечатаете это письмо, тогда я поверю, что есть люди, которым важно,чтобы наша Польша была для нас родиной, а не чужим прихвостнем у кого-то на поводке. С уважением,

Генрих Сапеский.

P.S. Прошу незамедлительно ответить.

Ну что ж. Я сама настаивала, чтобы отвечать на любое письмо. А что, если одним махом ответить на все? В одном письме решить все проблемы? Например:

Дорогая Анета, ни Брюссель, ни президент не знают, что так сильно волнует тебя, не знают о твоей проблеме с коленкой на поводке. В следующий раз не звони в школу, и тогда ты уж точно не забеременеешь…

Уважаемая редакция!

Мой муж не возвращается домой, а приходит под утро. Я не верю, что он работает каждый день по ночам. Дорогая редакция, что мне делать?

Не устраивай скандалов. Наберись терпения, подожди пару недель, и он переберется к той даме.

Дорогая редакция!

Мы ругаемся по каждому поводу, иногда у меня появляется сильное желание его убить. Что мне делать?

Не бросай под горячую руку в ванну, где моется муж, включенный фен. На самом деле попытайся для начала с ним поговорить. Может быть, вам удастся прийти к согласию. Но скорее всего нет, насколько я знаю жизнь.

Дорогая редакция!

Я потеряла ключи, как мне быть? Я беспокоюсь…

Если ты потеряла ключи, не меняй замков. Воспользуйся случаем и смени квартиру.

Дорогая редакция!

Я хотел весной подремонтировать квартиру, купил краску фирмы «Jukon», потому что банка красиво смотрелась на полке и продавец сказал, что стены достаточно покрасить ею один раз, а оказалось, что она плохо перекрывает старый цвет. Что мне делать?

Купить краску нужного цвета и не прозрачную — это так просто.

Дорогая Юдита!

Несколько часов — не вечность, ты выдержишь. Займись чем-нибудь, и время быстрей пролетит. В любом доме найдется масса дел. И не морочь мне голову по пустякам.

С уважением,

Юдита.

ТЫ МЕНЯ ЗАБЫЛ

Голос Адама в трубке прозвучал как чужой, но тем не менее у меня подкосились ноги.

— Добрый день, это Адам. Юдита?

— Да, я, — прошептала я в трубку, и у меня оборвалось сердце, вырвалось наружу и уселось на плече, как Манькин ручной попугай.

Значит, не все потеряно. Он вернулся вчера, как и было запланировано, и позвонил, позвонил сразу же, может быть, все, что с ним там приключилось за эти месяцы и что толкнуло его написать то ужасное письмо, здесь потеряло значение? Готова ли я простить? Ведь он не стал бы звонить просто так, ни за чем. Теперь я уже не обязана молчать, мы поговорим, вместе все выясним.

— …и я сразу тебе звоню, — как сквозь туман до меня донесся обрывок фразы.

«Я очень рада, что ты приехал, я так по тебе скучала, Адам! Не важно, что у тебя там было, давай встретимся, поговорим, как взрослые люди… ведь нет бесповоротных решений. Если мы любим друг друга, все можно простить, понять. Я так рада, что ты здесь…» — хотела сказать я, как в американском сериале, и открыла глаза.

Я так сильно вдавила трубку в ухо, что казалось, еще чуть-чуть — и я проткну ею остатки своего здравого рассудка.

Я сделала глубокий вдох.

— Я рада, что ты приехал, — сказала я.

— Я спрашиваю: мог бы я к тебе заехать завтра за дрелью и за компьютером? В среду я выхожу на работу и…

За компьютером и дрелью. Ну да.

— Конечно, хорошо, когда тебе будет удобно.

— Завтра, если позволишь. Во сколько ты возвращаешься с работы?

«Я не хожу на работу, меня выгнали, я работаю дома. Приезжай, когда хочешь, я хочу тебя видеть как можно раньше. Приезжай в шесть утра, буду ждать с горячим кофе, сваренным для тебя, и с чаем — для себя!» — хотела крикнуть я.

— Как тебе удобно, я весь день дома, — сказала я в трубку.

— Тогда, если позволишь, я приеду днем, около четырех.

— Хорошо, — согласилась я, и мне стало совсем нехорошо.

— Значит, мы договорились, — начал прощаться мой любимый Голубой, но уже не мой, стеклянным и бесцветным голосом, совершенно лишенным каких-либо чувств. — Тогда до свидания.

— До свидания, — ответила я.

Я положила трубку, очень хотелось забыть этот тон. «Если позволишь», «мог бы я» — этикетные фразы из пособия по культуре речи.

Борис лежит у моих ног. Тяжело дышит. Вчера я снова выносила его в сад, задние ноги почти парализованы, он волочит их за собой. Сегодня он не смог встать. Манька говорит, что подошло его время. Чувствую, что он мучается.

Опустившись на колени рядом с псом, я положила ладонь на его поседевшую морду, погладила и крепко прижала к себе кудлатую голову. Борис приоткрыл глаза и посмотрел на меня. В этих черных пуговках столько тепла, любви и чего-то еще, о чем я не желаю знать… Еще нет, Бориска, держись, я так сильно тебя люблю! Я гладила и гладила его, подошли даже коты, и ревнивый Сейчас подсунул мне под руку свою серебристую мордочку.

Очень скоро я останусь одна, знаю — завтра, или послезавтра, или через три дня мне придется принять решение. Я наклонилась к Борису, он отвернулся — не выносит, когда я дую ему в нос, — и поцеловала его в ухо. Ухо начало подрагивать, словно стряхивая мой поцелуй. «Пусть моя хозяйка так себя не ведет: то дует на меня, то щекочет — пусть оставит меня в покое, я старый больной пес».

Я встала. Сейчас протянул мне лапку. Ох уж эта Тося! У меня единственный в мире кот, который подает лапу, когда хочет есть, — Тося его научила. Я пошла в кухню, достала кошачьи консервы и положила в мисочки по три больших ложки. Борис услышал постукивание, но не поднялся, не появился в дверях кухни, не попытался притвориться, что не знает, которая миска его, а какая — кошачья. Я специально громко стучала ложкой о банку, но в дверях по-прежнему никого.

А потом я дала волю слезам. Плакала о себе и о своем Борисе, плакала, потому что не так должна была выглядеть наша встреча, моя и Адама, плакала, потому что он не хотел, чтобы я его встретила в аэропорту, плакала, потому что мне снова придется выносить Бориса во двор, раз он не пришел на звук открываемой банки, плакала, потому что жизнь у меня невыносимо тяжелая, потому что всегда в самые трудные минуты я одна, и единственное существо, которое любило меня независимо от того, какой я была — отвратительной или великолепной, выглядела ужасно или чудесно, — лежало в комнате на ковре, и у него не было сил подняться. Мне предстояло взять на себя ответственность за решение: жизнь или смерть? А потом я вынесла Бориса в сад. Было холодно и темно, Борис, волоча задние лапы, потащился за кусты сумаха. Я ждала его на террасе, мерзла, но собаке тоже иногда надо побыть одной. Он смущается, когда я за ним хожу, словно стыдится своей немощной походки. Борис медленно возвращался обратно, зацепился косматым боком за кустик роз, отскочил, повалился на бок, неуклюже встал и заковылял в мою сторону, а у меня защемило сердце.

Завтра приедет Адам. Поразмыслив, я пришла к выводу, что гордость не самый лучший советчик. Я приглашу его в дом, тогда, даже если он будет не в восторге, он не сможет уйти не поговорив. А я буду прекрасно выглядеть. Я нанесла под глаза крем, который не без намека подарила мне на Рождество Агнешка. А еще, чтобы глаза не были опухшими и красными, сделала компресс из чайной заварки, а поскольку у меня не было чая в пакетиках, то чаинки налипли на веках и по всему лицу. Я буду самой красивой, и он поймет — независимо от того, что его от меня оттолкнуло, — что я выгляжу так специально для него. Я надену юбку, которая ему нравится, и старательно накрашусь. Потому что у меня праздник он вернулся.

С утра я была вся взвинченная. Квартира убрана, я пыталась работать, но была не в состоянии смотреть на экран монитора — буквы прыгали перед глазами. Ничего рассудительного я сегодня не напишу никому. Я поиграла в какую-то идиотскую игру, потом включила радио, чуть позже — Элтона Джона, посидела в кухне и в конце концов позвонила Маньке, которая сказала, что тотчас приедет, как только я решусь. Я положила Бориса на кровать, пусть полежит там, где любит, выкурила сигарету — фу, гадость! — и позвонила моей маме.

— Как дела, дочура? — спросила мама, а мне не хватило смелости сказать, что вернулся Адам.

— Все в порядке, мама, — ответила я.

— В воскресенье мы с отцом идем в театр, хочешь пойти с нами?

— С удовольствием, — согласилась я, хотя у меня не было никакого желания идти ни в какой театр ни в какое воскресенье… Мне хотелось, чтобы у Адама мозги встали на место, чтобы он вспомнил, что любил меня.

— Я передам трубку отцу, — сказала моя мама.

— Папа!

— Что случилось? — спросил отец, который с возрастом стал более чутким, чем мама.

— Ничего, — успокоила я его.

— Я же слышу, — не сдавался отец.

— Ничего, папа, Борису все хуже, — сказала я срывающимся голосом.

— Не мучай собаку. Я бы на твоем месте… — заговорил отец, а меня снова начал разбирать плач, поэтому я быстро закончила разговор.

Полдень. До четырех еще четыре часа. Чем мне себя на это время занять? За четыре часа можно родить ребенка, спасти мир, что-нибудь прочитать, написать, запечь три килограмма телятины или трехкилограммовую индейку. Я не желала ни спасать мир, ни что-либо запекать. Я хотела, чтобы уже было четыре. Тося сегодня возвращается в два. Я достала из морозилки голубцы и поставила их на маленький огонь.

Глаза усталые, но волосы я уложила Тосиной щеткой, выглядела неплохо. Я похудела, но меня это мало заботило. Как выглядел бы мир без мужчин? Он был бы полон счастливых толстых женщин.

Я не хотела быть счастливой, хотела быть с Адамом.

Звонок домофона заставил меня сорваться с места. Еще слишком рано! От калитки шла пани Стася, она оставила велосипед возле сарая. Какое счастье, что я уже не одна! Я радостно открыла дверь, пани Стася протянула мне с порога яйца. Молока уже нет, пала последняя корова.

— Войдите, пани Стася, попейте чайку.

Пани Стася расплылась в наидобрейшей на этой земле улыбке и присела на краешек стула в кухне.

— За чаек спасибо… а вот от сигареты, пани Юдита, не откажусь…

От удивления я чуть не грохнулась на стул.

— Вы же не курите!

— Нет, но сегодня чой-то в поясницу вступило… С утречка помолилась лопате за домом, куда уж мне в мои годы…

Я подала пепельницу и сигареты. «Помолиться лопате» — значит, поработать с лопатой, вскопать грядку или огород. До чего же я люблю слушать, как говорит пани Стася! В ее языке столько жизни. Помнит ли еще кто поговорку: «В лесу живем, в кулак жнем, пню кланяемся, лопате молимся»? В речи пани Стаей намного больше правды, чем во всей нашей жизни, полной невнятного трепа.

— У вас сегодня праздник, что ль, какой? — улыбнулась моя гостья, и я поняла, что хорошо выгляжу.

— Надеюсь, — сказала я и поверила в это всей душой. Тося влетела в дом, окинула меня взглядом и помчалась наверх.

— Тося! Голубцы! — крикнула я ей вслед.

Через минуту послышался топот Тося сбежала обратно вниз.

— В четыре за мной приедет папа!

— Ты же знаешь — в четыре я жду Адама! — Мне стало гадко, настолько гадко на душе, что перестала радовать неожиданно выпавшая возможность пообедать вместе с дочерью. — Ты это специально делаешь?

— Что?! Я должна провалить экзамены только из-за того, что приезжает Адам? Как ты можешь встречаться с ним после того, что он тебе сделал? У тебя вообще нет чувства собственного достоинства! — сказала моя родная дочь. — Я должна в пять быть на занятиях в городе, и это здорово, что за мной приезжает отец! Ты, наверное, завидуешь, потому что он обо мне заботится! — Тося отодвинула тарелку с голубцами и встала из-за стола. — Ты не ценишь того, что делает для меня папа…

Я сидела в кухне перед двумя тарелками с нетронутыми голубцами. Мне не хотелось ссориться с Тосей. Я столкнулась с проблемой ребенка, у которого разведенные родители. Мне это все известно, однако горечь постепенно поднялась от желудка к горлу. Этого мне только недоставало: начала реветь из-за собственной дочери, да к тому же сейчас, когда я накрашена и при этом так хорошо подведены оба глаза. Нет!

Сейчас запрыгнул на стол и потянулся мордочкой к тарелке, фыркнул. Мне не пришлось его прогонять, он сам недовольно отвернулся и соскочил на стул. Потомчик послушно сидел возле ножки стола и намывал себе мордашку. Я переложила голубцы обратно в кастрюлю.

Сегодня мне предстоит важнейшее дело в моей жизни — разговор с Адамом. И мне не помешают ни Тося, ни нынешний Йолин супруг. Когда без десяти четыре я услышала гудок домофона на калитке, сердце у меня опять было готово вырваться черт знает куда. Я выскочила из ванной, но Тося подошла к домофону первой. Приехал Эксик.

— Я уже иду, папочка! — крикнула Тося, а я пошла к калитке. Само собой разумеется, я не обязана принимать его в доме, даже если это дом его дочери. Он может подождать ее у входа. Я накинула пальто, Эксик стоял в саду, улыбался мне.

— Ты хорошо выглядишь, Юдита.

Я подала ему руку, он задержал ее в своей ладони как-то слишком долго.

Именно так и застал нас Адам.

Я не слышала — Эксик не выключил двигатель, был уверен, что здесь никто не заберется к нему в машину. Адам стоял у распахнутой калитки и смотрел на меня… просто смотрел, а я улыбалась. Потом я вырвала свою руку из ладони Эксика и бросилась к калитке.

И поняла, что глаза у меня болели от того, что я не видела его столько месяцев, и это была единственная причина. Я видела, как он стоит, какой-то другой после этой Америки, — как будто бы грустный? — видела, что он не улыбается мне, и чувствовала, что начинаю никнуть на этих нескольких метрах, которые отделяют меня от него, и моя радость куда-то уходит, и тревожное беспокойство, с которым я долго боролась, снова берет верх. Я остановилась перед Адамом, стояла как столб, а мне так хотелось, чтобы он меня обнял, но он даже не шевельнулся. Неужели он так сильно изменился за эти несколько месяцев? Такое возможно?

— Добрый день, — сказал Адам, словно пришел к хозяйке купить яйца, или в магазин, или в какую-то контору, или получить паспорт, и холодно протянул мне руку.

— Привет, Адам! — Тося как будто выросла из-под земли и впервые в жизни покраснела. Они, как обычно, ударили ладонью об ладонь, но на этот раз получилось неестественно. Тося схватила под руку отца. — Мы уже должны идти, — проговорила она, и они ушли.

Я осталась одна, Адам отвел глаза, посмотрел на дверь дома.

— Можно мне войти?

— Да, пожалуйста, — ответила я, как если бы я работала на почте и вручала кому-то заказное письмо.

Адам направился к дому, я плелась за ним, как теленок, которого ведут резать.

— Может быть, выпьешь чаю?

Я не смотрела на него, не знала, как себя вести, не хотела видеть избегающего меня холодного взгляда. Я пошла в кухню и поставила чайник.

— Спасибо, я спешу.

Борис поднял голову, встал, на прямых лапах подошел к Адаму, виляя опущенным хвостом, Адам легонько шлепнул его по голове, Борис поднял морду и посмотрел нам вслед, а мы вместе направились в комнату. Адам похудел. Он наклонился, отключил компьютер, смотал кабель, но на меня не смотрел, не видел, как я хорошо выгляжу только потому, что он должен был это заметить, должен был соскучиться по мне, должен был все вспомнить. Он разъединял провода, а из меня уходили жизнь и радость, что я наконец его вижу. Я ушла в кухню за документами и ключами от машины. Одежда, которую он достал из шкафа, лежала на кровати, Адам носил ее в машину, ему пришлось несколько раз возвращаться.

— Еще дрель, — тихо сказал он.

Я открыла шкаф и вытащила из-под своих кофточек дрель, положила на кровать, пусть уж он ничего не забудет это, собственно говоря, все, все его имущество. Обернулся за четыре ходки, загрузил одну машину, и ни следа не осталось от мужчины моей жизни.

И казалось, он совсем не настроен был со мной говорить.

Адам взял монитор, я услужливо придержала дверь, а сердце у меня так обливалось кровью, что стал красным пол, я это отчетливо видела, но он этого не замечал. Я стояла в дверном проеме, и слова застревали у меня в горле.

Что ты делаешь, Адасик Голубой? Почему ты меня разлюбил?

— Ну, держись! — попрощался Адам. — Я должен бежать. Он взял дрель, положил ее на компьютер, монитор уже был в машине, огляделся кругом, не забыл ли чего, на меня даже не взглянул.

«Ты меня забыл!» — хотела я крикнуть, но, конечно, не сделала этого.

— До свидания, — сказала я, глядя, как он прошел к воротам, открыл их, сел в машину. Я заперла ворота, пошла на кухню и что есть мочи стиснула зубами руку.

Вечером пришла Уля.

— Я видела Адама, — сказала она, выжидая, как отреагирую я.

— Я тоже, — ответила я, и у меня даже не было желания предложить ей чай.

— Ты поговорила с ним? — спросила подруга.

«Я хочу быть одна! — крикнула я. — Хочу быть одна, я всегда одна, у меня ничего не получается, в моей жизни нет ничего постоянного, я не хочу сейчас с тобой говорить, потому что начну рыдать от отчаяния, а ты будешь мне говорить, как замечательно прожить всю жизнь с одним мужчиной и какой замечательный Эксик, а я не желаю это слушать! У тебя своя жизнь, у меня — своя!»

Я открыла глаза и увидела приветливое Улино лицо.

— Я хочу побыть одна, — прошептала я. — Прости, Улька, у меня сейчас нет сил с кем бы то ни было говорить, даже с тобой. Мне надо, — и я почувствовала, что у меня срывается голос, — мне надо подумать, что делать, как жить… Я должна… понять… почему…

Уля не ушла, а, наоборот, встала и пошла в кухню, поставила греть воду.

— Я сделаю тебе чай, — успокоила она меня. — Не переживай, теперь все образуется…

— Образуется? — Печаль так внезапно сменилась удивлением, что я сама была поражена. — Что должно образоваться? Я уже на другом этапе, чем была… а теперь… теперь мне придется научиться жить без него и… — И больше я ничего не могла сказать, потому что невозможно объяснить Уле, что значит потерять кого-то, кого любил всем сердцем, кому полностью доверял. Нельзя требовать от Ули, чтобы она ощущала то, что я чувствую. Она не поймет этого никогда. И поэтому мне необходимо побыть одной, — Уля, прошу тебя…

А Уля обернулась и совершенно напрасно повторила:

— Ютка, все образуется, вот увидишь. Тося уже счастлива, и ты тоже будешь, ты поймешь, что для тебя самое важное…

Уля ушла, я впустила котов в дом и достала из буфета тетино снотворное.

Легла в постель и заснула. Не слышала даже, когда вернулась Тося.

ЕСЛИ БЫ Я БЫЛ НА ТВОЕМ МЕСТЕ…

Я проснулась чуть свет и не могла заснуть. Солнце уже взошло, стояло холодное утро, роса подрагивала в солнечных лучах. Я широко распахнула дверь, коты нехотя поплелись в сад, Борис взглянул на меня и не встал. Я пошла на кухню и поставила кипятить воду для чая. Взяла хлеб, но при мысли о еде мне сделалось плохо. Не хотелось ни плакать, ни смеяться. Казалось, что я смотрю какой-то дурацкий фильм, в котором сама принимаю участие. Я — это я или кто-то другой? Эту женщину в зеленом махровом халате с темными волосами зовут Юдита? Чем она теперь будет заниматься в жизни? Как она будет вставать каждый день и зачем? Что с ней?

Я встала под душ и окатила себя холодной водой, словно в наказание. За свою жизнь. Что за проклятие тяготеет надо мной? Мне тридцать девять лет. Вернее, к чему обманывать себя, — сорок. Я могу жить без него. Я не умерла от любви, не вскрыла себе вены, не приняла ничего, что могло бы причинить мне вред. У меня есть дом, дочь, коты и пес, который угасает. Ничего не изменилось. Я приготовлю Тосе завтрак, засуну белье в стиральную машину и сяду к компьютеру. В среду отвезу письма в редакцию. Время от времени буду включать этот чертов гидромассажер, и мой позвоночник будет доволен. Скоро перестанет болеть сердце, либо я привыкну к тому, что оно болит. Ибо такова жизнь.

Так почему же меня не покидает ощущение, что я нахожусь под стеклянным колпаком? Я одеваюсь, и мне кажется, что это одевается какая-то другая женщина. Не я. Как будто бы мне это снится. Я очнусь от кошмарного сна и снова буду с надеждой ожидать приезда Голубого.

Я отключила отопление, и в доме сразу же стало зябко. До лета еще далеко, я закрыла дверь, ведущую в сад, и включила радио.

И внезапно в моем доме появился Адам. У него был усталый голос, но находился он совсем рядом, в серебристом динамике радиоприемника.

— Часто люди вместо того, чтобы выяснить друг с другом некоторые вопросы, предпочитают расстаться. Говорят: «Спасибо за сотрудничество. Пожалуйста, проходите следующий». Мы не сознаем, что проблемы, оставшиеся нерешенными в одном партнерском союзе, рано или поздно проявятся в новом. А среди них страх, неумение открыто говорить о чувствах, ревность и миллион других. И дело здесь не в нашем партнере, а в нас самих. Это исключительно наша собственность, и куда бы мы ни убежали, ни переехали, этот багаж будет следовать с нами. Даже хорошо запрятанный, он когда-нибудь напомнит о себе, чаще всего в самый неожиданный момент. «Все они одинаковые», — станут говорить женщины. «Каждая женщина проститутка», — будут повторять мужчины. Сегодня о том, когда расставания не являются необходимостью, беседовать со мной и с вами будут психологи Анджей Валченский и Войчех Жито. Звоните нам, после программы новостей мы снова в эфире.

Разве это не знак, что я включила радио в столь ранний час, хотя никогда этого не делаю? Я не стану звонить — поеду. Я должна поговорить с Адамом. Я должна знать — должна испить чашу расставания до дна. Он должен мне сказать — ПОЧЕМУ? И я хочу ему сказать, что люблю. На сей раз не стану вести себя как недоразвитая идиотка, не гордость должна двигать мной, нет ничего унизительного в том, что я чувствую то, что чувствую, даже если я для него не более чем воспоминание.

Хотя было лишь начало восьмого, я сняла трубку и набрала номер родителей. Подошел мой отец.

— Юдита? Что случилось?

— Папа, — прошептала я, — я не знаю, что мне делать… Вернулся Адам, я не понимаю, что происходит, он приехал, только чтобы взять компьютер, и даже не захотел поговорить…

— Но ведь Тосин отец хочет к тебе вернуться! Он говорил с нами. Если бы я был на твоем месте…

— Папочка, — тихо, но очень решительно сказала я, — я не на твоем месте. Я люблю Адама! Какое мне дело до Тосиного отца?

— А он знает об этом?

Мой отец задает странные вопросы. Как он может об этом не знать? — Кто?

— Ну, Адам.

Смешной у меня отец… Как будто только вчера родился.

— Папа!

— Будь я на твоем месте…

Я не хочу это слушать. Я думала, что они мне чем-нибудь помогут, хотя, как правило, я игнорирую их советы. Видимо, я обратилась не по адресу мои родители всегда хотели, чтобы у меня был стабильный дом, порядок в шкафу, один муж и чтобы я жила счастливо с тем Йолиным.

— …будь я на твоем месте, то поговорил бы с Адамом, — настойчиво повторил мой отец, и до меня, как сквозь туман, дошел смысл его слов.

— Он не хочет со мной даже разговаривать.

— Так ты захоти, — сказал отец, — заканчиваю, мать, когда встанет, обязательно захочет с гобой поговорить. Ты все равно сделаешь по-своему. Пока, дочура.

Я настолько опешила, что едва не лишилась дара речи, при этом — навсегда.

Выпив чай, поднялась наверх, к Тосе. Она спала как убитая. Мягко ее разбудила.

— Тося, я еду в Варшаву.

— А сколько времени? — пробормотала дочь.

— Восьмой час.

— Я иду к десяти. Зачем ты меня будишь? — Тося прижалась к подушке, а потом вдруг приподняла голову. — Зачем ты едешь? Что-нибудь с бабушкой?

— Еду, чтобы встретиться с Адамом, — ответила я, а моя дочь сорвалась с постели, чего никогда не случалось в столь ранний час.

— Зачем, мама? Разве ты не понимаешь, что этого не надо делать? Женщина не должна бегать за мужчиной! Не унижайся!

У меня не было сил объяснять своей взрослой дочери всю сложность судьбы немолодой женщины. Я оставила Тосю в постели и, набравшись мужества, приняла женское решение. Сколько же можно убегать от реальности?

Я давно не ездила на поезде в это время. Сидела у окна и смотрела на мир, пробуждающийся к жизни. Пошли в рост озимые, зеленоватой дымкой подернулись березы, тут и там вылезли из земли тюльпаны, в лесу уже полно анемонов и примул. Я проезжала мимо поносного цвета домишка — прошло столько лет, а меня не переставал удивлять его колер.

Адам бывает на радио до десяти, я подожду его. Если уж он беседует с чужими людьми, то не откажется от разговора со мной, это точно. Это не Эксик.

Я пересела на автобус. Вся Варшава ехала на работу, в автобусе толчея, я с трудом пробила билет. День обещал быть чудесным.

На радио охранник не хотел меня впускать.

— Вы к кому? — остановил он меня.

— В программу «Пожалуйста, следующий».

— У меня нет для вас пропуска, — сказал он и взглянул на меня с любопытством. — Она уже через несколько минут заканчивается. Вы опоздали.

— Знаю. Я подожду.

Я сидела в пустом вестибюле, не сводя глаз с часов, висящих над закрытым киоском. Еще десять минут, еще пять. Может быть, он сегодня задержится, хотя обычно после передачи уставал так, что сразу же уходил. Охранник устроился за своей стойкой и взял в руки газету. Я смотрела на секундную стрелку, которая упругими, мелкими шажками обходила по кругу циферблат. Пятнадцать, шестнадцать, тридцать, шестьдесят. Минутная стрелка вздрогнула и перескочила на одно деление. И снова десять, одиннадцать…

Я увидела его, он спускался по лестнице, в своей коричневой куртке, с набитой сумкой, как обычно, перевешенной через плечо. Он не видел меня, пока не видел, но сейчас увидит. Я встала и пошла навстречу. Адам остановился на лестнице, растерялся, лицо окаменело. Он ускорил шаг, пошел мне навстречу.

— Что ты здесь делаешь? — Как я могла хотя бы на миг предположить, что он обрадуется?

— Я должна с тобой поговорить.

— Пожалуйста, мы уже разговариваем. — Он опустился на пластиковый стул, я села напротив него.

— Адась, ты должен мне сказать, что произошло, — собралась я с духом. — Прошу тебя.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, а я почувствовала, что меня покидают последние силы, хотя разговор едва начался. — Что ты хочешь узнать?

— Я хочу знать, что случилось. Что случилось с тобой, что произошло с нами. Я пришла не просить тебя остаться со мной, а чтобы ты мне все объяснил.

— Нечего объяснять, и так все ясно, — сказал он. Его взгляд блуждал где-то над моей головой.

— Я все-таки не понимаю, что произошло… это письмо… — Язык меня снова не слушался, но я не буду просить милостыни, я хочу, как взрослый человек, просто что-нибудь выяснить. Поэтому я откашлялась и продолжила: — Скажи мне, почему ты принял такое решение?

— Кажется, таково было твое желание, разве нет?

— Нет, — сказала я, хотя мне хотелось крикнуть: «Да! Потому что не такого я тебя знаю, не такого я тебя люблю!» — Нет, не таково мое желание. Я люблю тебя, и мне было довольно трудно решиться приехать сюда после нашей вчерашней встречи…

— Но ты была такая радостная вчера… до того как увидела меня, ведь правда?

Я не понимала, о чем он говорит.

— Адам, разговаривай со мной нормально.

— Юдитка, ты все знаешь, чего же тебе надо? Следовало меня предупредить, взрослые люди должны расставаться как-то с достоинством. А ты…

— Я ничего не сделала! Объясни! Это ты несешь ответственность за то, что произошло!

— Я? — Адам поднял брови. — Ты думала, я не узнаю, что ты меня обманываешь? Что ситуация изменилась? Что Тосин отец все-таки значит для тебя больше, чем я?

— Ничего подобного! — оборвала я. — Что за глупости ты говоришь?

— Нет, Юдитка! — Адам поднял руку. — Раз уж ты здесь, давай выясним все до конца. Я звонил в Рождество… — сделал это импульсивно, ты ведь писала, что едешь к брату. Трубку взял Тосин отец, совсем по-свойски! Он сторожил дом? Ты даже не подошла к телефону… Я дал тебе время… А ты как ни в чем не бывало писала коротенькие письма: как там в Нью-Йорке, все в порядке? Решила оставить меня в запасных? Чтобы я ждал, выйдет у тебя там что-нибудь или нет? Я ошибся в тебе, вот как. Бывает.

— Адам, я действительно соврала. Тося не хотела ехать… Я придумала, что брат… чтобы тебя не обидеть… И это все. Прости меня, прости, прости. Тосин отец для меня только и исключительно отец моего ребенка. Я не люблю его, я люблю тебя.

Но Адам не слышал того, что я говорила. Портье или охранник сложил газету и ушел в подсобку. Мы остались одни.

— Я видел вас вчера вместе. Ты сияла от радости, была такая красивая, но как только увидела меня, изменилась в лице. Смешалась, не знала, как объясниться. Впрочем, необходимости в объяснении нет. Все ясно. Не надо меня обманывать. Неужели со вчерашнего дня ситуация изменилась? Я написал тебе в январе, что нам нужно время подумать. Потом начал волноваться — что происходит? Попросил Шимона, чтобы он к вам поехал, проверил, все ли в порядке. Его принял твой бывший муж. Он жил у тебя.

— Ты что, сошел с ума? Адам! Что за бред ты несешь?

— Не обманывай меня, Юдитка, это так жалко звучит! Я разговаривал с Улей, она подтвердила. Что еще ты хочешь знать?

— Адам, почему ты не можешь мне поверить, а веришь лишь всем остальным? Ты же сам учил меня, что любить — значит верить и доверять. Почему ты даже не хочешь выслушать меня?

— Не знаю, что в твоей жизни вчера изменилось, прости, но я уже не заинтересованная сторона.

Адам встал и взглянул на меня, а я поняла, что мне здесь больше нечего делать. Невозможно разговаривать с тем, кто не желает говорить. Он поднял свою тяжелую сумку, снова перебросил ее через плечо. Над его головой — часы, стрелка двигалась, нервно дергаясь. Адам посмотрел мне прямо в глаза, я не отвела взгляд и увидела тень, воспоминание о прежнем Адаме, а нынешний повернулся и ушел, слегка сгорбившись.

Я закрыла глаза, хотела вспомнить того мужчину, который меня любил, но перед глазами были только пустота и темень.

Охранник вернулся за свою стойку, снова развернул газету, посмотрел на меня и улыбнулся:

— Ну и что, дождались наконец? — У него был приятный голос.

— Да, — ответила я, — дождалась.

Я шла пешком через весь город. Холодное утро сменилось почти летним днем.

Солнце, отражаясь в стеклах высотных зданий, слепило, обе стороны улицы были залиты солнечным светом нереального мира. И не было у улиц тенистой стороны. Дворец культуры [41] блестел, как лакированный.

Я видела едущие машины, идущих людей, дома, витрины магазинов, видела меняющиеся огни светофоров: зеленый, желтый, красный и снова зеленый, желтый, красный, — мне до всего этого не было дела. Я тонула.

Возле вокзала я зашла в магазин, взяла корзину, прошла мимо сыров, круп, сахара, мяса и овощей. Любое решение было для меня непосильным. Слишком громко, слишком светло, слишком много. Я оставила пустую корзину у кассы и вышла. Лестница вела вниз, в подземелье вокзала, из прибывшего поезда высыпала толпа. Равнодушно глядя на людей, я подождала, пока не опустел поезд, и вошла в последний вагон. Электричка отошла только через двадцать минут, я могла бы успеть что-нибудь купить в магазине, с пользой провести время, но меня оставили силы. Мне необходимо подумать, понять, что произошло. «Может быть, он меня не любил? — мелькнула в голове мысль, и мне стало дурно. — Нет, так я могу далеко зайти. Просто что-то кончилось, но я не могу все перечеркнуть. Тогда у меня ничего не останется. Он любил меня. Когда-то он меня точно любил. Мужчина любит женщину, на которой хочет жениться».

Я даже не заметила, как поезд тронулся. После станции Осмотри вошел контролер. Я протянула свой билет.

— Он не прокомпостирован, — сказал он с удовлетворением. — Пожалуйста, документы.

Я посмотрела на контролера. Он начинал немного лысеть, лоб обрамляли зияющие полукружия. Я уставилась на него, не очень понимая, чего от меня хотят.

— Прокомпостируйте, — примирительно сказал он мне.

— Хорошо, — ответила я и даже не пошевелилась. Смотрела в окно.

— С вами все хорошо? — Контролер наклонился ко мне.

— Да, наверное, да.

— Давайте я пробью вам. — Он взял мой билет и, к удивлению пассажиров, направился к компостеру.

— Спасибо, — поблагодарила я, когда он вернул мне билет, и снова отвернулась к окну.

— В следующий раз компостируйте, — сделал замечание контролер.

— Обязательно, — ответила я.

Он посмотрел на меня, как будто бы я была не в своем уме. Я не нуждалась в жалости. Справлюсь, всегда справлялась сама.

Можно ли любить того, кто нас не любит? Можно. Именно так и будет со мной. Я не стану проклинать судьбу — возможно, таково мое предназначение. Зачем сопротивляться ему? Ведь я могу сохранить все то прекрасное, что уже выпало на мою долю. Некоторым вообще не случалось любить. Мне случилось. Судьба и так меня наградила. Я еще научусь радоваться тому, что встретила Адама, когда-нибудь я научусь этому радоваться. Я это знаю.

По крайней мере я умею любить. Не беда, что безответно. Через пару лет это перестанет мне мешать.

Я вышла на своей станции и медленно побрела к дому. Остановилась у своей калитки, потом повернула к Уле. Я не могу притворяться, будто мне неизвестно, как она обманула Адама. Уля — близкий мне человек, разве можно жить и дружить с таким грузом? С ней я тоже должна поговорить.

Я позвонила. Мне открыл Кшись.

— Привет, Ютка. Ты чего так официально? Через ворота?

— Мне надо поговорить с Улей. — Я прошла мимо Кшися и увидела Улю, которая чистила картошку.

— Пообедаешь с нами? — Уля засуетилась, собрала картофельную кожуру в мусорное ведро, вытерла стол.

— Нет, спасибо, я хочу с тобой поговорить.

— Ты чего так официально? — Уля улыбнулась, она даже не заметила, что повторила вопрос Кшисика. Это и является признаком удачного замужества?

Мы вышли на террасу.

Я ВАМ ПОКАЖУ!

Я раскладывала письма в кучки. Сидела на полу в большой комнате, Борис лежал на тахте, мне пришлось его туда втащить, у него не было сил забраться. Натопила камин, стало тепло, только мое сердце не желало оттаять. Я должна чем-то себя занять, чтобы не думать. Если буду занята, не останется времени чувствовать.

Дорогая редакция, дело о разделе имущества длится уже более трех лет… — юрист, стопка справа.

Дорогая редакция, на всем теле выступила сыпь красного цвета, она чешется, и поднялась температура, хотя я делаю компресс из простокваши… — врач, стопка слева.

Дорогая редакция, без явных причин ушел муж… — я, кучка на тахте, возле Бориса.

Дорогая редакция, я хочу развестись и не знаю, как написать заявление и сколько это стоит… — юрист, вправо.

Дорогая редакция, моя дочь сделала себе татуировку на бедре в виде пантеры… — я.

Дорогая редакция, я хотела бы работать с дельфинами, куда мне обратиться… — я, тахта.

Дорогая редакция, я хотела бы взять на воспитание ребенка, как это сделал Джек Николсон в фильме «Шмидт», сообщите мне адреса… — я.

Дорогая редакция, я заплатила за амулет счастья сорок два злотых, потому что у вас была реклама, а счастья как не было, так и нет, пожалуйста, верните мне деньги… — я.

Дорогая редакция, моя жена во время интимных отношений засовывает мне бусинки, правда, мне стыдно признаться куда. Является ли это поводом для развода… — юрист, или я, или проктолог.

Дорогая редакция, ваш журнал — грязная пресса… — архив, без ответа, под стол.

Дорогая редакция, умоляю, помогите… — без обратного адреса, в архив.

Дорогая редакция, настоящим письмом сообщаю, что мой сосед Ярослав Клызь имеет фирму и пользуется электричеством от столба, за которое не платит налогов и вообще ничего… — без подписи, в корзину.

Дорогая редакция, я написал в классной работе, что Телимена[42] в «Пане Тадеуше» — крутая тетка и получил двойку. Это справедливо или нет?— я, Борис.

Мне — 65 писем, 70 — обратно в редакцию, специалистам. Есть чем заняться в ближайшие дни.

— Мама, почему здесь такой бардак?

— Я сортирую письма. Тося, сними ботинки, ты наследишь, я здесь убирала.

— Я их сняла, — удивилась Тося, я покосилась на ее ноги. Она была в тапках. — Мам, что с тобой происходит?

— Тося, оставь меня в покое, я как-нибудь разберусь сама. Единственное, чего бы мне хотелось, — чтобы ты сдала экзамены. Если я могу тебе помочь, скажи, но пока у меня нет сил вводить тебя в курс моего душевного состояния.

— Но, мама, я же твоя подруга! — с обидой сказала Тося.

— Нет, дорогая, — я наконец сообразила, к чему она клонит, — ты прежде всего моя дочь, а я — твоя мать. Когда-нибудь мы с тобой подружимся. Но о некоторых вещах я пока не хочу с тобой говорить.

— Но, мама, ты должна! Я же говорила, чтобы ты не ездила к Адаму, правда? И надо было тебе унижаться! Он… что-нибудь тебе сказал? Обо мне? То есть он о чем-нибудь упоминал?

Я переложила стопки на стол, скрепила письма скрепками.

— Тося, извини, но мы говорили не о тебе, а обо мне и о нем.

— И что? — поинтересовалась Тося и плюхнулась возле Бориса на кипу писем, которыми мне предстояло заняться.

— Ты села на мою работу, помнешь. Тося вытащила из-под попки письма.

— Ну и что, мама?

— Ничего. Не будет Адама.

Я повернулась к Тосе спиной, потому что не хотела, чтобы она видела, как глаза у меня наполняются слезами.

— Ах, мамочка! — Тося подбежала ко мне и обняла за талию. — И очень хорошо! Папа сказал, что ты всегда была женщиной его жизни и что ошибки надо уметь прощать. Папа хотел бы жить с нами. Sorry, я хорошо отношусь к Адаму, но, мама, мы снова сможем стать семьей!

Я замерла как вкопанная. Дочь отстранилась от меня, лицо у нее слегка вытянулось.

— Мамочка, я понимаю, что не сразу, ты должна привыкнуть к этой мысли, но ты увидишь, теперь все уладится…

— Папа хотел бы жить с нами? Уладится? Тося, что ты такое говоришь???

— Это вопрос времени, папа так сказал, а я помню, что когда-то я тебя спрашивала, могут ли люди снова сойтись, ты мне сказала, что конечно и что надо уметь прощать. Ты простишь папу, потому что эта его Йоля…

— Мне нечего прощать папе.

— Это замечательно! Потому что он беспокоится, что ты все-таки…

— Мне нечего прощать папе, и он никогда с нами не будет жить. Никогда! — резко сказала я и увидела, что у Тоси, как у маленького ребенка, скривилась мордашка. — Тося, к прошлому нет возврата. Я уже не люблю папу, и ты хорошо знаешь почему.

— Не говори так! — Тося, не владея собой, перешла на крик. — Не говори так! Я видела, как вы обнимались на моем дне рождения, как это было здорово! Папа тебя поцеловал! Он такой добрый со мной, а ты говоришь, что его не хочешь! Потому что этот чертов Адам вернулся! А я не хочу Адама, я хочу жить с родителями, как другие дети! Я взрослая, я не ребенок! И бабушка, и тетя Ганя, и Уля говорят, что еще не все потеряно!

— Ты уже не ребенок, Тося, к сожалению, — согласилась я, потому что видела: моя восемнадцатилетняя дочь — это маленькое несчастное дитя, которое что-то напридумывало. — Ты должна смириться с фактом, что у тебя разведенные родители. Что у твоего отца новая семья и что я одинока. Это трудно, однако ты должна.

— А твои родители снова живут вместе! Почему ты не возьмешь с них пример? Ненавижу тебя! Ненавижу! — крикнула Тося, развернулась, хлопнула дверью и убежала к себе. — Я еще вам покажу! Вам всем! Вот увидите, еще пожалеете!

Я не бросилась за ней. Я ничего ей не смогу объяснить. Попрошу, может быть, маму или отца, чтобы с ней поговорили. Тося втемяшила себе что-то в голову. Как мне объяснить своей дочери, что мило провести вечер в день рождения — этого недостаточно, чтобы снова влюбиться в бывшего мужа-подлеца? И что я любезничала с Эксиком только ради того, чтобы ей, Тосе, лучше жилось на свете? Я пусть недолго, но льстила себя надеждой, что можно все совместить: старую и новую семьи, поддерживать дружеские отношения, как в американских фильмах, быть в отличных отношениях с дочерью. Она тоже не может меня понять. Только когда появляются собственные дети, осознаешь поступки своих родителей. Я должна набраться терпения, еще десять — двадцать лет, и мы поймем друг друга.

Погодите, погодите… бабушка говорила, что еще не все потеряно? Моя мама?

Я сняла телефонную трубку.

— Мама!

— Да, дорогая?

— Ты когда-нибудь говорила с Тосей обо мне и о твоем бывшем зяте?

Молчание.

— Да, — моя мама смешалась, — был ничего не значащий разговор.

— И что ты ей сказала?

— Ничего. То есть почти ничего. То есть… ну знаешь, когда Адам уехал и появилась возможность… чтобы все-таки… учитывая, что ребенку нужен отец…

— Что ты ей сказала? — Я резко оборвала маму, хотя и непреднамеренно.

— Не разговаривай со мной таким тоном, деточка! — занервничала мама, — Мы всегда хотели тебе добра!

— Я — нет! — издалека донесся голос отца. — Меня в это не впутывай!

— Как ты смеешь?! — Мама одновременно разговаривала теперь и с отцом. — Ты же сам говорил, что было бы хорошо, если бы они сошлись!

— Так вот, ставлю вас в известность, что я развелась…

— Мы тоже, дорогая, но ты же видишь, что можно как-то найти общий язык…

— И я никогда не вернусь к Тосиному отцу. Никогда! Мне неприятно, что вы манипулировали Тосей и, вместо того чтобы ее поддержать, обольщали надеждой.

— Как ты могла подумать о нас такое? — Мама почти плакала. — Ну вот, дождалась, моя собственная дочь так со мной…

— Юдита! — Папа забрал у нее трубку. — Не переживай, у матери это пройдет. Живи так, чтобы чувствовать себя счастливой, дорогая.

— Слишком поздно, — сказала я и положила трубку.

Тося со мной не разговаривает. Но похоже, она взялась за учебу. Я была на последнем родительском собрании.

— В отношении выпускных экзаменов я не вижу особых причин для волнений. У меня нет к ней претензий, — сказала классная руководительница. — Девочка очень повзрослела за последнее время.

Якуб прошмыгнул наверх, кивнув мне с порога, Тося, по-видимому, сообщила ему, какая у нее нехорошая мать. А я — жива. Не рассыпалась, не разболелась. Единственное — меня меньше радуют разные вещи. Вчера вечером в отчаянии позвонила Реня — дескать, не пришла медсестра к Кармелии и не могла бы я ей помочь искупать малышку.

Конечно, я пошла. Итальянская ванночка со специальной сеткой, итальянская кроватка, косметика для малышей из Швейцарии, а Ренька беспомощно наблюдала, как я за три минуты помыла ребенка.

— Останься, — предложила она мне, когда Кармелия сладко заснула с бутылочкой «СЫссо» в ротике. — Поболтаем.

А потом достала большую кипу журналов и принялась взахлеб рассказывать о поясах для похудения, о препаратах из Америки, которые убивают аппетит, а также о клиниках пластической хирургии.

— Я не кормлю грудью, чтобы она не деформировалась, — объяснила соседка, — но все равно появились растяжки, придется как-то от них избавляться. Если бы я знала, что такой ценой…

«Мозги у тебя расплавились и деформировались, — сказала я. — Крыша у тебя совсем съехала, Реня, дорогая! — Рука дернулась, и я пролила чай. — Ты просто спятила! Ты совершеннейший продукт новой системы в этом государстве! Безмозглое существо, для которого можно создавать все эти идиотские штучки и цель которого — обзавестись все большим количеством вещей, предметов, тряпок, кремов, всяких примочек, искусственных сисек, силиконовых попок! А когда ты пустишь по миру своего муженька или вдруг начнешь новую жизнь, то очнешься и…»

Я открыла глаза и взглянула на Реньку.

— Реня, у тебя мозги деформировались, — сказала я. — Я не предполагала, что ты такая идиотка.

— Ну знаешь ли! — Реня резко захлопнула глянцевый журнал. — Ты даже не представляешь себе, какой у меня богатый внутренний мир. Я-то уж не останусь одна, как ты. Мой муж знает, что необходимо женщине для счастья. Мне не нужно работать, чтобы сделать себе пластическую операцию, а в тебе говорит зависть. Ну что ж, вот они — одинокие женщины!

— Знаешь что? — Я встала. — У меня нет сил болтать о всякой ерунде. Сегодня — точно. Может быть, изредка и можно. Но наверное, меня это больше не устраивает. Я не хотела тебя обидеть, но это ты, Реня, сидишь допоздна одна потому, что хочешь, чтобы твой супруг принес тебе еще больше. Жаль, что он не может работать двадцать четыре часа в сутки. — И напоследок я съехидничала: — Тебе никогда не приходило в голову, что ему, наверное, приятнее на работе, чем с тобой?

Ренька оторопела, а я, видимо, со всеми испорчу отношения. Но какое же это удовольствие — говорить что думаешь и делать что говоришь!

Дома меня ждала Агнешка.

— Ты не подходишь к телефону, Ютка, разве так можно?

Я рассказала ей вкратце, что происходит. И о разговоре с Улей, которая тоже думала, что так будет лучше для меня, и настолько была в этом уверена, что Шимону, который приезжал в мое отсутствие, не объяснила, что меня нет и что Тосин отец находится у меня незаконно. И о том, как мы с ней ужасно поссорились, когда я ей сказала, чтобы она никогда не вмешивалась в мою жизнь, потому что я в ее не лезу. И что никто лучше нас самих не знает, что мы чувствуем. И что если она, Агнешка, хочет убедить меня, что…

Но Агнешка махнула рукой.

— Юдита, — сказана она серьезно, — самое время, чтобы ты разобралась со своей жизнью. Ты и только ты, а не кто-то другой за тебя. Ты очень правильно сказала Уле. И родителям тоже. А Тося… с Тосей я поговорю сама, если ты позволишь. Слишком рьяно все за тебя взялись.

Уже второй день, как я болею. Был врач, определил, что у меня воспаление легких. Все одно к одному — воспаление легких, и все меня покинули. Но я поправлюсь. Тося вернулась от Агнешки и Гжесика, и что-то изменилось. Я лежала в спальне и в двухсотый раз читала трилогию[43] и «Идиота», а еще «Аню с Зеленого холма»[44], по очереди и отрывками, что, несомненно, было ярким свидетельством моего тяжелого состояния. Читала, плакала, спала. «И так будет до конца жизни», — подумала я.

— Мама, сделать тебе чаю?

— Нет, спасибо.

— А может, хочешь что-нибудь посмотреть? Я могу сходить в прокат… взять какой-нибудь фильм.

— Нет, но очень трогательно, что ты интересуешься. — До видеопроката не меньше километра от станции.

— А что ты хочешь?

— Ничего.

— Хочешь, я с тобой посижу?

Мне бы следовало от удивления перевернуться (как в гробу), но я не шелохнулась.

— Нет, спасибо.

— Ты не хочешь поговорить?

— Нет, — ответила я, но все-таки сползла с кровати. Тося подала мне халат.

— Тебе надо лежать.

— Я вспомнила, что не достала мясо на завтра. Оно в морозильнике.

— А почему ты не скажешь мне?

— Ты не знаешь какое. — Я надела халат и поплелась на кухню.

У меня немного кружилась голова. Кошки — во дворе, вместо того чтобы лежать на мне и вытягивать болезнь.

Дорогой читатель, некогда кошачьи шкурки прикладывали к почкам, полагая, что они исцеляют, но это не более чем предрассудок…

Живые кошачьи шкурки, мне бы они, несомненно, помогли.

Тося обогнала меня и остановилась перед холодильником.

— С тобой так всегда, мама. Захочешь тебе помочь — так нельзя. Почему ты со мной не разговариваешь? Ты обижена на меня, да? Я чувствую! Что все из-за меня, конечно. И Адам наверняка рассказал тебе про то письмо, ты поэтому и не хочешь со мной разговаривать. —

Тося неожиданно расплакалась, а я села на стул, потому что все-таки у меня сильная слабость.

— Про какое письмо? — еле слышно спросила я, у меня не было сил ругаться с дочерью.

— Не притворяйся! — крикнула Тося сквозь слезы. — Не притворяйся! Ты такая же лживая, как отец! Он тоже обманывает! Йоля поехала в Краков, и они там строят дом! Вместе!

— Это же хорошо, — сказала я, но мозги по-прежнему отказывались работать.

— Чего же хорошего? — Тося села рядом со мной и спрятала лицо в ладонях. — Я думала, что он хочет вернуться к тебе, а он просто поссорился со своей женой! Я хотела как лучше…

Я подняла руку и притронулась к Тосиным волосам. Как замечательно, что она их уже не красит, какой у них чудесный мышиный оттенок, и какие у нее красивые глаза!

— Не переживай, Тосенька, каждый может ошибиться… Я так счастлива, что дедушка с бабушкой снова вместе… Но такое случается очень редко… Мы с отцом действительно больше не любим друг друга. И хотя семья важнее всего, — я воспользовалась тем, что дочь, наверное, первый раз в жизни не перебивала меня, — это такой организм, в котором должны быть любовь, привязанность, уважение или дружба. В противном случае это всего лишь основная ячейка общества. У нас с отцом есть ты, но ребенок не может быть тем единственным, что связывает семью. Ребенок нуждается в чем-то большем, он должен чувствовать, что между родителями существует хотя бы симпатия, потому что иначе просто можно сойти с ума.

Тося подняла заплаканные глаза и посмотрела на меня с полным пониманием впервые за последние месяцы.

— Ты хочешь яичницу? — спросила она с надеждой. — Я бы не прочь…

— Пожарь, — сказала я, хотя при мысли о яичнице меня начало мутить. — Я съем немного.

Тося достала из холодильника яйца пани Стаси. Поставила сковородку на плиту, положила кусочек масла, а потом вбила одно яйцо, второе, третье.

— Тосенька, — осторожно заметила я, — столько я не съем.

— А я съем, я голодная. — Тося не обратила внимания, что я назвала ее детским уменьшительным именем, чего она абсолютно не выносит.

Четвертое, пятое, шестое яйцо.

— Тося! Ты вбила шесть штук!

— Тебе что, жалко, да?

Тося схватилась за металлическую ложку, но, заметив мой взгляд, взяла деревянную, посолила, поперчила, покрошила сыр с плесенью, все перемешала. Яичница пахла изумительно. Тося поставила сковородку на стол, подала тарелки. Я положила себе самую малость. Дочь стала есть прямо со сковородки.

— Тося, тебе плохо не будет? — спросила я, видя, что она думает о чем-то другом.

— Не будет, — ответила моя дочь, — Ты не сердишься на меня?

Я сделала глубокий вдох.

— Нет. Дочери делают глупости. Но матери должны их все равно любить.

— А ты любишь меня, потому что должна или хочешь?

— Я тебя просто люблю, — ответила я. Тося улыбнулась и снова принялась за еду.

— Тося, шесть яиц!

— Да, я знаю, — сказала Тося и отправила в рот кусок зернового хлеба. — Так ты не сердишься на меня из-за того письма?

— Я не знаю какого.

— Которое после праздников я написала Адаму: чтобы он оставил нас в покое, потому что вернется папа и он не должен нам мешать. Я написала ему длинное письмо. Что я его очень прошу и что папа приезжает и заботится о нас… Я не должна была этого делать, извини, мамуль. Он, наверное, говорил тебе.

Ах вот как оно было… Эксик в Рождество подошел к телефону, не сказал, что говорил с Адамом, не подозвал меня… Потом Тося написала письмо… Потом приехал Шимон и увидел Эксика… Потом Уля, а впрочем, и моя мама, и тетя-фронтовичка, и Тося знали, что для меня будет лучше всего. Адам приехал и лишь своими глазами увидел, как обстоят дела.

— Нет, не сказал. Он ничего ни о каком письме мне не говорил.

— Я его просила не говорить, но думала, что он все-таки расскажет…

Я совсем не собиралась плакать, но, увы, слезы катились сами собой.

Тося замерла в растерянности — я никогда не плачу при ней, но на сей раз не смогла сдержаться.

— Мама, мама, — она бросилась меня утешать, — все еще можно исправить…

— Нет, — шмыгала я носом, — уже ничего не исправишь.

— Ты же можешь ему сказать, что это я… — Тося решилась на благородный жест. — Он всегда понимал такие вещи…

Она с надеждой смотрела на меня. Именно это вызывает у меня зависть, я завидую ей и всем юнцам. Нет вещей необратимых, все можно отменить, исправить, как-нибудь все уладится, сегодня — так, а завтра может быть иначе, достаточно одного «excuse», чтобы мир перевернулся с ног на голову…

Я улыбнулась сквозь слезы.

— Я уже с ним разговаривала. Он не хочет. Но я рада, что ты мне сказала. И очень прошу тебя, Тося, не вмешивайся больше. Обещай.

Тося выскребала сковороду.

— Господи, ты все съела?

Тосе всегда бывало плохо от яиц, а она заглотнула почти шесть штук, к тому же приправленных сыром с плесенью. Ей-богу, не миновать беды.

— Мамочка, серьезно, я не хотела… — Тося выпила стакан апельсинового сока.

— Знаю. Давай оставим эту тему. Пошли смотреть телевизор.

Дочь принесла мне плед, и, оставив неубранным стол, мы отправились смотреть «Новости».

— Танкер водоизмещением триста кубических метров вошел в гдыньский порт, — сообщил диктор, а снизу шла бегущая строка: «В японии задержаны двое…»

— Мама, Япония пишется с большой или с маленькой буквы? — спросила Тося, и мне не в чем было ее упрекнуть.

— Наверное, Пёрл-Харбор начался с того же. Кто-то стал писать Японию со строчной буквы. — В этом можно не сомневаться. Я закуталась в плед, глаза сами собой закрывались.

Я не слышала, как Тося вышла из дома.

Из дремоты меня вывела телефонная трель. Звонила моя мама, чтобы сказать, что хотя она меня не так воспитывала, однако, наверное, я права. Но она уже старая, несмотря на то что старается изо всех сил, и она думала, что так для меня будет лучше. Потом позвонил отец и сказал что если бы он был на месте мамы, то прекратил бы по крайней мере трепать языком, потому что это просто вопиет к небу, и чтобы я не сердилась на мать. Потом позвонила мама и сказала, чтобы я не слушала, что плетет отец, потому что он всегда болтает глупости, и жила собственным умом. Потом позвонил отец и сказал, чтобы я не огорчалась, что жизнь не кончается и я еще молода, хотя в последнее время выгляжу как-то не очень. Потом позвонила мама и сказала, чтобы я не слушала отца, потому что я молода, но мне надо привести себя в порядок.

А потом я увидела, что Тоси нет дома.

Вечер. Борис растянулся перед камином, в которым уже прогорели дрова. Я лежала потная, оба кота — на мне, вытягивали из меня болезнь. Решила позвонить Уле — может быть, Тося у Агаты. Набирала Улин телефон с дрожью в сердце.

— Это я, Юдита…

— О Господи, как хорошо, что ты звонишь! — захлюпала в трубку Уля. — Я думала, ты уже никогда со мной не захочешь говорить…

У меня потеплело в груди. Уля действительно не желала мне зла. Просто это роковое стечение обстоятельств.

Вот и все.

— Ну что ты, Уля, — захрипела я в телефон (не приняла днем лекарство, и результат слышен). — Я уже не сержусь… прости, но я должна была тебе все сказать…

— Ты что, болеешь? — заволновалась Уля.

— Немножко… Тося у вас?

— Я сейчас к тебе приду! — закричала подруга, и я не услышала, у них Тося или нет.

Уля сделала мне двойную порцию чая с четырьмя дольками лимона, мы с ней обнялись и расцеловались, несмотря на мое воспаление легких. Не бывать тому, чтобы какой-то проклятый Эксик нас разобщил, поссорил и сломал нашу дружбу. Собственно говоря, даже хорошо, что я ей все высказала, другой случай мог бы не представиться. Наверное, с дружбой так же, как с любовью, — то, что нас мучает, нельзя откладывать на потом. И что бы там ни было, хорошо, что есть Уля.

Когда я осталась одна, позвонила Якубу, но он сегодня не виделся с Тосей. Потом сделала осторожный звонок родителям, но им тоже ничего не известно. Потом позвонила бывшему, трубку сняла Йоля: нет, конечно, Тоси у них нет, а если бы она была у них, я бы сама об этом прекрасно знала, правда ведь?

Неправда.

Я решила, что не буду ни беспокоиться, ни нервничать. Еще не так ужасно поздно, Тося, видно, уходя, не захотела меня будить. Я не должна ее проверять и контролировать. Она куда-то на минутку ушла и сейчас вернется.

Я поплелась к кровати с телефонной трубкой в руке, Борис шел за мной. Шел — слишком сильно сказано. Я понимала, что неминуемо приближается тот час, когда я вызову Маньку и провожу Бориса туда, где не страдает ни одна собака, где он сможет вволю бегать, тайком от других собак подъедать кошачий корм — и никто из-за этого не устроит ему скандал и не будет над ним смеяться. Борис положил морду на одеяло, смотрел на меня, я приподняла ему задние лапы — пусть полежит на кровати, пока он еще здесь.

Я завернулась в одеяло и принялась сосать таблетки от боли в горле. Стоило мне поудобнее устроиться, раздался телефонный звонок, и в трубке я услышала самый желанный на свете голос, полный любви и тепла:

— Ютка? Ютка, я настоящий су… я настоящий идиот, да?

Я лишилась дара речи.

— Тосю вырвало. Что она ела? Боюсь, она не в состоянии ехать обратно на поезде. Можно мне ее привезти? Ютка, ты слышишь? Моя дрель хотела бы спросить, найдется ли для нее место у тебя в шкафу…

Примечания

1

кстати (лат.)

2

Одно из живописных озер Мазурского поозерья в Польше.

3

Героиня известного фильма режиссера Саймона Уэста «Лара Крофт — расхитительница гробниц», секс-символ, неутомимая искательница приключений. Ее роль исполняет суперзвезда Голливуда — Анджелина Джоли.

4

Умение утверждать что-либо в четкой форме, отвечать за свои слова. Очень распространенное в современной психологи направление, позволяющее формировать у робких люден уверенность в себе.

5

26 июля по католической традиции — День святой Анны.

6

Психологический террор, третирование в трудовом коллективе.

7

Актуальная для современной Польши проблема, широко обсуждаемая в масс-медиа, — закрытие нерентабельных шахт.

8

такова жизнь! (фр.)

9

Область соприкосновения нервных клеток друг с другом.

10

Самое большое озеро в Польше на. Мазурском поозерье.

11

Харцеры — молодежная организация, некогда похожая на пионерскую. В настоящее время она объединяет скаутов.

12

Мессалина — третья жена римского императора Клавдия. Имя, ставшее нарицательным для женщин, занимающих высокое положение и отличающихся бесстыдством и распущенностью.

13

я мыслю, следовательно, существую (лат.).

14

Марк Аврелий (121 —180) — римский император, философ-стоик.

15

Традиционный школьный бал учащихся выпускных классов, который проводится за 100 дней до начала выпускных экзаменов.

16

Крутой, прикольный (англ.). Модное словечко из молодежного сленга.

17

Улица в Варшаве, названная в честь двух польских летчиков — Франчишека Жвирко и Станислава Вигуры.

18

В Польше фотографии для паспорта делаются с одним открытым ухом.

19

Агломерация из трех городов на побережье Балтийского моря — Гданьск, Гдыня и Сопот.

20

Сопереживание, сочувствие.

21

Роман Г. Сенкевича, входит в школьную программу.

22

В день святого Миколая, который празднуется 6 декабря, традиционно проводится детский праздник с подарками, елкой и развлечениями.

23

Адам сейчас отсутствует. Простите. Перезвоните мне немного позже (англ.).

24

Точно, ровно {лат.)

25

Лампадки по традиции ставят на могилах в День всех святых и в День поминовения усопших.

26

дорогая (англ.)

27

Одна из центральных улиц Варшавы.

28

Проценты от прибыли за исполнение музыкального произведения.

29

Имеется в виду эпизод из фильма «Красотка», где Джулия Роберте сыграла главную роль.

30

18 мая 1944 года польская дивизия в составе британских и американских войск принимала участие в битве за Монте-Кассино в Италии, где были разгромлены гитлеровские войска и открыт путь в Рим.

31

По польской католической традиции за рождественским столом принято оставлять одно свободное место для неожиданного гостя, одинокого путника, то есть для человека, которому не с кем встретить праздник.

32

По традиции перед торжественным ужином в Рождество собравшиеся за столом преломляют облатку (просвирку) и обмениваются пожеланиями.

33

Героиня романа Г. Сенкевича «Пан Володыевский»

34

Топленое сало.

35

Луций Акций (170 до н.э. — после 90 до н.э.) — римский трагик и филолог.

36

Александра Якубовская — известный польский политик, госсекретарь, глава политического кабинета при премьер-министре Польши.

37

Ядвига (1372—1399) — польская королева, жена Владислава Ягелло, почитаемая поляками. После смерти была канонизирована, похоронена в резиденции польских князей и королей в Вавеле, Краков.

38

В Польше ребенку часто дают два имени, одно — в честь святого, в день которого он родился. Но в жизни, как правило, называют его только одним именем.

39

О времена, о правы! {лат.)

40

Телефон экстренной справки и помощи по различным вопросам.

41

Высотное здание со шпилем в центре Варшавы, подарок СССР, построенное в стиле московских «высоток».

42

Героиня поэмы А. Мицкевича «Пан Тадеуш».

43

Трилогия Г. Сенкевича — «Огнем и мечом», «Потоп», «Пан Володыевский».

44

Роман Люси М. Монтгомери.

Content

Катажина Грохоля
Я вам покажу!

СИНДРОМ РАЗДРАЖИТЕЛЬНОСТИ

НИКОМУ НИ СЛОВА

ЗАЧЕМ ЕМУ ТЕНЕРИФЕ?

НАКОНЕЦ МЫ ОДНИ

КТО И ЗАЧЕМ?

ОТ АДЮЛЬТЕРА ДО ЯИЧНИЦЫ

АГРЕГАТИК СЧАСТЬЯ

ПРИШЕЛЬЦЫ ИЗ КОСМОСА И ГАДАЛКИ

ГОЛУБОЙ БЕЗ БРЮК

ПОЧЕМУ МУЖЧИНЫ НЕ ХОТЯТ ЖИТЬ ДОЛЬШЕ?

СЮРПРИЗ НА ФОНЕ ДВЕРНОЙ РУЧКИ

КОЕ-ЧТО ДЛЯ НАСТРОЕНИЯ

ТЫ МНЕ НЕ ОТЕЦ!

ОСТАВЬ МОЮ ТОСЮ В ПОКОЕ!

ПРОЩАЙ, ГОЛУБОЙ

ПО МНЕ, ЛУЧШЕ МУЖЧИНА БЕЗ МАШИНЫ, ЧЕМ МАШИНА БЕЗ МУЖЧИНЫ

ЗЛАТЫЕ ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ

НЕТ У МЕНЯ ДЕПРЕССИИ!

У МЕНЯ БУДЕТ РЕБЕНОК

ВЕЧЕРОК С КРОШКОЙ

ТРОГАТЕЛЬНАЯ ЛОЖЬ

БУДУ ОТЦОМ…

ОБАЯНИЕ ЧЕТЫРЕХ КОЛЕС

ТЫ НЕ В СОСТОЯНИИ ДАЖЕ УБИТЬ КАРПА

ФИЗИОЛОГИЯ МУЖЧИН

МОЯ СИСТЕМА КРОВООБРАЩЕНИЯ ОТМИРАЕТ

НЕ БУДУ СПАТЬ С ТЕЛЕВИЗОРОМ

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ С РОДНЫМИ

ВЫСШИЙ СВЕТ НА УРОВНЕ БОТИНКА

ЗАПЛУТАВШИЙСЯ СТРАННИК И ЧЕРТ ЗНАЕТ ЧТО!

Я МОГЛА БЫ ВЫЙТИ ЗА ЕНДРУСЯ

ДОРОГАЯ РЕДАКЦИЯ!

ЧТО Я ЕЛА ДВАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД???

ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ РАСКАЯНИЕ

ЛЮБИШ? НЕТ

СНОВА РЕБЕНОК?

СЧАСТЬЕ ПЕРЕМЕНЧИВО

ПРЕСТУПЛЕНИЕ В ПОЕЗДЕ

НЕ ЗВОНИ В ШКОЛУ — НЕ ЗАБЕРЕМЕНЕЕШЬ…

ТЫ МЕНЯ ЗАБЫЛ

ЕСЛИ БЫ Я БЫЛ НА ТВОЕМ МЕСТЕ…

Я ВАМ ПОКАЖУ!

Примечания