Жан-Кристоф Гранже

Империя волков

Присцилле посвящается

Часть I

1

– Красный.

Анна Геймз чувствовала растущее беспокойство.

Тест не представлял для нее никакой опасности, но мысль о том, что в эту минуту кто-то может что-то прочесть в ее мозгах, вселяла неосознанную, но глубокую тревогу.

– Синий.

Она лежала на оцинкованном столе, в центре погруженной в полумрак комнаты. Голова ее покоилась внутри белой трубы томографа. Прямо над ее лицом было укреплено зеркало, на которое проецировались маленькие квадратики. Анна должна была просто называть вслух цвета.

– Желтый.

Через капельницу в левую руку поступала разведенная в воде контрастная жидкость, позволявшая врачу фиксировать приливы крови к мозгу.

Один цвет сменял другой. Зеленый. Оранжевый. Розовый... Потом зеркало потухло.

Анна лежала неподвижно, вытянув руки вдоль тела, как в саркофаге. В нескольких метрах слева она различала размытый силуэт стеклянной кабины, где находились Эрик Акерманн и ее муж Лоран.

Анна представляла, как они отслеживают на экранах деятельность нейронов ее мозга, и чувствовала себя объектом слежки. Как будто грабители влезли ей в башку и вот-вот изнасилуют.

В наушнике раздался голос Акерманна:

– Очень хорошо, Анна. Теперь квадратики оживут. Ты должна будешь просто описывать их движения, используя в каждом случае всего одно слово: вправо, влево, вверх, вниз...

Геометрические фигуры тут же ожили, складываясь в изящную текучую разноцветную мозаику, похожую на аквариум с крошечными рыбками. Анна сказала в микрофон:

– Вправо.

Квадратики сместились к верхней границе рамки.

– Вверх.

Так продолжалось несколько минут. Анна произносила слова медленно и монотонно, пребывая во власти оцепенения.

Жар, исходивший от зеркала, еще больше притуплял чувства.

Скоро она соскользнет в сон.

– Так, замечательно. – Голос Акерманна в наушнике вернул Анну к реальности. – Теперь я прокручу тебе историю, рассказанную на разные лады. Слушай каждую интерпретацию очень внимательно.

– Что я должна говорить?

– Ничего! Ни слова. Просто слушай.

Через несколько секунд зазвучал женский голос. Текст произносился на иностранном языке, судя по звучанию – восточном.

Короткая пауза. И снова та же история, теперь – по-французски, но без соблюдения каких бы то ни было правил: глаголы употреблены в неопределенной форме, артикли не согласованы...

Анна попыталась разобраться в этом нелепо-нескладном языке, но зазвучала следующая версия. Какие-то дикие, бессмысленные слова вплетались во фразы... Что все это значит?

Внезапная тишина почти оглушила Анну, еще глубже вдавив ее во тьму тесной трубы томографа.

И снова Акерманн:

– Следующий тест... Ты слышишь название страны и сразу же называешь столицу.

Анна хотела ответить, что поняла, но в наушнике уже звучало первое название:

– Швеция.

Она мгновенно ответила:

– Стокгольм.

– Венесуэла.

– Каракас.

– Новая Зеландия.

– Окленд. Нет: Веллингтон.

– Сенегал.

– Дакар.

Названия городов всплывали в памяти автоматически, но Анна была довольна своими результатами: значит, ее память не совсем утрачена. Но что видят на экранах Акерманн и Лоран? Какие зоны ее мозга активируются?

– Последний тест, – объявил невропатолог. – Перед тобой появляются лица людей, и ты их называешь по именам – громко и максимально быстро.

Она где-то читала, что самый простой знак – слово, жест, визуальная деталь – может стать спусковым механизмом фобии, тем, что психиатры называют тревожным, сигналом. В ее случае таким "звоночком" стало слово "лицо". Анна задыхалась, в желудке начались спазмы, руки-ноги одеревенели, в горле саднило...

На зеркале возник черно-белый портрет женщины. Белокурые локоны, надутые губки, родинка на верхней губе. Это легко:

– Мэрилин Монро.

Фотографию сменила гравюра. Угрюмый взгляд, квадратная челюсть, волнистые волосы:

– Бетховен.

Круглое, гладкое, как бонбоньерка, лицо, узкие, в лучиках морщин, глаза:

– Мао Цзэдун.

Анна удивлялась легкости узнавания. Новые лица: Майкл Джексон, Джоконда, Альберт Эйнштейн... Она словно смотрела на проблески "волшебного" фонаря. И отвечала уверенно, без задержки. Волнение отступало.

Но внезапно произошел сбой: мужчина лет сорока, моложавый, глаза навыкате. Белокурые волосы и светлые брови подчеркивали юношески застенчивое выражение лица.

Страх электрической волной прокатился по телу, причиняя ей почти физическую боль. Лицо на портрете было чем-то знакомо, но никакое имя, никакое четкое воспоминание с ним не связывалось. Ее память превратилась в черный туннель. Где она видела это лицо? Он актер? Или певец? Или просто случайный встречный? На зеркале появилась фотография человека в круглых очках, теперь в полный рост. Анна произнесла пересохшими губами:

– Джон Леннон.

Леннона сменил Че Гевара, но Анна произнесла:

– Эрик, подожди!

Калейдоскоп продолжал крутиться. Сверкнул кислотно-яркими красками автопортрет Ван Гога. Анна схватилась за микрофон:

– Прошу тебя, Эрик!

Изображение застыло. Анна ощущала, что свет и тепло, исходящие от зеркала-экрана, отражаются от ее кожи. Выдержав паузу, Акерманн спросил:

– Что такое?

– Человек, которого я не узнала, кто он?

Врач не ответил. На зеркальной поверхности заблестели разноцветные глаза Дэвида Боуи. Анна приподнялась и произнесла чуть громче:

– Эрик, я задала тебе вопрос: кто это был?

Экран погас. Глаза мгновенно привыкли к темноте. Анна поймала в стекле потухшего прямоугольника свое отражение: бледная как смерть, осунувшаяся. Лицо покойницы.

Акерманн наконец ответил:

– Это был Лоран, Анна. Лоран Геймз, твой муж.

2

– Когда начались эти провалы в памяти?

Анна не ответила. Было около полудня: ее тестировали все утро. Рентген, сканирование, ЯМР[1] и, наконец, исследование в трубе томографа... Она чувствовала себя опустошенной, обессилевшей, потерянной. И вид этого кабинета не улучшал ее самоощущения: узкая, без окон, комната, слишком ярко освещенная; повсюду на стальных стеллажах и навалом на полу – папки, заведенные на пациентов. На стенах – гравюры, изображающие обнаженный мозг и бритые головы, разрисованные пунктирными линиями и напоминающие схему разделки мясных туш. Все, что ей сейчас было бы нужно, это...

Голос Эрика Акерманна прервал размышления Анны:

– Так сколько времени это продолжается?

– Больше месяца.

– Уточни, пожалуйста, ты помнишь, когда это случилось впервые?

Конечно, она помнила: как бы она могла забыть такое?

– Четвертого февраля. Утром. Я выходила из ванной. И столкнулась в коридоре с Лораном. Он собирался на работу. Улыбнулся мне. Я едва не подпрыгнула от изумления – не знала, кто этот человек!

– Ты его совершенно не узнала?

– В первую секунду – нет. Потом все встало на свои места, в голове прояснилось.

– Опиши мне точно, что ты почувствовала в то мгновение.

Анна едва заметно повела плечами, прикрытыми шарфом в черных и золотисто-коричневых тонах.

– Ощущение было странное, неуловимое. Как "дежа вю". Сбой длился всего мгновение, – Анна щелкнула пальцами, – а потом все наладилось.

– Что ты подумала в тот момент?

– Отнесла все на счет усталости.

Акерманн что-то записал в блокнот и задал следующий вопрос:

– Тем утром ты рассказала о случившемся Лорану?

– Нет. Я не придала этому значения.

– Когда произошел второй сбой?

– Неделю спустя. Потом они стали повторяться.

– И всегда были связаны с Лораном?

– Да.

– Но ты каждый раз все-таки узнавала его?

– Да. Но постепенно этот сбой... Не знаю, как объяснить... Пожалуй, он длился все дольше.

– И тогда ты поговорила с Лораном?

– Нет.

– Почему?

Анна скрестила ноги, положила руки на колени, обтянутые темным шелком юбки, – они напоминали сейчас двух птиц с бледным оперением.

– Мне показалось, это только осложнит ситуацию. И потом...

Невропатолог поднял на нее глаза. Золото рыжих волос отразилось в стеклах очков.

– Да?

– Нелегко признаться в подобном мужу. Он...

Анна спиной чувствовала присутствие мужа – он стоял за ее стулом, прислонившись к металлическому стеллажу.

– Лоран становился для меня чужим.

Врач, почувствовав смятение Анны, предпочел сменить тему:

– С другими людьми проблема узнавания возникает?

– Иногда... – Анна колебалась. – Но очень редко.

– С кем, например?

– С торговцами в квартале. И на работе. Я не узнаю некоторых клиентов, причем постоянных.

– А друзей?

Анна сделала рукой неопределенный жест.

– У меня нет друзей...

– Как обстоит дело с членами семьи?

– Мои родители умерли. Остались только дяди и двоюродные братья где-то на юго-западе страны. Мы не видимся.

Акерманн сделал еще несколько пометок в блокноте. Его лицо, застывшее, как резиновая маска, не выдавало никаких эмоций.

Анна терпеть не могла этого типа: близкий друг семьи Лорана, он иногда ужинал в их доме, но в любых обстоятельствах хранил ледяную невозмутимость. Конечно, если никто не затрагивал его излюбленной темы – работы мозга и системы когнитивного общения человека. Тогда все мгновенно менялось: он возбуждался, воспламенялся, размахивал длинными ручищами в рыжих волосах.

– Итак: главная проблема – лицо Лорана? – Акерманн возобновил допрос.

– Да. Он самый близкий мне человек. Именно его я вижу чаще всех остальных.

– У тебя есть другие проблемы с памятью? Анна прикусила нижнюю губу. Задумалась, сомневаясь. Наконец ответила:

– Нет.

– С ориентацией в пространстве?

– Нет.

– С речью?

– Нет.

– С какими-нибудь движениями?

Анна не ответила и, слабо улыбнувшись, спросила:

– Ты предполагаешь болезнь Альцгеймера?

– Я проверяю, только и всего.

Именно этот синдром первым пришел Анне на ум, и она все прочла о нем в медицинских справочниках: неузнавание лиц – один из симптомов болезни.

Акерманн добавил примирительно-успокаивающим тоном – так урезонивают расшалившихся детей:

– Только не в твоем возрасте. Кроме того, первые же тесты выявили бы болезнь Альцгеймера. Мозг, затронутый нейродеградацией, имеет совершенно особую морфологию. Надеюсь, ты понимаешь, что я просто обязан задать тебе все эти вопросы, чтобы поставить точный диагноз?

Не дожидаясь ответа Анны, он повторил:

– Так ты испытываешь затруднения с какого-либо рода движениями?

– Нет.

– Бессонница?

– Нет.

– Внезапное немотивированное оцепенение?

– Нет.

– Мигрени?

– Никогда.

Врач закрыл блокнот, встал из-за стола, и Анна – в который уже раз – почувствовала изумление: при росте в метр девяносто Эрик Акерманн весил не больше шестидесяти килограммов и выглядел верзилой-переростком, которого одели в белый халат, чтобы он высушил его после стирки.

Доктор был вызывающе, обжигающе рыжим. Его кудрявая плохо постриженная шевелюра сияла медово-золотым цветом, вся кожа – даже на веках – была усеяна охряными веснушками. Лицо состояло из сплошных углов, а дополняли картину узенькие очочки в металлической оправе.

Акерманн был старше Лорана – ему уже исполнилось пятьдесят, но физическая конституция словно защищала его от воздействия времени. Морщины ничуть не портили орлиный профиль, черты лица оставались точеными и загадочными. И только оспинки на щеках напоминали, что доктор – человек из плоти и крови и что у него тоже есть прошлое.

Врач молча прошелся по своему тесному кабинету. Время для Анны тянулось невыносимо медленно, секунды казались вечностью. Наконец она не выдержала:

– Да что со мной такое, черт возьми?

Невропатолог погремел в кармане каким-то металлическим предметом, скорее всего – ключами, но выглядело это так, словно колокольчик председательствующего дал слово очередному оратору, и Акерманн заговорил:

– Позволь, я сначала объясню тебе суть теста, который мы только что с тобой провели.

– Самое время.

– Машина, которую мы использовали, это позитронная камера. Специалисты называют ее "Petscan". Она действует как позитронный томограф и позволяет наблюдать за зонами активности мозга в режиме реального времени, выявляя тромбоз. Я хотел провести общий осмотр твоего мозга. Проверить, как функционируют хорошо знакомые нам зоны. Зрение. Речь. Память.

Анна вспомнила калейдоскоп из цветных квадратиков, историю, рассказанную ей на разные лады, названия столиц... Она прекрасно понимала назначение каждого из тестов, но Акерманна понесло:

– Возьмем, к примеру, речь. Все происходит в лобной доле, на участке, разделенном на подсистемы, отвечающие за слух, за лексический состав речи, за синтаксис, за смысл, за просодию... – Он постучал пальцем по своему лбу. – Именно объединенная работа этих зон помогает нам понимать и использовать речь. Я разработал собственную систему тестов, и они позволили мне локализовать все эти системы в твоем мозгу.

Акерманн так и не перестал мотаться туда-сюда по тесному кабинету, и Анна, поднимая глаза, видела только фрагменты настенных гравюр. Внезапно ее внимание привлек странный рисунок: ярко раскрашенная обезьяна с большим ртом и гигантскими руками.

От ламп дневного света исходил жар, но страх ударил Анну в позвоночник ледяным кулаком.

– Ну и?.. – выдохнула она.

Акерманн развел руками, успокаивая ее.

– И все нормально! Речь. Зрение. Память. Каждая сфера включается, как ей положено.

– За исключением того момента, когда мне показали портрет Лорана.

Акерманн наклонился к столу, повернул к Анне экран своего компьютера, и она увидела разбитое на участки изображение собственного мозга. Вид сбоку был люминесцентно-зеленого цвета, внутренняя часть зияла абсолютной чернотой.

– Твой мозг отреагировал на фотографию Лорана полным отсутствием реакции. Никакого сцепления. Прямая линия.

– Что это значит?

Невропатолог снова встал, сунул руки в карманы халата, приняв театральную позу: настал великий миг вынесения приговора.

– Думаю, в работе твоего мозга имеются нарушения.

– Нарушения?

– Затронута зона "узнавания лиц".

Анна была потрясена.

– А что, разве существует зона... лиц?

– Да. За эту функцию отвечает нейронный узел, расположенный в правом полушарии, за височной долей. Он был открыт в пятидесятых годах. Люди, у которых пострадал этот участок, перестают узнавать лица. За последние годы, благодаря появлению позитронного томографа, мы локализовали его со стопроцентной точностью. Теперь нам доподлинно известно, что у "физиономистов" – охранников в казино и ночных клубах – он развит особенно сильно.

– Да, но я-то ведь узнаю большинство лиц, – запротестовала было Анна. – Во время теста я "опознала" всех...

– Всех – кроме мужа. Согласись, это серьезная проблема.

Соединив указательные пальцы, Акерманн прижал их к губам. Этот жест в его исполнении означал глубокую задумчивость. Оттаивая, этот человек становился напыщенным.

– Мы наделены двумя типами памяти. Существуют знания, которые мы приобретаем в школе. Другим вещам мы учимся в течение всей нашей жизни – личной, частной. В мозгу человека они идут разными путями. Я полагаю, что у тебя нарушена связь между мгновенным опознаванием лиц и процессом их сравнения с личными воспоминаниями. Что-то мешает работе этого механизма. Ты способна узнать Эйнштейна, но не Лорана, который относится к сфере твоего "персонального архива".

– Но... это лечится?

– Безусловно. Мы просто переместим эту функцию в здоровую зону твоего мозга. Таково одно из преимуществ этого органа человеческого организма: он пластичен, вернее – гибок. Тебе понадобится "переобучение" – своего рода умственная тренировка, регулярные занятия плюс медикаментозная терапия.

Серьезность тона опровергала хорошие новости.

– Так в чем же проблема? – спросила Анна.

– В объяснении первопричины нарушения. Признаюсь – я в затруднении. Нет ни следа опухоли, ни неврологических нарушений. Ты не перенесла ни механической травмы, ни инсульта, что могло бы перекрыть доступ к крови к этой зоне мозга. – Акерманн поцокал языком. – Необходимо сделать новые анализы, более сложные, и попытаться уточнить диагноз.

– Какие анализы?

Врач сел за стол, бесстрастно взглянул на Анну.

– Биопсию. Необходимо взять микроскопическую пробу мозговой ткани.

Анне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать сказанное, потом ужас жаром кинулся в лицо. Она повернулась к Лорану и увидела, что муж согласно кивает. Страх уступил место гневу: все ясно, они сговорились! Ее участь наверняка решилась еще утром.

Слова сорвались с дрожащих губ:

– Об этом не может быть и речи.

Впервые за все время врач улыбнулся. Он, видимо, желал успокоить Анну, но не преуспел – ему не хватало искренности.

– Ты не должна к этому так относиться! Мы возьмем пробу зондом, который...

– Никто не прикоснется к моему мозгу.

Анна встала, закуталась в шарф, напоминавший крылья ворона, окаймленные золотом. В разговор вступил Лоран:

– Не стоит нервничать, Анна. Эрик заверил меня, что...

– Ты на его стороне?

– Мы все на твоей стороне, – торжественно произнес Акерманн.

Она чуть отступила назад, чтобы яснее видеть двоих лицемеров.

– Я никому не позволю ковыряться у меня в мозгу, – повторила она окрепшим голосом. – Я уж лучше совсем потеряю память или сдохну от своей болезни. Ноги моей здесь больше не будет.

И она закричала, охваченная внезапной паникой:

– Никогда, слышите?!

3

Она выбежала в пустой коридор, скатилась вниз по лестницам и замерла у выхода. Холодный ветер разгонял кровь по венам. Солнце заливало двор. Анна вдруг подумала, что это напоминает ей ясный летний день, но без жары и зелени деревьев, словно его заморозили для лучшей сохранности. Их шофер Николя заметил Анну и вышел из машины, чтобы открыть ей дверцу. Анна отрицательно покачала головой. Дрожащей рукой достала из сумки сигареты, закурила, наслаждаясь терпким вкусом дыма.

Институт Анри-Бекереля размещался в нескольких пятиэтажных корпусах, расположенных по периметру вокруг внутреннего дворика, засаженного деревьями и тщательно подстриженными кустами. На тусклых – серых и розовых – фасадах висели грозные предупреждения: ВХОД ТОЛЬКО ПО ПРОПУСКАМ; ТОЛЬКО ДЛЯ МЕДПЕРСОНАЛА; ВНИМАНИЕ: ОПАСНОСТЬ! Все в этой треклятой больнице казалось Анне враждебным.

Она сделала еще несколько глубоких затяжек, и вкус дыма успокоил ее, словно вместе с табаком в этом крошечном костерке сгорела ее ярость. Анна прикрыла глаза, погружаясь в дурманящий аромат.

Шаги за спиной.

Лоран прошел мимо, не глядя на нее, пересек двор, открыл заднюю дверь машины. Он ждал ее с перекосившимся лицом, нетерпеливо покачиваясь с носка на каблук идеально начищенных мокасин. Анна щелчком отбросила окурок "Мальборо" и присоединилась к мужу. Она скользнула на кожаное сиденье, Лоран обогнул машину, все так же не говоря ни слова, сел рядом, и шофер, плавно тронувшись с места, как космический челнок, повел машину вниз со стоянки.

Перед красно-белым шлагбаумом на входе стояли вооруженные солдаты.

– Я должен забрать паспорт, – напомнил Лоран.

Анна посмотрела на свои руки: они все еще дрожали. Она достала из сумки пудреницу и взглянула в овальное зеркало. Она была почти готова увидеть отметины на коже, потому что ее внутреннее, душевное, смятение силой и жестокостью напоминало удар кулаком в лицо. Но нет – кожа оставалась гладкой, была белее снега, черные волосы подстрижены коротко, а 1а Клеопатра. Анна медленно, с ленивой кошачьей грацией опустила завесу тяжелых век над темно-синими, удлиненными к вискам глазами.

Лоран возвращался к машине, сгибаясь под порывами ветра. Воротник его черного пальто был поднят. Внезапно Анна ощутила горячую волну желания. Она вгляделась: светлые вьющиеся волосы, яркие глаза, морщинка страдания на лбу... Лоран нервно одернул пальто – он был сейчас похож на боязливо-застенчивого мальчугана, что никак не вязалось с высоким положением всесильного чиновника. Вот так же внутренняя, глубинная неуверенность Лорана в себе внезапно проявлялась в бытовых мелочах, когда он, заказывая коктейль, принимался, суетливо размахивая руками, объяснять, что именно и сколько следует налить в его стакан, или зажимал ладони между коленями и поднимал плечи, показывая, что он замерз или испытывает дискомфорт. Именно эта хрупкость и очаровала Анну – срывы и слабости Лорана так сильно контрастировали с реальной властью, которой он обладал. Но что еще она в нем любила? Что именно она может вспомнить?

Лоран наконец устроился на сиденье рядом с ней. Шлагбаум медленно поехал вверх. Лоран дружески махнул рукой вооруженным охранникам, вызвав мгновенное раздражение Анны. Желание близости с мужем растаяло. Она спросила – жестко, почти грубо:

– Зачем здесь все эти легавые?

– Военные, – поправил ее Лоран. – Эти люди – военные.

Они влились в общий поток машин. Площадь Генерала Леклерка в Орсэ была крошечной и тщательно ухоженной. Церковь, мэрия, цветочный магазин...

– Ты не ответил на мой вопрос, – настаивала Анна.

Лоран бросил небрежным тоном:

– Это из-за Кислорода-15.

– Из-за чего?

Он не смотрел в ее сторону, барабаня пальцами по стеклу.

– Кислород-15. Маркер, контрастное вещество, которое тебе ввели для обследования. Это радиоактивное вещество.

– Замечательно.

Лоран наконец повернулся к ней: он явно пытался успокоить ее, но глаза выдавали раздражение.

– Это не опасно.

– Ну да, конечно, потому-то и нагнали всю эту солдатню!

– Не будь идиоткой. Во Франции любая операция, подразумевающая использование радиоактивного материала, проводится под контролем Комиссариата по ядерной энергетике. А где Комиссариат – там военные, этим все сказано. Эрик просто обязан сотрудничать с армией.

Анна хмыкнула. Лоран напрягся.

– В чем дело?

– Да ни в чем. Просто... ты нашел ту самую – единственную – клинику в Иль-де-Франс, где людей в военной фирме больше, чем врачей в белых халатах.

Пожав плечами, Лоран отвернулся к окну. Машина уже выехала на шоссе, ведущее в глубь Бьеврской долины. Мимо мелькали красно-коричневые стволы деревьев, бесконечной лентой змеились спуски и подъемы.

Небо снова нахмурилось, вдали, у линии горизонта, сквозь низкие дымы облаков едва пробивался белый свет. Казалось, солнце вот-вот одержит победу и зальет окрестности красным огнем.

Минут пятнадцать они ехали молча, потом Лоран снова обратился к ней:

– Ты должна довериться Эрику.

– Никто не будет ковыряться у меня в мозгах!

– Эрик знает, что делает. Он один из лучших невропатологов Европы...

– И твой друг детства. Ты мне тысячу раз это говорил.

– Наблюдаться у него – невероятная удача. Ты...

– Я не буду подопытной крысой.

– Его крысой? – Лоран повторил, нарочито растягивая слова на слоги. – Е-го-кры-сой?! Да о чем ты, черт возьми?

– Акерманн за мной наблюдает. Все очень просто – его интересует моя болезнь, не я сама. Этот тип исследователь, а не врач.

Лоран вздохнул.

– Ты бредишь. Нет, правда, ты...

– Чокнутая? – Ее горький смешок прозвучал как удар, словно где-то захлопнулась железная дверь. – Это уже не новость.

Ее мрачный юмор еще сильнее разъярил мужа.

– И что же? Будешь просто сидеть и ждать, сдавшись на милость болезни?

– Никто ведь не сказал, что болезнь будет прогрессировать.

Лоран поерзал на сиденье.

– Это правда. Прости. Несу сам не знаю что.

В салоне снова воцарилось молчание.

Пейзаж за окном все больше напоминал букет пламенеющих осенних листьев, усыпанных каплями росы. Красноватых, скукоженных, укутанных серым туманом. Лес за окном машины пытался дотянуться до горизонта, напоминая то окровавленные когти хищного зверя, то чеканную резьбу, то черные кружевные узоры...

Они ехали мимо деревень с простыми колокольнями церквей, потом в дрожащем утреннем свете возникла нетронуто-белая водонапорная башня. Трудно было поверить, что до Парижа осталось всего несколько километров.

Лоран предпринял последнюю отчаянную попытку:

– Пообещай хотя бы сделать новые анализы. Забудем о биопсии. Это займет всего несколько дней.

– Посмотрим.

– Я буду с тобой. Мы с тобой, понимаешь?

Это его "мы" не понравилось Анне: Лоран по-прежнему связывал ее выздоровление с Акерманном, а ее воспринимал уже не как жену, но как пациентку.

Внезапно, на вершине Медонского холма, их глазам открылся залитый светом Париж во всем его великолепии. Бесконечные белые крыши домов блестели, как замерзшее озеро, ощетинившееся хрустальными выступами, морозными гранями, мохнатыми комками снега, а дома в районе Дефанс напоминали огромные айсберги. Город плыл навстречу солнцу, впитывая свет и живительное тепло.

Лоран и Анна погрузились в потрясенное молчание: не сказав друг другу ни слова, они проехали Севрский мост и Булонь-Бийанкур.

На подъезде к воротам Сен-Клу Лоран спросил:

– Отвезти тебя домой?

– Нет. На работу.

– Ты обещала, что отдохнешь сегодня.

В его голосе прозвучал упрек.

– Я думала, что устану сильнее, – солгала Анна. – Не хочу бросать Клотильду на съедение. В субботу в магазине всегда нашествие.

– Клотильда, магазин... – передразнил он ее с сарказмом в голосе.

– Что ты хочешь сказать?

– Эта работа... она... Она тебя недостойна.

– То есть тебя!

Лоран ничего не ответил. Возможно, он даже не услышал этой ее последней фразы. Вытянув шею, он пытался разглядеть, что делается впереди: движение застопорилось на кольцевом бульваре.

Нетерпеливым тоном Лоран приказал водителю "вытаскивать их отсюда!". Николя, правильно оценив ситуацию, достал из бардачка мигалку и мгновенно пристроил ее на крыше. "Пежо-607", зайдясь воплем сирены, выехала на осевую и рванулась вперед. Николя жал на педаль газа, а Лоран, вцепившись в спинку переднего сиденья, упивался любым поворотом руля, каждым ловким маневром. Он напоминал сейчас ребенка, увлеченного видеоигрой. Анна всегда изумлялась тому факту, что Лоран, несмотря на все свои дипломы и высокий пост директора Центра исследований и научного анализа Министерства внутренних дел, не забыл кайфа "уличной" работы, не освободился от ее власти. "Несчастный легавый", – подумала она.

У ворот Майо они направились в сторону авеню Терн, и Николя наконец-то выключил сирену. Анна въезжала в свой привычный мир. Улица Фобур-Сент-Оноре, сияющая огнем витрин, зал Плейель – в огромных окнах второго этажа двигались, тянулись вверх тонкие силуэты танцовщиц; своды потолка из красного дерева в магазчике "Братья Марьяж", где она всегда покупала любимые редкие сорта чая.

Прежде чем открыть дверцу машины, Анна решила закончить разговор, прерванный включением сирены:

– Ты ведь знаешь, это не просто работа. Для меня это способ общения с внешним миром, возможность не застрять навечно в нашей квартире.

Она вышла из машины, наклонилась к окну.

– Магазин или дурдом, альтернатива проста, понимаешь?

Они обменялись прощальным мимолетным взглядом, и привычная близость вернулась – за один взмах ресниц. Анна никогда не назвала бы их отношения "любовью". Они были сообщниками, подельниками – по эту сторону желания, страстей и колебаний, навязываемых человеку течением дней и настроений. Они понимали друг друга без слов...

Внезапно к ней вернулась надежда. Лоран ей поможет, он будет ее любить, она не лишится его поддержки. Тень станет солнечным янтарем. Лоран спросил:

– Заехать за тобой вечером?

Она кивнула, соглашаясь, послала ему воздушный поцелуй и направилась к "Дому Шоколада".

4

Дверной колокольчик звякнул, словно она была обычной покупательницей. Привычный, обыденный звук внезапно успокоил Анну. Месяц назад, увидев объявление в витрине, она пришла сюда наниматься на работу – просто так, из скуки, надеясь отвлечься от мучивших ее наваждений. Но все получилось даже лучше.

Она нашла здесь убежище.

Магический круг, отгоняющий ее страхи и тоску.

Два часа дня. В магазинчике пусто. Клотильда наверняка воспользовалась затишьем, чтобы отправиться на склад или в подсобку.

Анна прошла через зал. Лавочка, декорированная в коричневых и золотых тонах, напоминала коробку шоколадных конфет. Помещавшийся в центре главный прилавок походил на расположившийся в яме оркестр: классический черный и молочный шоколад, конфеты всех форм и размеров... Слева, у мраморного кассового прилавка, была выложена продукция "экстракласса" – такое позволяешь себе в качестве маленького каприза, когда расплачиваешься за покупки, в последний момент. Справа – мармелады, карамель, нуга, а наверху, на полках, – прозрачные пакетики с леденцами и прочими прелестями.

Анна заметила, что Клотильда закончила оформлять пасхальную витрину. В плетеных корзиночках обретались яйца и курочки всех размеров, за шоколадными домиками с карамельными крышами наблюдали марципановые свинки, под бумажным небом раскачивались на качелях котята и цыплята.

– Ты здесь? Это просто блеск! Товар уже привезли.

Клотильда появилась из старинного ручного грузового лифта, позволявшего поднимать ящики в магазин прямо со стоянки у сквера Дю-Руль. Она спрыгнула с платформы, перешагнула через гору коробок и подошла к Анне, весело отдуваясь.

За несколько недель Клотильда превратилась для нее в спасительный якорь. Двадцать восемь лет, маленький розовый носик, вечно падающие на глаза пряди пушистых русых волос. У нее было двое детей, муж "в банке", дом, купленный в рассрочку, и раз и навсегда определенное будущее. Она жила в ясном осознании счастья, чем совершенно выбивала Анну из колеи. Существование рядом с этой молодой женщиной раздражало и успокаивало одновременно. Анна ни на секунду не могла поверить в ее идеальный мирок без сбоев и неприятных сюрпризов. В таком подходе к жизни было нечто нарочитое, заведомо ложное. В любом случае для Анны подобный мираж был недоступен: в тридцать один год у нее не было детей и она всегда жила, ощущая неловкость, неуверенность, даже страх перед будущим.

– Сегодня здесь просто кошмар какой-то. Я еще ни разу не присела.

Клотильда схватила коробку и направилась в глубь магазина, в подсобку. Анна накинула шарф и пошла следом. По субботам у них всегда была толпа, так что следовало использовать каждую свободную минуту для раскладки конфет.

Они вошли в подсобку, десятиметровую комнату без окон, заваленную упаковочными коробками и оберточной бумагой.

Клотильда поставила на стеллаж ящик, сдула с лица волосы, выдвинув вперед нижнюю губу.

– Я даже не спросила, как у тебя прошло?

– Они все утро проводили исследования. Врач сказал, что у меня в мозгу есть поражение.

– Поражение?

– Мертвая зона. Участок, отвечающий за узнавание лиц.

– Вот черт... Это лечится?

Анна поставила на стол коробки и машинально повторила слова Акерманна:

– Да, я должна буду пройти лечение. Тренировать память и принимать лекарства, чтобы переместить эту функцию в другой отдел мозга. В здоровую часть.

– Гениально!

Клотильда продемонстрировала широченную улыбку, как будто Анна только что сообщила ей новость о полном выздоровлении. Ее ответные реплики редко соответствовали контексту разговора, выдавая полное равнодушие к собеседнику. В действительности чужие беды были Клотильде абсолютно безразличны. Грусть, тоска, неуверенность и неопределенность скользили по поверхности ее сознания, как капли масла по клеенке, но теперь она как будто почувствовала свою оплошность.

Звонок колокольчика разрядил неловкость.

– Я посмотрю, – сказала она, поворачиваясь на каблучках, – садись, сейчас вернусь.

Раздвинув коробки, Анна устроилась на табурете и начала раскладывать на подносе кофейное суфле "Ромео". В комнате витал навязчивый аромат шоколада. В конце дня одежда и даже пот пропитывались этим запахом, слюна во рту становилась сладкой. Говорят, официанты в барах пьянеют от паров алкоголя. Интересно, продавцы шоколада толстеют от соседства со сладостями?

Анна не поправилась ни на грамм. Впрочем, она никогда не поправлялась. Ела, но пища ее как будто сторонилась: глюкациды, липиды и вся прочая минерально-витаминная дребедень проскакивала через организм, не зацепляясь.

Она раскладывала шоколадки, думая о словах Акерманна. Поражение. Болезнь. Биопсия. Нет, она никогда не позволит кромсать себя. И уж тем более этому холодному типу со взглядом насекомого.

Кстати, она не верила в его диагноз.

Не могла поверить.

По той простой причине, что не сказала ему и трети правды.

Начиная с февраля приступы случались гораздо чаще. Они могли происходить в любое время и при любых обстоятельствах. На ужине с друзьями, у парикмахера, в магазине. Внезапно, в привычной обстановке, Анна оказывалась в окружении людей, чьи лица были ей незнакомы, чьих имен она не знала.

Изменилась сама природа болезни.

Теперь у нее бывали не только провалы в памяти, но и чудовищные галлюцинации. Лица начинали расплываться, дрожали и менялись, как в фильмах ужасов.

Иногда ей в голову приходило сравнение с гаданием на горячем воске: порой лица плавились, корчили ей дьявольские гримасы.

Рты перекашивались, исторгая то ли крик, то ли смех, то ли предлагая поцелуй... Это был кошмар.

По улицам Анна ходила опустив глаза. На приемах и раутах разговаривала, не глядя в лицо собеседнику. Она превращалась в напуганное, дрожащее, готовое в любой момент убежать существо. "Другие" стали для нее зеркалом ужаса, отражавшим ее собственное безумие.

Не описала она в точности и своих ощущений в отношении Лорана. После приступа ее "неузнавание", неуверенность не проходили окончательно, всегда оставалось послевкусье страха, как будто чей-то голос нашептывал ей: "Это он, но это и не он".

Почему-то в глубине души ей казалось, что черты лица Лорана изменились, вернее – были изменены в результате пластической операции.

Абсурд.

У этого наваждения имелась еще одна, совсем уж бредовая составляющая. Муж казался ей незнакомцем, а лицо одного клиента их магазина вызывало невыносимое по остроте чувство узнавания. Она была уверена, что где-то его видела... Она не могла бы сказать ни где, ни когда, но ее память в присутствии этого человека включалась, как от удара электрического тока, но ни разу пробежавшая искра не вызвала в памяти четкой картинки.

Человек приходил раз или два раза в неделю и всегда покупал одни и те же шоколадки – "Jikola". Подушечки с миндальной пастой, очень похожие на восточные сладости. Говорил он, кстати, с легким акцентом – возможно, арабским.

Лет сорока, одет всегда одинаково, в джинсы и наглухо застегнутую бархатную куртку a la "вечный студент". Анна и Клотильда прозвали его Господин Бархатный.

Каждый день они ждали его прихода. Эта загадка, как захватывающий триллер, оживляла часы, проводимые в магазине. Часто они строили разные гипотезы. Человек был другом детства Анны. Или бывшим возлюбленным. А может, просто бабником, перекинувшимся с ней парой-тройкой слов на коктейле...

Теперь Анна знала, что истина куда проще. Отзвук, воспоминание, возникающее в ее мозгу, – всего лишь галлюцинация, вызванная болезнью. Она не должна зацикливаться на том, что видит и чувствует, глядя на лица, потому что лишилась четко работающей системы распознавания.

Дверь в заднюю часть магазина распахнулась. Анна вздрогнула – она внезапно поняла, что шоколадки тают у нее в руке.

На пороге появилась Клотильда. Сдув непослушные пряди с лица, она шепнула:

– Он здесь.

* * *

Господин Бархатный уже стоял у прилавка с шоколадом "Jikola".

– Добрый день, – заторопилась Анна. – Что я могу вам предложить?

– Двести граммов, как обычно.

Анна скользнула за прилавок, схватила щипцы, прозрачный пакетик и начала укладывать туда конфеты, глядя на покупателя из-за завесы опущенных ресниц. Сначала она увидела грубые ботинки из выворотки, слишком длинные, собирающиеся гармошкой брюки и, наконец, бархатную куртку шафранового цвета, поношенную, с оранжевыми залысинами.

Потом она решилась посмотреть ему в лицо.

Оно было грубым, почти квадратным, обрамленным жесткими русыми волосами. Лицо скорее крестьянина, чем изнеженного студента. Нахмуренные брови выражали недовольство, возможно даже – с трудом сдерживаемый гнев.

И все-таки Анна заметила и длинные ресницы, и черные зрачки в золотом ободке – они напоминали шмеля, летающего над клумбой темных фиалок. Где она видела этот взгляд?

Анна положила пакетик на весы.

– Прошу вас, одиннадцать евро.

Человек заплатил, взял свои шоколадки и пошел прочь. Секунду спустя он был уже на улице.

Против воли Анна прошла следом за ним до порога, Клотильда присоединилась к ней. Они смотрели, как их покупатель переходит улицу Фобур-Сент-Оноре и садится в черный лимузин с затемненными стеклами и иностранными номерами.

Они стояли в дверях, греясь в лучах солнца, как два кузнечика.

– Ну, и что? – спросила наконец Клотильда. – Кто он? Ты так и не вспомнила?

Машина исчезла, влившись в общий поток движения. Вместо ответа Анна прошептала:

– Есть сигарета?

Клотильда вытащила из кармана брюк мятую пачку "Мальборо-Лайте". Анна сделала первую затяжку, и к ней вернулось чувство покоя, снизошедшее на душу утром во дворе больницы. Клотильда объявила с ноткой сомнения в голосе:

– Что-то не сходится в твоей истории.

Анна повернулась к ней, отставив в сторону локоть и нацелив в подругу горящую сигарету, как оружие.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Положим, что ты когда-то знала этого типа и что он изменился. Ладно.

– Ну, и?..

Клотильда изобразила губами хлопок пробки, вылетающей из бутылки:

– Но он-то почему тебя не узнает?

Анна смотрела на ленту машин, движущихся под хмурым небом. Чуть дальше по улице виднелся деревянный фасад магазина "Братья Марьяж", темные витражи ресторана "Подводное царство", сидел в своей коляске невозмутимый извозчик.

Слова Анны растворились в облаке синеватого дыма:

– Сумасшедшая. Я схожу с ума.

5

Раз в неделю Лоран встречался за ужином с одними и теми же "товарищами". Это был почти священный ритуал, устоявшаяся церемония. Собиравшиеся за столом люди не были ни друзьями детства, ни членами закрытого кружка. У них не было общего страстного увлечения – сотрапезники объединились по корпоративному принципу: все они работали в полиции. Жизнь сводила их в разное время и при разных обстоятельствах, но теперь каждый в своем деле добрался до самого верха иерархической лестницы.

Анне, как и остальным женам, вход на эти встречи был заказан: если ужин устраивал Лоран в их квартире на авеню Ош, ей следовало пойти в кино.

Но внезапно, три недели назад, муж предложил ей присоединиться в следующий раз к их компании. Сначала она отказалась – в том числе и потому, что муж добавил участливым тоном профессиональной сиделки:

– Увидишь, это тебя отвлечет!

Позже Анна передумала: во-первых, потому, что была от природы любопытна; кроме того, ей хотелось встретиться с коллегами Лорана, посмотреть, как выглядят другие высокие чины. В конце концов, до сего дня она видала единственный образчик – собственного мужа.

И Анна не пожалела о своем решении. На том ужине она встретилась с людьми жесткими, но потрясающе интересными, их разговоры были откровенными – на грани фола. Среди них Анна почувствовала себя королевой, единственной женщиной на борту военного крейсера, перед которой все эти высокие полицейские чины распускали хвост, сыпали анекдотами, вспоминали "боевые подвиги", хвастались раскрытыми преступлениями.

После первого ужина Анна ходила на каждую встречу "товарищей по оружию" и научилась лучше понимать этих людей. Она подмечала их привычки, знала козыри всех и каждого, угадывала мании и наваждения. Общество, собравшееся за столом, больше всего напоминало коллективный снимок. Черно-белый мир, живущий по жестким законам непреложных истин, одновременно гротескный и завораживающий.

Присутствовали всегда одни и те же люди – за редким исключением. Чаще всего разговором за столом управлял Ален Лакру. Высокий, худой, прямой, как отвесная скала, экспансивный пятидесятилетний полицейский отмечал конец каждой фразы взмахом вилки или кивком головы. Даже переливы голоса со средиземноморским акцентом участвовали в окончательном оттачивании, доводке до совершенства его высказываний. Все в этом человеке пело, волновалось, улыбалось – никому на свете и в голову бы не пришло, чем он в действительности занимается: Ален Лакру был заместителем директора Департамента уголовной полиции Парижа.

Пьер Карасилли был полной его противоположностью. Маленький, коренастый, смуглый, он вечно что-то неспешно рассказывал, и в голосе его присутствовала почти гипнотическая сила. Именно этот голос усыплял самых недоверчивых, добивался признания от закоренелых преступников. Карасилли был корсиканцем. Он занимал важный пост в Дирекции по территориальному надзору (ДТН).

Жан-Франсуа Годмар не был ни вертикальным, ни горизонтальным: он напоминал скалу – был собранным, упрямым. Высокий, с залысинами, лоб, черные глаза – в их глубине словно притаилась опасность, угроза. Анна всегда оживлялась, когда Годмар вступал в разговор. Речи его были циничны, истории – ужасны, но окружающие почему-то начинали испытывать странное чувство благодарности, словно он приоткрывал для них завесу над тайнами мироздания. Он был шефом ЦББНРН (Центрального бюро по борьбе с незаконным распространением наркотиков), главным по наркотикам во Франции.

Но Анна предпочитала всем Филиппа Шарлье – гиганта ростом под метр девяносто, в трещавших по швам дорогих костюмах. Коллеги прозвали его Зеленым Исполином. У него было лицо боксера – широкое, как валун, и усатое, в темных волосах блестела обильная седина. Он всегда говорил слишком громко, его смех звучал как тарахтение двигателя внутреннего сгорания, он насильно вовлекал, затягивал собеседника в свои смешные, но и странные истории, удерживая его в разговоре за плечо.

Тому, кто хотел общаться с Шарлье, следовало для начала овладеть его затейливо-похотливым лексиконом. Вместо "эрекция" он говорил "кость в трусах", о кудрявом человеке говорил, что у него волосы – как "шерсть на яйцах". Вспоминая о проведенном в Бангкоке отпуске, коротко подводил итог:

– Везти жену в Таиланд – все равно что лакать французское пиво в Баварии.

Анна находила его вульгарным, опасным, но неотразимым. От него исходила животная сила, нечто невероятно "легавистое". Его легче было представить сидящим в полутемном кабинете и выбивающим признания из подозреваемых. Или ведущим на штурм спецназовцев с помповыми ружьями.

Лоран рассказывал Анне, что Шарлье за годы службы хладнокровно убил как минимум пятерых человек. Полем его деятельности был терроризм. Работал ли Шарлье в Дирекции по территориальному надзору, или в Главном управлении внешней безопасности, или в другом подразделении, он всегда сражался, вечно воевал. Двадцать пять лет было отдано тайным операциям, раскрытию заговоров и предотвращению переворотов. Если Анна спрашивала о деталях, Лоран отмахивался:

– Это ничтожная часть айсберга!

В тот вечер компания ужинала именно у Шарлье, на авеню Де-Бретей. Квартира в стиле барона Османна – идеально натертый паркет, драгоценная коллекция колониальных безделушек. Любопытство заставило Анну порыскать по тем комнатам, куда она смогла попасть: никаких следов женского присутствия. Шарлье был закоренелым холостяком.

Часы пробили одиннадцать. Гости сидели за столом – расслабленные, в сигарном дыму, как это обычно бывает в конце трапезы.

На дворе стоял март 2002 года, до президентских выборов оставалось всего несколько недель, и каждый считал своим долгом сделать прогноз, высказать предположения касательно перемен, грядущих в Министерстве внутренних дел в случае избрания того или другого кандидата. Казалось, все они готовы к решающей битве, хоть и не уверены, что примут в ней участие.

Филипп Шарлье, сидевший рядом с Анной, доверительно шепнул ей на ухо:

– Надоели они мне со своими историями! Знаешь анекдот про швейцарца?

Анна улыбнулась.

– Ты же сам рассказал мне в прошлую субботу.

– А про португалку?

– Нет.

Шарлье поставил локти на стол.

– Португалка собирается съехать с горы на лыжах. Очки на носу, колени согнуты, палки подняты. Мимо проезжает лыжник и спрашивает, широко улыбаясь: "Готовы?" А она отвечает: "Не шовшем... Губы слиплись!"

Анне потребовалось несколько секунд, прежде чем она поняла похабный юмор этой истории. Она расхохоталась. Все полицейские шутки, истории и анекдоты касались темы "ниже пояса", зато не были избитыми. Анна все еще смеялась, как вдруг лицо Шарлье расплылось, черты мгновенно утратили резкость, поплыли, трясясь, как желе, в центре белого пятна.

Анна отвернулась, чтобы взглянуть на остальных. Их лица тоже распадались, сливаясь в жуткие маски, безобразно скалясь вопящими ртами...

Внутренности скрутил жестокий спазм. Она судорожно задышала ртом.

– Тебе плохо? – забеспокоился Шарлье.

– Я... Мне что-то жарко. Пойду освежусь.

– Хочешь, я тебя провожу?

Она встала, опираясь на его плечо.

– Все хорошо. Я сама найду.

Она пошла вдоль стены, зацепилась за угол каминной доски, натолкнулась на круглый столик на колесах, что-то защелкало, застучало...

В дверях она оглянулась: на нее смотрели все те же маски. Гомон, крики, преследующая ее уродливая морщинистая плоть. Анна шагнула за порог, едва сдержав крик.

В холле было темно. Висящие на стене пальто пугали, как и темнота, сочившаяся из открытых дверей. Анна остановилась перед зеркалом в раме цвета старого золота: ее лицо было пергаментно-бледным, оно почти фосфоресцировало, как у привидения. Анна обняла себя за плечи, обтянутые тонкой шерстью черного свитера: ее трясло, ей было холодно.

Внезапно в зеркале за ее спиной появился мужчина.

Она не знает этого человека – он не был на обеде. Она оборачивается. Кто он? Зачем пришел? Его лицо таит угрозу – в нем есть какой-то выверт, что-то извращенное. Руки сияют в темноте белизной, как две шпаги...

Анна отступает, прячется среди пальто. Мужчина делает к ней шаг, другой... Она слышит, как остальные разговаривают в соседней комнате, хочет закричать, но ее горло похоже на тлеющий рулон картона. До его лица осталось всего несколько сантиметров. В глазах отражается зеркальный блик, золото плещется в зрачках...

– Ты хочешь уйти?

Анна с трудом подавила стон: это был голос Лорана. Его лицо внезапно снова стало узнаваемым. Она ощутила его руки на своем теле и поняла, что потеряла сознание.

– Боже! – воскликнул Лоран. – Что с тобой?

– Мое пальто. Дай мне мое пальто, – почти приказала она, высвобождаясь.

Дурнота не отпускала. Она не могла с уверенностью сказать, что по-настоящему узнала мужа. Наоборот, в ней поселилась другая уверенность: черты его лица изменились, все лицо стало другим, в нем появился секрет, непроницаемая для нее зона...

Лоран протянул ей пуховик Его трясло. Он наверняка боялся за нее – но и за себя тоже. Его ужасала одна только мысль о том, что остальные могут понять, в чем дело: у одного из высших должностных лиц Министерства внутренних дел – чокнутая жена.

Она скользнула внутрь пальто, ощутив на мгновение удовольствие от прикосновения шелка подкладки. Как бы ей хотелось зарыться в него и исчезнуть навсегда...

Из гостиной доносился громкий смех.

– Я попрощаюсь за нас обоих.

Она расслышала упрек в его голосе, новые взрывы хохота. Анна бросила последний взгляд в зеркало. Однажды, очень скоро, она спросит у своего отражения: "Кто это?"

Лоран вернулся. Она прошептала:

– Увези меня. Я хочу вернуться домой. Хочу лечь спать.

6

Но зло преследовало ее и во сне.

С тех пор как начались эти приступы, Анне всегда снился один и тот же сон. Зыбкие черно-белые изображения наплывали одно на другое, как в немом кино.

Повторялась одна-единственная сцена: ночь, перрон вокзала, крестьяне с изможденными лицами; в облаке пара по рельсам тянется товарный поезд. Открывается переборка, и появляется человек в фуражке; он наклоняется и подхватывает знамя, которое кто-то ему протягивает. На полотнище – странные символы: четыре луны, образующие звезду с четырьмя лучами.

Человек выпрямляется, поднимает черные брови. Он обращается к толпе, флаг развевается по ветру, но слова его не слышны. Площадь словно укутана живой, призрачно-прозрачной тканью, сотканной из горестного шепота, вздохов и рыданий детей.

Шепот Анны вливается в этот душераздирающий хор. Она спрашивает у молодых голосов: "Где вы?", "Почему вы плачете?"

Отвечает ей лишь ветер, взвихрившийся на платформе. Четыре луны на знамени внезапно начинают фосфоресцировать. Сцена превращается в настоящий кошмар. Пальто на мужчине распахивается – у него голая, вскрытая, выпотрошенная грудная клетка; под ураганным ветром начинает распадаться лицо. Плоть осыпается с костей, как пепел, начиная с ушей, обнажая выступающие почерневшие мышцы...

Анна вздрагивает и просыпается.

Смотрит в темноту – и ничего не узнает. Ни комнату. Ни кровать. Ни тело спящего рядом человека. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы освоиться со всеми этими незнакомыми предметами. Она прислонилась к стене, вытерла залитое потом лицо.

Почему этот сон возвращается снова и снова? Как он связан с ее болезнью? Она была уверена, что столкнулась с другой ипостасью беды, с загадочным отзвуком, необъяснимым контрапунктом ее душевного недуга.

Она зовет, глядя во мрак:

– Лоран?

Муж лежит спиной к ней. Он не шевельнулся, не отозвался. Анна тянет его за плечо.

– Лоран, ты спишь?

В ответ – неясное шевеление, шорох простыней. Потом Анна начинает различать профиль Лорана в сумерках комнаты. Она снова спрашивает – тихо, но настойчиво:

– Ты спишь?

– Уже нет.

– Я... Я могу задать тебе вопрос?

Он садится в подушках.

– Я слушаю.

Анна еще больше понижает голос – рыдающие отголоски сна все еще звучат у нее в голове:

– Почему... – Она колеблется. – Почему у нас нет детей?

Наступает долгая секунда тишины. Потом Лоран откидывает простыни и садится на край кровати, повернувшись к ней спиной. Молчание внезапно становится напряженным, даже враждебным.

Он трет лицо ладонями, прежде чем объявить о своем решении:

– Мы вернемся к Акерманну.

– Что?

– Я позвоню ему. И назначу встречу в больнице.

– Зачем?

Он бросает через плечо:

– Ты солгала. Сказала, что у тебя нет никаких провалов в памяти. Только проблема с узнаванием лиц.

Анна поняла, что допустила серьезный промах: вопрос выдал, насколько плохо у нее с головой. Она могла видеть лишь затылок Лорана, завитки волос, узкую спину, но безошибочно угадывала, что он одновременно подавлен и разгневан.

– Что я сказала не так?

Лоран полуобернулся к ней.

– Ты никогда не хотела детей. Лишь на этом условии ты согласилась выйти за меня замуж. – Голос его звучал все раздраженнее, он начал размахивать левой рукой. – Даже на свадебном ужине ты заставила меня поклясться, что я никогда не попрошу тебя об этом. Ты теряешь голову, Анна. Мы должны действовать. Необходимо сделать эти обследования, провести тесты. Понять, что происходит. Нужно остановить это! Черт-черт-черт!

Анна отодвинулась на противоположный конец кровати.

– Дай мне еще несколько дней. Должно быть другое решение.

– И какое же?

– Не знаю. Несколько дней. Пожалуйста.

Он снова лег, укрылся простыней с головой.

– Я позвоню Акерманну в следующую среду.

Благодарить не имело смысла: Анна даже не знала, зачем ей эта отсрочка. К чему отрицать очевидное? Болезнь захватывает – нейрон за нейроном – все отделы ее мозга.

Она скользнула под одеяло, оставаясь на безопасном от Лорана расстоянии, и начала размышлять о своем странном нежелании иметь детей. Почему она заставила мужа дать ей эту клятву? Чем тогда руководствовалась? Ответа она не знала. Ее собственная личность становилась для нее загадкой.

Анна мысленно вернулась на восемь лет назад. Ей было двадцать три года, когда она вышла замуж. А что она действительно помнит из того времени?

Усадьба в Сен-Поль-де-Ванс, пальмы, выжженная солнцем трава газонов, смех детей. Она закрыла глаза, пытаясь вернуть былые ощущения. Круг, растекающийся китайскими тенями по лужайке, косы из цветов, белые руки...

Внезапно из глубин памяти Анны выскользнул газовый шарф: ткань крутанулась перед глазами, разрывая круг, замутняя зелень травы, притягивая свет причудливым танцем.

Вуаль подплыла так близко, что Анна почувствовала кожей фактуру ткани. Шарф лег ей на губы, Анна рассмеялась, но внезапно газ начал заползать ей в горло. Анна судорожно вдохнула, и шарф стремительным движением прилепился к нёбу. И был он уже не из газа – из марли.

Хирургической марли, которая душила ее.

Она закричала в ночи – не издав ни единого звука. Открыла глаза: оказывается, она заснула. И уткнулась ртом в подушку.

Когда же все это кончится? Анна выпрямилась, почувствовала, что снова вспотела. Ощущение удушья спровоцировал тот липкий кусок ткани.

Она встала и пошла в ванную. Нашла на ощупь ручку, вошла, закрыла за собой дверь и только тогда зажгла свет. Потом повернулась к зеркалу над раковиной.

Лицо у нее было в крови.

На лбу – красные полоски, под глазами, у ноздрей, вокруг губ – мелкая труха высохших капелек.

Она было подумала, что поранилась, но, вглядевшись внимательнее, поняла, что это всего лишь носовое кровотечение. Наверное, она инстинктивно попыталась утереться, вот и выпачкалась собственной кровью. Текло сильно – так, что намокла ночная рубашка.

Анна отвернула кран холодной воды, подставила под струю руки, и в раковину потек розоватый ручеек. Внезапно Анну посетило озарение: эта кровь олицетворяла собой ту истину, что пыталась вырваться, высвободиться из глубин ее существа. Секрет, который ее сознание отказывалось разгадывать, формулировать, органическим потоком истекал из ее тела.

Анна подставила лицо под освежающий холод воды, и ее слезы смешались с прозрачными струйками. А она все шептала и шептала бегущей воде:

– Что со мной? Да что же со мной такое?

Часть II

7

Маленькая золотая шпажка.

Так выглядел в его воспоминаниях простой медный нож для разрезания бумаги с резной рукояткой в испанском стиле. Восьмилетний Поль украл его из мастерской отца и спрятался в своей комнате. Он прекрасно помнил, как все тогда было. Закрытые ставни. Удушающая жара. Расслабленность и тишина послеобеденного отдыха.

Конец дня – не хуже и не лучше других.

Разница заключалась лишь в том, что эти несколько часов навсегда перевернули всю его жизнь.

– Что ты прячешь за спиной?

Поль сжал кулак. На пороге стояла его мать.

– Покажи мне, что ты там прячешь.

В ее спокойном голосе прозвучало любопытство. Поль еще сильнее сцепил пальцы. Она пошла к нему, двигаясь в полумраке комнаты: на полу лежали полоски солнечного света, проникавшего через деревянные щели створок. Она присела на край кровати, аккуратно разжала побелевшие от напряжения пальцы Поля.

– Зачем ты взял этот ножик?

Ее лицо оставалось в тени.

– Чтобы защитить тебя.

– Защитить от кого?

Молчание.

– Защитить меня от папы?

Она наклонилась, и ее лицо попало в полосу света – распухшее, покрытое синяками, один глаз с красным белком смотрел на Поля, как светофор. Она повторила:

– От папы, ведь так?

Поль кивнул. Она на мгновение замерла, а потом обняла его, как нахлынувшая на берег волна, но Поль оттолкнул ее: он не хотел ни слез, ни жалости. Сейчас имело значение только будущее сражение. Клятва, которую он дал самому себе накануне вечером, когда отец – вусмерть пьяный – избивал его мать до тех пор, пока она не рухнула без сознания на пол в кухне. Страшный человек обернулся, увидел маленького Поля – тот дрожал от страха, застыв в дверях, – и пригрозил:

– Я вернусь. Вернусь и убью вас обоих!

Вот почему Поль вооружился и теперь ждал возвращения отца, зажав в кулаке нож.

Но Нерто-старший не вернулся. Ни на следующий день, ни через день. По какому-то странному стечению обстоятельств Жан-Поля Нерто прикончили в ту самую ночь, когда он грозился убить свою семью. Его тело нашли два дня спустя, в его собственном такси, рядом с нефтехранилищами порта в Женвилье.

Узнав об убийстве, Франсуаза, его жена, отреагировала более чем странно: вместо того чтобы отправиться на опознание, она захотела поехать на место происшествия и убедиться, что "пежо-504" цел и невредим и у них не будет проблем с компанией такси.

Поль помнил мельчайшие детали: поездку на автобусе до Женвилье; бормотанье оглоушенной матери; собственный страх перед загадочным происшествием и восторг, испытанный в доках. Гигантские стальные конструкции на пустырях, сорная трава и колючий кустарник среди бетонных развалин. Стальные прутья ржавели, как металлические кактусы. Пейзаж из вестерна, похожий на нарисованную пустыню из мультиков.

Под раскаленным небом мать и сын шли мимо складов и на самом краю заброшенной территории, среди серых дюн, увидели семейный "пежо" – машина была наполовину засыпана песком. Полицейские в форме; блестящие на солнце наручники; тихие голоса; ремонтники с грязными руками, суетящиеся вокруг машины...

Ему понадобилось всего несколько мгновений, чтобы понять: отца закололи ножом прямо за рулем, и одна секунда, чтобы заметить через приоткрытую дверцу, как изрезана спинка сиденья.

Убийца сидел сзади, он проткнул отца через сиденье.

Это зрелище потрясло мальчика, открыв ему тайный смысл события. Накануне он захотел, чтобы его отец умер. Вооружился, рассказал матери, и его признание обрело силу проклятия: какое-то таинственное существо исполнило его желание. Нож был не в его руке, но именно он мысленно отдал приказ о казни.

С этого момента он больше ничего не помнил. Ни похорон, ни стенаний матери, ни денежных трудностей, свалившихся на их семью. Все существо Поля зациклилось на ужасной истине: он – единственный виновник.

Великий распорядитель бойни.

Много позже, в 1987 году, он записался на факультет права Сорбонны. Подрабатывая тут и там, собрал достаточно денег, чтобы снимать в Париже комнату и держаться подальше от матери, которая беспробудно пила. Она всю жизнь проработала уборщицей и с ума сходила от счастья при мысли о том, что ее сын будет адвокатом. Но у Поля были другие планы.

Получив в 1990 году диплом, он поступил в школу инспекторов полиции Канн-Эклюз и два года спустя закончил ее первым в своем выпуске, получив право работать в Центральном бюро по борьбе с незаконным оборотом наркотиков (ЦББНОН), куда мечтали попасть все начинающие сыщики. Храм охотников за наркотиками.

Казалось, его путь был предопределен. Четыре года в центральном отделении или в элитной бригаде, потом – конкурс на должность комиссара. Прежде чем ему исполнится сорок, Поль Нерто получит высокий пост в Министерстве внутренних дел на площади Бово, за золочеными гардинами Большого Дома. Блистательный успех для мальчика из так называемой "неблагополучной среды".

Но Поля карьера не интересовала. У его призвания сыщика была другая подоплека, связанная с давним чувством вины. Пятнадцать лет прошло со дня их с матерью поездки в порт Женвилье, но его все еще мучило раскаяние, он руководствовался единственным желанием – исправить ошибку, замолить грех, вернуть утраченную невинность.

Пытаясь усмирить страхи и тоску, Поль изобрел собственные методики сосредоточения. Поль Нерто стал несгибаемым. В "конторе" его либо ненавидели, либо боялись, либо восхищались им – но никто не любил. Никто из коллег не понимал: непреклонность этого человека, его желание преуспеть – страховочная лонжа, спасательный трос. Способ держать в подчинении личных демонов. Никто не знал, что в правом углу ящика письменного стола Поль Нерто по-прежнему хранит тот самый медный ножик для разрезания бумаги...

Он крепче сжал руль и сосредоточился на дороге.

Какого черта он разворошил все это дерьмо именно сегодня? Дождь повлиял? Или воскресенье – самый тухлый день недели?

По обеим сторонам дороги тянулись черные борозды вспаханных полей. Линия горизонта напоминала последний рубеж обороны, опрокидывающийся в бездну неба. В этом месте не могло случиться ничего, кроме медленного погружения в отчаяние.

Он бросил взгляд на карту, лежавшую на пассажирском сиденье. Ему нужно было съехать с шоссе А-1 на шоссе государственного значения, ведущее в Амьен. Потом десять километров по департаментской дороге 235 – и он на месте.

Чтобы прогнать мрачные мысли, Поль стал думать о человеке, к которому ехал, единственном сыщике, с которым он в принципе не хотел встречаться. Никогда. Поль снял копию с досье в Генеральной инспекции по надзору и мог бы наизусть рассказать всю его биографию...

Жан-Луи Шиффер, родился в 1943 году в Олнэ-су-Буа, Сена – Сен-Дени. В зависимости от обстоятельств, его называли либо Цифером, либо Шухером. Цифером – за привычку "снимать процент" со всех дел, которые он вел; Шухером – из-за репутации беспощадного сыскаря с гривой длинных седых шелковистых волос.

Получив аттестат в 1959 году, Шиффер отправился служить в армию – в Алжир, в гористую местность близ пустыни Сахара. В 1960 году его переводят в столицу этой африканской страны, и он становится офицером разведки, служит в Оперативном подразделении поддержки (ОПП).

В 1963 году Шиффер в звании сержанта возвращается во Францию и поступает на работу в полицию. Сначала – обычным полицейским, позже, в 1966-м, следователем территориальной бригады 6-го округа. Он очень быстро выделился – благодаря врожденному чувству улицы и способности "внедряться". В мае 1968 года он бросается в гущу событий и растворяется среди студентов. В то время он носит хвост, курит гашиш и под шумок записывает в блокнот имена политических заводил.

В ходе столкновения на улице Гей-Люссак, когда бунтари забрасывали служителей порядка камнями, Шиффер спасает жизнь бойцу отряда особого назначения.

Первый акт мужества.

Первое отличие.

Подвиги Шиффера множатся. В 1972 году его переводят в уголовный розыск, он становится инспектором и продолжает совершать героические поступки, не боясь ни стрельбы, ни драк. В 1975-м Шиффер получает медаль за Акт мужества. Кажется, ничто не может остановить его восхождение на самый верх. Тем не менее, после недолгого пребывания в 1977 году в знаменитой Бригаде по борьбе с мафией, его внезапно переводят. Поль обнаружил среди документов рапорт, составленный и подписанный лично комиссаром Бруссаром, с резолюцией на полях: "Неуправляем".

Шиффер находит свою охотничью территорию в 10-м округе, в Первом подразделении уголовной полиции. Отказываясь от любого повышения или перевода, Шиффер двадцать лет царит и правит в Восточном квартале, на участке между бульварами, Западным и Северным вокзалами, устанавливает закон и порядок в турецком квартале и других зонах компактного проживания иммигрантов.

Все эти годы он руководит сетью осведомителей, контролирует азартные игры, проституцию, торговлю наркотиками, поддерживая тесные – "на грани фола", – но весьма эффективные отношения с главами всех преступных сообществ.

Кроме того, Шиффер добивается фантастического уровня раскрываемости в делах, которые ведет.

По мнению самых высоких инстанций, ему и только ему общество было обязано относительным спокойствием, царившим в период с 1978-го по 1998 год в этой части 10-го округа. Жан-Луи Шифферу – исключительный случай! – даже продлевают срок службы на три года, с 1999-го по 2001-й.

В апреле 2001 года полицейский официально уходит в отставку. В его активе: пять наград, в том числе орден "За заслуги", двести тридцать девять арестов и четверо убитых им при задержании преступников. К пятидесяти восьми годам он так и остался простым инспектором, знатоком улицы, хозяином одной и той же территории.

Таким был Шухер.

Цифер появляется на сцене в 1971 году, когда сыщика замечают за избиением проститутки на улице Мишодьер в квартале Мадлен. Расследование внутреннего отдела и полиции нравов заканчивается, практически не начавшись. Ни одна девушка не желает давать показания против инспектора с серебряными волосами. В 1979 году регистрируется новая жалоба. Поговаривают, что Шиффер "крышует" проституток на Иерусалимской улице и улице Сен-Дени.

Новое расследование, новая неудача.

Цифер умеет прикрывать свои тылы.

Серьезные проблемы начинаются в 1982 году. Крупная партия героина исчезает из комиссариата Бон-Нувель после разгрома сети турецких дилеров.

Имя Шиффера у всех на устах. За ним устанавливают наблюдение, но год спустя расследование прекращают. Нет ни доказательств, ни свидетелей.

Проходят годы, возникают новые подозрения. Процент от рэкета, азартных игр и букмекерства, делишки с воротилами из квартала, сутенерство... Старый легавый прогнил насквозь, но никому не удается его уличить. Шиффер "держит" свой сектор, и держит крепко. Следователям из отдела внутренних расследований отказывают в помощи даже бывшие коллеги Шиффера – полицейские.

В глазах всех Шиффер – это прежде всего Шухер. Герой, защитник общественного порядка.

Последняя ошибка едва не погубила Шиффера. Октябрь 2000 года. На рельсах Северного вокзала найдено тело турка-нелегала Газиля Гемета. Накануне Гемет, заподозренный в торговле наркотиками, был арестован лично Шиффером. Сыщика обвиняют в "преднамеренной жестокости", но он заявляет, что освободил подозреваемого прежде, чем истек срок задержания, – что совершенно не в его духе.

Умер ли Гемет от побоев Шиффера? Вскрытие не дает ответа на этот вопрос – поезд в 8.10 ужасно изуродовал труп. Но повторная экспертиза находит следы странных "повреждений", наводящих на мысль о пытках. Кажется, что на сей раз Шиффе-ру не отвертеться от тюрьмы.

Тем не менее в апреле 2001 года прокуратура снова отказывается от преследования. Что же произошло? Кто помог Жан-Луи Шифферу? Поль говорил с офицерами из отдела внутренних расследований, но они не захотели отвечать: все это было слишком омерзительно. Несколько недель спустя Шиффер лично пригласил их на "отвальную".

Продажный негодяй и горлопан.

Вот с этим-то мерзавцем и предстояло встретиться Полю.

Съездная дорога на Амьен вернула его к реальности. Он перебрался с автобана на национальную, ему оставалось проехать несколько километров до указателя на Лонжер.

Вскоре Поль добрался до городка, но останавливаться не стал и вырулил на шоссе, ведущее в залитую дождем долину. Он ехал мимо блестящих от воды зарослей высокой травы, и внезапно его осенило – он понял, почему думал о своем отце по пути к Жан-Луи Шифферу.

Счетовод был в каком-то смысле отцом всех сыщиков. Полугерой-полудемон, он воплощал в себе лучшее и худшее, жестокость и продажность, Добро и Зло. Отец Основатель, Великое Все, и Поль восхищался им против своей воли, как восхищался – ненавидя – своим жестоким отцом-алкоголиком.

8

Поль с трудом удержался от смеха, увидев здание, которое искал. Крепостная стена и две башенки-колокольни делали дом престарелых для бывших полицейских в Лонжере похожим на тюрьму.

По другую сторону стены сходство еще больше усиливалось. Во дворе в форме подковы стояли три корпуса с черными проемами галерей. Несколько человек играли под дождем в петанк. Все они были в спортивных костюмах и напоминали заключенных всех тюрем на свете. Неподалеку трое полицейских в форме, приехавшие навестить родственников, успешно играли роль надзирателей.

Поль оценил иронию момента. Богадельня в Лонжере, содержавшаяся на средства Национального общества взаимопомощи полицейских, была самым большим домом престарелых во Франции. Сюда принимали рядовых сотрудников и офицеров, если они не страдали никаким "хроническим психосоматическим недугом или алкогольной зависимостью". Приехав в Лонжер, Поль обнаружил, что "мирная гавань" с ее замкнутым пространством и постояльцами исключительно мужского пола – не более чем обычная тюрьма. Он подумал: "Все возвращается на круги своя".

Подойдя к главному зданию, Поль толкнул застекленную дверь. Очень темный квадратный вестибюль, лестница наверх с маленьким окошком из поцарапанного матового стекла. Здесь было жарко и душно, как в виварии, воняло лекарствами и мочой.

Поль пошел налево, к двери с хлопающими створками, ориентируясь по запаху еды. Был полдень, и постояльцы, вероятно, обедали.

Стены в столовой были выкрашены в желтый цвет, пол застелен кроваво-красным линолеумом. На длинных столешницах из оцинкованного железа аккуратными рядами стояли тарелки и лежали приборы, в мисках дымился суп. Все было готово, но люди еще не пришли.

Шум доносился из соседней комнаты. Поль пошел на звук, прилипая подошвами к грязному полу. Любой, кто попадал сюда, мгновенно поддавался царившему здесь ощущению, начинал стремительно стареть.

Поль переступил порог комнаты. Человек тридцать отставников в бесформенных спортивных костюмах застыли перед телевизором: "Пти Бонёр только что обошел Бартука..." По экрану скакали лошади.

Поль подошел ближе и тут заметил в соседней комнате сидевшего в одиночестве старика. Он вытянул шею, пытаясь разглядеть этого человека, терзавшего вилкой бифштекс.

Сомнений не было: сгорбившийся над тарелкой старик и есть тот человек, ради которого он приехал в Лонжер.

Цифер, он же Шухер.

Полицейский, произведший двести тридцать девять арестов.

Комментатор за спиной Поля бубнил: "Пти Бонёр, по-прежнему Пти Бонёр..." По сравнению с фотографиями, которые Поль видел в досье, Жан-Луи Шиффер постарел на двадцать лет.

Лицо его исхудало, утратив медальную четкость черт, морщинистая кожа стала серой и обвисла, как у ящерицы. Глаза, когда-то ярко-голубые, едва проглядывали из-под тяжелых век. Знаменитые длинные волосы были пострижены ежиком, благородная серебряная грива превратилась в жестяную щетку.

Сильное тело было облачено в старый синий костюм, отложной воротник куртки падал на плечи двумя крыльями. Рядом с тарелкой Шиффера Поль заметил стопку купонов Парижской букмекерской конторы (ПБК). Гроза улиц Жан-Луи Шиффер стал букмекером кучки бывших регулировщиков.

Как он мог надеяться на этого дряхлого старика? Но отступать было поздно. Поль поправил кобуру и наручники, придал лицу выражение "для особо важных случаев": тяжелый взгляд, сжатые челюсти. Шиффер поднял на него ледяные глаза и процедил сквозь зубы:

– Для отдела внутренних расследований ты слишком молод.

– Капитан Поль Нерто, Десятый округ, Первое подразделение уголовной полиции.

Это прозвучало нелепо – так, будто он докладывался начальству, но старик уж задавал следующий вопрос:

– Улица Нанси?

– Улица Нанси.

В словах Шиффера прозвучала скрытая лесть: он признавал в Поле сыщика, а не кабинетного служаку.

Поль подвинул к себе стул, бросив раздраженный взгляд на прилипших к телевизору игроков. Шиффер коротко хохотнул.

– Тратишь жизнь на то, чтобы упрятать за решетку побольше всякой швали, и что в финале? Сам оказываешься в какой-нибудь заплесневелой дыре.

Он поднес ко рту вилку. Челюсти, пережевывавшие мясо, были сильными, как у тигра. Да, Шиффер явно придуривался: если сдуть с этой мумии пыль ...

– Чего ты хочешь? – буркнул старик, проглотив еду.

Поль сообщил, изображая застенчивого новичка:

– Я приехал за советом.

– И о чем ты собираешься со мной советоваться?

– Вот об этом.

Он достал из кармана куртки конверт и положил перед Шиффером на стол, рядом с пачкой купонов. Тот отодвинул тарелку, медленно, почти небрежно, открыл его и достал штук десять цветных фотографий.

Взглянув на первый снимок, он спросил:

– Что это?

– Лицо.

Шиффер перешел к следующим фотографиям. Поль комментировал:

– Нос был отрезан куттером. Или бритвой. Порезы и разрывы на лице сделаны тем же инструментом. Подбородок отпилен. Губы отрезаны ножницами.

Не говоря ни слова, Шиффер вернулся к первому снимку.

– Но сначала, – продолжил Поль, – женщину зверски избили. Эксперт считает, что тело уродовали после смерти.

– Ее опознали?

– Нет. Отпечатки пальцев ничего нам не сказали.

– Сколько лет?

– Около двадцати пяти.

– Причина смерти?

– Выбирай не хочу! Побои. Раны. Ожоги. Тело в том же состоянии, что и лицо. Мучили ее не меньше суток. Я жду подробный отчет о вскрытии.

Отставник поднял на него глаза.

– Зачем ты все это мне показываешь?

– Труп был найден вчера, на рассвете, рядом с больницей Сен-Лазар.

– Ну, и?..

– Это ведь ваша бывшая территория. Вы больше двадцати лет проработали в Десятом округе.

– Что не делает меня специалистом по маньякам.

– Я думаю, жертва – турчанка, работница одной из мастерских.

– Почему именно турчанка?

– Во-первых, квартал. Во-вторых – зубы. В пломбирующем составе присутствует золото, сейчас так работают только на Ближнем Востоке. – Он повысил голос. – Вам назвать компоненты?

Шиффер снова подвинул к себе тарелку и вернулся к еде.

– Почему работница? – спросил он, прожевав очередную порцию.

– Пальцы, – пояснил Поль. – Подушечки в мелких шрамах. Это характерно для некоторых видов швейных операций. Я проверял.

– Ее приметы соответствуют описанию кого-то из поданных в розыск?

Старый сыщик по-прежнему делал вид, что не понимает.

– Никаких заявлений никто не подавал, – терпеливо пояснял Поль. – Она нелегалка, Шиффер. Женщина, у которой нет гражданского статуса во Франции. Никто не станет требовать, чтобы ее искали. Идеальная жертва.

Цифер медленно и методично доел бифштекс, отложил вилку и нож и снова взялся за фотографии. На этот раз он надел очки, внимательно разглядывая увечья.

Поль против воли тоже опустил глаза на снимки: черный провал отрезанного носа, свисающая лохмотьями кожа на лице, омерзительно-лиловая "заячья губа" на месте рта.

Шиффер уронил фотографии на стол и, аккуратно сняв крышечку, зачерпнул ложкой йогурт.

Поль чувствовал, как стремительно тают остатки терпения.

– Я начал обходить мастерские, общежития, бары. Ничего не нашел. Никто не исчез. И это нормально – люди ведь там не существуют. Это нелегалы. А как идентифицировать жертву в сообществе невидимок?

Шиффер молчал, методично поедая десерт. Поль продолжил:

– Ни один турок ничего не видел. Никто не захотел ничего мне сказать. Вернее – не смог. Потому что никто не говорит по-французски.

Цифер небрежно поигрывал ложечкой. Наконец он соизволил произнести:

– И тогда тебе назвали меня.

– Все говорили о вас. Бованье, Монестье, мои лейтенанты, мои осведомители. Послушать их – так, кроме вас, ни один человек не сдвинет с места это гребаное расследование.

Очередная пауза. Шиффер вытер губы салфеткой и снова взялся за пластиковый стаканчик.

– Все это давно в прошлом. Я в отставке, и мне не до того. – Он кивнул на купоны. – У меня теперь новые обязанности.

Поль вцепился в край стола, наклонился к собеседнику.

– Шиффер, он раздавил ей ступни ног. Рентген выявил больше семидесяти осколков костей, проткнувших плоть. Он так искромсал ей грудь, что можно ребра пересчитать, засунул во влагалище палку, утыканную лезвиями. – Он ударил ладонью по столу. – Я не позволю ему продолжать!

Старый сыщик поднял брови.

– Продолжать?

Поерзав на стуле, Поль выдернул из внутреннего кармана куртки свернутую трубочкой папку и процедил сквозь зубы:

– У нас три жертвы.

– Три?

– Первое тело обнаружили в ноябре прошлого года. Второе – в январе нынешнего. Теперь вот эта женщина. Все – в турецком квартале. Всех пытали, раны у всех на лице и теле идентичны.

Шиффер молча смотрел на него, поигрывая ложечкой. Сорвавшись, Поль заорал, перекрывая возгласы болельщиков:

– Черт побери, Шиффер, вы что, не понимаете? По турецкому кварталу бродит серийный убийца. Этот человек нападает только на нелегалок. На женщин, которые не числятся в зоне, которая и Францией-то не является!

Жан-Луи Шиффер наконец отреагировал: бросив на стол ложку, он выдернул папку из пальцев Поля.

– Долго же ты до меня добирался...

9

На улице было солнечно. На большом посыпанном гравием дворе блестели серебристые лужи. Поль нетерпеливо ходил перед центральным входом, ожидая, пока Жан-Луи Шиффер закончит собираться.

Другого решения не существовало – он с самого начала понимал это. Цифер не мог давать ему советы по телефону из своего убежища, направляя по верному следу. Нет. Бывший полицейский должен был вместе с ним допрашивать турок, ему следовало использовать старые связи, вернувшись в квартал, который он знал лучше любого парижского полицейского.

Поль поежился, представив возможные последствия своего поступка. Он никого не поставил в известность о принятом решении – ни судью, ни вышестоящих начальников, а выпускать на охоту мерзавца, почти "беспредельщика", прославившегося жестокими методами работы, было более чем опасно, так что придется держать его в "строгом ошейнике".

Поль поддал ногой камешек, и тот полетел в лужу. Он пытался уговорить себя, что выбрал правильное решение. Как он дошел до подобного состояния? Почему так усердствует в этом расследовании? Что заставило его сразу после первого убийства действовать так, словно вся его дальнейшая жизнь зависит от исхода дела?

Он на мгновение задумался, глядя на свое отражение в воде, и вынужден был признаться себе, что у его яростного рвения есть одна-единственная, не имеющая никакого отношения к расследованию причина.

Все началось с Рейны.

* * *

25 марта 1994 г.

Поль тогда работал в Управлении по борьбе с наркотиками. Дела шли хорошо, он вел спокойную, размеренную жизнь, готовился к конкурсу на звание комиссара и даже вполне успешно загнал в глубь сознания воспоминания об убийстве отца. Шкура сыщика служила броней против старых наваждений.

В тот вечер он сопровождал в парижскую префектуру наркоторговца-кабила, которого шесть часов допрашивал в своем кабинете в Нантере. Рутинное дело. На набережной Орфевр он попал в самую гущу серьезной заварушки: к зданию один за другим подъезжали фургоны, оттуда выскакивали вопящие, размахивающие руками подростки, во всех направлениях вдоль набережной разбегались спецназовцы, безостановочно выли сирены машину "скорой помощи", заезжавших во двор особняка Отель-Дье.

Поль выяснил, что демонстрация против проекта профессионального трудоустройства молодежи вылилась в беспорядки, на площади Нации были ранены около ста полицейских и десятки демонстрантов, материальные убытки тянули на миллионы франков.

Поль потащил задержанного в подвал. Если не найдется места в обезьяннике, придется ехать в тюрьму Сантэ или в другой изолятор. То еще удовольствие – перемещаться по Парижу с преступником, пристегнутым наручником к собственной руке!

Внизу Поля встретил обычный гвалт, правда, на сей раз задержанные шумели в тысячу раз сильнее: оскорбления, ругательства, вопли, плевки. Демонстранты цеплялись за решетки, понося надзирателей, те в ответ лупили их дубинками. Ему удалось пристроить дилера, и он поспешил ретироваться, удирая от оглушительного гвалта.

Он заметил ее в последний момент.

Она сидела на полу, обняв руками колени, и свысока, с презрением взирала на бурливший вокруг хаос. Поль подошел. У нее были взлохмаченные черные волосы, худенькая "бесполая" фигурка, облаченная во все темное a la "Joy Division" – по моде 80-х. Она даже нахлобучила на макушку куфию в бело-синюю клетку – только Ясир Арафат осмеливался носить этот головной убор подобным образом.

Стрижка под панка – и фантастически правильные черты лица, как у беломраморной статуэтки. Совершенные формы – тяжелые и одновременно мягкие, венец творения, волшебные изваяния, вышедшие из-под резца Бранкузи.

Он поговорил с дежурными, выяснил, что имя девушки не успели внести в протокол, и увел ее в здание своего Управления, на четвертый этаж. Шагая по лестницам, он мысленно перебирал собственные "плюсы" и "минусы".

К "плюсам" можно было, пожалуй, отнести привлекательную внешность – так, во всяком случае, считали проститутки, свистевшие ему вслед и зазывавшие "отдохнуть", когда он шустрил по "горячим" кварталам в поисках дилеров. Гладкие черные, как у индейца, волосы. Правильные черты лица, глаза кофейного цвета. Тело сухое и поджарое, повадка нервная, рост – не так чтобы очень, но он казался выше благодаря ботинкам "Paraboots" на толстенных подошвах. Поль выглядел бы просто красавчиком, если бы не жесткий взгляд (он отрабатывал его перед зеркалом!) и не вечная трехдневная щетина.

"Минус" существовал всего один, но капитальный – Поль был легавым.

Просмотрев досье девушки, он понял, что препятствие рискует оказаться непреодолимым. Рейна Брендоза, двадцать четыре года, проживает в Сарселе, улица Габриэль-Пери, 32, член Коммунистической революционной лиги, склонна к активным действиям, состоит в группе итальянских антиглобалистов, сторонница гражданского неповиновения; много раз арестовывалась за вандализм, нарушение общественного порядка, противоправные действия. Настоящая бомба.

Поль выключил компьютер и снова взглянул на взиравшее на него с другой стороны стола создание. Черные, подведенные хной глаза сразили наповал – почище двух заирских дилеров, как-то раз отметеливших Поля в Шато-Руж, когда он слишком расслабился.

Он повертел в руках ее удостоверение личности – полицейская привычка! – и спросил:

– Тебе нравится все ломать?

Нет ответа.

– Другого способа выразить свое мнение нет? Нет ответа.

– Тебя возбуждает насилие?

Нет ответа. И внезапно – низкий тягучий голос:

– Единственное настоящее насилие – частная собственность. Заражение масс. Порабощение умов. Худшее из всех – закрепленное на бумаге и разрешенное законами.

– Эти идеи давно устарели – ты не знала?

– Никто и ничто не помешает крушению капитализма.

– А пока ты сядешь на три месяца за решетку.

Рейна Брендоза улыбнулась.

– Ты играешь в бравого солдатика, а сам – просто пешка. Я дуну – и ты исчезнешь.

Поль улыбнулся в ответ. Никогда еще женщина не вызывала в нем подобной смеси раздражения и восхищения, такого бурного желания и опаски одновременно.

После первой проведенной вместе ночи он попросил о новой встрече – она обозвала его "грязным легавым". Месяц спустя – она каждый день оставалась у него ночевать – он предложил ей переехать, но она послала его куда подальше. Позже, когда он заговорил о том, чтобы пожениться, она просто расхохоталась.

Они поженились в Португалии, в ее родной деревне. Сначала расписались в коммунистической мэрии, потом обвенчались в маленькой церкви. Гремучая смесь веры, социализма и солнца. Одно из лучших воспоминаний Поля.

Несколько следующих месяцев были самыми прекрасными в его жизни. Он не переставал изумляться и восхищаться. Рейна казалась ему развоплощенным, бесплотным существом, но в ней жила и невероятная, почти животная, чувственность. Она могла часами объяснять ему свои политические убеждения, рисовать утопии, цитировать философов, чьих имен он никогда не слышал, а мгновение спустя подарить поцелуй, напомнив, что она – существо из плоти и крови.

В ее дыхании ощущался привкус крови – она вечно кусала губы. Казалось, что эта женщина каждое мгновение караулит дыхание мира, стараясь двигаться в унисон с тайными шестеренками бытия. Она была наделена природным, глубинным чутьем, связывавшим ее с нервными тканями Вселенной, с вибрациями Земли и дыханием всего живого.

Поль любил замедленность, плавность ее движений, почему-то напоминавших ему колокольный звон. Он восхищался ее обостренным, страдальческим восприятием несправедливости, нищеты, падения нравов. Он преклонялся перед выбранным ею жертвенным путем, возвышавшим их каждодневную жизнь до уровня трагедии. Жизнь с женой напоминала аскезу – ожидание пророчества. Это был путь веры, самопознания и самосовершенствования.

Рейна, или жизнь натощак... Это чувство было предвестником того, что случилось потом. В конце лета 1994 года она объявила ему, что беременна. Он воспринял новость как предательство: у него украли мечту. Его идеал тонул в банальности физиологии и семейной жизни. В действительности же он чувствовал, что потеряет ее. Сначала – физически, но и духовно тоже. Призвание Рейны наверняка изменится, ее утопия воплотится в совершающейся внутри нее метаморфозе...

Так и произошло. Очень скоро она отдалилась от него, запретила прикасаться к своему телу, почти не замечала его присутствия. Рейна превратилась в своего рода запретный храм, замкнутый на единственном идоле – ребенке. Поль мог бы привыкнуть, подстроиться под эти перемены, но он чувствовал – есть что-то еще, какая-то глубинная ложь, которой он прежде не замечал.

После родов, в апреле 95-го, их отношения окончательно разладились. Они существовали рядом с дочерью, как два посторонних друг другу человека. Несмотря на присутствие в доме новорожденного существа, в воздухе витал зловещий аромат похорон. Поль понимал, что стал для Рейны объектом полного, тотального отвержения.

Однажды ночью он не выдержал и спросил:

– Ты больше меня не хочешь?

– Нет.

– И никогда не захочешь?

– Нет.

Поколебавшись, он все-таки задал роковой вопрос:

– Ты когда-нибудь меня хотела?

– Нет, никогда.

Для легавого он оказался слишком недогадливым... Их встреча, их роман, их брак – все было блефом, надувательством.

Махинацией, единственной целью которой был ребенок.

Развод занял всего несколько месяцев. В кабинете судьи Поль словно выпал в другое измерение: хриплый голос оказывался его собственным голосом, что-то кололо лицо, и это была его собственная щетина. Он плыл по комнате, как привидение, как вызванный медиумом призрак. Он согласился на алименты и совместную опеку, не пожелав сражаться. Все ему было "по фигу" – он упивался жалостью к себе, мог думать только о коварстве Рейны. Он пал жертвой весьма своеобразной коллективизации. Рейна, как истинная марксистка, экспроприировала его сперму, осуществив оплодотворение "in vivo", на коммунистический манер.

Верхом нелепости была его неспособность возненавидеть ее, он даже восхищался этой интеллектуалкой, чуждой плотскому желанию. Поль был совершенно уверен – она больше никогда и ни с кем не вступит в сексуальные отношения. Ни с мужчиной, ни с женщиной. Эта идеалистка, желавшая одного – дать жизнь новому существу, не испытывая наслаждения и ни с кем не делясь чувствами, – изумляла его, он не понимал, не мог понять...

С того момента он уподобился потоку сточных вод, стремящихся влиться в море грязи. Забросил работу, не показывался в своем кабинете в Нанте-ре, проводя дни и ночи в самых опасных кварталах, общаясь с худшим отребьем, курил травку, жил бок о бок с дилерами и бродягами, как будто хотел стать одним из них...

Потом, весной 1998-го, он решился наконец ее увидеть.

Девочку звали Селина, и ей исполнилось три года. Первые уик-энды оказались просто чудовищными. Парки, прогулки, отцовские обязанности: беспредельная скука. Неожиданно он открыл для себя нечто, к чему не был готов. Прозрачная прелесть движений и жестов его ребенка, ее лицо, ее лепет; воздушное, капризное, восхитительное создание завоевало его душу.

Протянутая ладошка, растопыренные пальчики, манера наклоняться к нему, смешно гримасничая, голосок, полный странного очарования, заставлявший его вздрагивать, как от прикосновения мягкой ткани или шершавой коры дерева. Внутри ребенка уже жила женщина. Не такая, как мать, – только не такая! – но хитрое, живое, единственное в своем роде создание.

Великая новость явила себя миру: рядом с ним на Земле существовала Селина.

Жизнь Поля совершенно переменилась, он со страстью отдался обязанностям отца, свирепо отстаивая свое право на совместную опеку. Регулярные встречи с дочерью вдохновляли его, он возжелал вернуть себе самоуважение, мечтал стать героем, неукротимым суперсыщиком, отмывшимся от грязи и подозрений.

Человеком, которому не стыдно будет смотреться по утрам в зеркало.

Чтобы окончательно излечиться, он выбрал единственное дело, которое умел делать: борьбу с преступностью. Наплевав на комиссарскую должность, попросил о переводе в парижский уголовный розыск и, несмотря на подмоченную репутацию, получил в 1999-м звание капитана. Поль стал неутомимым и безжалостным следователем, он жаждал получить такое расследование, о каком мечтают все честолюбивые сыскари: охоту на хищного зверя, дуэль, mano a mano[2] с врагом, достойным этого звания.

Именно тогда до него дошли слухи о первом трупе.

Рыжая женщина, которую страшно пытали и изуродовали, была найдена под аркой дома на Страсбургском бульваре. Это случилось 15 ноября 2001 года. Ни подозреваемых, ни мотивов, ни жертвы... Труп не соответствовал описанию ни одной из женщин, объявленных в розыск. Отпечатки пальцев в картотеке отсутствовали. Дело считалось фактически закрытым, его отнесли к разборкам между шлюхой и сутенером: улица Сен-Дени находилась метрах в двухстах от бульвара. Поль чутьем хорошего сыщика почуял нечто иное. Запросив дело – протокол обследования места происшествия, отчет о вскрытии, фотографии жертвы, – он все рождественские каникулы, когда другие его коллеги проводили время в семье, а Селина уехала к бабушке и дедушке в Португалию, изучал документы. Почти сразу Поль понял, что дело это не имеет никакого отношения к полиции нравов. То, как пытали жертву, повреждения лица не вязались с местью сутенера. Кроме того, если бы убитая действительно была проституткой, ее отпечатки нашлись бы в картотеке 10-го округа.

Он решил внимательно отслеживать события в квартале Страсбург-Сен-Дени. Долго ему ждать не пришлось. 10 января 2002 года во дворе турецкой мастерской на улице Фобур-Сен-Дени было найдено второе тело. Тот же тип – рыжая женщина. Об исчезновении никто не заявлял, следы пыток на теле, обезображенное лицо.

Поль всеми силами пытался сохранять спокойствие, но он был уверен, что получил-таки своего "серийного" убийцу, и кинулся к судье Тьери Бомарзо, чтобы узнать подробности. Увы, след давно остыл. Место преступления затоптали, эксперты ничего не нашли.

Интуитивно Поль понимал, что должен подстерегать убийцу на его территории, внедриться в турецкий квартал. Он перевелся в 10-й округ, рядовым следователем на улицу Де-Нанси и, вспомнив молодость, принимал заявления от ограбленных вдов, обворованных бакалейщиков и завистливых соседей.

Так прошел февраль. Поль сдерживал нетерпение, страшась и одновременно надеясь получить новый труп. Бывали дни, когда его охватывало лихорадочное возбуждение, но время от времени он впадал в такую депрессию, что приходилось отправляться за вдохновением в Валь-де-Марн, где в общей могиле похоронили двух несчастных, которых так никто и не опознал. Там, стоя перед каменными столбиками с выбитыми вместо имен номерами, он клялся отомстить за женщин, найти безумную сволочь, запытавшую их до смерти. А еще он давал обещание Селине. Да: он поймает убийцу. Для нее. И для себя. Чтобы весь мир узнал, какой он великий сыщик.

Шестнадцатого марта 2002 года, на рассвете, был обнаружен новый труп.

Жандармы вызвали его в 5 утра. Тело нашли мусорщики в канаве рядом с больницей Сен-Лазар (кирпичное здание на задах бульвара Мажента давно пустовало). Поль приказал, чтобы час никого не пускали, схватил куртку и полетел на место преступления. Там не оказалось ни агентов, ни полицейских машин с мигалками. Ничто не отвлекало его от осмотра.

Настоящее чудо.

Он попытается отыскать след убийцы, вынюхать его запах, его присутствие, его безумие... Поля ждало новое разочарование. Он надеялся найти материальные свидетельства, нечто особенное, "подпись" убийцы, а увидел просто труп, брошенный в бетонном желобе. Бескровное тело со следами страшных пыток и обезображенным лицом под гривой волос цвета желтого воска.

Поль понимал, что очутился в ловушке, что помощи он не дождется – ни от мертвых, ни от квартала.

Он уехал – побежденный, отчаявшийся, – решив не дожидаться полицейского фургона, и отправился на улицу Сен-Дени – наблюдать за пробуждением Маленькой Турции. Торговцы открывали лавки, рабочие торопились в мастерские, тысяча и один турок шли навстречу своей судьбе... Как по наитию, пришла уверенность: убийца прячется именно здесь, в эти непроходимые джунгли он вернулся в поисках убежища.

В одиночестве у Поля не было ни малейшего шанса отыскать зверя.

Ему требовался проводник. Разведчик.

10

В штатском Жан-Луи Шиффер выглядел лучше.

Он облачился в охотничью куртку "Барбур" оливкового цвета, вельветовые брюки чуть более светлого зеленого цвета и тяжелые ботинки в стиле "Чёрч", блестящие, как коричневые каштаны.

Одежда придавала ему некоторую элегантность, не скрывая мощной фигуры. Все в этом коренастом, широкогрудом и кривоногом человеке дышало силой, уверенностью и жестокостью. Такому полицейскому ничего не стоит выдержать отдачу табельного "манурена" 38-го калибра.

Словно бы прочитав его мысли, Цифер поднял руки.

– Можешь обыскать меня, малыш. Пушки нет.

– Очень на это надеюсь, – бросил в ответ Поль. – Здесь только один действующий полицейский, не забывайте об этом. И я вам не "малыш".

Шиффер по-клоунски щелкнул каблуками. Поль не улыбнулся в ответ. Он открыл старому сыщику дверцу, сел за руль и рванул с места, отбросив сомнения.

За всю дорогу Шиффер не произнес ни слова, он был погружен в изучение фотокопий документов. Поль выучил наизусть каждое слово досье, он знал все, что можно было узнать о неопознанных телах, которые про себя называл Телами.

На подъезде к Парижу Шиффер обрел наконец дар речи:

– Осмотр мест преступления ничего не дал?

– Ничего.

– Эксперты не нашли ни следов, ни отпечатков?

– Ничегошеньки.

– На телах тоже ничего?

– На них в первую очередь. Судебный медик считает, что убийца обрабатывает трупы промышленным моющим средством. Дезинфицирует раны, моет волосы, чистит ногти.

– Что дал опрос людей?

– Я же сказал, что допрашивал рабочих, торговцев, шлюх и мусорщиков вокруг каждого места преступления. Даже бродяг. Никто ничего не видел.

– Твое мнение?

– Думаю, убийца разъезжает на машине и выбрасывает тела при первой же возможности, на рассвете. Молниеносная операция.

Шиффер перелистывал страницы. Дойдя до фотографий убитых, он спросил:

– У тебя есть какие-нибудь идеи насчет лиц?

У Поля перехватило дыхание – он ночи напролет размышлял об этих ранах.

– Существует несколько возможностей. Первая: убийца просто путает след, потому что жертвы его знали, и их знакомые, если бы таковые нашлись, могли бы на него указать.

– Тогда почему он не расплющил им пальцы и не выбил зубы?

– Да потому, что они нелегалки и нигде не зарегистрированы.

Цифер кивнул, показывая, что согласен с таким выводом.

– Ладно, а вторая возможность?

– Мотив... скорее психологического характера. Я прочел уйму книг на эту тему. Психологи считают, если убийца разрушает органы опознавания, он знаком со своими жертвами и не может вынести их взгляд. Он уничтожает их человеческий статус, превращая в предметы.

Шиффер снова принялся листать документы.

– Я не слишком верю во все эти "психоштучки". Третья возможность?

– У убийцы вообще проблема с лицами. Что-то в облике этих рыжих женщин пугает его, напоминает о пережитой травме. Он должен не только убить их, но обязательно изуродовать. Я считаю, что эти три женщины похожи между собой. Их лица стали спусковым механизмом его срывов.

– Еще туманнее.

– Вы не видели трупов! – Поль невольно повысил голос. – Мы имеем дело с больным человеком. С психопатом чистой воды. Мы должны понять диапазон его безумия.

– А это что?

Он открыл последний конверт с фотографиями античных скульптур. Головы, маски, бюсты. Поль самолично вырезал эти картинки из музейных каталогов, туристических гидов и журналов "Археология" и "Вестник Лувра".

– Это моя идея, – пояснил Поль. – Я обратил внимание, что порезы на лице напоминают трещины и выемки в камне. Кроме того, отсеченные носы, отрезанные губы и спиленные кости похожи на повреждения, которые время наносит памятникам. Я сказал себе, что убийца, возможно, вдохновляется античными статуями.

– Ладно, давай посмотрим.

Поль почувствовал, что краснеет. Его идея была притянута за уши: он, несмотря на тщательный поиск, не нашел ничего, даже отдаленно похожего на увечья, нанесенные Телам. Тем не менее он выдохнул:

– Возможно, эти женщины для убийцы – богини, которых он почитает и ненавидит одновременно. Я уверен, что он турок и по уши завяз в средиземноморской мифологии.

– У тебя слишком богатое воображение.

– Вы сами никогда не шли за интуицией?

– Я только интуицией всегда и руководствовался. Но, знаешь, все эти "психо"-истории слишком уж субъективны. Правильнее будет сконцентрироваться на технических проблемах нашего парня.

Поль взглядом дал понять, что нуждается в разъяснениях, и Шиффер продолжил:

– Нам нужно понять, как он действует. Если ты прав, если эти женщины действительно нелегалки, значит, они мусульманки. И не стамбульские красотки на высоких каблуках. Крестьянки, дикарки, которые ни слова не говорят по-французски и ходят по стеночке. Чтобы приручить таких, их нужно знать. И говорить по-турецки. Наш убийца, возможно, хозяин мастерской. Торговец. Комендант общежития. Так, теперь о распорядке дня. Эти работницы почти все время проводят под землей, в подвалах, где обустроены подпольные мастерские. Убийца вылавливает их, когда они выходят на белый свет. Когда? Как? Почему эти шарахающиеся от собственной тени женщины соглашаются пойти с ним? Ответив на эти вопросы, мы возьмем его след.

Поль был согласен с Шиффером, но все эти вопросы свидетельствовали лишь о том, как мало они знают. Предположения можно строить какие угодно. Шиффер задал ему следующий вопрос:

– Полагаю, ты проверил все подобные убийства.

– Я сверился с новой картотекой Шардона. И с базой данных жандармов. Говорил со всеми парнями в уголовном розыске. Во Франции никогда не случалось ничего, даже отдаленно напоминающего подобное безумие. Я искал в турецкой диаспоре в Германии – ноль.

– А в Турции?

– Аналогично.

Шиффер зашел с другого конца. Он явно хотел учесть все возможности.

– Ты увеличил количество патрульных в квартале?

– Договорился с Монестье, шефом Луи-Блан. Мы усилились, но скрытно. Не хватает только посеять панику в этой зоне.

Шиффер расхохотался.

– Не будь наивным, дружок! Все турки давно в курсе.

Поль проглотил обиду.

– Ну, во всяком случае, нам пока удается сбивать со следа журналистов. Для меня это единственная возможность продолжать расследование в одиночку. Если вокруг дела поднимется шум, Бомарзо пустит по следу других ищеек. Пока что это турецкая история, и всем на нее насрать. Никто не дышит мне в затылок.

– Почему такое дело ведет не уголовный розыск?

– Я держу с ними связь. Бомарзо мне доверяет.

– И ты не попросил у него людей?

– Нет.

– Не собрал группу для расследования?

– Нет.

Цифер издал глумливый смешок.

– Хочешь взять его сам, да?

Поль не стал отвечать. Шиффер щелчком убрал пушинку с брючины.

– Плевать на твои мотивы. Да и на мои тоже. Мы его сделаем, уж поверь мне.

11

На окружном бульваре Поль поехал на восток, в направлении Отейя.

– Мы не едем в Ране? – удивился Шиффер.

– Тело в Гарше. В больнице Раймон-Пуанкаре. Там есть институт судебной медицины, который занимается вскрытиями для Версальских судов и...

– Я знаю. Почему там?

– Мера предосторожности. Чтобы сбить со следа журналистов или профайлеров-любителей, которые вечно таскаются по парижским моргам.

Казалось, что Шиффер перестал слушать. Он завороженно разглядывал поток машин на дороге и то и дело прищуривался, словно заново привыкая к свету. Сейчас он больше всего походил на условно освобожденного заключенного.

Полчаса спустя Поль проехал по мосту Сюрен, поднялся вверх по бульвару Селье и бульвару Республики. Миновав Сен-Клу, они добрались до Гарша.

На вершине холма показалась больница. На шести гектарах стояли корпуса, операционные блоки и белые палаты; настоящий город, населенный врачами, медсестрами и тысячами пациентов, – почти все здесь были жертвами дорожно-транспортных происшествий.

Поль поехал к корпусу Везаля[3]. Стоявшее высоко в небе солнце освещало фасады построенных из кирпича зданий. Стены были красные, розовые, кремовые, словно искусный гончар обжигал каждую в печи.

По аллеям шли посетители с цветами и сладостями в коробках. Походка у людей была напряженно-жесткой, словно все они страдали rigor mortis – трупным окоченением, – царившим в этой обители боли.

Они вошли во внутренний двор корпуса. Серо-розовое здание с тонкими колоннами под свесом кровли напоминало то ли санаторий, то ли водолечебницу с таинственными источниками.

Зайдя в морг, они пошли по белому фаянсовому коридору. Увидев комнату ожидания, Шиффер спросил:

– Куда это мы попали?

Поль был рад удивить его хоть такой малостью.

Несколько лет назад Институт судебной медицины Гарша был отремонтирован весьма оригинальным образом. Первая комната – пол, стены, потолок – была целиком выкрашена в бирюзовый цвет. Посетитель погружался здесь в чистое море живительной прозрачности.

– Здешние врачи пригласили современного художника, – пояснил Поль. – Мы уже не в больнице. Мы в произведении искусства.

Появившийся санитар кивнул на одну из дверей по правой стене.

– Доктор Скарбон присоединится к вам в ритуальном зале.

Они пошли следом за ним мимо других комнат. Синих, пустых, с люминесцентными лампами на верху стен у самого потолка. В коридоре по ранжиру стояли мраморные вазы пастельных тонов: розовые, персиковые, желтые, цвета небеленого полотна, белые... Повсюду в интерьере дизайнер попытался выразить свое странное стремление к чистоте.

При виде последнего помещения Шиффер присвистнул от восхищения.

В прямоугольном зале в сто квадратных метров царил голубой цвет. Слева от входной двери находились три высоких окна, через которые проникал дневной свет. В противоположной стене были устроены три ниши, как в греческой церкви. Внутри каждой, словно вырастая из пола, стоял синий мраморный куб.

На одном из них, прикрытое простыней, лежало тело.

Шиффер подошел к стоявшей в центре зала белой мраморной чаше. Тяжелая полированная емкость, наполненная водой, походила на античную кропильницу. От пузырившейся воды исходил аромат эвкалипта – он должен был перебивать запах мертвой плоти и формалина.

Полицейский обмакнул пальцы в воду.

– Все это меня не молодит.

В этот момент они услышали шаги доктора Клода Скарбона. Шиффер обернулся. Взгляды врача и бывшего полицейского встретились, и Поль мгновенно понял, что они знакомы. Он звонил врачу из дома престарелых, но ничего не сказал ему о новом партнере.

– Спасибо, что пришли, доктор, – поздоровался он.

Скарбон коротко кивнул, не отводя взгляда от лица Шиффера. Он был в темном шерстяном пальто и держал в руке тонкие лайковые перчатки. Скарбон был стар, очень худ и постоянно моргал – так, словно очки на кончике носа были для него совершенно бесполезны. Густые галльские усы делали его голос похожим на голоса актеров из довоенных фильмов.

Поль сказал, кивнув на своего спутника:

– Разрешите вам представить...

– Мы знакомы, – перебил его Шиффер. – Привет, доктор.

Не отвечая, Скарбон снял пальто, надел висевший в одной из ниш халат, потом натянул тонкие резиновые перчатки – бледно-зеленый цвет одежды прекрасно гармонировал с синим цветом комнаты.

Наконец он отдернул простыню. Запах разлагающейся плоти мгновенно заполнил все пространство зала.

Поль невольно отвел глаза. Когда мужество вернулось к нему, он взглянул на секционный стол и увидел тяжелое, белое, наполовину скрытое простыней тело.

Шиффер стоял в проеме ниши, надевая хирургические перчатки. На его лице не было и тени замешательства. На стене за его спиной висели деревянный крест, два черных кованых канделябра. Он пробормотал бесцветным голосом:

– Ладно, доктор, можете начинать.

12

– Жертва – женщина балкано-кавказской расы. Мышечный тонус позволяет предположить, что ей было от двадцати до тридцати лет. Полноватая, семьдесят килограммов при росте в метр шестьдесят. У нее была очень белая, характерная для рыжеволосых людей кожа, так что ее физический тип полностью совпадает с типом первых двух жертв. Наш убийца любит именно таких – лет тридцать, рыжие, пухленькие.

Скарбон произносил слова монотонно, словно читал текст отчета, стоившего ему бессонной ночи. Шиффер спросил:

– Ничего особенного?

– Что вы имеете в виду?

– Татуировки. Проколотые уши. След от обручального кольца. Следы, которые убийца мог не заметить.

– Нет.

Цифер схватил левую руку трупа и повернул ладонью к себе. Поль вздрогнул: он никогда не осмелился бы на подобный жест.

– Никаких следов хны?

– Нет.

– Нерто сказал мне, что состояние пальцев выдает в ней портниху. Что вы об этом думаете?

Скарбон кивнул, соглашаясь.

– Все эти женщины долго занимались ручным трудом, это совершенно очевидно.

– Вы согласны насчет шитья?

– Трудно сказать точно. На подушечках – следы уколов, между большим и указательным пальцами – мозоли. Возможно, от утюга или швейной машинки. – Он поднял глаза. – Их нашли недалеко от квартала Сантье, так ведь?

– И что же?

– Это работницы-турчанки.

Шиффер никак не отреагировал на утверждение врача. Он продолжал осматривать тело, и Поль, сам того не желая, подошел ближе. Он увидел на боках, груди, плечах и бедрах черные рвано-резаные раны: некоторые были такими глубокими, что виднелись кости.

– Расскажите нам вот об этом, – приказал Шиффер.

Врач подвинул к себе блокнот.

– На теле этой жертвы я насчитал двадцать семь порезов, поверхностных и глубоких. Можно утверждать, что пытки становились все более жестокими, – как и в случае с первыми двумя жертвами. Вывод: трех женщин пытал один и тот же человек.

– Каким орудием?

– Боевым ножом из хромированной стали с дополнительным лезвием-пилой. Стандартный армейский нож, описание соответствует десятку моделей. На нескольких ранах четко видны следы зубцов.

Счетовод склонился над ранами на груди жертвы – черные кружки походили на укусы или следы прижиганий. Когда Поль увидел эти отметины на теле первой жертвы, в голову ему пришла мысль о дьяволе, решившем полакомиться невинным человеческим телом.

– А это? – спросил Шиффер, указав пальцем на отметины на теле. – Укусы?

– На первый взгляд – ожоги. Но я нашел рациональное объяснение. Думаю, убийца использует автомобильный аккумулятор как электрошокер. Точнее, он пропускает ток через разводной ключ – на губах отметины от этого инструмента. Рискну предположить, что он обливает жертвы водой, чтобы боль от ударов током была сильнее. Отсюда черные следы. У последней на теле таких отметин около двадцати. – Он махнул свернутым в трубку отчетом. – Все здесь.

Шиффер подошел к секционному столу на уровне ног трупа – сине-черных, согнутых под немыслимым углом.

– А здесь?

Скарбон подошел к телу и встал с другой стороны – сейчас они напоминали двух топографов, изучающих карту местности.

– На рентгеновских снимках четко видно, что хрящи, плюсны и фаланги искорежены, раздавлены. Я насчитал семьдесят осколков костей, вонзившихся в мягкие ткани. Никакое падение не могло привести к подобным повреждениям. Убийца бил каким-то тупым предметом. Железной трубой или бейсбольной битой. Двух других женщин пытали так же. Я справлялся: подобная техника используется в Турции. Фелака или фелика – я не уверен.

Шиффер произнес с гортанным акцентом:

– Аль-Фалака.

Поль вспомнил, что Цифер бегло говорит на турецком и арабском.

– Я могу с ходу назвать вам десяток стран, где практикуется эта пытка.

Скарбон сдвинул очки на кончик носа.

– Да, конечно. Ладно, экзотики нам и впрямь хватает.

Шиффер переместился к животу жертвы, схватил одну из мертвых рук. Поль заметил черные распухшие пальцы. Патологоанатом начал давать пояснения:

– Ногти вырвали клещами. Подушечки сожгли кислотой.

– Какой именно?

– Это установить невозможно.

– Мог убийца сделать это после смерти жертвы, чтобы уничтожить отпечатки пальцев?

– Если и так, то цели своей он не добился. Узоры на пальцах просматриваются очень четко. Нет, тут скорее еще одна пытка. Убийца хотел использовать все возможности.

Цифер положил руку на место. Теперь все его внимание было сконцентрировано на зияющем влагалище. Врач тоже смотрел на рану. Теперь они напоминали не топографов, а мясников.

– Ее изнасиловали?

– Не в сексуальном смысле этого слова.

В первый раз за этот день Скарбон, казалось, заколебался. Поль опустил глаза и увидел изуродованное женское влагалище. Внешние части – большие губы, малые губы, клитор – были вывернуты наизнанку, словно кто-то решил насильственно изменить анатомическое строение тела. Врач откашлялся и начал объяснять:

– Он загнал ей внутрь какой-то похожий на дубинку предмет, утыканный бритвенными лезвиями. Вы видите, как изрезаны вульва и внутренняя часть бедер. Настоящая резня. Клитор отрезан. Как и половые губы. В этом причина столь сильного внутреннего кровотечения. У первой жертвы точно такие же раны. У второй...

Он снова замолчал, не в силах продолжать. Шиффер поймал его взгляд.

– Так что там у второй?

– Там все было иначе. Думаю, он использовал что-то... живое.

– Живое?

– Какого-то грызуна. Внутренние органы покрыты укусами и разорваны до самой матки. Кажется, подобные пытки весьма распространены в Латинской Америке...

Полю казалось, что голова его стиснута тугим обручем. Он знал все эти детали, каждая жестоко ранила его, от любого слова к горлу подкатывала тошнота. Он отступил к чаше с ароматизированной водой, машинально обмакнул пальцы в сосуд и тут же вспомнил, что его спутник несколькими минутами раньше поступил так же. Он поспешно отдернул руку.

– Продолжайте, – хриплым голосом приказал Шиффер.

Скарбон ответил не сразу, и в бирюзовой комнате повисла тишина. Все трое понимали, что оттягивать дальше нельзя: им придется перейти к осмотру лица.

– Это самое сложное, – начал наконец патологоанатом, очертив указательными пальцами рамку вокруг обезображенного лица. – Было несколько этапов насилия.

– Объясните.

– Во-первых, ушибы. Лицо представляет собой одну большую гематому. Убийца бил долго и свирепо. Возможно, надев кастет. В любом случае что-то металлическое – и это был не кусок трубы и не молоток. Дальше – порезы и рваные раны. Они практически не кровоточили, следовательно, их нанесли post mortem.

Они подошли совсем близко к маске воплощенного ужаса и могли разглядеть глубокие раны не на фотографиях, а "вживе". Лоб и виски были изрезаны в лохмотья, щеки изрыты ямами, нос сломан, подбородок раздроблен, губы истерзаны...

– Сами видите – он резал, рвал, пилил. Поражает его усердие. Он как артист отделывал свое произведение. Это его стиль, его подпись. Нерто полагает, что убийца пытается копировать...

– Я знаю, что он думает. Сейчас меня интересует ваше мнение.

Скарбон отступил на несколько шагов, заложив руки за спину.

– Этот убийца одержим лицами. Они завораживают и вызывают у него гнев. Он "лепит" их, отделывает, одновременно уничтожая человеческую индивидуальность.

Шиффер пожал плечами, показывая, что не склонен верить этой гипотезе.

– От чего она в конечном итоге умерла?

– Я уже сказал – от внутреннего кровотечения. Вызванного травмами внутренних органов, в основном – генитальных. Думаю, из нее вытекла вся кровь.

– А две другие?

– Первая – тоже от кровотечения. Если только сердце прежде не остановилось. Самым тривиальным образом – от ужаса. Резюмируя, скажу коротко – всех убило страдание. Мы делаем анализ ДНК последней жертвы, проводим токсикологический анализ, но я не думаю, что результат будет иным, чем в первых двух случаях.

Скарбон сухим и, пожалуй, слишком торопливым жестом отдернул простыню. Шиффер подошел ближе и спросил:

– Вы можете восстановить хронологию событий?

– Расписание составлять не возьмусь, но могу предположить, что эту женщину похитили три дня назад, то есть в четверг вечером. Она наверняка выходила с работы.

– Почему?

– Желудок был пуст. Как и у первых двух. Он подкарауливает их по пути домой.

– Давайте обойдемся без предположений.

Эксперт раздраженно продолжил:

– Затем, в течение двадцати – тридцати часов, ее подвергали пыткам.

– Как вы определили срок?

– Она отбивалась, пыталась вырваться. Веревки очень глубоко врезались в тело. Раны начали гноиться. Время можно восстановить именно благодаря нагноениям. Двадцать – тридцать часов – вряд ли я намного ошибся. В любом случае таков порог чувствительности человека.

Шиффер расхаживал по залу, глядя в зеркально-синий пол.

– Вы можете дать нам хоть какую-то зацепку насчет места преступления?

– Возможно.

Поль вмешался в разговор:

– Что именно?

Скарбон издал губами звук, напоминающий щелчок кинохлопушки.

– Я обратил на это внимание и у двух других жертв, но у последней женщины проявления особенно заметны: у нее в крови пузырьки азота.

– И что это означает?

Поль вытащил блокнот.

– Странно. Это может означать, что тело при жизни было подвергнуто воздействию давления более высокого, чем атмосферное. Такого, например, как в морских глубинах.

Врач впервые упомянул это странное обстоятельство.

– Я не ныряльщик, – продолжил он, – но явление это хорошо известно и изучено. По мере того как вы погружаетесь, давление растет. Азот, содержащийся в крови, растворяется. Если подниматься слишком быстро, не соблюдая уровней декомпрессии, азот стремительно возвращается в газообразное состояние, и образуются пузырьки.

Шиффер казался по-настоящему заинтересованным.

– Именно это и произошло с жертвой?

– Со всеми тремя. Пузырьки азота взрывались, продвигаясь по организму, что доставляло этим женщинам дополнительные страдания. На сто процентов я не уверен, но мы, скорее всего, имеем дело с "травмой ныряльщика".

Поль переспросил, делая пометки в блокноте:

– Они погружались – или их погружали – на большую глубину?

– Этого я не говорил. По словам одного нашего интерна, который занимается морскими погружениями, тела испытали воздействие давления как минимум в четыре бара. Такая величина регистрируется на сорокаметровой глубине. Мне кажется несколько проблематичным найти подобную толщу воды в Париже. Думаю, их скорее помещали в камеру высокого давления.

Поль быстро записывал.

– Где применяются подобные камеры?

– Нужно это узнать. Существуют камеры декомпрессии, которые используют профессиональные ныряльщики, но вряд ли такие есть в Иль-де-Франс. Кроме того, в некоторых больницах тоже установлены камеры высокого давления.

– В больницах?

– Да. Их используют для лечения больных с нарушениями кровоснабжения. Диабет, высокий холестерин... Высокое давление позволяет напитать организм кислородом. В Париже существует четыре или пять таких барокамер, но я не думаю, что наш убийца имеет доступ в больницу. Лучше поискать в промышленности.

– В каких отраслях применяется подобная техника?

– Понятия не имею. Ищите – это ваша работа. Повторяю еще раз: я ни в чем не уверен. Возможно, присутствие этих пузырьков объясняется совершенно иными причинами. Если так, я их не знаю.

Шиффер спросил:

– Есть ли на трех трупах нечто, дающее представление о нашем убийце – в физическом смысле?

– Ничего. Он очень тщательно их моет и, в любом случае, "работает в перчатках". Не вступает с ними в сексуальный контакт. Не ласкает. Не целует. Не его стиль. Совсем не его. Ваш человек – вообще клинический случай. Он как будто запрограммирован. Этот убийца... бесплотен.

– Его безумие возрастает с каждым новым убийством?

– Нет. Пытки он применяет в строго определенном порядке. Он одержим злом, но никогда не теряет контроля над собой. – Скарбон криво улыбнулся. – Организованный убийца, как пишут в учебниках по криминалистике.

– Что его, по-вашему, возбуждает?

– Страдание. Страдание в чистом виде. Он мучает их старательно и очень тщательно – до самой смерти. Его возбуждает боль, он питается страданиями жертв. В подоплеке – глубинная, животная ненависть к женщинам. К их телам и лицам.

Шиффер обернулся к Полю, издав злой смешок.

– Мне сегодня решительно везет на психологов.

Лицо Скарбона залилось краской.

– Судебная медицина – это всегда психология. Жестокость, с которой мы имеем дело, есть всего лишь проявление больного мозга...

Полицейский кивнул и, не переставая улыбаться, подхватил отчет о вскрытии, который Скарбон положил на соседний стол.

– Спасибо, доктор.

Когда Шиффер открыл дверь, находившуюся между окнами, в помещение ворвался солнечный свет, похожий на поток молока, хлынувший с небес.

Поль спросил, кивнув на другой экземпляр отчета:

– Я могу его взять?

Врач несколько мгновений молча смотрел ему прямо в глаза, потом поинтересовался:

– Ваши начальники в курсе насчет Шиффера?

Поль изобразил широкую улыбку.

– Не беспокойтесь. Все под контролем.

– Я беспокоюсь за вас. Он – чудовище.

Поль вздрогнул. Патологоанатом "добил" его, произнеся с полной убежденностью:

– Он убил Газиля Гемета.

Имя пробудило воспоминания. Октябрь 2000-го: турок, погибший под поездом, против Шиффера выдвинуто обвинение в убийстве. Апрель 2001-го: прокуратура загадочным образом закрывает дело. Он ответил ледяным тоном:

– Тело было раздавлено. Вскрытие ничего не смогло доказать.

– Я делал повторную экспертизу. Лицо было ужасно изуродовано. Один глаз вырвали из орбиты. На височных костях сохранились следы пыток сверлом. – Он кивнул на прикрытый простыней труп. – Вполне на равных с вашим убийцей.

Ноги у Поля стали ватными. Он не мог позволить себе усомниться в человеке, с которым собирался работать рука об руку.

– В отчете говорилось только о ранах на теле и...

– Они убрали из документа мои комментарии. Они его покрывают.

– Кто эти "они"?

– Они боятся. Все они боятся.

Поль шагнул назад, в яркую белизну коридора. Клод Скарбон выдохнул, снимая резиновые перчатки:

– Вы заключили союз с дьяволом.

13

– Они называют это Искеле. Ис-ке-ле.

– Что?

– Можно перевести как "пристань" или "платформа отправления".

– О чем вы говорите?

Поль присоединился к Шифферу в машине, но с места не трогался. Они находились во дворе корпуса Везаля, в тени тонких колонн. Цифер продолжил:

– О главной мафиозной организации, контролирующей доставку турецких нелегалов в Европу. Они находят им работу и жилье. Устраивают так, чтобы в каждой подпольной мастерской работали люди из одних мест, – в некоторых заведениях в Париже горбатятся только односельчане из анатолийской глуши.

Шиффер замолчал, побарабанил по дверце ящика для перчаток, потом продолжил:

– Цены у них разные. Самые богатые могут заплатить за билет на самолет и дать взятку таможеннику. Они десантируются во Франции с липовым разрешением на работу или с фальшивым паспортом. Самые бедные плывут в трюме грузового корабля через Грецию или едут в кузове грузовика через Болгарию. Но рассчитывать в любом случае нужно тысяч на двести как минимум. Семья на родине в деревне складывается и собирает около трети суммы. А нелегал десять лет выплачивает остальное.

Поль смотрел на чеканный профиль Шиффера на залитом солнцем стекле. Ему десятки раз говорили об этих сетях, но он впервые услышал столь точное и подробное описание.

Полицейский с серебристо-седым ежиком волос снова заговорил:

– Ты и представить себе не можешь, как хорошо организованы эти ребята. У них все задокументировано: имя, место рождения и работы, состояние долга каждого нелегала. По электронной почте они общаются с компаньонами в Турции, которые оказывают давление на семьи, а сами ведут все дела в Париже. Заменяют собой почту, банки, посольства. Хочешь послать игрушку одному из детей? Обратись в Искеле. Ищешь гинеколога? Искеле даст тебе адрес врача, который закроет глаза на твой статус во Франции. У тебя проблемы в мастерской? Искеле поможет разрешить спор. Они знают обо всем, что происходит в турецком квартале, хотя специально их никто не информирует.

Поль наконец понял, куда клонит Шиффер.

– Думаете, они в курсе убийств?

– Если эти девушки действительно были нелегалками, их хозяева проинформировали Искеле. Во-первых, им нужно было узнать, что происходит.

Во-вторых, заменить исчезнувших. Убитые женщины – это потерянные деньги.

Поль спросил с надеждой:

– Вы... Вы думаете, они могут идентифицировать этих работниц?

– В каждом досье есть фотография. Адрес в Париже. Имя и координаты нанимателя.

Заранее зная ответ, Поль все-таки задал вопрос:

– Вы знаете этих людей?

– Главу Искеле в Париже зовут Марек Чезиуш. Все называют его Мариус. У него концертный зал на Страсбургском бульваре. При мне родился один из его сыновей.

Он подмигнул.

– Так мы едем или нет?

Поль несколько мгновений смотрел на Жан-Луи Шиффера. Вы взяли в команду дьявола. Возможно, Скарбон был прав, но мог ли он пожелать лучшего партнера, охотясь на ту дичь, которую пытается затравить?

Часть III

14

В понедельник утром Анна Геймз незаметно покинула свою квартиру, села в такси и поехала на Левый берег. Она помнила, что многие магазины медицинской книги находятся на перекрестке близ Одеона.

В одной из книжных лавок она долго рылась на полках в поисках информации о биопсии мозга. Слова Акерманна звучали у нее в голове: "стереоток-сическая биопсия". Ей не стоило никакого труда обнаружить фотографии и детальное описание методики проведения операции.

Она увидела обритые головы пациентов, заключенные в металлическую арматуру наподобие клетки или куба, привинченного к вискам. В верхней части снимка фигурировало стальное зубило.

Анна проследила по снимкам все этапы операции. Сверло, протыкающее кость; скальпель, проникающий в отверстие и рассекающий твердую мозговую оболочку – мембрану, окружающую серое вещество; полая игла, погружающаяся в мозговое вещество. На одном из снимков можно было даже разглядеть розоватый цвет органа – фотограф поймал его в тот момент, когда хирург извлекал зонд.

Все что угодно, кроме этого.

Анна приняла решение: она будет искать другого врача, который поставит ей другой диагноз и предложит альтернативное лечение.

Она ринулась в пивную на бульваре Сен-Жермен, сбежала по лестнице в подвал, нырнула в телефонную кабину и начала листать телефонный справочник. После нескольких неудач – кто-то из врачей отсутствовал, другие были загружены под завязку – она наконец попала на Матильду Вилькро, психиатра и психоаналитика.

Низкий голос звучал легко, почти насмешливо. Анна, не вдаваясь в детали, сказала, что у нее "проблемы с памятью", и попросила о срочной встрече. Врач согласилась немедленно принять ее. Кабинет рядом с Пантеоном, в пяти минутах от Одеона.

Анна сидела в маленькой приемной, обставленной старинной резной мебелью, – казалось, что ее вывезли прямиком из Версальского дворца. Она разглядывала украшавшие стены фотографии в рамках: на каждом снимке был запечатлен спортивный подвиг в экстремальном виде спорта.

На первой фотографии человек летел на парашюте с горного склона; на следующем альпинист взбирался по отвесной ледяной стене; на третьей стрелок в лыжном комбинезоне и маске смотрел через оптический прицел винтовки на невидимую цель.

– Мои подвиги стареющей дамы.

Анна обернулась на голос.

Матильда Вилькро оказалась высокой женщиной с широкими плечами и сияющей улыбкой. Ее руки выглядывали из рукавов пиджака каким-то странным, почти нелепым образом. Длинные стройные ноги казались очень сильными. "Между сорока и пятьюдесятью", – определила Анна, заметив тяжелые веки и стрелки морщин вокруг глаз. Впрочем, при мысли об этой атлетически сложенной женщине думалось не о возрасте, а о силе, не о годах, но о килоджоулях.

Психиатр посторонилась, приглашая Анну войти:

– Прошу вас, сюда.

Кабинет был обставлен в том же стиле, что и приемная: дерево, мрамор, золото. Анна интуитивно догадывалась, что истинная сущность этой женщины выражена не в дорогущем декоре, а в запечатленных на фотографиях спортивных достижениях.

Они сели по разные стороны письменного стола огненного цвета. Врач взяла перьевую ручку и записала на верхнем листке бумажного блока обычные сведения о пациенте: имя, возраст, адрес... У Анны появилось искушение дать ложные сведения, но она поклялась себе играть честно.

Отвечая, она наблюдала за собеседницей. Ее поразила теплая, по-американски открытая манера поведения психиатра. Блестящие темно-каштановые волосы падали на плечи, широкие черты лица были правильными, очень красные чувственные губы притягивали взгляд. Анне мгновенно пришло в голову сравнение с фруктовым пюре – этакий глоток сахара и энергии. Эта женщина сразу внушила ей доверие.

– Так что у вас за проблема? – спросила она веселым тоном.

Анна постаралась ответить лаконично:

– Я страдаю провалами в памяти.

– Провалами какого типа?

– Я перестала узнавать знакомые лица.

– Все знакомые лица?

– Особенно лицо мужа.

– Прошу вас, уточните: вы его теперь совсем не узнаете? Никогда?

– Нет. Провалы длятся очень недолго. В какой-то момент его лицо не вызывает у меня в памяти никакого отклика. Чистой воды незнакомец. Потом в голове раздается щелчок. До сегодняшнего дня "черные дыры" существовали в моем мозгу не дольше секунды. Но мне кажется, они длятся все дольше и дольше.

Матильда стремительно записывала черной блестящей ручкой "Монблан". Анна заметила, что она тихонько сняла под столом туфли.

– Это все?

Анна колебалась:

– Иногда со мной происходит нечто прямо противоположное...

– Противоположное?

– Мне чудится, что я узнаю лица незнакомых людей.

– Приведите пример.

– Это случается с одним человеком. Я уже месяц работаю в "Доме Шоколада" на улице Фобур-Сент-Оноре. У нас есть постоянный клиент. Мужчина лет сорока. Каждый раз, когда он входит в магазин, у меня появляется чувство узнавания, но я еще ни разу не сумела точно вспомнить.

– А что говорит он?

– Ничего. Совершенно ясно, что он никогда не видел меня нигде, кроме как за прилавком.

Психиатр шевелила большими пальцами ног. Во всей ее повадке было что-то хулиганское, она просто искрилась весельем.

– Итак, подведем итог: вы не узнаете людей, которых должны были бы узнавать, но узнаете тех, кого не знаете, правильно?

У Матильды Вилькро была странная манера растягивать последние слоги слов, ее голос напоминал звучание вибрирующей виолончельной струны.

– Пожалуй, что так.

– А вы не пробовали заказать хорошие очки?

Анна пришла в ярость. Краска кинулась ей в лицо. Как можно смеяться над ее болезнью? Она встала, схватила сумку. Матильда Вилькро поспешила остановить ее:

– Извините меня. Это была шутка. Идиотская. Останьтесь, прошу вас.

Анна застыла на месте. Красная улыбка вспыхнула, обволакивая ее ласковым сиянием. Ее сопротивление растаяло, она без сил упала в кресло.

Врач тоже села и задала следующий вопрос:

– Случается вам испытывать тревогу при виде чьих-нибудь лиц? Я спрашиваю о людях, с которыми вы каждый день сталкиваетесь на улице или в общественных местах?

– Да. Но это другое чувство. Я переживаю... своего рода галлюцинации. В автобусе, за ужином, в любом месте. Лица оплывают, сливаются, превращаются в жуткие маски. Я не осмеливаюсь смотреть на людей. Скоро перестану выходить из дома...

– Сколько вам лет?

– Тридцать один год.

– Как давно вы страдаете этими провалами?

– Около полутора месяцев.

– Они сопровождаются физическим недомоганием?

– Нет... Ну, в общем... да. Больше всего меня мучат тоска и тревога. Дрожат руки. Все тело становится тяжелым, как камень. Ноги и руки деревенеют. Иногда я задыхаюсь. Недавно у меня было носовое кровотечение.

– Но в принципе вы здоровы?

– Совершенно. Не на что пожаловаться.

Психиатр замолчала, продолжая делать записи.

– Касаются ли провалы в памяти и событий прошлого?

Анна подумала о "жизни под открытым небом" и ответила:

– Да. Некоторые мои воспоминания отдаляются и как будто растворяются.

– Какие именно воспоминания? Они связаны с вашим мужем?

Она откинулась на деревянную спинку кресла.

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Совершенно очевидно, что именно его лицо чаще всего провоцирует ваши приступы. Ваше общее прошлое тоже может стать проблемной зоной.

Анна вздохнула. Эта женщина расспрашивала ее так, словно считала, что причиной болезни являются ее чувства или подсознание, что она совершенно сознательно уводит свою память в заданном направлении. Это вступало в полное противоречие с тем, что говорил Акерманн. Возможно, именно за этим она сюда и пришла?

– Вы правы, – согласилась она. – Мои общие с Лораном воспоминания бледнеют, даже исчезают. – Она замолчала, но тут же продолжила, заговорив быстрее: – Впрочем, это до некоторой степени логично.

– Почему?

– Лоран находится в центре моей жизни, моей памяти. Большая часть воспоминаний относится тоже к нему. До "Дома Шоколада" я была обычной домохозяйкой. Мой брак был единственной моей заботой.

– Вы никогда не работали?

Анна заговорила едким тоном, словно издеваясь над собой:

– У меня диплом юриста, но я никогда не была в адвокатской конторе. У меня нет детей. Лоран – мое "великое все", если хотите, моя единственная линия горизонта...

– Сколько лет вы женаты?

– Восемь.

– Вы поддерживаете нормальные сексуальные отношения?

– Что вы называете нормальными отношениями?

– Обыденные отношения. Скучные.

Анна не поняла. Улыбка Матильды стала шире.

– Снова шутка. Я просто хочу знать, насколько регулярны ваши отношения.

– Тут все в порядке. Больше того – я сейчас... хочу его гораздо сильнее. Мое желание с каждым днем возрастает, становится все более страстным. Это так странно.

– Возможно, не так уж и странно.

– Что вы хотите сказать?

Доктор не стала отвечать.

– Чем занимается ваш муж?

– Он полицейский.

– Простите, не поняла...

– Чиновник, занимающий высокий пост в Министерстве внутренних дел. Лоран анализирует тысячи статистических отчетов и справок, касающихся состояния преступности во Франции. Я никогда точно не понимала, в чем заключается его работа, но выглядит она устрашающе значительной. Лоран очень близок к министру.

Матильда продолжила задавать вопросы самым естественным тоном:

– Почему у вас нет детей? Какие-то проблемы?

– Во всяком случае, не физиологического характера.

– Так в чем же тогда дело?

Анна колебалась. В памяти всплыло воспоминание о субботней ночи: кошмар, откровения Лорана, кровь на ее лице...

– Честно говоря, я и сама точно не знаю. Два дня назад я задала вопрос мужу. Он ответил, что я никогда не хотела детей. И якобы даже потребовала от него клятвы перед свадьбой. Но сама я об этом ничего не помню. – Ее голос внезапно сорвался на крик. – Как я могла забыть подобное? – Она произнесла по слогам: – Я-не-пом-ню!

Врач снова что-то записала, потом спросила:

– А ваши детские воспоминания? Они тоже стираются?

– Нет. Они кажутся мне далекими, но вполне реальными.

– Воспоминания о родителях?

– Нет. Я очень рано потеряла семью. Автомобильная авария. Я росла в пансионе, недалеко от Бордо, под опекой дяди. С ним я больше не вижусь – между нами никогда не было особой любви.

– Так что же вы помните?

– Пейзажи. Широкие пляжи в ландах. Сосновые рощи. Эти виды живут в моих воспоминаниях. Сегодня они кажутся мне реальнее, чем вся остальная жизнь.

Матильда записывала. Анна поняла, что доктор стенографирует. Не поднимая глаз, психиатр продолжила допрос:

– Как вы спите? Страдаете бессонницей?

– Напротив. Я все время сплю.

– Вы чувствуете сонливость, когда пытаетесь что-то вспомнить?

– Да. Своего рода оцепенение.

– Расскажите мне о ваших снах.

– С самого начала болезни я вижу один... странный сон.

– Слушаю вас.

Анна описала мучивший ее сон. Вокзал и крестьян. Человека в черном пальто. Знамя с четырьмя лунами. Детские рыдания. И апогей кошмара – вспоротая грудь человека, лицо, изрезанное в лохмотья...

Психиатр восторженно присвистнула. Анна не была уверена, что одобряет ее фамильярные манеры, но рядом с этой женщиной она чувствовала себя в безопасности. Следующий вопрос Матильды заставил ее застыть:

– Вы ведь консультировались с кем-то еще, я не ошиблась? – Анна вздрогнула. – С невропатологом?

– Я... Почему вы так подумали?

– Симптомы вашей болезни носят скорее клинический характер. Внезапный упадок сил, временная потеря памяти наводят на мысль о нейродегене-ративной болезни. В подобных случаях пациенты обычно обращаются к невропатологу. К врачу, который ставит точный диагноз и лечит лекарствами.

Анна сдалась.

– Его фамилия Акерманн. Он друг детства моего мужа.

– Эрик Акерманн.

– Вы с ним знакомы?

– Мы вместе учились.

Анна спросила с тревогой в голосе:

– Что вы о нем думаете?

– Блестящий специалист. Какой диагноз он поставил?

– В основном он брал анализы и проводил тесты. Сканировал. Делал рентген. ЯМР.

– A "Petscan"?

– И это тоже. В прошлую субботу. Больница кишела солдатами.

– Валь-де-Грас?

– Нет, Институт Анри-Бекереля, в Орсэ.

Матильда записала название.

– Какие результаты он получил?

– Ничего определенного. По словам Акерманна, у меня есть нарушения в правом полушарии, в нижней части височной доли...

– В зоне, отвечающей за опознавание лиц.

– Совершенно верно. Он предположил незначительный некроз, хотя машина его не зафиксировала.

– И какова, по его мнению, причина подобного поражения?

Анна заговорила быстрее – признания облегчали ей душу:

– Он ничего точно не знает. Сказал, что хочет провести новые обследования. – Голос у нее сорвался. – Взять биопсию, чтобы изучить эту часть моего мозга. Акерманн сказал, что должен обследовать мои нервные клетки – не знаю, зачем. Я... – Она постаралась успокоиться, выровнять дыхание. – Он заявил, что только после этого сможет назначить лечение.

Врач положила на стол ручку, скрестила на груди руки. Казалось, что она впервые взглянула на Анну без иронии и лукавства.

– Вы рассказали ему о других нарушениях? О бледнеющих воспоминаниях? О лицах, которые оплывают и смешиваются?

– Нет.

– Почему вы ему не доверяете?

Анна не ответила. Матильда настаивала:

– Почему вы решили проконсультироваться со мной?

Анна покачала головой и наконец ответила, прикрыв глаза:

– Я отказываюсь делать биопсию. Они хотят забраться в мой мозг.

– О ком вы говорите?

– О моем муже. Об Акерманне. Я пришла сюда в надежде, что вы выскажете другое предположение. Я не хочу, чтобы в моей голове проделали дыру!

– Успокойтесь.

Она подняла полные слез глаза.

– Я... Я могу курить?

Психиатр кивнула. Она тоже закурила. Когда дым рассеялся, на ее лицо снова вернулась улыбка.

Внезапно, по необъяснимой причине, к Анне пришло воспоминание детства. Долгая прогулка с классом по ландам, возвращение в пансион с охапкой маков в руках. Им объясняли, что нужно сжечь стебли, чтобы сохранить цвет лепестков...

Улыбка Матильды Вилькро напомнила Анне эту странную связь между огнем и жизнью цветка. Что-то выгорело в душе этой женщины с пунцовым ртом.

Психиатр выдержала паузу, потом спокойно спросила:

– Акерманн объяснил вам, что потеря памяти может быть вызвана психологическим шоком, а не физическим повреждением?

Анна яростно выдохнула дым.

– Вы хотите сказать... Значит, мои провалы в памяти могли быть спровоцированы... психической травмой?

– Такая возможность не исключена. Сильная эмоция могла вызвать торможение, вытеснение из сознания некоторых воспоминаний.

Анну залила волна облегчения. Теперь она знала, что пришла сюда именно за этими словами. Она выбрала психоаналитика, потому что подспудно хотела верить в чисто психическое происхождение своей болезни. Она постаралась сдержать возбуждение.

– Но я вспомню его, этот шок? – спросила она между двумя затяжками.

– Не обязательно. В большинстве случаев амнезия уничтожает свой собственный первоисточник. Изначальное событие.

– Эта травма будет иметь отношение к лицам?

– Возможно. К лицам и к вашему мужу.

Анна вскочила со стула.

– Но при чем тут мой муж?

– Если судить по признакам, которые вы мне описали, лица и ваш муж – две точки блокировки.

– Лоран может оказаться первопричиной моего эмоционального шока?

– Я этого не говорила. Но на мой взгляд все связано. Шок, который вы пережили, – если он имел место! – объединил в единое целое вашу амнезию и вашего мужа. Это все, в чем я могу быть уверена на данный момент.

Анна не произнесла ни слова в ответ. Она застыла, глядя на кончик горящей сигареты.

– Вы можете выиграть немного времени? – спросила Матильда.

– Выиграть время?

– Да, оттянуть биопсию.

– Вы... Вы согласны мною заняться?

Матильда схватила со стола ручку и наставила ее острием на Анну.

– Так вы можете выиграть время?

– Думаю, да. Несколько недель. Но если мои провалы...

– Вы согласны на проникновение в вашу память через слово?

– Да.

– Вы будете приходить сюда каждый день и надолго?

– Да.

– Согласны попробовать суггестивный метод, например гипноз?

– Да.

– Инъекции седативных препаратов?

– Да. Да. Да.

Матильда бросила ручку. Белая звезда "Монблана" сверкнула, отразившись от полированной поверхности.

– Мы расшифруем вашу память, поверьте мне.

15

Сердце у нее пело.

Она давно не чувствовала себя такой счастливой.

Простое предположение о том, что симптомы ее болезни связаны с психологической травмой, а не с физическими нарушениями, вернуло Анне надежду. Во всяком случае, это позволяло предполагать, что ее мозг не поврежден, что некроз не разъедает, как ржавчина, нервные клетки.

На обратном пути, в такси, она похвалила себя за столь неожиданное решение – забыть о якобы существующем поражении мозга, обо всей этой страшной медицинской аппаратуре и биопсиях. Он раскроет объятия пониманию, словам, вкрадчивому голосу Матильды Вилькро... Ей уже не хватало странного тембра этого голоса.

Когда она добралась до улицы Фобур-Сент-Оноре, было около часа. Все вокруг казалось ей таким живым, таким ясным. Она наслаждалась каждой деталью жизни своего квартала. Вдоль по улице тянулись островки, архипелаги особых магазинчиков.

На пересечении улицы Фобур-Сент-Оноре и авеню Ош царила музыка: с танцовщицами зала Плейель соперничали в блеске рояли, украшавшие витрину находившегося напротив магазина "Гамм". Чуть дальше, между улицей Невы и улицей Дарю, начиналась парижская Россия с ее московскими ресторанами и православным собором. Россию сменял мир пряностей и сластей: чаи в "Братьях Марьяж", лакомства в "Доме Шоколада". Фасады цвета темного красного дерева, полированные зеркала, похожие на дорогие музейные рамы.

Войдя в магазин, Анна застала Клотильду за уборкой полок. Она протирала керамические вазы, деревянные чаши и фарфоровые блюда, чей темно-коричневый, с красноватым оттенком, цвет так хорошо гармонировал с шоколадом, создавая ощущение благополучия и счастья. Уютная, сладкая, теплая жизнь...

Стоявшая на табурете Клотильда обернулась.

– Вот и ты! Отпустишь меня на часок? Мне нужно сходить в "Монопри".

Они понимали друг друга без слов. Анны не было все утро, так что она вполне могла "постоять на вахте" после обеда. Смена состава произошла безмолвно, но с улыбкой. Анна вооружилась тряпкой и принялась за работу. Она стирала пыль, чистила, убиралась с удвоенной энергией человека, к которому вернулось наконец хорошее настроение.

Внезапно силы оставили ее, словно она получила удар под ложечку. За несколько секунд она осознала всю искусственность своей радости. Чем уж так утешило ее утреннее свидание с врачом? Физическое поражение или психологический шок – что это меняет в ее состоянии тревожности? Как ей поможет Матильда Вилькро? И станет ли она от этого менее сумасшедшей?

Она без сил опустилась на стул за центральным прилавком. Возможно, предположение психиатра гораздо страшнее диагноза Акерманна. Почему-то теперь мысль о происшествии, о психологическом шоке, спровоцировавшем потерю памяти, только усиливала ужас в душе Анны.

Несколько фраз назойливо крутились в голове, особенно один ответ Матильды Вилькро: "Лица и ваш муж". Как Лоран может быть связан со всем этим кошмаром?

– Добрый день.

Голос прозвучал одновременно со звонком колокольчика: ей не нужно было поднимать глаза – она и так знала, что это он.

Человек в потертой куртке медленно подходил к прилавку. В это мгновение она совершенно точно поняла, что знает его. Впечатление было мимолетным, но она ощутила свое "знание", как жестокий удар в грудь наконечника стрелы. А память между тем наотрез отказывала ей в помощи.

Господин Бархатный подошел еще ближе. В его повадке не чувствовалось ни малейшего смущения, он не проявлял к Анне какого-то особого внимания. Взгляд его лилово-золотистых глаз рассеянно блуждал по полкам. Почему он ее не узнает? Он что, играет какую-то роль? Безумная идея скользнула по поверхности сознания: а что, если этот человек – друг или сообщник Лорана и ему поручено следить за ней, испытывать ее? Но зачем?

Он улыбнулся и объявил небрежным тоном, не обращая внимания на молчание Анны:

– Пожалуй, я возьму то же, что всегда.

– Конечно, конечно, я немедленно обслужу вас.

Анна пошла к прилавку, чувствуя, как дрожат бессильно висящие вдоль тела руки. Ей понадобилось несколько попыток, чтобы расправить прозрачный шуршащий пакетик и уложить в него конфеты. Наконец она положила шоколад на весы:

– Двести граммов. Десять с половиной евро, пожалуйста.

Анна снова бросила взгляд на мужчину. Она была уже не так уверена... Но отзвук неясной тревоги не покидал ее. Почему-то в голову пришла мысль, что этот человек, как и Лоран, изменил внешность, прибегнув к услугам пластического хирурга. Его лицо было лицом из ее воспоминаний, но оно было другим...

Покупатель снова улыбнулся, одарил ее задумчиво-внимательным взглядом, расплатился и исчез, едва слышно пробормотав "до свиданья".

Анна долго стояла неподвижно, потрясенная, не понимающая. Никогда еще приступ не был таким сильным. Словно все надежды, порожденные утренним свиданием с Матильдой Вилькро, бежали от нее прочь. Как будто, решив, что выздоравливает, она вдруг осознала, что умирает. Так бывает с заключенными, которых за попытку побега сажают в подземный карцер.

Колокольчик у двери снова звякнул.

– Привет.

Вымокшая под дождем Клотильда с пакетами в руках прошла через зал, исчезла в подсобке и тут же появилась снова, принеся с собой ощущение свежести.

– Что с тобой? Можно подумать, ты увидела зомби.

Анна ничего не ответила. Ее тошнило, к глазам подступали слезы.

– Тебе нехорошо? – настаивала Клотильда.

Анна посмотрела на нее, не понимая и не слыша, встала и произнесла:

– Мне нужно пройтись.

16

Ливень усиливался. Анна нырнула в самую гущу бури, и ветер понес ее вперед, заливая потоками воды. Не в силах преодолеть внутреннее оцепенение, она смотрела на оплывающий под серыми струями Париж. Тучи как волны накатывались на крыши домов, вдоль фасадов бежали ручьи, лепнина балконов и окон напоминала сине-зеленые лица утопленников, поглощенных разгневавшейся стихией.

Она поднялась вверх по улице Фобур-Сент-Оноре, миновала авеню Ош и свернула налево, к парку Монсо. Пройдя вдоль черных с золотом решеток сада, попала на улицу Мурильо.

Мимо нее в плеске воды и проблесках молний неслись машины. Мотоциклисты в капюшонах напоминали маленьких резиновых Зорро. Пешеходы боролись с порывами ветра, намокшая одежда облепляла тела, как простыня, прикрывающая неоконченную скульптуру в мастерской художника.

Все вокруг было залито коричнево-черным, маслянисто-серебряным болезненным светом.

Анна шла по улице Мессины мимо домов со светлыми фасадами и могучих деревьев. Она и сама не знала, куда направляется, но это не имело никакого значения. Она пробиралась по улицам наугад, на ощупь, вслепую, путаясь, как путались и сбивались мысли у нее в голове.

И тут она увидела его.

На противоположной стороне, в витрине, был выставлен живописный портрет. Анна перешла через улицу. Это была репродукция картины. Смазанное, искореженное, разбитое лицо, написанное кричаще яркими красками. Она подошла еще ближе, словно загипнотизированная: лицо в мельчайших деталях воспроизводило ее галлюцинации.

Она поискала фамилию художника. Фрэнсис Бэкон. Автопортрет, датирующийся 1956 годом. Выставка художника проходила на втором этаже этой галереи. Она нашла вход – через несколько дверей справа, на Тегеранской улице – и начала подниматься по лестнице.

Красные драпри, разделявшие анфиладу белых залов, придавали выставке торжественный, почти сакральный характер. Перед картинами толпились посетители. Повсюду царила полная тишина. Ледяное почтение витало в воздухе, казалось, что выставленные картины заполняют собой все пространство помещений.

В первом зале Анна обнаружила двухметровые полотна с одним и тем же сюжетом: священник в красной сутане на троне, разинувший рот в вопле ужаса и боли, словно его поджаривают на электрическом стуле. На одной из картин одеяние было красным, на другой – черным, на третьей – лиловым, но некоторые детали оставались неизменными: руки, вцепившиеся в подлокотники, горели, превращаясь в обугленные обрубки; рот, разверстый в крике и похожий на зияющую рану; языки пламени вокруг трона...

Анна миновала первый занавес.

В следующем зале голые мужчины на картинах Бэкона стояли на четвереньках в лужах разных цветов или были заключены в обычные клетки. Своими гладкими уродливыми телами они почему-то смахивали на диких животных. Этакие зооморфные существа, застрявшие на полпути от одного вида к другому. Их лица напоминали пунцовые кляксы, окровавленные рыла, изуродованные жестокой рукой. На заднем плане изображался интерьер то ли мясной лавки, то ли бойни. Место жертвоприношения, где тела заживо обдирают, низводя их до состояния остова и груды окровавленного мяса. Изображение было слегка смазанным и походило на картинку документального фильма, снятого оператором "с плеча" ручной камерой.

Анна чувствовала себя все хуже, но она пока не находила того, за чем пришла сюда: ликов страдания. Они ждали ее в последнем зале.

Двенадцать полотен небольшого размера, огороженных красным бархатным канатом. Изуродованные, разорванные, разбитые лица: мешанина из губ, носов и костей, через которую безнадежно пытались пробиться к зрителю глаза.

Картины были соединены в триптихи. Первый, названный "Три этюда человеческой головы", датировался 1953 годом. Иссиня-бледные, почти мертвые лица со следами первых ран. Второй триптих выглядел естественным продолжением первого, с той лишь разницей, что изображение переходило на следующую ступень жестокости. "Этюд к трем головам", 1962. Лица были белыми, они словно прятались в первое мгновение от взглядов зрителей, чтобы тут же напугать их жуткими шрамами, выступающими из-под клоунских белил. Анне они напомнили лица несчастных детей, которых в средние века безвозвратно уродовали, делая из них шутов на потеху публике.

Анна прошла дальше. Она не узнавала своих галлюцинаций. Ее просто окружали маски воплощенного ужаса. Рты, скулы, взгляды вращались вокруг нее, сплетаясь в немыслимые жгуты, выставляя напоказ собственное уродство. Казалось, что художник излил на эти лица всю свою ярость. Он словно кромсал их, открывая раны, срывая корки, разрывая щеки кистями, щетками, шпателем, ножом...

Анна шла, втянув голову в плечи, сгорбившись от страха, и время от времени украдкой бросала взгляд на картины. Серия этюдов, посвященная некоей "Изабель Росторн", была апофеозом жестокости. Черты лица женщины в прямом смысле слова разлетались в клочья. Анна отошла подальше, отчаянно ища человеческое выражение в обезумевшем нагромождении плоти, но видела только разрозненные фрагменты: рты-раны, глаза, вылезающие из окровавленных глазниц.

Внезапно ее охватила паника. Круто развернувшись, она кинулась к выходу. Пробегая по галерее, она заметила на белом столике каталог выставки и остановилась.

Она должна увидеть – увидеть его собственное лицо.

Анна лихорадочно листала буклет: не задержавшись на фотографиях мастерской художника и его творений, она наконец нашла снимок самого Фрэнсиса Бэкона. Напряженный взгляд художника на черно-белой фотографии блестел ярче глянцевой бумаги.

Анна разгладила ладонями страницы, чтобы лучше рассмотреть фотографию.

Она жадно вглядывалась в широкое, почти лунообразное лицо с крепкими челюстями. Короткий нос, непокорные волосы и крутой лоб дополняли лицо человека, способного каждое утро противостоять заживо ободранным маскам на картинах.

Странная деталь привлекла внимание Анны.

Одна из надбровных дуг на лице художника располагалась намного выше другой, круглый акулий глаз удивленно и хищно смотрел в одну точку. Анна осознала невероятную истину: внешне Фрэнсис Бэкон был похож на изображения на своих полотнах. В его лице было то же безумие, тот же хаос. Неужели асимметрично расположенный глаз навеял художнику эти искореженные видения или же картины в конце концов изменили его внешность?

В любом случае творения художника сливались воедино с его личностью...

Этот простой вывод спровоцировал неожиданное открытие.

Если у страшных лиц на полотнах Бэкона был реальный прототип, то почему в ее собственных галлюцинациях не может быть доли истины? Возможно ее бред и ночные кошмары основываются на каком-то реально существующем знаке или детали?

Новое подозрение заставило ее застыть от ужаса А что, если в пучине своего безумия она открыла истину? Что, если Лоран, как и Господин Бархатный, действительно изменили внешность?

Она прислонилась к стене и закрыла глаза. Все становилось на свои места. Лоран, по совершенно непонятной причине, воспользовался одним из ее провалов в памяти, чтобы изменить внешность. Он прибег к услугам пластического хирурга, чтобы спрятаться внутри собственного лица. И мсье Бархатный проделал то же самое.

Эти двое были сообщниками. Они вместе совершили нечто ужасное и потому изменили свой облик. Из-за этого-то она и впадает в ступор при виде их лиц.

Она отогнала прочь всю абсурдность своей идеи, чувствуя, что подобралась к истине, какой бы дикой та ни казалась.

Ее рассудок против рассудка других людей.

Она побежала к двери. На стене над лестницей висела картина, которую она не заметила.

Нагромождение шрамов, пытающееся ей улыбнуться.

17

В конце авеню Мессины Анна заметила кафе-пивную. Она заказала в баре "Перье" и спустилась в подвал – ей нужен был телефонный справочник.

Она уже переживала подобную сцену – утром, на бульваре Сен-Жермен, когда искала телефон психиатра. Может, это какой-то ритуал, повторяемое действие – как при обряде инициации, испытания, которым подвергаешься, чтобы получить доступ к истине...

Анна листала мятые страницы, ища раздел "Пластическая хирургия". Она не смотрела на имена – ее интересовали только адреса. Необходимо было найти врача, живущего где-нибудь поблизости. Ее палец застыл на строчке: "Дидье Лаферьер, улица Буасси-Данглас, 12". Насколько она помнила, эта улица находилась недалеко от площади Мадлен, то есть метрах в пятистах от кафе.

После шести гудков ей ответил мужской голос. Она спросила:

– Доктор Лаферьер?

– Да, это я.

Удача была на ее стороне: даже не пришлось сражаться с коммутатором.

– Я звоню, чтобы договориться о встрече.

– Моя секретарша сегодня отсутствует. Подождите... – Она услышала звук нажимаемых клавиш компьютера. – Когда вы хотели бы прийти?

Голос звучал странно приглушенно, почти обезличенно. Она ответила:

– Немедленно. У меня неотложное дело.

– Вот как?

– Я вам все объясню. Прошу вас, доктор...

Наступила пауза. Анна почувствовала, что человек на другом конце провода насторожился, у него явно появились сомнения. Потом глухой голос спросил:

– Когда вы сможете быть у меня?

– Через полчаса.

Анна почувствовала, что врач улыбается – ее напор явно забавлял его.

– Я вас жду.

18

– Я не понимаю. Что конкретно вас интересует?

Дидье Лаферьер был маленьким человечком с бесцветным лицом в обрамлении вьющихся седых волос, которые как нельзя лучше соответствовали его глухому голосу. Сдержанный господин с неуловимыми движениями. Анне казалось, что его слова долетают до нее из-за рисовой бумажной ширмы, и поняла, что ей придется убрать эту преграду, если она хочет получить интересующую ее информацию.

– Я еще не определилась, – ответила она. – Сначала я хотела бы все узнать об операциях, позволяющих изменить лицо.

– Насколько серьезно изменить?

– Глобально.

Хирург заговорил тоном эксперта:

– Чтобы произвести серьезные улучшения, необходимо воздействовать на костную структуру. Есть две основные техники. Операции по выравниванию, направленные на смягчение слишком сильно выступающих черт лица, и костные трансплантации – с их помощью мы, напротив, подчеркиваем нужные зоны.

– Что именно вы делаете?

Врач помолчал, размышляя, как лучше "продать" свой товар. В кабинете царил полумрак. Окна были зашторены. Слабый свет ласкал мебель в азиатском стиле. Обстановка здесь была как в исповедальне.

– При выравнивании, – продолжил рассказывать врач, – мы уменьшаем костные выпуклости, проходя через кожу. При трансплантации сначала делаем забор фрагментов, а затем соединяем с намеченными участками. Иногда используются специальные протезы.

Он изящно взмахнул рукой, и голос его зазвучал мягче:

– Все возможно. Главное, чтобы вы остались довольны результатом.

– Но после всех этих операций остаются шрамы?

Он коротко улыбнулся.

– Конечно нет. Мы работаем эндоскопическим методом. Вводим оптические трубочки и микроинструменты через ткани и оперируем, ориентируясь по экрану. Этот способ минимально травмирует кожу.

– Я смогу увидеть фотографии этих шрамов?

– Конечно. Но давайте начнем с самого начала, не возражаете? Я бы хотел, чтобы мы вместе определили, какая именно операция вас интересует.

Анна поняла, что этот человек не покажет ей ничего, кроме цветных картинок, на которых она точно ничего не разберет, и сменила тему.

– Расскажите мне, что вы умеете делать с носом.

Он скептически поморщился. У Анны был прямой, ровный, аккуратный носик. И менять в нем было явно нечего.

– Вы хотите изменить какой-то определенный участок?

– Я рассматриваю все возможности. Так что вы можете сделать с этой зоной?

– Тут мы достигли большого прогресса. Можем вылепить нос вашей мечты. Выберем вместе линию, если хотите. У меня есть оборудование, позволяющее...

– Но в чем состоит хирургическое вмешательство?

Врач пошевелился, накрахмаленная белая блуза, которую он носил вместо халата, вкусно захрустела.

– Смягчив всю эту зону...

– Как именно вы ее смягчаете? Разбиваете хрящи, да?

Врач по-прежнему улыбался, но в глазах появилось сомнение. Дидье Лаферьер пытался разгадать истинные намерения Анны.

– Тут нам, безусловно, приходится проходить через очень... радикальный этап. Но все делается под наркозом.

– И что происходит дальше?

– Мы располагаем кости и хрящи по намеченной линии. Повторяю еще раз: я могу сделать предварительные промеры.

Анна не позволила сбить себя с толку.

– После такой операции должны оставаться следы, ведь так?

– Никаких следов. Инструменты вводятся через ноздри. Мы не дотрагиваемся до кожи.

– А какие техники вы используете при подтяжках?

– Только эндоскопические. Мы подтягиваем кожу и мышцы крошечными щипчиками.

– Значит, и тут обходится без шрамов?

– Абсолютно. Мы действуем из-за верхней части уха. Это совершенно незаметно. – Доктор махнул рукой. – Забудьте о шрамах: они ушли в прошлое.

– А липосакции?

Дидье Лаферьер нахмурился.

– Но вы сказали, что вас интересует зона лица...

– Мне кажется, сегодня врачи проводят липосакцию шеи, неужели я ошиблась?

– Вы правы. Кстати, это одна из самых простых операций.

– Но после нее остаются шрамы?

Этот вопрос оказался лишним. В голосе хирурга прозвучали враждебные нотки:

– Я не совсем понимаю, мадам, что же именно вас интересует: изменение внешности или шрамы?

Анна потеряла самообладание и на мгновение запаниковала, как в галерее. От горла ко лбу под кожей поднимался жар. Лицо у нее в это мгновение наверняка пошло красными пятнами.

Она прошептала, с трудом выговаривая слова:

– Извините меня. Я очень боязлива. Я... Я бы хотела... В общем, прежде, чем решиться, я бы хотела посмотреть фотографии разных операций.

Лаферьер отказал – категорично, но мягко:

– Простите, мадам, но – нет! Эти снимки производят слишком сильное впечатление. Вам следует думать лишь о результате операции. Остальное – моя забота.

Анна вцепилась в подлокотники кресла. Она должна добиться правды от этого человека – любым способом.

– Я никогда не лягу под нож, если не увижу собственными глазами, что вы будете со мной делать.

Врач встал, сделав извиняющийся жест.

– Сожалею, мадам. Думаю, вы психологически не готовы к подобного рода вмешательству.

Анна не шелохнулась.

– Чего вы боитесь, доктор? Что скрываете?

Лаферьер застыл.

– Прошу прощения?

– Я говорю о шрамах. Вы говорите, что их не существует. Я прошу вас показать мне снимки операций. Вы отказываетесь. Так что же вы скрываете?

Хирург наклонился вперед, уперевшись кулаками в стол.

– Я оперирую по двадцать человек в день, мадам. Я веду курс пластической хирургии в больнице Сальпетриер. Я хорошо знаю свое ремесло. Оно заключается в том, чтобы делать людей счастливыми, улучшая их лица, а не травмировать им психику разговорами о шрамах или демонстрацией снимков сломанных костей. Не знаю, чего вы добиваетесь, но вы ошиблись адресом.

Анна спокойно выдержала взгляд.

– Вы мошенник.

Лаферьер выпрямился, разразившись недоверчивым смехом:

– Ч...что?

– Вы отказываетесь показать мне свою работу. Вы лжете о полученных результатах. Хотите выдать себя за волшебника, а сами – обычный мошенник, лжец, каких сотни в вашей профессии.

Слово "мошенник" произвело должный эффект. Лицо Лаферьера стало таким бледным, что почти фосфоресцировало в полумраке комнаты. Повернувшись, он открыл шкаф с картотекой, вытащил альбом и почти швырнул его на стол перед Анной.

– Это вы хотите увидеть?

Он раскрыл альбом на первой фотографии. Лицо, вывернутое, как перчатка, с кожей, оттянутой гемостатическими щипцами.

– Или это?

Он показал ей вторую фотографию: отогнутые губы, из окровавленной десны торчат хирургические ножницы.

– А может, вот это?

Третий разворот: хирургическое долото забивают молотком в ноздрю. Анна заставляла себя смотреть, борясь с подступающей к горлу тошнотой.

На следующем развороте скальпель рассекал веко над выпученным глазом.

Она подняла голову. Ей удалось поймать врача в ловушку – теперь нужно продолжать.

– Не может быть, чтобы после таких операций не оставалось следов, – произнесла она.

Лаферьер вздохнул. Он снова пошарил в шкафу, положил на стол второй альбом и усталым голосом прокомментировал первую фотографию:

– Шлифовка лба. Эндоскопическим способом. Через четыре месяца после операции.

Анна внимательно разглядывала прооперированное лицо. На лбу, у корней волос, были ясно различимы три вертикальные черточки по пятнадцать миллиметров каждая. Хирург перевернул страницу.

– Взятие образца теменной кости для трансплантации. Через два месяца после операции.

На снимке был изображен череп с ежиком волос, под которыми четко просматривался розоватый шрам в форме буквы "S".

– Волосы отрастут и прикроют след, – добавил врач, – потом он совсем рассосется.

Он со щелчком перевернул страницу.

– Тройная эндоскопическая подтяжка. Шов внутрикожный, нитки саморассасывающиеся. Через месяц следов практически не останется.

На следующем развороте было представлено ухо – вид спереди, вид сбоку. На верхней кромке мочки Анна разглядела тонкий зигзагообразный шрам.

– Липосакция шеи, – продолжал комментировать Лаферьер, демонстрируя ей очередную фотографию. – Через два с половиной месяца после операции. Вот эта линия исчезнет. Такое вмешательство заживает легче и быстрее остальных.

Он снова перевернул страницу и, открыто провоцируя ее, произнес с садистскими нотками в голосе:

– А если хотите увидеть картину в целом, вот вам сканограмма лица, на котором была сделана трансплантация скул. Под кожей следы остаются всегда...

Это изображение было самым впечатляющим: отливающий синевой череп с расселинами и ввинченными в кость винтами.

Анна закрыла альбом.

– Благодарю вас. Я обязательно должна была это увидеть.

Врач обошел вокруг стола и внимательно вгляделся в ее лицо, словно пытаясь разгадать скрытый мотив ее прихода.

– Но... но я все-таки не понимаю, что вы ищете.

Она поднялась, надела свое мягкое черное пальто и улыбнулась – впервые за все время пребывания в кабинете Лаферьера:

– Я хочу принять решение, основываясь на фактах.

19

Два часа утра.

Дождь идет, не переставая. Мерный стук, раскаты, грохот. Струи бьют по стеклу и каменным перилам балкона.

Анна стоит перед окном в гостиной. Она мерзнет в толстой фуфайке и спортивных брюках, зубы выбивают дробь.

Она смотрит из темноты на черный силуэт столетнего платана и думает о трепещущем в воздухе скелете, обросшем корой. Обгоревшие кости в пятнах лишайников кажутся серебряными. Голые руки, жаждущие одеться плотью – весенней листвой!

Она опускает глаза. На столе перед ней разложены предметы, которые она купила после визита к хирургу. Миниатюрный электрический фонарик фирмы "Мэглайт", фотоаппарат "Поляроид" для ночной съемки.

Лоран уже час как спит в супружеской постели. Она лежала рядом, стерегла его сон, наблюдая, как муж слегка вздрагивает и передергивается, засыпая. Потом она еще какое-то время слушала его ровное дыхание.

Первый сон.

Самый глубокий.

Анна забирает приготовленное оборудование. Мысленно прощается с деревом за окном, с красивой просторной комнатой, обставленной белыми диванчиками. Вся ее повседневная жизнь связана с этой квартирой. Если она права и то, что она вообразила, реально, придется бежать. И попытаться понять.

Она идет по коридору. Ступает так осторожно, что слышит дыхание дома: скрипит паркет, булькает вода в батареях, дрожат оконные рамы, струи дождя бьют по стеклам...

Она проскальзывает в спальню.

Подойдя к кровати, бесшумно кладет фотоаппарат на ночной столик, направляет фонарик вниз и включает его, прикрыв ладонью.

Анна наклоняется к мужу, стараясь дышать как можно тише. Галогенный луч выхватывает из темноты неподвижный профиль, тело, прикрытое простыней. Горло у нее сжимается, она готова отступить, бросить свою затею, но сдерживается.

Анна светит фонариком в лицо мужа.

Он не реагирует – она может начинать.

Сначала Анна легким движением приподнимает волосы надо лбом мужа – ничего. Ничего похожего на три шрама с фотографии, показанной ей Лаферьером.

Она светит фонариком на виски Лорана и снова ничего не находит. Исследует нижнюю часть лица под челюстями и подбородком: ни тени чего-то необычного.

Анна снова начинает дрожать. А если все это – не более чем очередной приступ болезни? Новая глава в книге ее безумия? Анна передергивается и продолжает обследование.

Она тихонько касается верхней доли уха, чтобы взглянуть на кромку. Ни малейшего следа хирургического вмешательства. Слегка приподнимает веки. Ничего. Рассматривает крылья носа, заглядывает в темноту ноздрей. Ничего.

Анна обливается потом. Она почти не дышит, но воздух все равно вырывается из ноздрей и губ.

Она вспоминает о другом возможном шраме – шве на черепе в форме буквы "S". Выпрямляется, медленно погружает пальцы в волосы Лорана, приподнимает прядь за прядью, светя себе лампой. Ничего. Ни швов. Ни неровностей. Ничего. Ничего. Ничего.

Анна сдерживает рыдания и, забыв об осторожности, шарит по этой голове-предательнице, выставляющей напоказ ее безумие, ее...

Рука Лорана грубо перехватила ее запястье.

– Что ты делаешь?

Анна резко отпрянула. Фонарик упал и покатился по полу. Лоран рывком сел на кровати, зажег ночник и снова потрясенно повторил:

– Что, черт возьми, ты делаешь?

Он замечает фонарь на полу у кровати и "Поляроид" на столе.

– Что это значит? – шипит он, и губы его дергаются от тика.

Анна не отвечает, застыв у стены. Лоран откидывает одеяло и встает, чтобы подобрать фонарик.

Он с отвращением рассматривает его, потом восклицает, потрясая серебряной трубкой:

– Ты разглядывала меня, так? Среди ночи? Господи, да что ты ищешь?

Анна не отвечает.

Лоран проводит рукой по лбу, устало присвистывает. Вспомнив, что на нем из всей одежды только трусы, сдергивает с вешалки джинсы и свитер, молча одевается и выходит из комнаты, оставляя Анну один на один с ее безумием.

Она оседает вниз по стене, сворачивается калачиком на ковре. Она ни о чем не думает, ничего не замечает вокруг, чувствуя, что сердце с каждым ударом колотится все сильнее.

Лоран появился на пороге, держа в руке сотовый телефон. На его губах играла странная улыбка. Он участливо качал головой, как будто сумел всего за несколько минут успокоиться и взять себя в руки.

Он произнес мягко, почти нежно:

– Все будет хорошо. Я позвонил Эрику. Завтра я отвезу тебя в институт.

Он наклонился, поднял ее на руки и медленно понес в спальню. Анна не сопротивлялась. Он осторожно сел рядом, словно боялся сломать ее – или высвободить какую-то опасную силу.

– Теперь все будет хорошо.

Она кивает, глядя на электрический фонарик, который Лоран положил на ночной столик рядом с фотоаппаратом. Она бормочет:

– Только не биопсия. Только не зонд. Не хочу, чтобы меня оперировали.

– Сначала Эрик возьмет новые анализы. Он сделает все, чтобы избежать биопсии. – Лоран поцеловал Анну.

Он предлагает ей снотворное. Она отказывается.

– Прошу тебя, – настаивает он.

Она соглашается проглотить таблетку. Он укладывает ее, укрывает, ложится рядом и нежно обнимает. Не говорит ни слова о том, как озабочен. Не показывает, как горюет об окончательно сошедшей с ума жене.

О чем он на самом деле думает?

Возможно, чувствует облегчение, избавляясь от нее?

Скоро она услышала его ровное дыхание. Как может Лоран спать в такой момент? А может, прошло уже несколько долгих часов? Анна потеряла представление о времени.

Лежа щекой на груди мужа, Анна слушала, как бьется его сердце. Спокойно – как у любого нормального человека, который ничего не боится.

Она чувствует, как начинает действовать лекарство.

Внутри ее тела готов расцвести цветок сна...

Анне кажется, что кровать качается, покидает земную твердь. Она медленно плывет во тьме. Не стоит сопротивляться, бесполезно бороться с течением. Лучше отдаться на волю убегающей волны...

Анна еще теснее прижимается к Лорану и думает о блестящем от дождя платане под окном гостиной. На его пока, еще голых ветвях вот-вот появятся почки и листья. Грядет весна, которую она уже не увидит.

Она проживает последние дни в мире разумных существ.

20

– Анна! Что ты копаешься? Мы опоздаем!

Анна стояла под обжигающе горячей струей воды и едва различала голос Лорана. Она смотрела, как разлетаются капли у ее ног, наслаждалась покалывающими затылок струйками, подставляла лицо под воду. Тело было расслабленным и податливым, она наслаждалась душем. Все ее существо было покорным – как больной разум. Благодаря снотворному она проспала несколько часов и утром чувствовала себя спокойной и безразличной ко всему, что может с ней произойти. К отчаянию примешивались спокойствие и ощущение мира в душе.

– Анна, поторопись, прошу тебя!

– Я почти готова!

Она вышла из душевой кабины и прыгнула на коврик перед раковиной. Восемь тридцать: Лоран уже побрился, наодеколонился, оделся и нетерпеливо топчется у двери в ванную. Она быстро одевалась: сначала белье, потом черное шерстяное платье. Темное одеяние от Кензо, этакий стилизованный футуристический траур.

Очень к месту.

Она схватила щетку и начала причесываться, видя в запотевшем зеркале лишь туманное отражение своего лица: сейчас так было даже легче.

Через несколько дней, а может, недель ее каждодневная реальность станет похожа на изображение в этом мутном зеркале. Она перестанет узнавать и видеть, все вокруг будет ей безразлично. Она забудет даже о собственном безумии и позволит ему уничтожить последние проблески рассудка.

– Анна!

– Сейчас, уже иду!

Она улыбнулась нетерпению Лорана. Интересно, он боится опоздать на службу или ему не терпится смыться от чокнутой супруги?

Зеркало запотело от пара. Анна разглядывала свое покрасневшее от горячей воды лицо и мысленно прощалась с Анной Геймз. И с Клотильдой, и с "Домом Шоколада", и с Матильдой Вилькро, психиатром с губами цвета маковых лепестков...

Она воображала себя в Институте Анри-Бекереля. Белая палата, наглухо отгороженная от реальности. Вот что ей нужно. Ей почти не терпелось отдать себя в чужие руки, позволить сестрам и врачам заботиться о себе.

Она даже начала привыкать к мысли о биопсии и о зонде, который медленно заползет в ее мозг и, возможно, найдет причину болезни. Вообще-то ей было плевать на выздоровление. Она просто хотела исчезнуть, испариться, растаять и перестать наконец портить жизнь окружающим...

Анна причесывалась, когда время остановилось и замерло.

В зеркале под челкой она заметила три вертикальных шрама. Анна не могла в это поверить. Левой рукой она протерла запотевшее зеркало и придвинулась вплотную, почти не дыша. Следы были практически незаметны – но они были!

Шрамы, оставшиеся после пластической операции.

Те самые, что она безуспешно искала сегодня ночью.

Она закусила кулак, чтобы не закричать, и сложилась пополам, чувствуя мгновенно подступившую тошноту.

– Анна! Да что ты там, в конце концов, делаешь?

Ей казалось, что голос Лорана доносится до нее из параллельного мира.

Тело Анны сотрясала крупная дрожь. Она поднялась и снова посмотрела на свое отражение в зеркале. Повернув голову, опустила пальцем правое ухо и нашла на верхней кромке беловатую линию. За другим ухом обнаружилась точно такая же.

Она отшатнулась, стараясь унять дрожь. Опираясь ладонями о раковину, Анна подняла подбородок и попыталась отыскать другой след – от операции липосакции. Шрам нашелся в мгновение ока.

У нее закружилась голова.

Желудок скрутил жестокий спазм.

Она опустила голову и раздвинула пальцами волосы, ища последнюю отметину: шов в форме буквы "S" – доказывающий, что ей делали забор кости. Розоватая змейка, похожая на мерзкую рептилию, обнаружилась на коже головы, словно специально поджидала хозяйку.

Она отчаянно цеплялась за бортик, чтобы не упасть, и, не отводя взгляда от шрама, пыталась осознать глубину разверзшейся пропасти.

Истина была проста и очевидна: единственный человек, сменивший лицо, – она сама.

21

– Анна, господи, да ответь же мне!

Голос Лорана доносился до нее сквозь влажный пар, утекавший на улицу через открытую форточку. Призывы мужа были слышны во дворе дома, летели вслед Анне, успевшей добраться до карниза.

– Анна! Открой!

Она продвигалась вперед, прижимаясь спиной к стене. Каменная кладка холодила лопатки, дождь стекал по лицу, ветер прижимал к глазам намокшие волосы.

Она старалась смотреть прямо перед собой, сконцентрировавшись на стене дома напротив, а не вниз, на двор, до которого лететь было метров двадцать.

– ОТКРОЙ МНЕ!

Она услышала, что Лоран взломал наконец дверь ванной. Мгновение спустя он появился в окошке, через которое она сбежала: глаза у него налились кровью, лицо исказила жуткая гримаса.

В ту же секунду Анна добралась до балконной перегородки, одним движением перемахнула через нее и упала на колени с другой стороны, услышав, как треснуло черное кимоно, которое она накинула поверх платья.

– АННА! ВЕРНИСЬ!

Через столбики балюстрады Анна видела мужа искавшего ее взглядом. Она поднялась и побежала вдоль балкона, перелезла через следующую перегородку и прижалась к стене, чтобы преодолеть следующий карниз.

С этого мгновения началось настоящее безумие.

В руках у Лорана внезапно оказался передатчик УКВ. Он завопил, и Анна услышала панические нотки в его голосе:

– Сообщение для всех подразделений: она сбежала. Повторяю: она убегает!

Практически мгновенно во дворе появились двое мужчин. Они были в гражданской одежде, но с красными полицейскими повязками на рукаве, и целились в нее из автоматов.

В здании напротив, на четвертом этаже, открылось окно, и в нем возник человек, сжимающий обеими руками большой хромированный пистолет. Он окинул профессионально цепким взглядом стену и нашел Анну – она была для него идеальной мишенью.

Внизу снова раздался топот. Трое мужчин прибыли на подмогу к тем двоим, что уже караулили Анну (одним из них оказался их шофер Николя). Они тоже были вооружены автоматами.

Анна закрыла глаза и развела руки в стороны, стараясь удержать равновесие. Внутри у нее поселилась тишина, прогнав все мысли и подарив ощущение какого-то странного покоя.

Она продолжала двигаться с закрытыми глазами и разведенными руками, слыша крики Лорана:

– Не стреляйте! Черт возьми, не стреляйте, она нужна нам живая!

Анна открыла глаза. Несмотря на весь ужас ситуации, она мысленно восхитилась идеальной симметрией их "боевого" порядка. Справа – Лоран, тщательно одетый, причесанный волосок к волоску, кричит что-то в рацию, указывая на нее пальцем. Напротив замер в окне стрелок с пистолетом – теперь она видела микрофон у его губ. Внизу – пятеро изготовившихся для стрельбы мужчин.

И в центре всеобщего внимания – она, Анна. Женщина со смертельно бледным лицом, задрапированная в черное, в позе Христа.

Анна почувствовала изгиб водосточной трубы. Она выгнулась, обхватила трубу левой рукой и перебралась на другую сторону. Через несколько метров от нее находилось открытое окно.

Она вспомнила, что оно выходит на лестницу черного хода.

Анна нанесла резкий удар локтем по стеклу, но оно выдержало. Она ударила снова, изо всех сил, и осколки брызнули в разные стороны. Встав на цыпочки, Анна опрокинулась назад.

В падении ее сопровождал крик Лорана:

– НЕ СТРЕЛЯЙТЕ!

На короткое мгновение время замерло, потом она приземлилась на твердую поверхность. Черная горячая вспышка охватила все ее тело, последовала серия ударов: спина, руки, пятки бились о жесткие ребра, боль была почти невыносимой. Анна катилась вниз, ноги закинулись за голову, подбородок уперся в грудь, не давая дышать.

Потом все исчезло.

Сначала она почувствовала вкус и запах пыли. Ощутила привкус крови на губах. Сознание возвращалось. Анна лежала, свернувшись калачиком, у подножия лестницы. Подняв глаза, она увидела над собой серый потолок и желтый шар плафона. Она находилась там, куда надеялась попасть: на лестнице черного хода.

Анна схватилась за перила и встала. Во всяком случае, ничего не сломано. Она обнаружила только порез на правой руке: осколок стекла рассек ткань пеньюара и платья и вонзился в плечо. Болела десна, рот был наполнен кровью, но зубы уцелели.

Анна медленно вытащила из раны осколок, резким движением оторвала кусок ткани от кимоно и сделала себе повязку-жгут.

Беглянка старалась собраться с мыслями. Она "спустилась" на один этаж на спине, значит, это – третий и ее преследователи вот-вот появятся снизу. Анна поднялась на шестой этаж.

Внезапно в пролете лестницы раздался голос Лорана:

– Шевелитесь! Она не должна добраться до соседнего дома через комнаты для прислуги!

Анна прибавила ходу, мысленно поблагодарив Лорана за информацию, и оказалась наконец на восьмом этаже.

Она пробежала по коридору, где находились нежилые помещения, мимо дверей, окон и раковин, и выскочила на другую лестницу. Опасность она осознала, преодолев несколько пролетов. Преследователи общаются по рации: одни будут ждать ее внизу, другие зайдут сзади.

Анна не знала, на каком этаже находится, но теперь это не имело значения: она стояла перед дверью квартиры, через которую сможет попасть на другую лестницу.

Она изо всех сил забарабанила по дубовой филенке, ничего не чувствуя – ни боли, ни ударов сердца в грудной клетке. Потом повторила попытку. Над головой, быстро приближаясь, слышался топот погони, вверх по лестнице тоже кто-то шел. Анна снова кинулась на дверь, работая кулаками, как кувалдами, и зовя на помощь.

Наконец ей открыли.

В проеме двери показалась маленькая женщина в розовом халате. Анна оттолкнула ее плечом, захлопнула за собой бронированную дверь, дважды повернула ключ в замке и положила его в карман.

Повернувшись, она увидела большую белоснежную кухню. Изумленная горничная стояла, вцепившись в швабру, и молча смотрела на Анну. Та почти прокричала ей в лицо:

– Вы никому не должны открывать, поняли?

Схватив служанку за плечи, Анна повторила:

– Не открывать, слышишь?

В дверь уже барабанили.

– Полиция! Откройте немедленно!

Анна летела по квартире. Уже через несколько секунд она поняла, что расположение коридора и комнат здесь такое же, как у нее дома, и повернула направо, чтобы попасть в гостиную. Картины, мебель красного дерева, восточные ковры и огромные диваны. Нужно повернуть налево, так она окажется в прихожей.

Она побежала дальше и споткнулась о большого добродушного пса с палевой шерстью. Навстречу ей из ванной появилась женщина в махровом халате и тюрбане из полотенца на голове.

– Кто... кто вы такая? – завопила она, придерживая тюрбан, как драгоценную чашу.

Анна едва не расхохоталась: этот вопрос ей сегодня задавать не следовало. Она оттолкнула хозяйку квартиры, подбежала к двери и в последний момент заметила на столике красного дерева ключи от машины и бипер: парковка! Все апартаменты в доме имели выход на одну и ту же подземную стоянку. Схватив электронный ключ, она понеслась вниз по лестнице, устланной пушистым алым ковром.

Ей удастся их "сделать" – Анна это чувствовала.

Она спустилась прямо на парковку. Легкие готовы были разорваться от напряжения, она дышала с трудом, коротко всхлипывая, но в голове уже складывался план. Полицейская мышеловка захлопнется на первом этаже, а она тем временем выберется через пандус парковки на улицу Дарю. Скорее всего, об этом выходе ее преследователи не подумали...

Оказавшись на стоянке, Анна, не зажигая света, помчалась к автоматической двери. Она уже поднимала руку с электронным ключом, когда створка скользнула вверх и в помещение ввалились четверо вооруженных мужчин. Она недооценила своих врагов... Анна едва успела нырнуть за машину.

Когда преследователи проходили мимо нее, Анне показалось, что звук их шагов отозвался вибрацией во всем ее теле, и едва не разрыдалась. Они обыскивали проходы между машинами, светили фонариками под днища.

Анна приклеилась к стене, стараясь остаться незамеченной, и внезапно обнаружила, что вся рука залита кровью. Она подтянула жгут зубами, мучительно ища выход.

Мужчины медленно удалялись по стоянке в другую сторону, тщательно обследуя каждый сантиметр периметра, но они вернутся и в конце концов найдут ее. Анна снова огляделась вокруг и в нескольких метрах справа заметила серую дверь. Если она не ошибается, этот выход приведет ее в здание, откуда она сможет попасть на улицу Дарю.

Не размышляя, Анна протиснулась между стеной и машинами, добралась до двери, приоткрыла ее и скользнула внутрь. Через несколько секунд она оказалась в светлом современном холле, где, к счастью, не было ни души, перемахнула через ступени и вырвалась на волю.

Анна бежала по дороге, наслаждаясь прикосновением дождевых капель к коже. Внезапно за ее спиной резко завизжали тормоза: машина остановилась в нескольких сантиметрах от нее, едва не задев крылом кимоно.

Анна в страхе отступила. Водитель опустил стекло и прорычал:

– Эй, цыпочка! Смотреть надо, когда дорогу переходишь!

Анна не обратила на него внимания. Она затравленно оглядывалась по сторонам, боясь, что появятся новые легавые. Ей казалось, что воздух напоен электричеством, словно собиралась гроза.

Напряжение исходило от нее самой.

Водитель медленно объехал ее.

– Не приголубить ли тебя, красотка?

– Вали отсюда...

Он затормозил.

– Что?

Анна угрожающе ткнула в его сторону окровавленным пальцем:

– Пошел прочь, урод!

Мужчина колебался, его губы исказила судорога. Он, похоже, сообразил, что происходит нечто куда более серьезное, чем обычная уличная перепалка, передернул плечами и нажал на педаль газа.

У Анны появилась новая идея. Она ринулась вверх по улице к православной церкви, пробежала вдоль решетки, миновала посыпанный гравием двор и в несколько прыжков преодолела ступени паперти. Толкнув тяжелую потемневшую от времени дубовую дверь, Анна попала в полумрак собора.

Неф показался ей погруженным во мрак, хотя в действительности ее зрение мутилось из-за острой боли в висках. Постепенно она начала различать цвета: старое золото утвари, красновато-коричневый фон иконостаса, спинки кресел того медного оттенка, что наводит на мысль об угасающем пламени...

Анна осторожно пошла вперед. Убранство церкви освещалось тусклым светом, проникавшим с улицы через витражные окна, пламенем свечей и массивной люстрой кованого железа. Казалось, что даже лица святых на иконах тянутся к свету, пытаясь вырваться из плена векового мрака. Все пространство церкви было залито серебристым светом, а в сумрачных углах свет боролся с ночью.

Анна старалась восстановить дыхание. Внутри у нее все горело. Тело и одежда были мокрыми от пота. Она остановилась и прислонилась спиной к колонне, наслаждаясь прохладой камня. Вскоре сердце забилось ровнее. Все в этой церкви успокаивало: колеблющееся пламя свечей в канделябрах, лики Христа, вытянутые и оплывающие, как воск, круглые, похожие на плоды лунника, светильники.

– У вас что-то случилось?

Анна обернулась – перед ней стоял священник. Огромного роста, в черной сутане с длинной белой бородой, он казался ожившим Борисом Годуновым. Несмотря на остроту момента, Анна невольно спросила себя, с какой картины сошел этот человек. Низким певучим голосом священник повторил свой вопрос:

– Вам не дурно?

Бросив взгляд в сторону двери, Анна спросила:

– У вас есть склеп?

– Простите?

Анна произнесла медленно, почти по слогам:

– Склеп. Место, где хоронят.

Ей показалось, что священник понял наконец смысл ее вопроса. Он придал лицу соответствующее случаю выражение и сложил руки на груди, спрятав ладони в широких рукавах.

– Кого вы хороните, дитя мое?

– Себя.

22

Когда Анна добралась до приемного покоя отделения "Скорой помощи" больницы Сент-Антуан, она поняла, что ее ждет новое испытание. Придется выстоять в столкновении с болезнью и безумием.

Свет люминесцентных ламп отражался от белых кафельных стен, заполняя собой все помещение.

Сейчас могло быть восемь часов утра или одиннадцать вечера. В приемном покое было жарко, как в тамбуре вагона, удушающая атмосфера обрушивалась на людей, как тяжелая свинцовая туча, пропахшая дезинфекцией. Попав сюда, вы оказывались в зоне перехода между жизнью и смертью, где не действуют законы пространства и времени.

На привинченных к стене стульях восседали фантастические образчики больного человечества. Мужчина с бритым черепом не переставая чесал запястья, периодически зажимая голову ладонями; его сосед-клошар, намертво приклеившийся к сиденью, гортанным голосом ругал медсестер и умолял, чтобы кто-нибудь "вправил ему яйца"; чуть в стороне от них старуха в одной рубахе все время пыталась раздеться, бормоча что-то нечленораздельное и демонстрируя окружающим серое тело в слоновьих складках, опоясанное детской пеленкой. Нормальным казался только человек, сидевший боком у окна. Впрочем, стоило ему повернуться, и Анна заметила, что другая половина его лица утыкана осколками стекла и залита успевшей засохнуть кровью.

Анна не была ни удивлена, ни напугана этим Двором Чудес. Напротив. Этот бункер казался ей идеальным местом, чтобы остаться незамеченной.

Четырьмя часами раньше она увлекла за собой священника в глубину склепа и начала рассказывать о своих русских корнях и страстной вере, о том, что тяжело больна и хочет быть похоронена в этом святом месте.

Настоятель смотрел на нее с недоверием, но все-таки слушал целых полчаса и, сам того не зная, спас от рыскавших по кварталу людей с красными повязками на рукавах.

Когда Анна выбралась на свет божий, путь был свободен. Кровь на ране свернулась, и она могла передвигаться по улицам, спрятав руку под кимоно и не привлекая к себе слишком много внимания.

Больше двух часов Анна бродила под дождем, затерявшись в толпе на Елисейских Полях. Она старалась не думать, не позволяла себе приблизиться к темной пропасти своего сознания.

Она была свободна, и она была жива.

И это немало.

В полдень, на площади Согласия, она спустилась в метро. Линия № 1, в направлении к Венсеннскому замку. Сидя в конце вагона, она твердо решила получить подтверждение, прежде чем искать пути отхода и спасения. Анна мысленно перебрала больницы, находившиеся на этой линии, и остановилась на заведении Святой Анны рядом со станцией "Бастилия".

Она ждала уже двадцать минут, когда появился врач: под мышкой он держал большой конверт. Положив снимки на пустую стойку, он начал шарить в одном из ящиков стола. Анна рванулась к нему.

– Вы должны немедленно принять меня!

– Дождитесь своей очереди, – бросил он через плечо, даже не оглянувшись. – Сестра вас пригласит.

Анна схватила его за руку.

– Прошу вас! Мне необходимо сделать рентген!

Он недовольно обернулся, но выражение его лица сразу изменилось.

– Вы подходили к регистратуре?

– Нет.

– И не предъявляли полис?

– У меня его нет.

Врач окинул ее взглядом с головы до ног. Это был высокий, темноволосый, очень смуглый парень в белом халате и сабо на пробковой подошве. Загар и золотая цепочка на волосатой груди делали его похожим скорее на ловеласа из итальянской комедии, чем на медика из отделения "Скорой помощи". Он беззастенчиво разглядывал ее с улыбкой знатока на губах, потом спросил, кивнув на разорванный рукав кимоно, промокший от крови.

– Дело в вашей руке?

– Нет. Я... У меня болит лицо. Я хочу сделать рентген.

Он нахмурился и почесал поросшую жесткой шерстью грудь.

– Вы упали?

– Нет. Скорее всего, невралгия лицевого нерва. Не знаю.

– Или обычный синусит. – Он подмигнул. – В это время года многие им страдают.

Он бросил взгляд на ожидавших своей очереди пациентов: наркоман, алкоголик, старуха... Обычный контингент. Врач вздохнул – похоже, он был готов позволить себе небольшую передышку в обществе Анны.

Улыбнувшись хорошенькой пациентке широкой улыбкой средиземноморского красавца, он нежно произнес:

– Мы пропустим вас через сканер, моя дорогая мисс. Сделаем панорамный снимок. – Он ухватил ее за разорванный рукав. – Но сначала – перевязка.

* * *

Часом позже Анна стояла на каменной галерее, нависавшей над больничным садом: врач разрешил ей дождаться здесь результатов обследования.

Погода изменилась, солнце пробивалось сквозь завесу дождя, превращая его в серебряный волшебный туман. Анна вглядывалась в капли дождя на листьях, в радужные лужицы и тонкие ручейки, сбегающие по гравию к корням деревьев. Эта маленькая игра позволяла ей не поддаваться панике. Главное – никаких вопросов. Еще не время.

Справа за ее спиной раздались шаги. Врач возвращался, неся в руке рентгеновские снимки. Он больше не улыбался.

– Вы должны были сказать мне о несчастном случае.

Анна поднялась ему навстречу.

– О каком несчастном случае?

– Что с вами произошло? Автомобильная авария?

Анна в ужасе отступила к стене. Врач недоверчиво покачал головой.

– Никогда бы не поверил, что пластические хирурги научились такое делать, если бы не увидел собственными глазами. И никогда бы не догадался по вашему внешнему виду...

Анна вырвала у него из рук сканограмму.

И увидела на снимке треснувший во многих местах череп – сшитый, склеенный, сросшийся. Черные линии указывали на участки на лбу и скулах, подвергшиеся пересадке тканей; нос был переделан полностью; штифты в углах верхней челюсти и у висков поддерживали протезы.

Анна издала смешок, больше похожий на рыдание, и побежала по галерее.

Сканограмма дрожала в ее пальцах, как огонек голубого пламени.

Часть IV

23

Уже два дня они колесили по турецкому кварталу. Поль Нерто не понимал стратегии Шиффера. Им следовало уже в воскресенье вечером отправиться к Мареку Чезиушу, по прозвищу Мариус, одному из руководителей Искеле, и вытрясти из этого работорговца имена и фамилии трех жертв.

Вместо этого Шиффер захотел возобновить связи со "своим" кварталом – найти зарубки, как он сказал. Два дня он принюхивался, приглядывался, наблюдая за своей бывшей территорией, но не задал ни единого вопроса. Ни на минуту не прекращавшийся ливень позволял им оставаться невидимками: они сидели в машине и наблюдали, а их никто не замечал.

Поль "грыз удила", но не мог не признать, что за эти сорок восемь часов узнал о Маленькой Турции больше, чем за три месяца расследования.

Сначала Жан-Луи Шиффер показал ему "примкнувшие" диаспоры. Они отправились в проезд Бради у Страсбургского бульвара, в самое сердце индийской диаспоры. Под длинной стеклянной крышей располагались крошечные лавочки и темные тесные ресторанчики. Официанты зазывали посетителей, а женщины в сари обольщали покупателей пряностей обнаженными животами. Влажный воздух обострял все запахи, вокруг витал аромат пряностей, как на бомбейском базаре в сезон дождей.

Шиффер заводил Поля в жалкие домишки, где собирались индусы, бенгальцы, пакистанцы, называл ему имена духовных руководителей всех религиозных общин – индуистской, мусульманской, сикхской, буддистской, секты Джайна.

– Через несколько лет, – объяснял он со злым смешком, – всеми перевозками в Десятом округе будут заправлять сикхи.

Потом они отправились на улицу Фобур-Сен-Мартен, в торговое королевство парижских китайцев. Бакалейные лавки в подвальчиках, пропахшие чесноком и имбирем, рестораны с зашторенными окнами, похожие на обтянутые бархатом шкатулки, магазинчики, торгующие едой "навынос", со сверкающими витринами и хромированными прилавками, заставленными салатами и румяными пирожками.

Не подходя слишком близко, Шиффер "представил" Полю глав общины – хозяев магазинов, для которых торговля была всего лишь прикрытием их истинной деятельности.

– Никогда не доверяй этим засранцам, – каркнул он. – Ни один не действует честно. И головы у китаезов похожи на их еду – набиты всякими хитростями вроде генетически измененной сои и глютамата, которые они выдают за мясо!

Позже они вернулись на Страсбургский бульвар, где парикмахеры – антильцы и африканцы – боролись за место под солнцем на тротуаре с торговцами косметикой и дешевыми украшениями. Группы чернокожих прятались от дождя под навесами магазинов, являя миру калейдоскоп этносов. Бауле, мбоши и бете с Берега Слоновой Кости, лари из Конго, баконго и балубас из бывшего Заира, ба-илеке и эвондо из Камеруна...

Поль не смог остаться равнодушным к этим праздношатающимся африканцам: он знал, что в большинстве своем они наркодилеры и мошенники, и все-таки чувствовал к ним какую-то странную нежность. Его восхищали их легкомысленная веселость, чувство юмора и тропический образ жизни, который они ухитрялись вести в асфальтовых парижских дебрях. Сильнее всего поражали воображение женщины с безмятежно-загадочными, черными, как ночь, глазами и волосами, распрямленными в "Афро-2000" или в "Королевской укладке". Большеглазые темнокожие феи с непроницаемыми лицами...

Шиффер дал куда менее романтичную, но реальную характеристику африканских обитателей бульвара:

– Камерунцы – короли подлога – подделывают талоны, билеты, голубые карточки. Конголезцы "трудятся" на ниве, так сказать, готового платья: ворованные шмотки, контрафактная продукция. У выходцев из Кот-д'Ивуар есть прозвище – "36 15". Они специализируются на фальшивых благотворительных организациях – всегда найдут способ вымозжить из тебя денежки на голодающих Эфиопии или ангольских сирот. Чудный пример солидарности. Но самые опасные – заирцы. Их вотчина – наркотики. Они управляют всем кварталом. Черные, они хуже всех, – заключил Шиффер. – Чистой воды паразиты. Живут тем, что пьют из нас кровь.

Поль никак не реагировал на расистские инвективы Шиффера, решив, что значение сейчас имеет только расследование. Ему нужен результат! Поль задействовал двух молодых сыщиков – Нобреля и Матковска, – чтобы они разрабатывали линию камер высокого давления. Лейтенанты уже посетили три больницы, но результат везде был отрицательным. Теперь они занимались диггерами, работающими на крупные строительные компании и отслеживающими состояние горизонтов грунтовых вод, чтобы те не заливали стройплощадки. Каждый вечер эти рабочие использовали камеру декомпрессии. Сумерки, подземелья... Поль кожей чувствовал – тут что-то есть. Через день оруженосцы должны были доложить ему результаты.

Молодому следователю из Бригады уголовного розыска Поль поручил добыть все возможные каталоги и буклеты об археологических раскопках в Турции, и тот накануне вечером завез ему первую порцию прямо домой, на улицу Шмен-Вер в 11-м округе. Поль не успел даже проглядеть эту кипу печатной продукции, которая очень скоро станет причиной его бессонницы.

На второй день они проникли на непосредственно турецкую территорию, ограниченную на юге бульварами Бон-Нувель и Сен-Дени, на востоке – улицей Фобур-Пуассоньер и на западе – улицей Фобур-Сен-Мартен. На севере границу замыкал перекресток между улицей Лафайет и бульваром Мажента. Становым хребтом был Страсбургский бульвар, поднимавшийся к Западному вокзалу, с неровными ответвлениями улиц Птит-Экюри и Шато д'О... Сердце зоны, снабжавшее кровью этот осколок Востока, билось в глубине станции метро "Страсбург-Сен-Дени".

С точки зрения архитектурной, в квартале не было ничего особенного: серые здания – ветхие, иногда отреставрированные, чаще совсем облезлые – казались вместилищами тысяч и тысяч прошлых жизней. У всех этих домов была одна и та же топография: в подвале и на первом этаже – лавки, на втором и третьем – мастерские; на верхних этажах и на чердаке – жилые помещения, перенаселенные, перегороженные и выгороженные квартиры, похожие на китайскую головоломку.

На улицах царила атмосфера переезда, создавалось впечатление, что все куда-то перебираются. Казалось, даже продавцы многочисленных магазинчиков готовы в любую минуту сорваться с якоря. У края тротуаров стояли тележки с бутербродами – чтобы можно было перекусить на бегу; работали турагентства – люди все время приезжали-уезжали; обменные пункты меняли валюту на евро; везде стояли ксероксы – местные жители снимали копии с документов... Витрины многочисленных агентств по продаже недвижимости пестрели объявлениями: "СДАЕТСЯ", "ПРОДАЕТСЯ"...

Поль чувствовал царившую здесь атмосферу вечного исхода: человеческий поток безостановочно перемещался по улицам. Впрочем, жил квартал другим – здесь шили одежду. Турки не контролировали это ремесло – главными тут были евреи, но уже в 50-х они сумели стать важным звеном в цепи. Они были поставщиками оптовиков, ведь на них работали сотни мастерских и рабочих-надомников; тысячи рук трудились тысячи часов и были в состоянии – почти – составить конкуренцию китайцам. У турок было, во всяком случае, одно преимущество: они давно жили во Франции – и практически на законных основаниях.

Полицейские погрузились в лабиринт тесных и шумных улиц, заполоненных торговцами, грузовиками, мешками, тюками и грудами одежды, переходящей из рук в руки. Счетовод изображал гида. Он знал имена владельцев магазинов и специализацию каждого. Он вспоминал турок, бывших его осведомителями, курьеров, которых он "держал на крючке", хозяев ресторанов, которые оставались его "должниками". Список казался бесконечным. Сначала Поль пытался записывать. Но быстро понял всю бессмысленность своей затеи. Он слушал Шиффера и наблюдал, впитывая в себя крики, гудки клаксонов, запахи – все, что составляло особенность квартала. И вот наконец во вторник, ровно в полдень, они пересекли последний рубеж и подобрались к ядру. "Маленькая Турция" располагалась между улицей Птит-Экюри, двором и проездом с тем же названием, улицами Д'Эншен, Де-Лешикье и Фобур-Сен-Дени. Всего несколько гектаров, где большинство домов, чердаков и подвалов были населены исключительно турками.

На сей раз Шиффер приступил к настоящей расшифровке, дав Полю коды и ключи к этому невероятному поселению. Он поведал Нерто секреты каждой подворотни, каждого дома, каждого окна. Вот на этом заднем дворе, выходящем на склад, на самом деле находится мечеть; а в этом вроде бы пустом доме в глубине дворика расположился штаб крайне левых... Шиффер ответил на все вопросы, которые неделями мучили Поля, разъяснил все загадки. Нерто узнал наконец, кто такие эти странные блондины в черном, вечно ошивающиеся во дворе у Малых Конюшен.

– Это лазы, – объяснил Шиффер, – уроженцы черноморского побережья на северо-западе Турции. Воины, забияки. Мустафа Кемаль самолично отбирал для себя охранников среди этих людей. Если верить греческим мифам, лазы стерегли золотое руно в Колхиде.

В темном баре на улице Птит-Экюри Шиффер сказал, кивнув на висевшую на стене фотографию усатого толстяка:

– Генеральный штаб курдов. На снимке – Апо. Тонтон. Абдула Оджалан, глава Курдской компартии. Сейчас он в тюрьме.

И Цифер пропел осанну, почти национальный гимн, курдам:

– Самый многочисленный народ, не имеющий родины. Их двадцать пять миллионов, двенадцать из которых живут в Турции. Они тоже мусульмане. Как и турки, носят усы. Как и турки, работают в мастерских по пошиву одежды. Единственная проблема заключается в том, что они НЕ турки. И в том, что никто и ничто не заставит их ассимилироваться.

Шиффер представил ему алеви – они собирались на Энгиенской улице.

– "Красные головы". Мусульмане-шииты, тайные. Жестокие ребята, можешь мне поверить... Мятежники, часто леваки. Они живут замкнутым сообществом, скорее даже – землячеством. Каждый выбирает себе "названого брата", "посвященного соратника", и так "на пару" они идут на встречу со своим Богом, убивая во имя Него. Эти люди – реальная угроза традиционному исламу.

Поль слушал рассуждения Шиффера, и ему казалось, что тот испытывает смутное уважение к этим народам, хоть и не перестает поносить их. Бывший полицейский разрывался между ненавистью и уважением к туркам. Поль вспомнил, ходили слухи о том, что Шиффер якобы едва не женился на уроженке Анатолии. Что произошло в действительности? Чем закончилась та история? Пока Поль фантазировал насчет великой романтической любви между Шиффером и Востоком, тот разглагольствовал как последний расист.

Они сидели в своей неприметной машине – в самом начале расследования Главное полицейское управление выделило Полю старенький "гольф" – на пересечении улиц Птит-Экюри и Фобур-Сент-Оноре, прямо перед пивной "Шато д'О".

На Париж опускалась ночь, по-прежнему шел дождь, и все вокруг напоминало серое вязкое болото. Поль взглянул на часы: 20.30.

– Чего мы ждем, Шиффер? Нужно сегодня же вытрясти душу из Мариуса и...

– Терпение. Концерт скоро начнется.

– Какой концерт?

Шиффер заерзал на сиденье, расправляя складки плаща.

– Я уже говорил тебе – у Мариуса зал на Страс-бургском бульваре. Бывший порнокинотеатр. Сегодня вечером там концерт. Его телохранители обеспечивают порядок. – Он подмигнул. – Идеальный момент, чтобы взять его тепленьким. Так что давай, поехали. Сворачивай на Шато-д'О.

Поль нехотя послушался. Мысленно он решил дать Циферу этот шанс – один-единственный.

Если в зале у Мариуса случится "облом", он немедленно отвезет его прямиком в Лонжер, в приют. Он ничего не мог с собой поделать – ему не терпелось увидеть этого дикаря за работой.

– Припаркуйся за Страсбургским бульваром, – приказал Шиффер. – Если начнется заварушка, мы испаримся через запасный выход.

Поль так и сделал, остановившись на углу улицы Бушардона.

– Забудь и думать о заварухе, Шиффер.

– Передай мне снимки.

Поль поколебался мгновение, но все-таки протянул отставному сыщику конверт с фотографиями жертв. Шиффер улыбнулся, открывая дверцу.

– Если не будешь мне мешать, все пройдет как по маслу.

Поль вышел из машины, мысленно пообещав своему случайному напарнику: "Один шанс, птенчик. Не больше".

24

Вибрация в зале была такой сильной, что остальные ощущения попросту исчезали. Ударная волна пробегала по телу, заставляя позвонки дрожать, как пластинки вибрафона.

Поль инстинктивно втянул голову в плечи и сложился пополам, словно хотел избежать ударов наотмашь по печени и ушам.

Он заморгал, привыкая к дымному полумраку и лучам прожекторов, пронзавших пространство со сцены.

В конце концов он смог разглядеть убранство зала. Резные золоченые балюстрады, колонны из искусственного мрамора, люстры под хрусталь, тяжелые занавеси алого цвета... Шиффер говорил о бывшем кинотеатре, но китчевая обстановка напоминала скорее старое кабаре, кафешантан, оперетку, где напомаженные призраки упорно отказывались уступить место на сцене тяжелым "металлистам".

На эстраде бесновались музыканты, выкрикивая вечные "fuckin'" и "killin'". Обнаженные по пояс, обливающиеся потом, они держали гитары и микрофоны, как боевые автоматы, до невозможности возбуждая первые ряды слушателей, то и дело устраивавших "волну".

Поль покинул бар, спустился в зал и нырнул в толпу, чувствуя, как в душе просыпается сладкая ностальгия: буйное пого, четыре аккорда, которые он выучился играть на чьей-то старенькой гитаре (он ее потом продал – струны почему-то напоминали ему располосованное окровавленное сиденье такси отца).

Внезапно он понял, что потерял из виду Шиффера, обернулся и попытался отыскать его среди посетителей, стоявших со стаканами в руках на ступеньках рядом с баром. Шиффера среди них не было.

Внезапно над ухом у него раздался вкрадчивый голос:

– Употребить не хочешь?

Поль обернулся. Перед ним стоял тип с зеленовато-бледным лицом и в бейсболке.

– Что?

– Есть чумовой "Черный Бомбей".

– "Черный" что?

Незнакомец наклонился, приобнял Поля за плечо.

– "Черный Бомбей". Голландский "Бомбей". Ты откуда свалился, чувак?

Поль высвободился и сунул парню в рожу свое удостоверение.

– Вот откуда. Вали отсюда, пока я тебя не забрал.

Дилер словно в воздухе растворился – как не было. Поль несколько мгновений созерцал свою полицейскую карточку, думая о пропасти, отделявшей сегодняшний рейв от концертов времен его молодости: суровый страж общественного порядка, неподкупный борец с криминалом, не боящийся разворошить муравейник. Думал ли он в двадцать лет, что такое возможно?

Кто-то с силой хлопнул его по спине.

– Все в порядке или как? – прокричал ему в ухо Шиффер. – Давай-ка соберись, дружок!

Поль обливался потом. Он попытался сглотнуть слюну, но не смог. Все вокруг него плыло, дрожало и колебалось; вспышки света выхватывали из темноты искаженные, словно рассеченные по диагонали, лица посетителей.

Цифер снова по-дружески ткнул его в плечо.

– Пошли. Мариус здесь. Прихватим крысу прямо в ее дыре.

Они начали протискиваться через плотную колышущуюся толпу: танцоры судорожно трясли плечами и вращали бедрами, спонтанно реагируя на поток музыки, изливающейся на них со сцены. Орудуя локтями и коленями, сыщики добрались до эстрады.

Шиффер повернул направо под ультразвуковое мяуканье гитар. Поль с трудом поспевал за старым сыщиком. Он видел, как тот спрашивает о чем-то вышибалу, перекрикивая грохот мелодии. Переговоры, видимо, увенчались успехом, потому что детина открыл-таки перед ними невидимую дверь. Поль едва успел протиснуться внутрь. Они попали в узкий полутемный проход со стенами, увешанными плакатами и афишами. На большинстве из них фигурировали турецкий полумесяц и коммунистический молот – вкупе они составляли весьма красноречивый политический символ. Шиффер снизошел до объяснений:

– Мариус руководит ячейкой крайне левых, у них штаб на улице Жарри. Это его дружки в прошлом году заварили кашу в турецких тюрьмах.

Поль краем уха слышал об этих беспорядках, но пикантных вопросов задавать не стал. Ему было не до геополитики. Музыка глухо бухала им в спину. Шиффер хмыкнул, не сбавляя хода:

– С концертами это он здорово придумал. Просто ловец душ!

– Не понимаю...

– Мариус подторговывает наркотиками. "Экстази". Амфетамины. Все, что делается на базе "спида"[4], – Поль передернулся, – или ЛСД. На концертах он вербует клиентуру. Многостаночник.

Поль спросил, повинуясь наитию:

– Вы знаете, что такое "Черный Бомбей"?

– Конечно, в последние годы он вошел в моду. "Экстази" пополам с героином.

Откуда пятидесятидевятилетний бывший полицейский, только что покинувший стены дома престарелых, мог знать о последних тенденциях в области производства "экстази"? Еще одна тайна.

– Идеально забирает, – добавил Шиффер. – "Спид" возбуждает, а героин расслабляет. Ты медленно переходишь от состояния "глазки плошками" к фазе "зрачки с булавочную головку".

– С булавочную головку?

– Именно, героин ведь усыпляет. У наркомана всегда течет из носу. – Шиффер замолчал. – Не понимаю. Ты что, никогда не вел дел по наркотикам?

– Я четыре года работал в отделе по борьбе с наркотиками. Что не делает из меня наркомана.

Цифер одарил Поля самой лучезарной из своих улыбок.

– Как ты хочешь победить зло, которое не пробовал? Как сможешь победить врага, если не знаешь его козырей? Необходимо понимать, что так привлекает подростков в этом дерьме. Сила наркотика в том, что это "вкусно". Черт, если не врубаешься, не лезь в драку!

Поль вспомнил свою первую, спонтанную реакцию на упоминание имени Жан-Луи Шиффера: отец всех легавых. Полугерой-полудемон. Человек, объединивший в себе все лучшее и худшее.

Поль подавил ярость и пошел следом за напарником. Они последний раз свернули за угол и увидели двух гигантов в кожаных пальто, охранявших выкрашенную в черный цвет дверь.

Сыщик с седоватым ежиком махнул удостоверением. Поль вздрогнул: откуда у него официальный документ? Эта деталь подтвердила худшие подозрения: Цифер перехватил у него инициативу. В довершение всех бед он заговорил с громилами по-турецки.

Охранник явно колебался, но в конце концов все-таки поднял руку, чтобы постучать в дверь.

Шиффер жестом остановил его и сам нажал на ручку.

Уже входя, он рявкнул через плечо Полю:

– Не разевай рта во время допроса.

Поль хотел ответить крепким словцом, но не успел. Эта встреча станет для него "полевым испытанием".

25

– Салям алейкум, Мариус!

Человек, сидевший в кресле за столом, от удивления едва не свалился на пол.

– Шиффер?.. Алейкум ассалям, брат мой!

Марек Чезиуш уже взял себя в руки. Он встал, обогнул металлический стол и пошел им навстречу, широко улыбаясь. Турок был одет в красную с золотом футболку – цвета клуба "Галатасарай". Из-за худобы он походил на транспарант, каким болельщики размахивают на трибунах. Поль вряд ли сумел бы определить точный возраст этого человека. Рыжие с сединой волосы напоминали тлеющие под пеплом угольки, выражение сдерживаемой веселости придавало ему зловещий вид старого мальчика. Кожа медного цвета гармонично дополняла шевелюру.

Мужчины горячо обнялись. Заваленная бумагами комната без окон насквозь пропиталась табачным дымом. На ковер явно не раз роняли непотушенные окурки. Вся обстановка была напоминанием о 70-х: серебристые металлические шкафы, круглые экраны, круглые табуреты "тамтам", лампы-мобили и конусообразные плафоны.

В углу кабинета Поль заметил печатное оборудование: ксерокс, две переплетные машины и бумагорезательный аппарат – джентльменский набор политического борца.

Густой смех Мариуса перекрывал далекую вибрацию зала.

– Сколько лет, сколько зим...

– В моем возрасте лучше не считать.

– Нам тебя не хватало, брат мой. Действительно не хватало.

Турок говорил по-французски без акцента. Они снова обнялись – играть следовало по правилам.

– Как дети? – спросил Шиффер насмешливым тоном.

– Они слишком быстро растут. Я глаз с них не спускаю. Боюсь что-нибудь упустить!

– А мой любимый малыш Али?

Мариус сделал шутливый выпад в сторону Шиффера, сделав вид, будто собирается нанести ему апперкот, но в последнее мгновение его кулак остановился.

– Этот самый шустрый из всех!

Внезапно Мариус заметил Поля, и глаза его заледенели, хотя губы продолжали улыбаться.

– Ты вернулся на службу? – спросил он у Шиффера.

– Просто консультирую. Представляю тебе Поля Нерто, капитана из Управления полиции.

Поколебавшись, Поль протянул руку, но ему не ответили. Секунду он смотрел на повисшие в пустоте пальцы. В этой комнате было слишком светло, улыбки выглядели фальшивыми, воняло табачным дымом. Пытаясь сохранить лицо, Поль притворился будто рассматривает стопку листовок.

– Все балуешься большевистскими сочинениями? – поинтересовался Шиффер.

– Мы живы благодаря идеалам.

Полицейский подцепил верхний листок и прочел вслух:

– "Когда трудящиеся овладеют средствами производства..." – Он фыркнул. – Я думал, ты вышел из того возраста, когда увлекаются подобной фигней.

– Шиффер, друг мой, то, что ты называешь "фигней", переживет нас.

– При условии, что кто-нибудь сегодня захочет прочитать написанное.

Мариус снова лучезарно улыбнулся – губами и глазами одновременно.

– Чаю, друзья мои?

Не дожидаясь ответа, он поднял высокий термос и наполнил три керамические чашки. Стены комнаты дрожали от шума и буханья оркестра.

– Тебе не надоели твои зулусы?

Мариус снова устроился за столом, откатившись в кресле к стене, медленно поднес чашку к губам:

– Музыка – колыбель мира, брат мой. Даже такая. Дома молодежь слушает те же группы. Рок объединит грядущие поколения, сотрет последние различия между людьми.

Шиффер облокотился на бумагорезку и поднял свою чашку:

– За тяжелый рок!

Мариус странно передернулся, выражая одновременно веселое удивление и усталость.

– Шиффер, ты ведь не затем сюда притащился, да еще в компании, чтобы поговорить со мной о музыке и наших былых идеалах?

Цифер присел на угол стола и несколько мгновений молча смотрел на турка. Потом вытащил из кармана фотографии изуродованных трупов и бросил их на стол. Марек Чезиуш инстинктивно отпрянул назад.

– Брат мой, что за мерзость ты мне показываешь?

– Три женщины. Три трупа, которые нашли в твоем квартале. С ноября по сегодняшний день. Мой коллега полагает, что речь идет о нелегалках. Я подумал, ты сможешь нас проинформировать.

Тон изменился. Казалось, что Шиффер нанизывает каждое слово на колючую проволоку.

– Я ничего об этом не слышал, – покачал головой Мариус.

Шиффер понимающе улыбнулся.

– Так уж и не слышал!.. После первого убийства в квартале наверняка только об этом и говорят. Выкладывай, что знаешь, так мы сэкономим время.

Наркоторговец нервным жестом схватил пачку "Каро" – турецких сигарет без фильтра.

– Брат, я тебя не понимаю.

Шиффер выпрямился и заблажил тоном ярмарочного зазывалы:

– Марек Чезиуш! Король лжи и подлога! Гений темных делишек!

Он шумно рассмеялся, и этот смех больше походил на рев разъяренного льва, бросил на собеседника недобрый взгляд.

– Колись, мерзавец, пока я не разнервничался.

Лицо турка закаменело. Продолжая неподвижно сидеть в своем кресле, он вытащил из пачки сигарету и закурил.

– Шиффер, у тебя ничего нет. Ни ордера, ни свидетелей, никакой зацепки. Ни-че-го. Ты пришел попросить у меня совета, который я не могу тебе дать, о чем очень сожалею. – Он махнул рукой в сторону двери, выдохнув струю серого дыма. – Теперь вам с другом лучше уйти, и все мы забудем об этом недоразумении.

Шиффер стоял перед столом Чезиуша, покачиваясь с пятки на носок на вытертом ковре.

– В этой комнате всего одно недоразумение – ты. В твоем гребаном кабинете все фальшивка, все вранье. Врут твои сраные листовки...

– Ты...

– Врешь ты, выставляя себя любителем музыки. Любой мусульманин считает рок сатанинским наваждением. Да ты бы своей рукой поджег этот зал, не будь он тебе нужен.

Мариус попытался было встать, но Шиффер толкнул его в кресло.

– И шкафы твои, набитые бумажками, – липа и лажа, и ты сам – чертов рабовладелец!

Шиффер подошел к бумагорезке, рассеянно погладил ладонью ножи.

– И оба мы прекрасно знаем, что машина нужна тебе для разрезания бумажных рулонов, пропитанных ЛСД.

Он развел руки жестом опереточного героя-любовника, словно призывал в свидетели грязный потолок:

– О брат мой, расскажи нам об этих трех женщинах, пока я не перевернул твой кабинет вверх дном и не отправил тебя во Флери на долгие-долгие годы!

Марек Чезиуш то и дело бросал взгляды на дверь. Шиффер зашел турку за спину и наклонился к его уху:

– Три женщины, Мариус. – Он массировал ему плечи. – Меньше чем за четыре месяца. Их пытали, изуродовали и бросили на тротуаре. Ты переправил их во Францию. Так что отдай мне досье, и мы уйдем.

Тишину комнаты нарушал доносившийся издалека грохот музыки. Можно было подумать, что это сердце турка бухает у него в груди. Наконец он прошептал:

– У меня их больше нет.

– Да? И почему же?

– Я их уничтожил. После каждого убийства сжигал карточку. Нет следов – нет и заморочек.

Поль внутренне ужаснулся, понимая, насколько важное признание сделал только что турок. Его расследование впервые за все время обретало почву под ногами. Все три женщины реально существовали: сейчас они словно рождались прямо у него на глазах. Тела действительно принадлежали нелегалкам.

Шиффер вернулся на середину комнаты.

– Следи за дверью, – сказал он Полю, не удостоив его даже взглядом.

– Ч...ЧТО-О-О?

– Дверь!

Не дожидаясь, пока Поль среагирует, Шиффер кинулся на Мариуса и ударил его головой об угол стола. Нос турка треснул, как скорлупа ореха в щипцах. Полицейский схватил его за волосы и ударил окровавленным лицом о стену:

– Давай сюда карточки, сволочь!

Поль рванулся было к ним, но Шиффер оттолкнул его, выставив локоть. Поль потянулся к кобуре, но окаменел: ему в лицо смотрело черное дуло "магнума" 44-го калибра. Цифер в мгновение ока выпустил турка и выхватил оружие.

– Следи за дверью, я сказал...

Поль замер. Откуда у Шиффера пушка? Мариус одним движением подъехал на стуле к столу, нырнул рукой в ящик.

– Сзади!

Шиффер крутанулся на каблуках и швырнул в лицо турку свой тяжелый пистолет. Мариус опрокинулся назад и рухнул на пол, развалив сложенные стопки листовок. Шиффер схватил его за майку, снова усадил на стул и приставил оружие к подбородку.

– Карточки, грязный турок! Иначе считай себя покойником.

Марека сотрясала дрожь. На зубах пенилась кровь, но он не переставал улыбаться. Шиффер сунул пистолет в карман и подтащил его к бумагорезке.

Поль тоже выхватил пистолет и заорал:

– Прекратите это!

Шиффер поднял крышку и затолкал внутрь машинки правую руку турка.

– Отдай мне эти досье, мешок с дерьмом!

– ПРЕКРАТИТЕ ЭТО ИЛИ Я БУДУ СТРЕЛЯТЬ!

Цифер даже глаз не поднял. Он начал медленно опускать резак. Кожа на пальцах сморщилась, из надрезов черными пузырьками выступила кровь. Мариус закричал, но вопль Поля заглушил его голос:

– ШИФФЕР!

Он целился в напарника, держа пистолет двумя руками. Он должен выстрелить. Должен...

Дверь с грохотом распахнулась, ударила Поля в спину, отбросив его к металлическому столу, и он упал, ударившись затылком об угол.

Телохранители попытались вытащить оружие, но тут комнату огласил вой гиены и на громил брызнула струя крови. Поль понял, что Шиффер довел дело до конца. Он опустился на колено и прокричал, махнув пистолетом:

– Убирайтесь!

Охранники не двинулись с места, загипнотизированные увиденным. Поля била крупная дрожь, он целился в охранников из своего 9-миллиметрового пистолета.

– Да отвалите же, черт вас побери!

Поль долбанул одного в грудь рукоятью пистолета, вытолкал наконец обоих за порог, захлопнул дверь, привалился к ней спиной и обернулся, чтобы взглянуть кошмару в лицо.

Мариус всхлипывал, стоя на коленях, его правая рука все еще была засунута в бумагорезку. Шиффер не довел дело до конца, но кожа и мясо на фалангах висели лохмотьями. Палач придерживал жертву за рукав, скалясь, как безумный.

Поль спрятал оружие в кобуру. Он понимал, что должен унять Шиффера, но тут Мариус махнул свободной рукой в сторону серебристых металлических шкафов рядом с ксероксом.

– Ключи! – рявкнул Шиффер.

Мариус попытался схватить висевшую на поясе связку ключей. Цифер опередил его и заставил указать подходящий к замку.

Пока старый сыщик возился с дверцей, Поль освободил раненого, осторожно подняв металлическую пластину, на которой висела окровавленная кожа. Турок тяжело рухнул на пол, свернулся калачиком и застонал:

– Больница... отвезите меня... в больницу...

Шиффер с недоумением обернулся. В руке он держал картонную папку на завязках. Он рывком дернул тесемки и нетерпеливо выхватил оттуда карточки с именами и поляроидные снимки трех жертв.

Ошеломленный Поль понял, что они победили.

26

Они выскочили через запасный выход и побежали к машине. Поль резко рванул "гольф" с места и едва не врезался в проезжавшую мимо машину.

Он повернул направо, к улице Люсьен-Сампе, и не сразу понял, что едет по встречной полосе. Резко взяв влево, он направился к бульвару Мажента.

Нерто едва видел, что происходит вокруг. Слезы мешались с дождем, красные огни светофоров на перекрестках выглядели кровоточащими ранами.

Он проскочил, не тормозя, два перекрестка, вслед ему неслись ругательства, оскорбления и гудки клаксонов. На третьем Поль наконец резко затормозил и через несколько секунд уже знал, что должен делать.

Зеленый свет.

Поль сорвался с места, мотор заглох, он ругнулся сквозь зубы и снова повернул ключ в зажигании.

– Куда ты едешь? – спросил Шиффер.

– В участок, – выдохнул Поль. – Я тебя арестую, сволочь.

На противоположной стороне площади, как океанский лайнер, сиял огнями Западный вокзал. Поль в очередной раз стартовал, но тут Шиффер внезапно нажал на педаль акселератора.

– Чертов...

Шиффер схватился за руль, крутанул вправо. Они въехали на улицу Сибур, змеившуюся вдоль церкви Сен-Лоран. По-прежнему удерживая руль одной рукой, Цифер резко приткнул "гольф" к тротуару.

Поль получил удар по ребрам, икнул и закашлялся, облившись горячим потом. Сжав кулаки, он повернулся к своему пассажиру, чтобы нанести тому удар по челюсти.

Его остановила смертельная бледность старого сыщика – Жан-Луи Шиффер снова постарел на двадцать лет. Лицо осунулось, остекленевшие глаза казались прозрачными – ну просто череп, да и только!

– Вы чокнутый! – прошипел Поль, подчеркивая обращением на "вы" отвращение к Шифферу. – Законченный псих. Я уж постараюсь упечь вас надолго, можете на меня рассчитывать! Да вы сгниете в тюрьме, чертов палач!

Не отвечая, Шиффер достал из перчаточного ящика старый атлас Парижа и вырвал несколько страниц, чтобы промокнуть закапанную кровью куртку. Руки в старческих пятнах дрожали, слова со свистом и клекотом вырывались из горла:

– С этими свиньями иначе нельзя...

– Мы полицейские.

– Мариус грязная тварь. Чтобы держать своих шлюх в подчинении здесь, он мучает их детей там, на родине. Уродует, калечит – кому руку, кому ногу, это здорово успокаивает турецких мамаш!

– Мы представляем закон.

Поль начал дышать ровнее, он почти успокоился и снова ясно различал перед собой черную церковную стену, видел горгулий, нависающих над их головами на манер виселиц, понимал, что на улице по-прежнему идет дождь.

Шиффер опустил стекло и сплюнул.

– Тебе поздно избавляться от меня, – заявил он, комкая грязную бумагу.

– Если вы думаете, что я побоюсь ответить за свои поступки... то глубоко заблуждаетесь. Вы отправитесь под замок, даже если мне придется сидеть с вами в одной камере!

Шиффер зажег свет, развязал лежавшую у него на коленях папку и выхватил листки с данными жертв. Открепив фотографии, он разложил их на приборной доске, на манер карт таро.

Откашлявшись, спросил:

– Что ты видишь?

Поль застыл в неподвижности. Свет уличных фонарей отбрасывал блики на глянцевую поверхность снимков. Два месяца он искал эти лица. Воображал их, рисовал и стирал, сотни раз начинал снова... А теперь вот испугался, как младенец.

Шиффер положил ему руку на затылок и заставил наклониться к фотографиям.

– Что ты видишь? – хрипло каркнул он.

Поль вгляделся. Три хорошенькие рыжеволосые круглолицые женщины смотрели на него удивленными глазами.

– Так что бросается тебе в глаза? – настаивал Шиффер.

Поль колебался.

– Они как будто похожи, я прав?

Шиффер с хохотом повторил:

– Похожи? Правильнее будет сказать, что это одна и та же женщина!

Поль повернулся к нему. Он не был уверен, что правильно ухватил суть дела.

– И что же?

– А то, что ты был прав. Убийца охотится за одним и тем же лицом. Тем лицом, которое он любит и ненавидит одновременно. Он одержим этим лицом, оно вызывает в нем противоречивые чувства. Мы по-прежнему ничего не знаем о побудительных мотивах его действий, но можем быть уверены, что он преследует совершенно определенную цель.

Гнев Поля уступил место ощущению одержанной победы. Итак, интуиция его не подвела: погибшие – нелегалки, похожие друг на друга... Интересно, прав ли он насчет античных статуй?

А Шиффер торопился закрепить успех:

– Эти лица – серьезный шаг вперед, поверь мне. Это дает нам главное – убийца знает квартал как свои пять пальцев.

– Тоже мне новость.

– Мы предполагали, что он турок, но не то, что он знает каждую мастерскую, каждый подвал. Ты понимаешь, каким терпеньем и упорством нужно обладать, чтобы находить женщин, до такой степени похожих друг на друга? Этот мерзавец ходит, где хочет.

Поль произнес – чуть спокойнее:

– Ладно. Признаю, что без вас никогда не получил бы этих фотографий. Поэтому я не сдам вас в полицию, а отвезу прямиком в Лонжер.

Он начал поворачивать ключ в замке зажигания, но Шиффер удержал его за руку.

– Ты совершаешь ошибку, малыш. Сейчас я нужен тебе, как никогда.

– Для вас все закончено.

Шиффер помахал одной из карточек.

– Теперь мы знаем не только их лица и имена, но и адреса мастерских, где они работали. С этим можно работать.

Поль замер.

– Хотите сказать, кто-то мог что-то видеть?

– Вспомни, что сказал судебный медик. У всех жертв желудок был пуст. Они возвращались с работы. Нужно допросить работниц, которые каждый вечер ходили этой дорогой. И хозяев мастерских. Но для этого, мой мальчик, тебе нужен я.

Шифферу не было нужды долго настаивать: три месяца Поль натыкался на одну и ту же глухую стену. Он уже представлял себе, как снова расследует дело один и в конце концов проигрывает.

– Даю вам день, – сдался он. – Обойдем мастерские. Опросим коллег, соседей, друзей – если таковые найдутся. И сразу – назад в приют. Предупреждаю: один неверный шаг – и я вас убью, на сей раз без малейших колебаний.

Шиффер попытался расслабиться, но Поль чувствовал, что старый сыщик испугался. Теперь страх завладел ими обоими. Он уже собирался тронуться с места, но снова остановился – хотел выяснить все до конца.

– Эта жестокость у Мариуса, к чему она?

Шиффер смотрел на выступавшие из темноты изваяния горгулий: черти, сидящие на насестах, курносые инкубы, демоны с крыльями летучей мыши. Наконец он ответил:

– Другого способа не было. Они решили молчать.

– Кто – "они"?

– Турки. Квартал "запечатан", ясно тебе? Нам придется выбивать из них правду!

Голос Поля сорвался почти на визг:

– Но почему они так поступают? Почему не хотят помогать нам?

Шиффер все еще разглядывал каменные головы. Лицо его было бледным, как побеленный известкой потолок.

– А ты еще не понял? Они защищают убийцу.

Часть V

27

В его объятиях она была рекой.

Могучим, свободным, полноводным потоком. Ночью и днем он обволакивал ее, как волна, ласкающая водоросли и не сдерживающая ни страсти, ни истомы. Когда он обнимал ее, она как ручей текла через леса по мхам и скалистым уступам. Она выгибалась навстречу свету, вспыхивавшему под веками, когда наслаждение становилось невыносимым, и снова отдавалась медленной мучительной ласке его рук...

Много лет они вместе переживали смену времен года в своей любви: веселое журчание весенних ручейков, яростное клокотание пенящейся осенней воды. Случались передышки, когда они не прикасались друг к другу, но отдыхали недолго, ощущая себя легким тростником или гладкими плоскими камешками, вынесенными водой на отмель.

А потом поток снова уносил их в пучину и выталкивал на вершину – через вздохи, приоткрытые губы – к единению в наслаждении.

– Вы понимаете, доктор?

Матильда Вилькро вздрогнула и бросила взгляд на диван от Флоренс Нолль – единственный предмет обстановки, сделанный не в XVIII веке. На диване лежал пациент. Мужчина. Отдавшись мечтам, она не услышала ни слова из его откровений.

Матильда ответила, постаравшись скрыть неловкость:

– Нет, я вас не понимаю. Вы недостаточно точно формулируете. Попытайтесь выразить свои мысли другими словами. Прошу вас.

Пациент сложил руки на груди, уставился в потолок и заново пустился в объяснения. Матильда незаметно вытащила из ящика увлажняющий крем. Ощущение свежести на ладонях привело ее в чувство. Эти "уходы" случались с ней все чаще и длились все дольше. Она довела свою нейтральность врача-психоаналитика до крайнего предела, практически не присутствуя на сеансах. Раньше она очень внимательно слушала своих пациентов, подмечая нелепости, сомнения и отклонения. Эти маленькие вешки помогали ей находить истоки болезни, причины неврозов в полученных в детстве психических травмах... Но сегодня, увы...

Она убрала тюбик и продолжила растирать пальцы. Питать. Увлажнять. Успокаивать. Голос пациента превратился в отдаленный гул, баюкавший ее собственную печаль.

Да, в его объятиях она была рекой. Но остановок делалось все больше, передышки от раза к разу длились все дольше. Сначала она отказывалась беспокоиться, не хотела видеть в этих паузах признаки упадка. Она ослепляла себя силой надежды и верой в любовь. Потом во рту появился привкус праха, а в теле поселилась назойливая ломота. Очень скоро Матильде стало казаться, что вены ее пересохли, превратившись в безжизненные каменистые желобки. Она почувствовала себя пустой. Прежде чем сердца дали имя беде, тела признали горькую правду.

А потом слова довершили начатое, и разрыв, вызревавший в их душах, стал официальным. Начался этап формальностей. Пришлось встречаться с судьей, договариваться о размере денежного пособия, переезжать. Матильда держалась безупречно. Была бодрой и ответственной. Но душа ее уже тогда пребывала в другом месте. При первой же возможности она вспоминала, путешествовала внутри себя самой, по своей собственной истории, и удивлялась, что память сохранила так мало следов и отпечатков былого. Все ее существо стало выжженной пустыней, древним городом, в котором несколько беломраморных обломков напоминают о прошлом.

Она утешала себя мыслями о детях. Они были воплощением ее жизненного предназначения, они станут источником ее существования. Она полностью отдалась их воспитанию, но в конце концов и дети покинули ее: сын погрузился в странный мир чипов и микропроцессоров, а дочь "нашла" себя в путешествиях и этнологии. Так, во всяком случае, она утверждала. В одном девочка была точно уверена: дорога ее жизни не пересекается с родительской.

Матильде пришлось перенести все внимание на единственного оставшегося на борту пассажира – себя саму. Она удовлетворяла все свои капризы, покупала одежду, мебель, заводила любовников. Ездила в круизы, посещала экзотические места, о которых всегда мечтала. Все было пустой тратой времени. Матильде даже казалось, что эти прихоти только ускоряют крах, стремительно подталкивая ее к старости.

Опустошение захватывало не только ее тело, но и сердце. Она становилась жестче и нетерпимее к окружающим. Ее суждения были категоричны и резки, принципы – непримиримы. Великодушие, понимание, сочувствие покидали ее. Ей требовалось сделать над собой невероятное усилие, чтобы проявить участие. Она страдала настоящим параличом чувств, в ней появилась враждебность к окружающему миру.

Кончилось тем, что она рассорилась с самыми близкими друзьями и осталась одна. За неимением противника она занялась спортом, решив сразиться с собой. Альпинизм, гребля, прыжки с парашютом, стрельба...

Тренировки стали для Матильды вечной битвой, вызовом, наваждением, в котором она топила свою тоску.

Сегодня все это было в прошлом, хотя время от времени она устраивала себе испытания: прыжки с парашютом в Севеннах; ежегодное восхождение на вершину близ Шамони; троеборье в Валь-д'Аосте. В пятьдесят два года Матильда Вилькро была в такой физической форме, что ей позавидовала бы любая старлетка. Каждый день она с некоторой долей тщеславия любовалась трофеями, блестевшими на антикварном оппенордтовском комоде.

Но больше всего Матильда гордилась другой своей победой – о ней не знала ни одна живая душа.

Ни разу за все проведенные в одиночестве годы она не прибегала к помощи лекарств. Никогда не пила ни антидепрессантов, ни транквилизаторов.

Каждое утро, глядя в зеркало, Матильда напоминала себе об этом рекорде. О главной своей награде. О личном дипломе мастера терпеливых наук, подтверждавшем, что она не исчерпала запасов мужества и силы воли.

Большинство людей живут надеждой на лучшее.

Матильда Вилькро больше не боялась худшего.

Конечно, в этом пустынном мире у нее оставалась работа. Консультации в больнице Святой Анны, прием в частном кабинете. Стиль жесткий и стиль изворотливый по классификации боевых искусств, которыми она иногда занималась. Психиатрическое лечение и психоаналитические беседы. К несчастью, полюса в конечном итоге сошлись в рутине повседневности.

В ее расписании присутствовало несколько строго обязательных ритуалов. Раз в неделю она обедала с детьми, которые говорили только о своих успехах и о неудаче родителей. Каждый уик-энд, в перерыве между тренировками, она посещала антикваров. Вечером по вторникам участвовала в семинарах Общества психоаналитиков, где общалась с немногими старыми знакомыми, в основном – бывшими любовниками (чаще всего она даже не помнила, как зовут мужчин, чья внешность всегда казалась ей пошловатой). Впрочем, возможно, она попросту утратила вкус к любви. Так бывает, когда обожжешь язык – перестаешь различать вкус еды...

Она бросила взгляд на часы: до конца сеанса оставалось пять минут. Мужчина все еще говорил. Матильда заерзала в кресле, ощущая приближение привычных ощущений: сухость в горле, когда она заговорит после долгого молчания, подводя итог сеанса; мягкое скольжение перьевой ручки по гладкой бумаге ежедневника; скрип кожи, когда она встанет...

Чуть позже, в прихожей, ее пациент обернулся и спросил с тревогой в голосе:

– Я не слишком утомил вас, доктор?

* * *

Матильда с улыбкой покачала головой и открыла дверь. Что такого важного он мог поведать ей сегодня? Не имеет значения: на следующем сеансе он все повторит. Матильда вышла на площадку и зажгла свет.

Увидев ее, она вскрикнула.

Женщина в черном кимоно стояла, прилепившись к стене. Матильда сразу ее узнала: Анна как-то там. Та самая, которой требовалась пара хороших очков. Она была смертельно бледна и дрожала всем телом. Это что еще за бред?

Матильда подтолкнула своего пациента к лестнице и с выражением гнева на лице повернулась к маленькой брюнетке. Она никогда не допустит, чтобы кто-нибудь из ее пациентов появлялся вот так, без предупреждения, не назначив встречи. У хорошего психоаналитика всегда стоит очередь перед дверью.

Она уже открыла рот, чтобы отчитать назойливую визитершу, но та опередила ее, закричав:

– Они стерли мою память. Они украли мое лицо.

28

Параноидальный психоз.

Диагноз был совершенно ясен. Анна Геймз считала, что муж, Эрик Акерманн и еще несколько человек, служащих во французской полиции, подменили ее личность. Что они якобы без ее ведома промыли ей мозги, лишив части воспоминаний, а внешность изменили с помощью пластической операции. Она не знала ни почему, ни как, но была уверена, что стала жертвой заговора, эксперимента, изуродовавшего ее личность.

Она излагала все это, захлебываясь словами и размахивая сигаретой, как дирижерской палочкой. Матильда слушала терпеливо, не перебивая, отметив для себя необычайную худобу молодой женщины: анорексия могла быть одним из симптомов паранойи.

Анна Геймз закончила свое невероятное повествование. Она сделала открытие этим утром, в ванной, заметив шрамы у себя на лбу, когда муж готовился везти ее в клинику Акерманна.

Она сбежала через окно, ее преследовали вооруженные до зубов полицейские в штатском с рациями. Она спряталась в православной церкви, потом сделала рентген лица в больнице Сент-Антуан, чтобы иметь неопровержимое доказательство операции. Проблуждав до вечера, она пришла искать убежища у единственного человека, которому доверяла, – у Матильды Вилькро. Ни больше, ни меньше.

Параноидальный психоз.

Матильда лечила сотни подобных больных в больнице Святой Анны. Главной задачей тут было снять остроту приступа. Ей удалось успокоить Анну и ввести 50 миллиграммов транксена внутримышечно.

Теперь Анна Геймз спала на диване, а Матильда, как обычно, сидела за своим столом.

Ей оставалось только связаться с Лораном Геймзом. Она даже могла сама заняться госпитализацией его жены или позвонить ее лечащему врачу – Эрику Акерманну. За несколько минут вопрос был бы решен. Рутинное дело.

Так почему же она не звонит и уже час сидит, не снимая трубки? Матильда рассеянно переводила взгляд с одного предмета обстановки на другой. Много лет она жила в окружении этой мебели в стиле рококо – почти все выбирал муж, а она при разводе сражалась за право оставить ее себе. Изначально ею руководило желание насолить мужу, но потом она осознала, что просто хочет сохранить хоть что-нибудь связанное с ним. Матильда так и не решилась ничего продать и жила в этой квартире, как в святилище. В мавзолее, полном лакированной старины, напоминавшей о тех годах жизни, что только и имели для нее значение.

Параноидальный психоз. Классический случай.

Классический-то он классический, но как быть со шрамами? Со следами хирургического вмешательства на лбу, ушах и подбородке молодой женщины? Ощупывая лицо Анны, Матильда почувствовала под рукой штифты и имплантанты, поддерживающие костную структуру. На жутковатой сканограмме она четко разглядела все детали операции.

За время своей работы Матильда повидала немало параноиков, но редко кто из них мог предъявить конкретные доказательства своего бреда, запечатленные прямо на лице. А лицо Анны Геймз действительно было рукотворной маской. Коркой из плоти – вылепленной, сшитой, скрепленной, – прикрывающей разбитые кости и атрофированные мышцы. Существует ли вероятность, что она говорит правду? Что некие люди, не просто люди – полицейские! – проделали с ней такое? Разбили, раздробили кости лица? Подменили память?

Еще одно обстоятельство смущало ее в этом деле: участие в нем Эрика Акерманна. Матильда хорошо помнила высокого рыжего парня с лицом в веснушках и угрях. Один из ее многочисленных поклонников в университете, человек редкого ума и очень увлекающийся.

В свое время Акерманн страстно интересовался мозгом и "внутренними путешествиями". Он повторил опыты, которые Тимоти Лири проводил с ЛСД в Гарварде, заявляя, что изучает таким образом неизвестные области сознания. Эрик употреблял всевозможные психотропные средства и анализировал собственный бред. Несколько раз он даже подсыпал ЛСД в кофе другим студентам – просто "чтобы посмотреть". Матильда улыбалась, вспоминая те годы: психоделический рок, левацкие демонстрации, движение хиппи...

Акерманн предсказывал, что однажды наступит такой день, когда приборы позволят путешествовать по мозгу и наблюдать за его работой в режиме реального времени. И оказался прав. Он стал одним из лучших специалистов в этой области – благодаря таким технологиям, как магнитная энцефалография.

Возможно ли, чтобы он ставил опыты на молодой женщине?

Матильда поискала в ежедневнике координаты одной студентки, которая в 95-м занималась у нее в семинаре в больнице Святой Анны. После четвертого гудка ей ответили.

– Я говорю с Валери Раннан?

– Совершенно верно.

– Это Матильда Вилькро.

– Профессор Вилькро?

Для одиннадцати вечера голос Валери звучал очень бодро.

– Мой звонок наверняка удивил вас, особенно учитывая позднее время...

– А что вы хотели?

– Мне необходимо задать вам несколько вопросов – по теме вашей диссертации. Если не ошибаюсь, работа касалась способов воздействия на мозг и сенсорного изолирования?

– В свое время эта тема вас не слишком заинтересовала...

В ответе Валери Матильда расслышала отзвук незабытой обиды. Она действительно отказалась стать ее научным руководителем, не веря в тему исследования. Для нее "промывка мозгов" была скорее частью коллективного безумия или городской легенды. Она смягчила голос улыбкой.

– Вы правы. Я скептически относилась к этому направлению нашей науки, но сегодня мне срочно необходима ваша консультация – я пишу статью.

– Спрашивайте, профессор.

Матильда не знала, с чего начать, она не была уверена даже в том, что именно хочет узнать, и решила действовать методом тыка.

– В автореферате диссертации вы писали, что существует возможность стирания памяти человека. Это... Так это правда?

– Подобные техники разрабатывались в пятидесятых годах.

– В Советском Союзе?

– Этим занимались русские, китайцы, американцы... Все. Одной из главных целей "холодной войны" было научиться стирать память. Разрушать убеждения. Моделировать новую личность.

– Какие методы использовались?

– Одни и те нее, вполне стандартные: электрошок, наркотики, сенсорное изолирование.

Она замолчала.

– Что за наркотики? – продолжила допрос Матильда.

– Я работала по программе ЦРУ: "МК-Ультра". Американцы использовали в основном болеутоляющие. Фенотразин. Хлорпромазин.

Матильда знала эти препараты – тяжелая артиллерия психиатров. В больницах их называют "химической смирительной рубашкой", но на деле это чистой воды мясорубка для мозгов пациентов.

– А сенсорное изолирование?

Валери Раннан хмыкнула.

– Дальше всех ушли канадцы – они начали уже в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом, в одной из клиник Монреаля. Сначала психиатры допрашивали пациентов, страдающих депрессией, заставляя их признаваться в совершенных ошибках и постыдных желаниях. Потом этих людей запирали в полностью изолированной от света комнате, где невозможно было различить ни пола, ни потолка, ни стен. На следующем этапе на "подопытную крысу" надевали шлем наподобие футбольного с вмонтированным микрофоном, через который им в уши передавали обрывки их собственных признаний. Женщины постоянно слышали одни и те же слова, одни и те же – самые мучительные – признания. В перерывах проводились сеансы электрошока и искусственного сна.

Матильда бросила взгляд на спавшую на диване Анну. Молодая женщина дышала неслышно, грудь ее тихонько вздымалась. Валери продолжала:

– Когда пациентка уже не помнила ни своего имени, ни своего прошлого и полностью утрачивала волю, начиналась настоящая обработка. Через микрофон в шлеме передавались приказы и установки, формировавшие новую личность.

Как все психиатры, Матильда, конечно, слышала о подобных злоупотреблениях, но не могла поверить ни в то, что они действительно имеют место, ни – главное – в их действенность.

– Какие результаты были получены? – спросила она бесцветным голосом.

– Американцы сумели сотворить только зомби, русские и китайцы – они использовали примерно те же методики – преуспели больше. После окончания Корейской войны семь тысяч американских военнопленных вернулись домой полностью распропагандированными. Личность этих людей была перепрограммирована.

Матильда потерла ладонями плечи – ей вдруг показалось, что по телу расползается могильный холод.

– Полагаете, исследовательские лаборатории продолжали работать в этом направлении?

– Конечно.

– Какие именно?

Валери насмешливо расхохоталась.

– Да вы и вправду словно с Луны свалились! Мы говорим о военных исследовательских центрах. Армия всего мира работает над проблемами манипулирования сознанием.

– Во Франции тоже этим занимаются?

– И во Франции, и в Германии, и в Японии, и в Америке. Повсюду, где существуют соответствующие технологии. На рынке все время появляются новые продукты. Сейчас, например, много говорят о некоей химической субстанции под названием GHB, стирающей память о двенадцати последних прожитых часах. Вещество называют "наркотиком насильника" – жертва, которую им накачали, ничего не помнит. Я уверена, что военные работают именно в этом направлении. Мозг остается самым опасным оружием в мире.

– Спасибо, Валери.

Собеседница Матильды удивилась:

– Вам не нужны уточнения, список книг?

– Благодарю вас. Я позвоню, если мне что-нибудь понадобится.

29

Матильда подошла к спящей Анне. Осмотрела ее руки, ища следы уколов, но ничего не обнаружила. Взглянула на кожу под волосами – неумеренное употребление болеутоляющих и седативных препаратов вызывает электростатическое воспаление. Никаких признаков.

Она выпрямилась, поражаясь в глубине души, что поверила истории, рассказанной этой женщиной. Черт, да она сама, похоже, сходит с ума... В этот момент она снова увидела шрамы на лбу – три едва различимые черточки на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга. Она ощупала виски и челюсти Анны, почувствовав движение протезов под кожей.

Кто это сделал? Как Анна могла забыть о подобной операции?

В первый свой визит молодая женщина упомянула институт, где ей проводили томографическое обследование. Это в Орсэ. В больнице было полно солдат. Матильда помнила, что где-то записала название.

Перелистав страницы блокнота, она нашла нацарапанные в правом углу на одном из листков слова: "Анри-Бекерель".

Матильда схватила бутылку воды из ящика, стоявшего рядом со столом, сделала несколько глотков и, сняв трубку, набрала знакомый номер.

– Рене? Это Матильда. Матильда Вилькро.

Пауза. Неурочный час. Сколько лет прошло.

Удивление... Наконец он отвечает красивым низким голосом:

– Как поживаешь?

– Я не помешала?

– Прекрати, я всегда рад тебя слышать.

Рене Легарек был ее начальником и наставником по интернатуре в больнице в Валь-де-Грас. Армейский психиатр, специалист по поствоенным синдромам, он создавал первые пункты неотложной помощи жертвам насилия и природных катастроф и доказал Матильде, что не всякий человек в погонах – кретин.

– Я позвонила, потому что мне нужна небольшая справка. Тебе знаком Институт Анри-Бекереля?

Легарек ответил не сразу, и Матильда поняла, что он колеблется.

– Да, это военный госпиталь.

– Над чем они работают?

– Изначально – занимались ядерными методиками лечения.

– А сейчас?

Снова секундная пауза. Матильда больше не сомневалась: она влезла туда, куда соваться не следовало.

– Точно не знаю, – ответил врач. – Кажется некоторыми видами повреждений.

– Связанными с боевыми действиями?

– Думаю, да, но я должен уточнить.

Матильда три года работала с Легареком. Он никогда не упоминал при ней этот институт. Поняв, что его поймали на лжи, Легарек перешел в наступление:

– К чему все эти вопросы, Матильда?

Она не стала уклоняться:

– Одна из моих пациенток проходила там обследование.

– Какого рода обследование?

– Томографическое.

– Я не знал, что у них есть "Petscan".

– Томографию делал Акерманн.

– Картограф?

Эрик Акерманн написал когда-то работу о техниках изучения мозга, объединив в ней результаты исследований научных коллективов из разных стран. Книга почти сразу стала универсальным справочником, а сам невропатолог приобрел репутацию одного из крупнейших топографов человеческого мозга. Акерманн путешествовал по этой анатомической области, как по шестому континенту Земли...

Матильда подтвердила. Легарек заметил:

– Странно, что он с нами работает.

Это "с нами" насмешило Матильду. Да уж, армия – это даже не корпорация: семья!

– Ты прав. Я помню Акерманна по факультету. Настоящий бунтарь. Дозорный человеческого сознания, под завязку загруженный наркотиками. Мне трудно представить его сотрудничающим с военными. Кажется, его даже осуждали за "незаконное изготовление".

Легарек хохотнул.

– Может, потому он и сотрудничает! Хочешь, чтобы я с ними связался?

– Пожалуй, нет, но все равно спасибо. Мне было просто интересно, знаешь ли ты об этой работе.

– Как зовут твою пациентку?

В это самое мгновение Матильда поняла, что зашла слишком далеко. Легарек может затеять собственное расследование или – того хуже! – "доложит" вышестоящему начальству. Внезапно мир, описанный Валери Раннан, показался ей более чем реальным. Вселенная, где во имя высших интересов проводятся тайные исследования с непредсказуемыми последствиями.

Она попыталась ослабить напряжение.

– Не бери в голову. Это не так уж и важно.

– Но кто она? – настаивал ее военный коллега.

По телу Матильды пробежал противный холодок страха.

– Я очень тебе благодарна, – ответила она. – Я... Я сама позвоню Акерманну.

– Конечно...

Легарек отступил, и они вернулись к привычным ролям, к небрежному тону, хотя оба понимали, что этот короткий разговор был опаснее минного поля. Она повесила трубку, на прощание пообещав перезвонить и договориться об обеде.

Итак, сомнений быть не может: у Института Бекереля есть тайна, а присутствие в деле Эрика Акерманна только усугубляет глубину загадки. "Бред" Анны Геймз казался Матильде все менее психопатическим...

Она отправилась на личную половину квартиры. Походка – плечи развернуты, руки, сжатые в кулаки, опущены вдоль тела, бедра слегка колышутся, – которую она так долго отрабатывала в молодости, желая подчеркнуть достоинства фигуры, стала теперь второй натурой.

Войдя в спальню, она открыла полированный секретер, украшенный накладками в виде пальмовых листьев и пучков тростника. Работа Мессонье, 1740 год. Отперла ящик ключиком, который всегда держала при себе.

Внутри находилась плетеная бамбуковая шкатулка, инкрустированная перламутром. Она откинула крышку, приподняла легкую замшевую салфетку и взглянула на запрещенный предмет.

Автоматический "глок" калибра 9 миллиметров.

Сверхлегкое оружие, оборудованное механическим затвором и специальным устройством, смягчающим отдачу. Когда-то он был ее спортивным пистолетом и на него имелось разрешение, но теперь превратился в орудие убийства, заряженное шестью бронебойными пулями, о котором официальные власти понятия не имели...

Матильда взвесила "глок" на ладони, размышляя о своей собственной ситуации: разведенная женщина-психиатр без любовника, прячущая в секретере автоматическое оружие. Она пробормотала с улыбкой:

– Судите сами о значении символа...

Вернувшись в кабинет, она сделала еще один телефонный звонок и подошла к диванчику. Ей пришлось несколько раз резко встряхнуть Анну, чтобы та начала приходить в себя.

Наконец молодая женщина медленно потянулась, молча, без удивления, посмотрела на хозяйку дома, склонив голову к плечу. Матильда спросила тихим голосом:

– Ты никому не говорила о своем визите ко мне?

Анна покачала головой.

– Никто не в курсе нашего знакомства?

Аналогичный ответ. Матильде пришло в голову, что за Анной вполне могли следить.

Ее пациентка потерла глаза ладонями, невольно подчеркнув необычный разрез удлиняющихся к вискам глаз с тяжелыми веками. На щеке у нее остался след от подушки.

Матильда подумала о дочери, которая покинула ее, унося на плече китайский иероглиф – символ "Истины".

– Вставай, – прошептала она. – Мы уходим.

30

– Что они со мной сделали?

Анна и Матильда мчались по бульвару Сен-Жермен к Сене. Дождь прекратился, оставив в синем вечернем воздухе переливы и влажные отблески.

Матильда произнесла "преподавательским" тоном, пытаясь скрыть мучившие ее сомнения:

– Провели курс лечения.

– Какого лечения?

– Это какая-то неизвестная мне методика, позволившая стереть часть твоих воспоминаний.

– Такое возможно?

– В принципе – нет. Но Акерманн, видимо, применил нечто... революционное. Некое сочетание томографии и церебральных локаций.

Время от времени она бросала на Анну взгляды: молодая женщина застыла в неподвижности, глядя перед собой пустыми глазами и зажав ладони между коленями.

– Шок может вызывать частичную потерю памяти, – продолжила она. – У меня был пациент – футболист, во время одного из матчей он получил травму при столкновении с другим игроком. Так вот. Он помнил одну часть своего существования и совершенно забыл другую. Возможно Акерманн нашел способ вызывать сходный эффект, используя какое-то химическое вещество, или облучение, или бог его знает что еще. Можно сказать, что в твою память вмонтировали защитный экран.

– Но почему они так со мной поступили?

– По моему мнению, ключ ко всему в профессии Лорана. Ты видела что-то, чего не должна была видеть, или узнала секретную информацию, связанную с работой мужа, а может, на тебе просто поставили опыт – как на подопытной морской свинке... Все может быть, когда имеешь дело с чокнутыми.

В конце бульвара Сен-Жермен, справа, появилось здание Института Арабского мира. В стеклах огромных окон отражались облака.

Матильда удивлялась собственному спокойствию. Она вела машину на скорости сто километров в час, в сумочке лежал автоматический пистолет, рядом сидела полубезумная зомби, но ей не было страшно. Она испытывала скорее отстраненное любопытство с примесью детского возбуждения.

– Моя память может вернуться? – В голосе Анны прозвучали упрямые нотки. Матильда хорошо знала эту интонацию – она тысячи раз слышала ее, консультируя пациентов в больнице Святой Анны. Это был голос одержимости. Голос безумия. Разве что на сей раз безумие ничем не отличалось от правды.

Она заговорила, осторожно подбирая слова:

– Я не смогу ответить, пока не узнаю, какую методику они применяли. Если речь идет о химических препаратах, возможно, существует антидот. Если же имело место хирургическое вмешательство... Я ни за что не поручусь.

Их маленький "мерседес" ехал вдоль черной решетки зоопарка в Ботаническом саду. Звери спали, в парке было тихо и темно, казалось, там открывается дорога в вечность.

Матильда заметила, что Анна плачет, всхлипывая, как маленькая девочка, судорожно и пронзительно. Она постаралась взять себя в руки и спросила:

– Но зачем они изменили мою внешность?

– Этого я не знаю. Могу предположить, что ты оказалась не в то время и не в том месте, но не вижу ни одного разумного объяснения пластической операции. Или твоя история еще безумнее, чем кажется на первый взгляд: они изменили твою личность.

– Ты хочешь сказать, что раньше я была кем-то другим?

– Пластическая операция позволяет это предположить.

– Я... Лоран Геймз не мой муж?

Матильда не ответила, и Анна настаивала:

– Но... но мои чувства? Наша... близость?

Гнев овладел Матильдой. Среди этого кошмара Анна не перестает беспокоиться о своей любви, но тут уж ничего не поделаешь: идя ко дну, женщины думают в первую очередь о "желании и чувствах".

– Вся моя эмоциональная жизнь связана с Лораном, я не могла выдумать свои чувства!

Матильда пожала плечами, как будто хотела смягчить жестокость своих слов:

– Возможно, воспоминания были тебе имплантированы, ты ведь сама сказала, что они стираются, кажутся нереальными... Подобная процедура невозможна – априори, но присутствие в деле Акерманна все меняет. К тому же полиция предоставила в его распоряжение неограниченные средства.

– Полиция?

– Очнись, Анна! Институт Бекереля. Солдаты. Профессия Лорана. За исключением "Дома Шоколада" весь твой мир состоял из полицейских и военных. Они сделали с тобой это. И они тебя ищут.

Они подъезжали к закрытому на реконструкцию Аустерлицкому вокзалу. Зрелище напоминало декорации на съемочной площадке: провал в стене, пустые глазницы окон – как после бомбардировки. Слева, на заднем плане, текла Сена, похожая на ленивый поток жидкой грязи...

Наконец Анна прервала затянувшуюся паузу:

– Кое-кто в этой истории не полицейский.

– Кто?

– Клиент. Тот, которого я узнавала, как мне казалось. Мы с коллегой называли его Господин Бархатный. Не знаю, как тебе объяснить, но я уверена, что он выпадает из общего круга. Он – из "стертого" периода моей жизни.

– Но почему вы пересеклись в Париже?

– Возможно, случайно.

Матильда покачала головой.

– Послушай, я уверена в одном – в этом деле нет ничего случайного. Этот тип заодно с остальными, не сомневайся. А лицо его тебе знакомо только потому, что ты видела его с Лораном.

– Или потому, что он любит "Jikola".

– Что он любит?

– Шоколадки с миндальным марципаном – наши фирменные конфеты. – Анна улыбнулась сквозь слезы. – Теперь я хоть понимаю, почему он меня не узнавал. – Помолчав, она добавила с надеждой: – Нужно его найти. Он должен что-то знать о моем прошлом!

Матильда воздержалась от комментариев. Она вела машину вверх по Госпитальному бульвару вдоль стальных арок метромоста.

– Куда мы едем? – вскинулась Анна.

Матильда въехала на стоянку перед больницей Питье-Сальпетриер, поставила машину на ручной тормоз и повернулась к сидевшей рядом с ней маленькой Клеопатре.

– Единственный способ разобраться в этой истории – выяснить, кем ты была "до того". Если судить по твоим шрамам, операцию тебе сделали полгода назад. Мы должны тем или иным способом вернуться в тот период твоей жизни, который предшествовал хирургическому вмешательству. – Матильда постучала себя по лбу указательным пальцем. – Ты должна помнить.

Анна бросила взгляд на вывеску на фасаде университетской больницы.

– Ты хочешь... Хочешь допросить меня под гипнозом?

– У нас нет на это времени.

– Так что же ты собираешься делать?

Матильда поправила Анне волосы.

– Твоя память бессильна, твое настоящее лицо разрушено, но есть одна вещь, которая может вспомнить за тебя.

– Какая вещь?

– Твое тело.

31

Научно-исследовательский биологический центр Питье-Сальпетриер располагался в здании медицинского факультета. Длинное шестиэтажное здание со множеством окон и невероятным количеством лабораторий.

Этот дом, выстроенный в стиле 60-х, напоминал Матильде университеты и больницы, где она училась и стажировалась. У нее всегда было особое пристрастие к архитектуре, и этот тип зданий ассоциировался для нее со знанием, учением и жизненным опытом.

Они направились к воротам. Их каблуки глухо стучали по посеребренному дождем тротуару. Матильда набрала код: внутри их встретили темнота и холод. Миновав огромный холл, Матильда и Анна сели в левый похожий на стальной сейф лифт. Это место подавляло Матильду: несмотря на возраст и опытность, она воспринимала его как храм. Как священную землю.

Они все ехали и ехали вверх, Анна закурила. Чувства Матильды так обострились, что ей мерещилось, будто она слышит треск горящей бумаги.

Она дала своей протеже вещи дочери, которые та забыла после празднования Нового года. Молодые женщины были одного роста, и обе предпочитали черный цвет.

На Анне был бархатный плащ с длинными узкими рукавами, пестрые шелковые брюки и лакированные туфли. Вечерний туалет делал ее похожей на маленькую девочку в трауре.

Они доехали до шестого этажа и пошли по коридору, устланному красной дорожкой, куда выходили двери с круглыми окошками наверху. Где-то в конце коридора из-под двери пробивался свет.

Они направились туда, и Матильда вошла, не постучав. Профессор Ален Вейнерди ждал их, стоя рядом с белым столом.

Шестидесятилетний исследователь был маленьким шустрым человечком, смуглым, как индус, и сухим, как папирус. Под белоснежным халатом угадывался безупречный костюм, наманикюренные перламутровые ногти были светлее кожи на руках, седые напомаженные волосы профессор зачесывал назад.

Больше всего Ален Вейнерди напоминал цветного человечка из мультфильмов про Тэнтэна. Роскошная бабочка выглядела ключом к секретному механизму, который следовало завести.

Матильда представила Анну и профессора друг другу и вкратце повторила сочиненную ими историю: Анна восемь месяцев назад попала в автомобильную аварию. Машина сгорела, а с ней и документы, память была уничтожена. Серьезно пострадало лицо, так что понадобилась даже пластическая операция.

Таким образом, тайна ее личности остается неразгаданной.

Поверить в эту историю было почти невозможно, но Вейнерди, на их счастье, существовал в своем, особом, а не в обыденном мире. Единственным, что имело значение, был вызов ему как ученому.

Он кивнул на оцинкованный стол.

– Мы начнем немедленно.

– Подождите, – запротестовала Анна. – По-моему, вам пора объяснить мне, о чем идет речь...

Матильда попросила:

– Профессор, расскажите ей.

Вейнерди повернулся к молодой женщине.

– Боюсь, вам придется прослушать небольшую лекцию по анатомии, мадемуазель...

– Оставьте этот отеческий тон.

Биолог кисло улыбнулся в ответ.

– Элементы, из которых состоит человеческое тело, обновляются по строго определенным циклам. Красные кровяные тельца воспроизводятся за сто двадцать дней. Кожа отшелушивается за пять дней. Кишечная стенка обновляется за сорок восемь часов. Тем не менее в ходе этой непрестанной перестройки в иммунной системе живут клетки, очень долго сохраняющие след "общения" с внешней средой. Их называют клетками, наделенными памятью.

У него был голос курильщика, низкий, хриплый и хорошо поставленный.

– Когда человек болеет, клетки вырабатывают молекулы – защитные или опознавательные, – помеченные "агрессором". Обновляясь, они передают "защитное послание" свежим клеткам. Своего рода биологическое воспоминание. На этом основывается принцип действия любой вакцины. Человеческому организму достаточно один раз вступить в контакт с патогенным возбудителем, и клетки будут годами вырабатывать защитные молекулы. То, что справедливо в отношении болезни, справедливо и для любого элемента внешней среды. Мы храним в себе отпечаток прожитой жизни и многочисленных контактов с миром. Эти отпечатки, их происхождение и возраст возможно изучить.

Он склонил голову в учтивом поклоне.

– Сия малоизученная область и есть моя специальность.

Матильда вспомнила первую встречу с Вейнерди: это случилось в 1997 году на Майорке, на семинаре по проблемам памяти. Большинство приглашенных были невропатологами, психиатрами и психоаналитиками. Разговор шел о синапсах[5], сплетениях, подсознании, и в каждом выступлении звучали слова о сложных проблемах памяти.

На четвертый день на трибуну поднялся биолог в галстуке-бабочке, и система отсчета изменилась. Ален Вейнерди говорил о памяти – но не мозга, а тела.

Ученый рассказал о своей работе над исследованием духов. Постоянное нанесение спиртовой субстанции на кожу в конце концов "помечает" некоторые клетки, оставляя распознаваемый след, который не исчезает даже после того, как объект перестает пользоваться духами. Вейнерди упомянул женщину, которая десять лет душилась "Шанелью № 5", и четыре года спустя ее кожа все еще хранила "химическую подпись" знаменитого аромата.

Матильда помнила, что слушатели выходили из зала ошеломленными. Память внезапно предстала перед ними как нечто материальное, что можно подвергнуть химическому анализу и разглядеть под микроскопом... В мгновение ока абстрактная сущность, не дававшаяся ученым в руки, несмотря на самые продвинутые технологии, стала материальной, осязаемой, доступной для наблюдения. Наука о человеке превращалась в точную науку.

Лицо Анны, освещенное свисавшей с потолка лампой, было усталым, но глаза сияли странным светом.

– Что вы можете найти в моем случае?

– Доверьтесь мне, – ответил биолог. – Ваше тело, ваши клетки тайно хранят следы вашего прошлого. Мы отыщем отпечатки среды, в которой вы жили до несчастного случая: воздуха, которым вы дышали, продуктов, которые ели, духов, которые предпочитали. В чем-то – готов поклясться! – вы остались прежней...

32

Вейнерди включил сразу несколько приборов, и в свете визиров и экранов компьютеров они смогли оценить истинные размеры лаборатории: огромный зал был разделен перегородками на стеклянные кабины со стенами, отделанными пробкой. Кафель и оцинкованный стол отражали свет, мерцая зелеными, желтыми, розовыми и красными бликами. Биолог указал на дверь на левой стороне:

– Прошу вас, разденьтесь в этой кабине.

Анна исчезла. Вейнерди натянул резиновые перчатки, разложил на фарфоровой стойке стерильные пакетики и подошел к батарее колб и пробирок. Он напоминал музыканта, собирающегося играть на стеклянном ксилофоне.

Когда Анна вернулась к ним, на ней были только черные трусики. Ее тело выглядело болезненно худым, казалось, кости при малейшем неосторожном движении могут проткнуть кожу.

– Ложитесь, прошу вас.

Анна залезла на стол.

Матильде показалось странным, что, совершая физическое усилие, молодая женщина выглядит крепче, чем в состоянии покоя. У Анны действительно была тайна, в ней жила какая-то затаенная сила. Матильде пришло в голову сравнение с яичной скорлупой, в которой на просвет виден силуэт тиранозавра.

Вейнерди достал из стерильного набора инструментов иглу и шприц.

– Мы начнем с анализа крови.

Он воткнул иглу в левую руку Анны, но она никак не отреагировала. Вейнерди нахмурился и спросил у Матильды:

– Вы дали ей транквилизаторы?

– Да, транксен. Внутримышечно. Она была возбуждена вечером и...

– Сколько?

– Пятьдесят миллиграммов.

Биолог поморщился, опасаясь, что инъекция могла нарушить картину. Он вытащил иглу, наклеил пластырь и ушел к своему столу.

Матильда не спускала с него глаз. Он смешал кровь с магнезией, чтобы разрушить красные кровяные тельца и получить насыщенное содержание белых, и поставил образец в черный цилиндр, похожий на маленькую печь, – в центрифугу. Вращаясь со скоростью тысячи оборотов в секунду, машина отделяла от белых кровяных телец оставшиеся примеси. Через несколько секунд Вейнерди получил полупрозрачный осадок.

– Ваши иммунные клетки, – прокомментировал он для Анны. – В них содержатся следы, которые меня интересуют. Сейчас рассмотрим поближе...

Биолог добавил физиологический раствор и поместил колбу в цитометр – серый ящик, в котором каждая частица изолировалась и подвергалась воздействию лазерного луча. Матильде эта процедура была хорошо знакома: машина найдет и идентифицирует защитные молекулы благодаря каталогу отпечатков, составленному Вейнерди.

– Ничего особенного, – наконец сообщил он. – Я вижу следы обычных болезней и патогенных веществ. Бактерии, вирусы... В количестве ниже среднего. Вы вели очень здоровую жизнь, мадам. Нет и следов экзогенных веществ, ни духов, ни особых пропиток. Воистину нейтральная территория.

Анна неподвижно сидела на столе, обняв колени руками. Ее полупрозрачная, белая до голубизны кожа отражала цвета, как осколок зеркала. Вейнерди подошел к ней с новой иглой – эта была намного длиннее первой.

– Сделаем биопсию.

Анна отшатнулась.

– Не бойтесь, – шепнул он. – Больно не будет. Я просто возьму капельку лимфы из узла, расположенного под мышкой. Поднимите правую руку, пожалуйста.

Анна задрала локоть над головой. Вейнерди воткнул в ее тело иглу, бормоча хрипловатым голосом курильщика:

– Эти железы соприкасаются с легочным отделом. Если вы вдыхали какую-то особую пыль, газ, пыльцу или еще хоть что-то специфическое, белые кровяные тельца вспомнят об этом.

Анна даже не вздрогнула – на нее продолжали действовать анксиолитики. Биолог вернулся за свой "прилавок" и приступил к новым манипуляциям.

Прошло минут десять, прежде чем он счел нужным поделиться полученными результатами:

– Я нашел никотин и гудрон. В прежней жизни вы курили.

– Она и сейчас курит, – вмешалась Матильда.

Биолог кивнул и добавил:

– Больше никаких следов особой среды или атмосферы.

Вейнерди схватил со стола маленький флакон и вернулся к Анне.

– Ваши кровяные тельца не оправдали моих надежд, мадам. Мы перейдем к другому типу анализов. Некоторые участки тела хранят даже не отпечатки, а частицы привнесенных извне веществ. Мы обшарим все эти "микросклады". – Он взмахнул флаконом. – Попрошу вас сделать пипи в эту емкость.

Анна медленно поднялась и вошла в кабинку. Она была похожа на сомнамбулу. Матильда проводила ее взглядом и сказала:

– Не понимаю, что вы надеетесь найти в ее моче. Мы ищем следы, которым больше года, и...

Ученый с улыбкой перебил ее:

– Моча вырабатывается почками, они действуют как фильтры, в которых оседают кристаллы. Я могу найти след этих многолетних отложений, которые проинформируют нас о вкусовых пристрастиях пациентки.

Анна вернулась в комнату с флаконом в руке. Вид у нее был отсутствующий, как будто происходящее ее совсем не интересовало.

Вейнерди снова включил центрифугу, подошел к массивному спектрометру и, поместив жидкость в кювету, запустил анализатор.

На экране компьютера появились зеленые всполохи. Ученый неодобрительно пощелкал языком.

– Ничего. Да уж, вашу молодую особу не так-то просто разгадать...

Вейнерди сменил тактику: он брал анализы из всех возможных и невозможных мест, только что не ввинчиваясь в тело Анны.

Матильда внимательно следила за всеми его действиями, выслушивая комментарий.

Сначала биолог взял для анализа частицы дентина – живой ткани из тела зуба, абсорбирующего некоторые вещества, в том числе антибиотики, разносимые по организму кровью. Потом занялся мелатонином, считая, что уровень этого гормона, который мозг производит в основном ночью, мог сообщить им что-нибудь интересное о старых привычках Анны относительно "бдения/сна".

Покончив с мелатонином, доктор взялся за стекловидное тело глаза, полагая, что в жидкости могут накапливаться микроскопические отходы пищеварительной деятельности. Потом он состриг несколько волосков, не только хранящих в "памяти" экзогенные вещества, но и производящих эти самые вещества. Известно, что труп человека, отравленного мышьяком, еще долго выделяет через корни волос этот яд.

После трехчасовых поисков ученый отступился: он ничего – или почти ничего – не нашел, так что портрет прежней Анны не складывался.

Женщина, ведущая очень здоровый образ жизни, если не считать курения; страдающая бессонницей, если верить скачущему уровню мелатонина; с детства употребляла в пищу много оливкового масла – он нашел в слезной жидкости жирные кислоты. И последнее – она красит волосы в черный цвет, натуральный цвет – шатенка с рыжим отливом.

Ален Вейнерди снял перчатки и вымыл руки, на лбу у него блестели бисеринки пота. Он выглядел разочарованным и усталым. Биолог в последний раз приблизился к уснувшей Анне и начал ходить вокруг стола, выискивая след, знак, намек, который позволил бы ему расшифровать это полупрозрачное тело.

Внезапно он склонился над руками Анны и осторожным движением разбудил ее. Как только молодая женщина открыла глаза, он спросил, с трудом сдерживая возбуждение:

– Я вижу у вас на ногте коричневое пятно. Вы знаете, откуда оно?

Анна растерянно озиралась вокруг. Она взглянула на свою руку и подняла брови.

– Нет, – пробормотала она. – Может, никотин?

Матильда подошла ближе и тоже заметила на краю ногтя Анны крошечную точку цвета охры.

– Как часто вы стрижете ногти, мадам? – спросил Анну Вейнерди.

– Не знаю... Я... Пожалуй, раз в три недели.

– Как вы полагаете, они быстро растут?

Анна вместо ответа зевнула. Вейнерди вернулся к своему столу, бормоча себе под нос:

– Как я мог этого не заметить?!

Он схватил крошечные ножницы и прозрачную коробочку, вернулся к Анне и состриг заинтересовавший его фрагмент.

– Если они растут в нормальном режиме, – комментировал он тихим голосом, – эти роговые оконечности относятся к периоду "до аварии". Пятнышко из вашей прошлой жизни.

Он снова включил приборы и аккуратно опустил образец в пробирку с растворителем.

– Мы едва успели, – радостно ухмыльнулся он. – Через несколько дней вы сделали бы маникюр – и прощай драгоценное свидетельство!

Он поставил стерильную пробирку в центрифугу и запустил машину.

– Если это никотин, – рискнула заметить Матильда, – не вижу, что бы вы могли...

Вейнерди поместил жидкость в спектрометр.

– Возможно, я определю марку сигарет, которую эта юная особа курила до аварии.

Матильда не понимала причин его энтузиазма – эта деталь не даст им ничего существенного. Вейнерди рассматривал на экране светящиеся диаграммы. Время тянулось мучительно медленно.

– Профессор, – не выдержала Матильда, – я вас не понимаю. Это нас все равно никуда не приведет. Я...

– Невероятно...

В свете монитора Матильда прочла на его лице восхищение.

– Это не никотин.

Матильда подошла к спектрометру. Анна села на столе, обняв колени. Вейнерди крутанулся на стуле, поворачиваясь к ним.

– Хна.

Тишина нахлынула на них, как морская волна.

Биолог выдернул из машины лист миллиметровки и принялся вводить данные в компьютер. Экран выдал в ответ список химических составляющих.

– По моему каталогу это пятно соответствует специфическому растительному составу. Это очень редкая хна, которую выращивают на равнинах Анатолии.

Ален Вейнерди бросил на Анну торжествующий взгляд. Казалось, он прожил жизнь в ожидании этого мгновения:

– Мадам, в вашей прежней жизни вы были турчанкой.

Часть VI

33

Он проснулся с тяжелой головой: всю ночь ему снились кошмары.

Он видел грозного каменного великана, бродившего по улицам 10-го округа, Молоха, держащего в страхе турецкий квартал и требующего человеческих жертвоприношений. На чудовище из его сна была маска получеловека-полузверя, греческая и персидская одновременно. Каменные губы раскалились добела, огромный пенис был утыкан бритвами. От каждого шага монстра дрожала земля, в воздух поднималась пыль, трескались стены домов.

В результате он проснулся в три утра, в липком поту. Дрожа от холода, сварил себе кофе и погрузился в изучение новых археологических материалов, которые лейтенант из уголовного розыска оставил накануне вечером под дверью его крошечной трехкомнатной квартирки.

До самого утра он листал музейные каталоги, туристические брошюры и научные труды, изучая и сравнивая скульптуры с посмертными фотографиями жертв и – неосознанно – с маской из своего сна. Саркофаги Анталии. Киликийские фрески. Барельефы Каратепе. Бюсты из Эфеса...

Поль путешествовал сквозь эпохи и цивилизации, но результат оказался нулевым.

Нерто вошел в пивную "Три снаряда" у ворот Сен-Клу, и в лицо ему ударили запахи кофе и табака. Он с трудом сдержал подступившую тошноту. Его убийственное настроение спровоцировали не только ночные кошмары. Наступила среда, и он вынужден был – в который уже раз! – позвонить Рейне и сообщить, что не сможет забрать Селину.

Поль заметил стоявшего в углу у стойки Жан-Луи Шиффера: он был свежевыбрит, одет в плащ "Берберрис", бодр и явно полон сил. Брезгливым жестом старый сыщик макал круассан в кофе со сливками.

Увидев Поля, он широко улыбнулся.

– Выспался?

– Еще как!

Шиффер взглянул на помятую физиономию Поля, но от комментариев воздержался.

– Кофе?

Поль кивнул, и перед ним на стойке немедленно материализовалась чашка крепкого кофе с ароматной пенкой. Цифер кивнул в сторону свободного столика у окна.

– Садись. Ты, похоже, не в своей тарелке.

Он протянул ему корзинку с круассанами. Поль отказался. При одной только мысли о еде к горлу подступала едкая желчь, но Шиффер этим утром решил поиграть в "друга", так что Полю пришлось быть вежливым:

– А вы как спали?

– Как топор!

Перед мысленным взором Поля встали искромсанные в бумагорезке пальцы хозяина клуба. Тем вечером он отвез Цифера к воротам Сен-Клу, где у него была квартира на улице Гудена. С того самого момента его мучил один вопрос:

– Что вы забыли в Лонжере, у вас же есть жилье?

– Стадный инстинкт. Привычка находиться среди своих. В одиночестве я совсем загибался от скуки.

Звучало неубедительно. Поль вспомнил, что Шиффер жил в Лонжере под псевдонимом – он записался под девичьей фамилией матери. Еще одна загадка. Неужели он прятался? Если да, то от кого?

– Достань карточки, – приказал Шиффер.

Поль открыл папку и положил документы на стол. Это были копии, не оригиналы, рано утром он заскочил на работу, чтобы их сделать. Он изучил каждую карточку, вооружившись турецким словарем, и сумел разобрать имена жертв и основную информацию о них.

Первую жертву звали Зейнеп Тютенгиль. Она работала в мастерской рядом с турецкими банями под названием "Голубые ворота", хозяин – некий Талат Гурдилек. Двадцать семь лет. Муж – Бурба Тютенгиль. Детей нет. Жила на улице Фиделите, 34. Родилась в деревне с непроизносимым названием рядом с Газиантепом на юго-западе Турции. В Париже – с сентября 2001 года.

Имя второй убитой – Руйя Беркеш. Двадцать шесть лет. Не замужем. Работала на дому, улица Энгиен, 58, на Гозара Галмана. Его имя Поль неоднократно встречал в протоколах: этот рабовладелец занимался кожей и мехами. Руйя Беркеш приехала из Аданы – большого города на юге Турции. В Париже она жила всего восемь месяцев.

Третья убитая – Рукье Таньоль. Тридцать лет. Не замужем. Работала в швейной мастерской Сю-релик в Промышленном проезде. Приехала в столицу год назад, в августе. Никаких родственников в Париже. Жила одна в женском общежитии на улице Птит-Экюри, 22. Как и первая жертва, родилась в провинции Газиантеп.

Во всех этих сведениях не было ни одного совпадения, ничто не позволяло предположить, как убийца находил этих женщин, как подбирался к ним. Но главное – за скудными строчками не угадывались живые женщины, а турецкие имена еще больше усиливали их непроницаемый характер. Чтобы убедить себя в реальности этих женщин, Поль вернулся к полароидным снимкам. Круглые лица с широкими чертами позволяли предположить пышные формы, Поль где-то читал, что именно такими были турецкие каноны красоты...

Шиффер все еще изучал данные. Поль никак не мог решиться выпить свой кофе – его по-прежнему мутило. Гул голосов, звяканье стекла и металла ударяли ему в голову. Хуже всего было ввинчивавшееся в мозг бормотанье алкашей, судорожно цеплявшихся за барную стойку. Он ненавидел этих бродяг, которые очень часто так и подыхают за рюмкой...

Сколько раз он мальчишкой отдирал родителей – обоих или порознь – от такой же оцинкованной стойки? Сколько раз находил их валяющимися на полу, среди опилок и окурков, испытывая одно желание – наблевать им на головы?

Цифер снял очки и сообщил:

– Начнем с третьей мастерской. С последней жертвы. Это лучший способ собрать самые свежие впечатления и воспоминания. Потом займемся первыми двумя мастерскими, их жильем, соседями, выясним, какими маршрутами и куда они ходили. Убийца должен был где-то их отлавливать, а невидимок в природе, как известно, не бывает.

Поль одним глотком выпил кофе и выдохнул, захлебываясь горячей слюной и желчью:

– Повторяю вам, Шиффер: одна ошибка – и я вас...

– ... и ты меня закопаешь. Я понял. Но сегодня утром мы будем действовать иначе.

Он пошевелил пальцами, как артист-кукловод:

– Работаем изворотливо.

Поставив на крышу мигалку, они выехали на скоростную полосу. Серые воды Сены вкупе с гранитными небесами и каменными набережными создавали ощущение безучастно-тусклого мира вокруг. Поль любил такую погоду – печальную и скучную до зубовного скрежета, он воспринимал ее как еще одно препятствие, которое приходится преодолевать силой своего характера.

В дороге он говорил по мобильному. Судья Бомарзо раздраженным тоном сообщил, что дает Полю два дня, после чего задействует следователей Уголовной бригады. Нобрель и Матковска доложили, что продолжают копать и весь предыдущий день общались с "кессонщиками" – парижскими землекопами, которые каждый вечер проходят декомпрессию в специальных камерах. Они опросили руководителей восьми разных предприятий, и результат оказался нулевым, побеседовали с главным конструктором декомпрессионных камер в Аркейле, и тот заявил, что не верит в возможность использования герметизированной камеры человеком без инженерной подготовки. Возможных выводов два: либо убийца обладает соответствующими знаниями, либо они пошли по ложному пути. Лейтенанты проинформировали Нерто, что продолжат копать в других местах.

На площади Шатле Поль заметил въезжавшую на Севастопольский бульвар патрульную машину. Он догнал ее на уровне улицы Ломбардцев и сделал знак водителю остановиться.

– Я на минутку, – бросил он Шифферу.

Он выхватил из ящика для перчаток "Киндер-сюрприз" и пакетик "Карамбар", купленные час назад, бумажный пакет раскрылся, и конфеты посыпались на пол. Покраснев от смущения, Поль собрал сласти и выпрыгнул из машины.

Патрульные полицейские ждали его возле машины, заложив большие пальцы за форменные ремни. Поль в нескольких словах объяснил им свою просьбу и побежал назад. Пока он устраивался за рулем, Шиффер махнул перед его носом карамелькой.

– Среда, родительский день.

Не отвечая, Поль повернул ключ в замке зажигания.

– Я тоже использовал рабов в качестве посыльных. Чтобы доставлять подарки подружкам...

– Под рабами вы, надо думать, подразумеваете подчиненных...

– Вот именно, малыш, вот именно...

Шиффер развернул фантик и кинул конфетку в рот.

– Много у тебя детей?

– Дочь.

– Сколько ей лет?

– Семь.

– Как ее зовут?

– Селина.

– Слишком великосветское имя для дочери легавого.

С этим Поль был согласен. Он никогда не мог понять, почему фанатичная марксистка Рейна дала ребенку такое манерное имя.

Шиффер шумно жевал конфету.

– А где ее мать?

– Мы развелись.

Поль проскочил светофор на улице Реомюра.

Его неудачный брак был последней темой, которую он стал бы обсуждать с Шиффером, но справа уже маячила красно-желтая вывеска "Макдоналдса", отмечавшая начало Страсбургского бульвара.

Поль нажал на педаль газа, не оставив партнеру времени на очередной вопрос.

Перед ними лежала их охотничья территория.

34

В 10 утра улица Фобур-Сен-Дени напоминала поле битвы под обстрелом. По тротуарам и мостовой, между гудящими и рычащими машинами, бежали прохожие. Казалось, что бесцветное небо, тяжелое, как промокшая насквозь парусина, готово в любое мгновение рухнуть на головы людей.

Поль оставил машину на углу улицы Птит-Экюри и последовал за Шиффером: тот маневрировал между людьми с коробками и охапками одежды в руках. Они углубились в Промышленный проезд и оказались под каменным сводом, ведущим в маленькую улочку.

Ателье Сюрелик было кирпичным строением на несущей металлической конструкции. Фасад венчал ломаный щипец с широким окном под крышей, а резные фризы были выполнены из обожженной глины. Ярко-красное здание излучало энтузиазм и радостную веру в индустриальное будущее, словно за этими стенами изобретали вечный двигатель.

Когда до двери оставалось несколько метров, Поль резко схватил Шиффера за отвороты плаща и толкнул его под арку, чтобы обыскать и проверить, нет ли у него оружия.

Старый сыщик осуждающе поцокал языком:

– Теряешь время, малыш. Я же сказал – действуем мягко.

Не говоря ни слова, Поль двинулся к мастерской.

Они вместе толкнули тяжелую железную дверь и вошли в помещение с белыми стенами и цементным крашеным полом. Все было чистым, ухоженным, сверкающим. Впечатление надежности усиливали бледно-зеленые металлические конструкции с круглыми заклепками болтов. Через большие окна в помещение вливался тусклый свет, вдоль каждой стены тянулся этажный коридор, напоминающий палубу корабля дальнего плавания.

Поль ожидал увидеть трущобу, а перед ним была художественная мастерская. Человек сорок мужчин работали за швейными машинками, сидя на достаточном расстоянии друг от друга в окружении груды тканей и раскрытых коробок. Больше всего эти одетые в халаты люди напоминали радистов, отстукивающих срочные сообщения азбукой Морзе. Из кассетного магнитофона лилась турецкая мелодия, на плитке булькал кофейник. Ремесленный рай, да и только.

Шиффер стукнул каблуком об пол.

– То, что ты себе представлял, находится там, внизу. В подвалах. Сотни рабочих теснятся там, как сельди в бочке. Все – нелегалы. То, что ты видишь здесь, не более чем витрина.

Он тащил Поля мимо рабочих, старавшихся не поднимать на них глаз.

– Хороши, правда? Образцово-показательные работяги, мой мальчик. Послушные. Дисциплинированные.

– К чему столько иронии?

– А к тому, что турки – вовсе не трудяги, они шкурники. Они не подчиняются – им просто все безразлично. Они не знают дисциплины, а живут по собственным правилам. Чертовы гребаные вампиры. Мародеры, которые даже не дают себе труда выучить наш язык... Зачем? Они приехали сюда, чтобы срубить побольше бабок и унести ноги – чем раньше, тем лучше. Их принцип: "Все забрать, ничего не оставить".

Шиффер схватил Поля за руку.

– Это проказа, сынок.

Поль резко оттолкнул его.

– Никогда меня так не называй.

Старый сыщик поднял вверх руки, как будто Поль наставил на него оружие. В его взгляде была насмешка. Поль почувствовал непреодолимое желание стереть ухмылку с лица Шиффера, но тут за их спинами раздался голос:

– Чем могу быть полезен, господа?

Коренастый человек в безупречном голубом халате шел к ним, слащаво улыбаясь в усы.

– Господин Инспектор? – произнес он удивленно. – Как давно мы не имели удовольствия видеть вас!

Шиффер расхохотался. Музыка стихла. Машины остановились. Вокруг них воцарилась мертвая тишина.

– Ты больше не называешь меня Шиффером? И не обращаешься на "ты"?

Вместо ответа хозяин мастерской бросил недоверчивый взгляд на Поля.

– Поль Нерто, – произнес сыщик. – Капитан из Первого отдела Управления уголовной полиции.

Мой начальник, но в первую очередь – друг. – Он похлопал Поля по спине. – Говорить при нем – все равно что говорить при мне.

Подойдя к турку, он обнял его за плечи. Спектакль следовало сыграть по всем правилам.

– Ахмед Золтаной, – сказал он, обращаясь к Полю, – лучший хозяин мастерской Маленькой Турции. Такой же жесткий, как его накрахмаленный халат, но в глубине души неплохой парень. Здесь его называют Таноем.

Турок поклонился. Глаза из-под угольно-черных бровей цепко смотрели на Поля: друг или враг? Наконец он повернулся к Шифферу и произнес угодливым тоном:

– Мне говорили, что вы ушли в отставку.

– Форс-мажорные обстоятельства. Кого зовут в случае несчастья? Тонтона Шиффера.

– Что за срочность, господин Инспектор?

Шиффер смахнул с раскроечного стола лоскутки и выложил фотографию Рукье Таньоль.

– Знаешь ее?

Турок наклонился к снимку: руки он держал в карманах, выставив наружу только указательные пальцы на манер револьверных курков. Он казался совершенно спокойным под защитой накрахмаленных складок своего халата.

– Никогда не видел.

Шиффер перевернул снимок. Внизу, на белой полосе окантовки, фломастером было написано имя жертвы и адрес мастерских Сюрелик.

– Мариус согласился сотрудничать. Поверь, все вы этим кончите.

Турок переменился в лице, неохотно взял со стола фотографию, надел очки и вгляделся.

– Да, пожалуй, она мне кого-то напоминает.

– Гораздо больше чем напоминает! Эта женщина работала здесь с августа две тысячи первого года. Так?

Таной осторожно вернул фотографию на место.

– Да.

– Какую работу она выполняла?

– Швеи-мотористки.

– Внизу?

Хозяин мастерской непонимающе вздернул брови и убрал очки в очешник. Рабочие за их спинами снова занялись делом. Казалось, они поняли, что полицейские пришли не из-за них и проблемы на сей раз только у хозяина.

– Внизу? – переспросил он.

– В твоих подвалах, – разозлился Шиффер. – Проснись, Таной! Иначе я и правда потеряю терпение.

Турок слегка покачивался на каблуках. Несмотря на преклонный возраст, больше всего он сейчас напоминал нашкодившего школьника.

– Ну да... Она работала в нижних мастерских.

– Откуда она была родом, из Газиантепа?

– Не из самого Газиантепа, из деревни по соседству. Она говорила на южном диалекте.

– У кого ее паспорт?

– Нет никакого паспорта.

Шиффер вздохнул – со стороны могло показаться, что он смирился с этой новой ложью.

– Расскажи мне о ее исчезновении.

– Рассказывать нечего. Девушка ушла из мастерской в четверг утром. Домой она не вернулась.

– В четверг утром?

– Да, в шесть часов. Она работала по ночам.

Полицейские переглянулись. Женщина действительно возвращалась с работы, когда ее схватили, вот только случилось это на рассвете. Они вычислили точно все, кроме времени.

– Говоришь, домой она так и не пришла, – продолжил допрос Шиффер. – Кто тебе это сказал?

– Ее жених.

– Они возвращались не вместе?

– Он работал в дневную смену.

– Где его можно найти?

– Нигде. Он вернулся на родину.

Таной отвечал на все вопросы коротко и резко.

– Парень не пытался забрать тело?

– У него не было документов. Он не говорил ни слова по-французски. И он просто сбежал, унеся с собой свою тоску. Такова судьба турка. Жребий изгнанника.

– Обойдемся без соплей. Где другие коллеги девушки?

– Какие коллеги?

– А те, что возвращались вместе с ней. Я хочу их допросить.

– Это невозможно. Все уехали. Испарились.

– Почему?

– Боятся.

– Убийцы?

– Вас. Полиции. Никто не хочет быть замешанным в этом деле.

Цифер остановился перед турком, заложив руки за спину.

– Я думаю, тебе известно гораздо больше, чем ты нам говоришь, толстяк. Поэтому мы сейчас спустимся вместе в твои подвалы. Возможно, это тебя вдохновит.

Турок не шевельнулся. Стрекотали швейные машинки. Под стальной крышей звучала музыка. Поколебавшись несколько мгновений, Таной направился к железной лестнице под одним из проходов.

Полицейские пошли следом. Спустившись, они попали в полутемный коридор, прошли мимо металлической двери и свернули в другой коридор с глинобитным полом. Чтобы идти дальше, им пришлось пригнуться. Помещение освещали свисавшие с потолка голые лампочки. По обе стороны коридора тянулись дощатые двери с написанными мелом номерами. Из глубины этого чрева доносился гул.

На очередном повороте их проводник остановился и достал из-за старого пружинного матраса железную палку. Продвигаясь вперед медленными осторожными шагами, он стучал по змеившимся по потолку трубам. Коридор наполнился металлическим гудением.

Внезапно появились невидимые враги: на стальной балке над их головами было полно крыс. Поль вспомнил слова судебного медика: "Со второй дело обстоит иначе. Думаю, он использовал что-то... живое".

Хозяин мастерской выругался по-турецки и снова изо всех сил долбанул по потолку: грызуны исчезли.

Коридор вибрировал, двери дрожали на петлях. Наконец Таной остановился перед № 34.

Толкнув плечом, он не без труда открыл дверь, раздалось гудение, и в помещении зажегся свет: перед ними был верхний цех в миниатюре. Человек тридцать женщин сидели перед работающими швейными машинками, составляя с ними единое целое. Склонив головы под мерцающими лампами дневного света, женщины подводили куски кроя под иглу, не обращая ни малейшего внимания на посетителей.

В двадцатиметровой комнате отсутствовала вентиляция. Воздух был таким плотным от запаха красителей для ткани и растворителей, что легкие едва выдерживали. Некоторые женщины прикрывали рты платками, другие держали на коленях грудных малышей. Работали здесь и дети: стоя над ворохом тканей, они сворачивали готовые изделия и раскладывали их по коробкам. Поль задыхался. Он казался себе персонажем фильма ужасов, который, проснувшись среди ночи, понимает, что его кошмар стал явью.

Шиффер произнес тоном Мистера Безупречность:

– Истинное лицо предприятий Сюрелик! Двенадцать – пятнадцать часов работы, тысячи вещей в день на каждую работницу. Работа в три смены на турецкий манер – это когда работают всего две команды, а то и одна вместо трех! И так в каждом подземелье, мальчик мой. – Казалось, что Шиффер наслаждается жестокостью зрелища. – Но обрати внимание – все это делается с благословения государства. Все закрывают глаза. Производство готового платья держится на рабстве.

Турок пытался выглядеть смущенным, но в глазах у него блестел гордый огонек. Поль наблюдал за работницами. Некоторые поднимали глаза в ответ, но руки продолжали работать так, словно никто и ничто не могло остановить их движения.

Он вспомнил стертые лица жертв – изуродованные и окровавленные. Как убийца подбирался к этим подземным жительницам? Как узнал об их сходстве друг с другом?

Цифер продолжил свой ураганный допрос:

– Поставщики забирают готовую продукцию в тот момент, когда меняются смены, так?

– Совершенно верно.

– Значит, в шесть утра на улице оказывается довольно много народу. И никто ничего не видел?

– Клянусь, что это правда.

Полицейский прислонился к хлипкой стенке.

– Не клянись. Твой Бог не так милостив, как мой. Ты разговаривал с хозяевами других жертв?

– Нет.

– Ты лжешь, но это не важно. Что ты знаешь о серии убийств?

– Говорят, женщин пытали и у них совсем не осталось лиц. Больше мне ничего не известно.

– Никто из полицейских к тебе не приходил?

– Нет.

– А куда смотрит ваша милиция?

Поль вздрогнул... Он никогда ни о чем подобном не слышал. Итак, в квартале была своя собственная полиция. Таной старался перекричать шум машин:

– Не знаю. Они ничего не нашли.

Шиффер кивнул на работниц:

– А эти что думают?

– Они не осмеливаются выходить на улицу. Они боятся. Аллах не должен допускать подобного. Квартал проклят! К нам слетел Азраил[6], ангел смерти!

Цифер улыбнулся, дружески похлопал турка по спине.

Они вышли в коридор, и машинный ад остался за их спинами. Внезапно Поль услышал приглушенный хрип – Шиффер прижал Таноя к трубам.

– Кто убивает женщин?

– Я... я не знаю.

– Кого вы покрываете, засранцы?

Поль не стал вмешиваться, понимая, что далеко Шиффер заходить не станет. Его грубость была последним всплеском ярости.

Таной не отвечал, только хрипел и таращился.

Шиффер ослабил хватку, позволив турку глотнуть воздуха, и пробормотал ему в ухо, глядя на свисавшую с потолка голую лампочку, которая ходила ходуном, как обезумевший маятник:

– Держи язык за зубами, Таной. Никому ни слова о нашем визите.

Хозяин мастерской поднял глаза на старого сыщика. На его лицо вернулось угодливое выражение.

– Мой рот всегда на замке, господин Инспектор.

35

Вторая жертва – Руйя Беркеш – работала не в мастерской, а у себя дома, по адресу улица Энгиен, 58. Она шила на руках подкладки для шуб, которые потом сдавала меховщику по имени Гозар Гальман (склад находился на улице Сен-Сесиль, 77, выходящей к предместью Пуассоньер). Они могли бы начать с квартиры, но Шиффер был давно знаком с нанимателем и предпочел отправиться в мастерскую.

Поль молча вел машину, наслаждаясь возвращением в мир нормальных людей, но радовался он недолго: улицы Фобур-Сен-Дени и Фобур-Сен-Мартен остались позади, ткани и фурнитура в витринах лавочек сменились томными складками мехов и кожами.

Поль повернул направо, и они оказались на улице Сен-Сесиль.

У дома 77 Шиффер сделал ему знак остановиться.

Поль предполагал увидеть жуткую клоаку, забитую кожами и окровавленными шкурами, провонявшую бойней, но, войдя, они попали в маленький засаженный цветами дворик, умытый утренней росой. В глубине стояло нужное им здание, и только забранные решетками окна фасада выдавали в нем промышленный склад.

– Предупреждаю, – бросил Шиффер, переступая порог, – Гозар Гальман поклоняется идолу. Это Тансу Чиллер.

– Кто такой Циллер? Футболист?

Сыщик хмыкнул. Они поднимались по длинной деревянной лестнице.

– Тансу Чиллер – бывший премьер-министр Турции. Факультет международного права Гарварда. Министерство иностранных дел. Глава правительства. Блестящая карьера.

Поль недоуменно пожал плечами:

– Классическая карьера политического деятеля.

– Бесспорно, если не считать того, что Тансу Чиллер – женщина.

Они прошли площадку второго этажа, просторную и темную, как часовня. Поль заметил:

– В Турции, наверное, мужчины часто берут за образец для подражания женщин...

Шиффер захохотал.

– Знаешь, не будь ты реальным человеком, тебя следовало бы выдумать. Гозар – тоже женщина! Она – "тейзе", "тетушка", "крестная" – в широком смысле этого слова. Тейзе заботится о своих братьях, племянниках, кузенах и тех, кто на нее работает, улаживает их дела. Посылает маляров подлатать стены их лачуг. Отправляет посылки семьям на родину, продлевает документы, "подмазывает"

легавых, чтобы не досаждали. Она "плантаторша" но добрая.

Третий этаж. Склад представлял собой огромный зал с серым паркетным полом, усыпанным кусками пенопласта и папиросной бумагой. В центре из досок, положенных на козлы, были устроены прилавки, заваленные коробками, пластиковыми корзинами, розовыми миткалевыми мешками с надписью "ТАТИ" и чехлами для готовой одежды...

Мужчины вытаскивали пальто, куртки, блузоны и накидки, щупали, разглаживали, проверяли качество подкладки и развешивали на плечики. Стоявшие напротив них смуглолицые женщины в платках и длинных юбках обреченно ждали приговора.

Над залом нависала застекленная антресоль, задернутая белой шторой: идеальный командный пункт для наблюдения за работой подданных. Шиффер без малейших колебаний, ни с кем не здороваясь, начал взбираться по крутым ступенькам на площадку, держась за перила.

Комната в мансарде была чуть меньше нижнего зала и выходила окнами на черепично-цинковый пейзаж парижских крыш, перед дверью был разбит настоящий сад из комнатных растений.

Несмотря на внушительные размеры, забитая мебелью и безделушками студия напоминала скорее будуар начала века. Поль шагнул внутрь и разглядел первые детали. Вышитые скатерти и салфетки были повсюду: на компьютере, музыкальном центре, телевизоре, под фотографиями в рамочках, стеклянными безделушками и огромными фарфоровыми куклами в пышных кружевных платьях. На стенах висели рекламные постеры, воспевающие красоты Стамбула. Маленькие яркие килимы на перегородках заменяли шторы. Национальные флажки из бумаги и почтовые открытки, прикнопленные к несущим деревянным колоннам, дополняли картину.

Письменный стол из массива дуба с кожаным бюваром стоял у правой стены, а в центре, на огромном ковре, располагался крытый зеленым бархатом диван. В комнате никого не было.

Шиффер направился к дверному проему, закрытому жемчужной шторой, и позвал непривычно нежным голосом:

– Драгоценная принцесса, это я, Шиффер. Так что красоту можешь не наводить.

Ответа не последовало. Поль сделал еще несколько шагов по комнате и вгляделся в фотографии. На каждом снимке хорошенькая рыжеволосая женщина с короткой стрижкой улыбалась знаменитым президентам – Биллу Клинтону, Борису Ельцину, Франсуа Миттерану. Наверняка та самая знаменитая Тансу Чиллер...

В этот момент полог из бусин раздвинулся, и Поль повернул голову: на пороге стояла женщина с фотографий – вполне реальная, только более массивная.

Гозар Гальман намеренно подчеркивала сходство с премьер-министром – без сомнения, желая еще больше укрепить свою власть. Черные брюки и туника, оттененные несколькими драгоценностями, подчеркивали нарочитую строгость стиля. Ее движения и походка окончательно дополняли высокомерный образ деловой женщины. Весь этот антураж словно ограждал ее невидимой чертой от остального мира. Посыл был ясным и недвусмысленным: никакого кокетства, обольщение не пройдет.

Лицо хозяйки между тем было "сделано" в прямо противоположном стиле. Круглое белое, как у Пьеро, лицо в ореоле ярко-красных волос с загадочно мерцающими глазами: веки Гозар были подведены оранжевым карандашом и усеяны блестками.

– Шиффер, – позвала она гортанным голосом, – я знаю, зачем ты здесь.

– Слава богу, хоть один сообразительный человек попался на нашем многотрудном пути!

Женщина рассеянно передвинула несколько бумаг на своем столе.

– Я не сомневалась, что тебя в конце концов вытащат из нафталина!

Она говорила почти без акцента, разве что слегка растягивала слова в конце каждой фразы – казалось, она делает это намеренно.

Шиффер коротко представил Поля и Гозар друг другу. Он был более чем вежлив, и Поль догадался, что с этой женщиной он будет говорить на равных.

– Что тебе известно? – спросил он без долгих проволочек.

– Ничего. Меньше чем ничего.

Гозар еще несколько секунд перебирала документы на столе, потом медленно подошла к дивану и села, изящно скрестив ноги.

– Квартал напуган, – прошептала она. – Болтают невесть что.

– То есть?

– Слухи. Противоречивые. Кое-кто считает, что убийца – один из ваших.

– Из наших?

– Да, полицейский.

Шиффер махнул рукой, показывая, насколько бредовой считает эту идею.

– Расскажи мне о Руйе Беркеш.

Гозар разгладила ладонью салфетку, прикрывавшую подлокотник дивана.

– Она сдавала работу через день. Была здесь шестого января две тысячи первого. Восьмого не пришла. Это все, что я знаю.

Шиффер достал из кармана блокнот, полистал страницы, сделав вид, что читает. Поль угадал в этом жесте растерянность – тейзе явно смущала старого сыщика.

– Руйя – вторая жертва убийцы, – продолжил разговор Шиффер. – Ее тело было найдено десятого января.

– Пусть Аллах примет ее душу. – Гозар по-прежнему теребила пальцами кружево. – Меня это не касается.

– Это всех вас касается. И мне нужны сведения. В голосе Шиффера прозвучали раздраженные нотки, но тон разговора был скорее фамильярным. Поль удивился этой странной близости льда и пламени, не имеющей ничего общего с расследованием. – Мне нечего сказать, – повторила Гозар. – Квартал переживет эту историю. Как и все остальные.

Слова, голос и тон заставили Поля внимательнее приглядеться к турчанке. Она не сводила с Цифера взгляда черных, в золотисто-красном обрамлении, глаз. Поль почему-то подумал о шоколадных лепестках с начинкой из апельсиновых цукатов. В это мгновение он совершенно точно понял: Гозар Гальман – та самая оттоманская женщина, на которой чуть было не женился Шиффер. Что у них произошло? Почему ничего не вышло?

Меховщица закурила, выпустив струю голубоватого дыма.

– Что ты хочешь знать?

– Когда она приносила свои изделия?

– В конце дня.

– Одна?

– Одна. Всегда.

– Ты знаешь, каким путем она ходила?

– По улице Фобур-Пуассоньер. Вечером там толпа – если ты об этом спрашиваешь.

Шиффер перешел к вопросам общего порядка:

– Когда Руйя Беркеш приехала в Париж?

– В мае две тысячи второго. Ты виделся с Мариусом?

Он проигнорировал вопрос.

– Какой она была?

– Крестьянка, но она знала город.

– Адану?

– Жила в Газиантепе, потом в Адане.

Шиффер наклонился к ней – последняя фраза заинтересовала его.

– Она родилась в Газиантепе?

– Кажется, да.

Шиффер начал ходить по комнате, машинально притрагиваясь к безделушкам.

– Грамотная?

– Нет. Но современная. Не раба традиций и обычаев.

– Она гуляла по Парижу? Ходила куда-нибудь? В клуб или в кино?

– Я сказала – современная, а не сбившаяся с пути. Руйя была мусульманкой. Ты не хуже меня понимаешь, что это значит. Но в любом случае она ни слова не говорила по-французски.

– Как одевалась эта девушка?

– По западной моде. – Гозар повысила голос. – Шиффер, что ты ищешь?

– Я хочу понять, как убийце удалось застать ее врасплох. Девушка, которая сидит дома, ни с кем не разговаривает, не развлекается – к такой не очень-то подберешься.

Разговор не клеился. Они задавали те же вопросы и получали те же ответы, что и час назад в другом месте. Поль подошел к окну, выходящему на мастерскую, и отдернул занавеску. Турки продолжали работу: деньги переходили из рук в руки над мехами, прикорнувшими на прилавках, как уставшие зверьки.

За его спиной прозвучал новый вопрос Шиффера:

– Что было у нее на уме?

– То же, что у остальных: "Тело мое здесь, мысли – там..." Она думала лишь о том, как бы поскорее вернуться домой, выйти замуж и завести детей. Здесь она жила "на чемоданах". Трудилась, как муравей – шила на своей машинке, делила квартиру с двумя девушками.

– Я хочу с ними поговорить.

Поль перестал слушать, наблюдая за суетой на нижнем этаже. Все, что там происходило, выглядело меной, древним обрядом. Слова Шиффера дошли до его сознания:

– А ты сама что думаешь об убийце?

Молчание Гозар продлилось так долго, что Поль обернулся.

Турчанка встала и подошла к окну. Глядя вниз, она прошептала:

– Я думаю... думаю, тут скорее политика.

Шиффер подошел к ней.

– О чем ты?

Она резко обернулась:

– О том, что это дело затрагивает интересы других людей.

– Черт бы тебя побрал, Гозар, да объясни же мне все толком!

– Мне нечего объяснять. В квартале поселился страх, и я не исключение. Никто не станет помогать тебе.

Поль вздрогнул. Молох из ночного кошмара внезапно показался ему реальным существом. Каменный бог-истукан, приходящий за добычей в подвалы и трущобы Маленькой Турции.

Тейзе заключила:

– Свидание окончено, Шиффер.

Сыщик сунул блокнот в карман и отступил, не собираясь настаивать. Поль бросил последний взгляд вниз.

В это мгновение он его и заметил.

В здании склада появился еще один темноволосый усач в синей адидасовской куртке. В руке он нес коробку. Мужчина машинально поднял глаза, встретился взглядом с Полем, и лицо его исказилось от ужаса.

Он бросил коробку на прилавок, сказал несколько слов стоявшему у кронштейна с вешалками рабочему и пошел назад к двери. Последний взгляд, брошенный им наверх, подтвердил догадку Поля: страх.

Полицейские спустились вниз. Шиффер раздраженно буркнул:

– Старая кляча достала меня своими тонкими намеками! Чертовы турки... Все они ненормальные, настоящие психи...

Поль ускорил шаги, выскочил за порог и успел заметить скользнувшую по перилам смуглую руку. Усач бежал со всех ног.

Он шепнул вышедшему следом Шифферу:

– Скорее.

36

Поль добежал до машины, скользнул за руль и одним движением повернул ключ в зажигании. Шиффер едва успел сесть рядом.

– Что происходит? – буркнул он.

Поль, не отвечая, тронулся с места. Силуэт турка мелькнул в конце улицы Сен-Сесиль. Поль повернул направо, на шумную, забитую машинами улицу Фобур-Пуассоньер.

Человек шел очень быстро, пробираясь через толпу поставщиков, обычных прохожих, торговцев блинами и питой, и то и дело затравленно оглядывался через плечо. Он направлялся к бульвару Бон-Нувель. Шиффер снова спросил недовольным тоном:

– Может, все-таки объяснишь наконец, в чем дело?

Поль пробормотал, переключаясь на третью скорость:

– Тот человек был у Гозар. Увидел нас и сбежал.

– И что?

– Почуял легавых. Испугался допроса. Возможно, он что-то знает о нашем деле.

"Клиент" повернул налево, на улицу Энгиен. Им везло – турок шел в направлении движения.

– Или у него нет регистрации, – прокомментировал Шиффер.

– У Гозар? Я вас умоляю! Нет, у этого типа есть особая причина бояться. Я чувствую.

Шиффер уперся коленями в приборную доску и недовольно буркнул:

– Где он?

– Левый тротуар. Адидасовская куртка.

Турок шел вверх по улице. Поль старался вести машину как можно аккуратнее, чтобы их не заметили. Красный на светофоре. Синее пятно удалялось. Поль чувствовал, что Шиффер не выпускает беглеца из поля зрения. Молчание в кабине было безмолвием особого рода: полицейские теперь понимали друг друга без слов, они были одинаково спокойны, их внимание концентрировалось на преследуемой цели.

Зеленый.

Поль тихонько тронулся с места, чувствуя, как жаркая волна бежит по ногам. Он увидел, что турок свернул направо, на улицу Фобур-Сен-Дени, и поехал следом.

Улица стояла, водители задыхались в пробке, оглашая воздух раздраженными возгласами и нетерпеливыми гудками.

Поль вытянул шею и прищурился, вглядываясь поверх голов и крыш автомобилей... Адидасовская куртка исчезла. Он перевел взгляд еще дальше, туда, где фасады домов расплывались в мареве смога. На заднем фоне арка ворот Сен-Дени плыла в лучах дымного света.

– Я его не вижу.

Шиффер опустил окно, и в кабину ворвался гомон улицы. Он высунулся наружу по плечи.

– Выше, – сообщил он, – справа.

Машины тронулись, и синее пятно отделилось от группы пешеходов. Снова остановка. Поль старался уговорить себя, что затор им на руку: они "едут шагом" по следу своей добычи...

Турок снова исчез, но тут же материализовался между двумя грузовичками поставщиков, прямо перед кафе "Ле Сюлли". Он не переставал оглядываться. Неужели заметил их?

– Подыхает со страху, – прокомментировал Поль. – Значит, что-то знает.

– Это ничего не значит. У нас всего один шанс на тысячу, что...

– Доверьтесь мне. Хоть раз.

Поль снова переключился на первую скорость. У него ломило затылок, воротник куртки промок от пота. Они поравнялись с турком в самом конце улицы Фобур-Сен-Дени.

Внезапно беглец перешел на другую сторону прямо перед машиной сыщиков, но, к счастью, не заметил их и побежал по бульвару Сен-Дени.

– Дьявол! – выругался Поль. – Здесь одностороннее движение.

Шиффер выпрямился.

– Припаркуйся! Дальше пойдем... О, черт! Он спускается в метро!

Турок пересек бульвар и исчез в черном зеве станции "Страсбург-Сен-Дени". Поль ударил по тормозам, остановив машину у бара Аркады, на петле, огибающей Триумфальную арку.

Шиффер выскочил первым.

Поль опустил козырек с надписью "ПОЛИЦИЯ" и тоже покинул "гольф".

Плащ Цифера развевался между машинами, как знамя. Поля обдала волна азарта, он почувствовал, как дрожит от напряжения воздух, ощутил ту же решимость, которая гнала вперед Шиффера.

Он бежал между машинами через бульвар и догнал своего партнера, когда тот начал спускаться по лестнице.

Толпа внесла сыщиков в вестибюль станции. Поль взглянул на табло: слева – кассы скоростного поезда, справа – метро, в центре – автоматические турникеты.

И никаких следов турка.

Шиффер, как слаломист, помчался через толпу к пневматическим дверям. Поль привстал на цыпочки и нашел глазами беглеца – тот заворачивал направо.

– Линия четыре! – закричал он, обращаясь к Шифферу, которого не мог разглядеть из-за толчеи.

Послышалось чмоканье открывающихся дверей, на толпу накатила волна паники. Что происходит? Кто кричал? Кого-то толкнули? Неожиданный рев перекрыл гул голосов:

– Двери, черт возьми!

Это был голос Шиффера.

Поль понял: без билета им не пройти. Он кинулся налево, к кассам, и прокричал, задыхаясь:

– Откройте турникет!

Дежурный напрягся:

– Что-о-о?

В этот момент прозвучал сигнал к отправлению поезда. Поль шлепнул удостоверением по стеклу:

– Идиот чертов, да открывай же наконец!

Заграждения раздвинулись.

Поль споткнулся, прокладывая себе дорогу локтями, но успел проскользнуть на другую сторону. Шиффер бежал под красным сводом, и ему казалось, что тот ходит ходуном, как его грудь.

Нерто нагнал Шиффера на лестнице. Они прыгали через ступеньки и все-таки не успели – раздался хлопок, и двери закрылись.

Шиффер взревел, но не остановился, и Поль схватил его за воротник, не дав выпрыгнуть на платформу. Цифер онемел от изумления. Больше всего он напоминал сейчас сумасшедшего.

– Он не должен нас видеть! – выпалил ему в лицо Поль.

Шиффер молча смотрел на него непонимающим взглядом. Он дышал тяжело, как загнанное животное. Поль добавил на тон ниже – шум поезда удалялся от станции:

– У нас сорок секунд на то, чтобы добраться до следующей станции. Отловим его на Шато-д'О.

Они поняли друг друга без слов, бросились к лестнице, перебежали на другую сторону и вскочили в машину.

Прошло двадцать секунд.

Поль обогнул Триумфальную арку, повернул направо и опустил стекло, чтобы поставить на крышу мигалку, и въехал на Страсбургский бульвар, включив сирену.

Они преодолели пятьсот метров за семь секунд, и на пересечении с улицей Шато-д'О Шиффер собрался выйти, но Поль снова удержал его:

– Будем ждать наверху. Здесь всего два выхода – на четной и нечетной сторонах бульвара.

– А с чего ты взял, что он выйдет здесь?

– Ждем двадцать секунд. Если он останется в поезде, у нас будет еще двадцать секунд, чтобы прижать его на Западном вокзале.

– А если он не выйдет и на следующей?

– Парень не покинет турецкий квартал – он либо спрячется, либо предупредит кого-нибудь. В любом случае это произойдет здесь, на нашей территории. Мы должны отследить его до самого конца. Посмотреть, куда он направится.

Цифер взглянул на часы.

– Вперед!

Поль в последний раз объехал бульвар и рванул вперед на полной скорости. Он чувствовал в крови вибрацию поездов метро, над которыми они мчались.

Через семнадцать секунд он тормозил перед решетками перрона Западного вокзала, выключив сирену и мигалку. Шиффер готов был выскочить но Поль приказал:

– Остаемся в машине. Отсюда видны почти все выходы. Центральный. Справа – выход к улице Фобур-Сен-Мартен. Слева – на улицу Восьмого Мая тысяча девятьсот сорок пятого. Так у нас три шанса из пяти.

– Где два последних?

– По бокам от вокзала. К улице Фобур-Сен-Мартен и Эльзасской улице.

– А если он выберет один из них?

– Они дальше всего от платформы; чтобы добраться туда, ему понадобится не меньше минуты. Ждем здесь тридцать секунд. Если он не появится, я подброшу вас на Эльзасскую улицу, а сам рвану на Сен-Мартен. Связь будем держать по сотовому... Он от нас не уйдет.

Шиффер промолчал, потом спросил, задумчиво нахмурив лоб:

– Откуда знаешь про выходы?

Поль улыбнулся, стараясь справиться с возбуждением:

– Выучил наизусть. На случай погони.

Серое черепашье лицо послало ему ответную улыбку.

– Если подонок не появится, я тебя урою.

Десять, двенадцать, пятнадцать секунд.

Поток пассажиров колыхался в такт биению его сердца.

Тридцать секунд.

Поль перешел на первую скорость, выдохнув:

– Высажу вас на Эльзасской улице.

Скрипнув шинами, машина свернула налево, на улицу 8 Мая, и Поль тут же высадил своего спутника в самом начале Эльзасской улицы, не оставив тому времени на комментарии, и на полной скорости рванул на Фобур-Сен-Мартен.

Прошло еще десять секунд.

Улица Фобур-Сен-Мартен сильно отличалась от турецкой части: пустые тротуары, зоны складов и административных зданий. Идеальный путь отхода.

Поль взглянул на секундную стрелку: каждый щелчок терзал ему слух. Безликая толпа не выглядела плотной на этой слишком широкой улице. Поль окинул взглядом вокзал – стеклянная крыша делала его похожим на оранжерею... полную ядовитых растений и плотоядных цветов.

Десять секунд.

Шансов на появление турка практически не оставалось. Поль подумал о бегущих под землей поездах метро, о станциях, откуда отправлялись в путь поезда дальнего следования и электрички, о тысячах лиц и душ, теснившихся в этих серых стенах.

Он не мог ошибиться: это просто невозможно!

Тридцать секунд.

Ничего.

Наконец его мобильный зазвонил. Он ответил и услышал гортанный голос Шиффера:

– Чертов идиот...

Поль подъехал к лестнице, делившей Эльзасскую улицу надвое точно посередине: по ней можно было попасть на холм с фуникулером. Старый сыщик сел в машину, повторяя:

– Кретин.

– Попробуем на Северном вокзале. Может, ничего еще не потеряно... Никогда не знаешь... Мы...

– Заткнись. Все кончено. Мы его потеряли.

Поль прибавил скорость и все-таки поехал на север.

– Я не должен был тебя слушать, – буркнул Шиффер. – У тебя же опыта ни на грош. Ты ни о чем ни хрена не знаешь. Ты...

– Вот он.

Справа, в конце улицы Двух Вокзалов, Поль заметил адидасовскую куртку. Турок бежал по верхней части Эльзасской улицы, прямо над железнодорожными путями.

– Мразь, – прошипел Шиффер. – Прошел по внешней лестнице и выбрался через платформы.

Он вытянул указательный палец.

– Давай прямо. Никакой сирены. Не ускоряйся. Мы перехватим его у следующей улицы. Без шума.

Поль перешел на другую передачу и поехал вперед со скоростью километров двадцать в час, держа руль дрожащими руками. Они проезжали улицу Лафайет, когда турок бросил затравленный взгляд через плечо и застыл от ужаса как соляной столп.

– Черт! – закричал Поль, вспомнив, что забыл снять синюю мигалку с крыши.

Турок кинулся бежать, как будто асфальт жег ему пятки. Поль вдавил в пол педаль скорости. Мост впереди показался ему каким-то странным символом: каменный гигант вздымал черные переплеты к грозовому небу, как будто молил о помощи.

Поль поехал еще быстрее и обогнал турка у перехода. Шиффер на ходу выскочил из машины. Поль затормозил и увидел в зеркале, что тот прижал беглеца к земле борцовским захватом.

Он выругался, выключил зажигание и вывалился из "гольфа". Шиффер бил турка лицом о решетку моста, схватив его за волосы. У Поля перед глазами встала окровавленная рука Мариуса в бумагорезке. Такого он больше не допустит.

Поль несся к мужчинам, вытаскивая на бегу "глок".

– Прекратите!

Шиффер подталкивал свою жертву к решетке. Сила и скорость этого человека потрясали. Турок, зажатый между двумя металлическим прутьями, вяло отбрыкивался.

Поль не сомневался, что Шиффер швырнет турка в пустоту, но Цифер сам вскарабкался на парапет и подтянул жертву следом за собой.

Вся операция заняла у него несколько секунд, в очередной раз подтвердив, как силен и ловок этот опасный человек. Когда Поль добрался наконец до верха, Шиффер и турок балансировали над пустотой на бетонном перекрытии. Беглец орал, а мучитель колотил его, не переставая спрашивать о чем-то по-турецки.

Поль застыл на полпути к ним.

– БОЗКУРТ! БОЗКУРТ! БОЗКУРТ!

Крики турка разносились далеко во влажном воздухе. Полю показалось, что несчастный зовет на помощь, но вдруг он увидел, что Шиффер выпустил свою жертву, как будто добился желаемого.

Пока Поль доставал наручники, турок улепетывал, прихрамывая.

– Пусть идет!

– Ч...что?

Шиффер спрыгнул на асфальт, держась за левый бок, потом, морщась от боли, привстал на одно колено.

– Он сказал то, что знал, – каркнул он между двумя приступами кашля.

– Что? Что он сказал?

Шиффер встал. Дыхание у него сбивалось, в паху кололо. Кожа была синюшной, в белых точках.

– Он живет в одном доме с Руйей и видел, как они забрали девушку прямо с лестницы. Восьмого января, в восемь вечера.

– Они?

– Бозкурты.

Поль ничего не понимал. Взглянув в сине-стальные глаза Шиффера, он подумал о другом его прозвище – "Шухер".

– Серые Волки.

– Серые... что?

– Серые Волки. Крайне правая группировка. Убийцы на службе у турецкой мафии. Мы с самого начала шли по ложному пути. Женщин убивают они.

37

Железнодорожные пути простирались до горизонта. Застывшее нагромождение металла утомляло взгляд, беря в плен ум и чувства. Стальные переплеты въедались в сетчатку на манер колючей проволоки, стрелки указывали новые направления, но их удерживали на месте заклепки и гвозди. Просветы в арках мостов с их лесенками, балясинами и фонарями усиливали ощущение тяжести.

Шиффер спустился по лестнице на рельсы, наплевав на табличку со строгим запретом. Поль догнал его, едва не вывихнув лодыжку на узких ступеньках.

– Кто такие эти Серые Волки?

Шиффер шагал, жадно вдыхая воздух, и ничего не отвечал. Черные булыжники раскатывались из-под его ног.

– Черт, да говорите же! Вы должны мне дать объяснения.

Шиффер сделал еще несколько шагов, держась за бок, и наконец заговорил глухим голосом:

– В семидесятых годах политическая обстановка в Турции была накалена так же, как и во всей Европе. Левые имели большинство. Готовилось нечто вроде мая шестьдесят восьмого... Но в Турции традиции всегда побеждают. В стране появилась группа крайне правых политиков, которыми руководил Альпаслан Тюркеш, чистой воды нацист. Сначала они создавали небольшие кланы в университетах, потом стали вербовать молодых крестьян в деревнях. Они называли себя Серыми Волками – Бозкуртами. А еще – Молодыми Идеалистами. Их главным аргументом немедленно стала жестокость. Поль был разгорячен, но зубы у него стучали так, что отзывалось в мозгу.

– В конце семидесятых, – продолжил Шиффер, – крайне правые и крайне левые взялись за оружие. Покушения, грабежи, убийства: в то время каждый день убивали по тридцать человек. Это была настоящая гражданская война. Серых Волков обучали в специальных лагерях. Их забирали совсем детьми и превращали в машины для убийства.

Шиффер упрямо шагал вперед. Он дышал ровнее и не спускал глаз со сверкающих линий рельсов, словно они помогали ему думать.

– В тысяча девятьсот восьмидесятом году турецкие военные взяли власть в свои руки. Порядок был восстановлен. Бойцов враждующих сторон посадили. Серых Волков очень быстро выпустили – у них с военными были общие убеждения, но они остались без работы. Эти ребята, которых воспитывали и обучали в лагерях, хорошо умели делать одно: убивать. Нет ничего удивительного в том, что их стали использовать те, кто нуждался в подручных, в исполнителях. Правительство, устранявшее руками Волков армянских лидеров и курдских террористов. Турецкая мафия, желавшая пробиться на рынок торговли опиумом в зоне Золотого Полумесяца. Для мафиозных кланов Волки были находкой – сильные, вооруженные, опытные и, главное, союзники действующей власти.

Теперь Серые Волки работают по контракту. Али Агджа, стрелявший в тысяча девятьсот восемьдесят первом году в Папу, был бозкуртом. Большинство из них стали сегодня политиками, забывшими прежние убеждения. Но самые опасные остались фанатиками, террористами, способными на худшее. Мечтателями, которые верят в превосходство турецкой расы и возрождение великой империи.

Поль не верил своим ушам. Он не видел никакой связи между этими давними историями и своим расследованием.

– И они убили всех этих женщин?

– "Адидасовская Куртка" видел, как они похитили Руйю Беркеш.

– Он видел их лица?

– Они были в масках и десантных комбинезонах.

– В десантных комбинезонах?!

Шиффер хмыкнул.

– Это воины, мой мальчик. Солдаты. Они уехали в черном седане. Турок не запомнил ни номера, ни марки. Или не хочет вспоминать.

– Почему он уверен, что это были Серые Волки?

– Они выкрикивали лозунги. У них есть опознавательные знаки. Кстати, все сходится: молчание общины, рассуждения Гозар о "политическом деле". Серые Волки в Париже. И квартал подыхает от страха.

Поль не мог согласиться со столь неожиданной сменой направления в расследовании – оно полностью расходилось с его собственными предположениями. Он слишком долго шел по следу убийцы-одиночки.

– Но зачем такая жестокость?

Шиффер не сводил глаз с покрытых инеем рельсов.

– Они пришли издалека. С равнин, пустынь и гор, где подобные пытки – обычное дело. Ты исходил из предположения о серийном убийце. Вы со Скарбоном будто бы вычислили – по ранам жертв, – что в детстве он пережил какую-то травму и жаждет страдания... Но вы забыли о простейшем из решений: женщин пытали профессионалы. Эксперты, прошедшие подготовку в лагерях Анатолии.

– А посмертные повреждения? Изрезанные лица.

Цифер раздраженно отмахнулся.

– Один из них, возможно, законченный псих. Или они просто хотят, чтобы по лицам жертв нельзя было опознать то, которое они ищут.

– Они ищут лицо?

Сыщик остановился и повернулся к Полю.

– Ты до сих пор не понял, что происходит, парень: Серые Волки получили контракт. Они ищут женщину.

Он достал из кармана закапанного кровью плаща поляроидные снимки и протянул их Нерто.

– Женщину с таким вот лицом, подходящую под следующее описание: рыжая, швея, нелегалка, уроженка Газиантепа.

Поль молча смотрел на фотографии в морщинистой руке.

Все обретало смысл. Все становилось ясным как божий день.

– Эта женщина что-то знает, и они должны выбить из нее признание. Трижды эти люди думали, что поймали ее, и трижды ошибались.

– Откуда такая уверенность? Почему вы думаете, что они ее не нашли?

– Потому что если бы одна из убитых оказалась той самой, будь уверен – она бы заговорила. А они бы испарились.

– Вы... Вы полагаете, что охота продолжается?

– Можешь быть уверен.

Голубые глаза Шиффера блестели из-под тяжелых век. Поль вдруг подумал о серебряных пулях, которыми только и можно убить волка-оборотня.

– Ты ошибся расследованием, малыш. Ты искал убийцу. Оплакивал мертвых. А найти должен живую женщину. Очень даже живую. Женщину, по следу которой идут Серые Волки.

Он обвел широким жестом дома, окружавшие железнодорожные пути.

– Она где-то здесь, в этом квартале. В подвалах. На чердаках. В пустующем доме или в общежитии. Ее преследуют худшие из убийц, и ты для нее – единственная надежда на спасение. Но тебе придется бежать быстро. Очень, очень быстро. Потому что твои соперники-подонки здорово натренированы и в квартале они – хозяева.

Цифер схватил Поля за плечи и посмотрел ему в глаза:

– Ну, а поскольку беда одна не ходит, сообщу тебе плохую новость: я твой единственный шанс преуспеть.

Часть VII

38

Звонок телефона ударил по барабанным перепонкам.

– Я слушаю...

Никто не ответил, и Эрик Акерманн медленно опустил трубку на рычаг, после чего взглянул на часы: 15.00. Со вчерашнего дня это был двенадцатый анонимный звонок. В последний раз он слышал человеческий голос накануне утром, когда Лоран Геймз позвонил, чтобы предупредить о побеге Анны. Когда он во второй половине дня решил связаться с Лораном, ни один из номеров не отвечал. Неужели с ним уже покончили?

Он попытался дозвониться другим людям – безуспешно.

В тот же вечер раздался первый безответный звонок, и Эрик тут же проверил окно: перед домом на авеню Трюден караулили двое полицейских. Ситуация стала предельно ясной: он больше не партнер, ему не звонят, его ни о чем не информируют. Он превратился в того, за кем наблюдают, во врага, которого необходимо контролировать. За несколько часов граница у его ног переместилась, и он оказался по "ту сторону", среди виновников провала.

Он встал и направился к окну в спальне. Двое легавых все так же стояли на посту у лицея Жак-Декур. Эрик смотрел на газон, делящий авеню надвое по всей его длине, на платаны, тянущиеся голыми ветвями к солнцу, на серый киоск на Антверпенском сквере. Ни одна машина не ехала мимо, и проспект казался забытой Богом и людьми дорогой. В памяти всплыла цитата – то ли из Фрейда, то ли из Юнга: "Мы страдаем физически, когда нам грозит реальная опасность, но мучения наши становятся психологическими, если мы о ней только догадываемся". Как реализуется опасность, грозящая ему самому? Его убьют на улице? Застигнут врасплох во сне? Или просто посадят в военную тюрьму? Будут пытать, чтобы он отдал все разработки по программе?

Ждать. Нужно дождаться ночи, чтобы привести в исполнение свой план.

Стоя в амбразуре окна, он стал вспоминать события, которые в конце концов привели его на порог смерти.

Все началось со страха.

Им все и закончится.

* * *

Его одиссея началась в июне 1985-го, когда он присоединился к команде профессора Уэйна С. Дривеца в университете Вашингтона в Сент-Луисе, штат Миссури. Исследователи поставили перед собой масштабную задачу: пользуясь позитронным томографом, выделить в мозгу "зону страха". Для достижения этой цели был разработан строгий протокол эксперимента: у подопытных добровольцев старались вызвать ужас, пугая их змеями или ударом тока.

Проведя не одну серию опытов, ученые нашли таинственную зону, которая находилась в лобной доле, на маленьком участке, называемом миндалевидной железой: эта своего рода ниша соответствует нашему "прамозгу". Эта самая древняя часть нашего мозга – кстати, она есть и у рептилий! – отвечает также за сексуальный инстинкт и агрессивность.

Акерманн хорошо помнил те потрясающие ощущения: впервые он наблюдал на экранах, как включаются различные зоны человеческого мозга, впервые видел, как движется мысль, как работают ее тайные пружины. Он знал, что нашел свой путь, сел на правильный корабль. Позитронная камера будет его средством передвижения по коре головного мозга.

Он станет одним из пионеров картографии мозга.

Вернувшись во Францию, Акерманн подал заявки на гранты в Национальный институт здравоохранения и медицинских исследований (НИЗМИ), в Национальный центр научных исследований (НЦНИ), в Высшую школу общественных наук, в разные университеты и клиники Парижа, чтобы увеличить таким образом шансы на получение денег.

Прошел год, но ему так никто и не ответил. Он уехал в Англию, в Манчестерский университет, к профессору Энтони Джонсу. Став членом новой команды, Акерманн начал изучать боль.

В Манчестере Эрик участвовал в серии опытов на добровольцах, к которым – с их согласия – применялись различные болевые стимуляторы. И снова на мониторе высветился неизвестный участок: страна страдания. Это была не компактная территория, но архипелаг, группа островков, которые активировались одновременно, паук, распоряжающийся всей поверхностью коры.

Год спустя профессор Джонс писал в журнале "Science": "После того как ощущение боли регистрируется таламусом и направляется пучком нервных волокон к лобному участку коры головного мозга, оно становится страданием".

Этот факт имел первостепенное значение, подтверждая главенствующую роль размышления в восприятии боли. Теперь появилась возможность смягчать страдание с помощью психологического тренинга, уменьшать его "резонанс" и даже направлять. Обожженному человеку достаточно, например, подумать о солнце, а не о превратившейся в угольки плоти, чтобы боль утихла... Страдание может быть побеждено разумом, и топография мозга это доказала.

Акерманн вернулся во Францию в состоянии полной эйфории. Он воображал себя руководителем междисциплинарной исследовательской группы, этакой суперструктуры, объединяющей картографов, невропатологов, психиатров, психологов... Теперь, когда мозг раскрыл перед наукой свои физиологические коды, работать следовало вместе. Соперничать ни к чему: смотри в карту и работай вместе со всеми на благо всех!

Увы, ни одна его заявка на исследовательский грант не была удовлетворена. Обескураженный и отчаявшийся, Эрик осел в крошечной лаборатории в Мезон-Альфор, где для поднятия духа обратился к помощи амфетаминов. Очень скоро бензедрин убедил Акерманна в том, что на его заявки не отвечали по недоразумению, а не из-за безразличия: возможности позитронного томографа никому не известны.

Он решил создать фундаментальный труд, где были бы описаны исследования и достижения мировой науки в области картографии мозга, и снова начал ездить по миру: Токио, Копенгаген, Бостон... Эрик встречался с невропатологами, биологами и рентгенологами, читал их статьи, делал обзоры и дайджесты. В 1992 году он наконец опубликовал шестисотстраничную монографию "Техника получения функциональных изображений и география мозга" – настоящий атлас нового мира, где были свои континенты, моря и архипелаги...

Несмотря на успех книги у собратьев по международному научному сообществу, французские инстанции по-прежнему хранили молчание. Все было даже хуже: в Орсэ и Лионе установили позарез необходимое Эрику оборудование, а о нем никто и не вспомнил. Мореплаватель без корабля, Акерманн покинул реальный мир ради синтетической вселенной: он глотал "экстази", и взлетал под небеса, и подыхал от некачественной отравы.

Эрик пребывал на дне пропасти, когда ему пришло письмо из Комиссариата по атомной энергии.

В первый момент он решил, что продолжает бредить, но глаза его не обманули – это был положительный ответ: поскольку использование позитронной камеры связано с введением радиоактивного маркера, КАЭ заинтересован в проведении работ.

Специальная комиссия выражала желание встретиться с доктором Акерманном, чтобы определить размеры участия КАЭ в финансировании программы.

Через неделю Эрик Акерманн явился в штаб-квартиру Комиссариата в Фонтенэ-о-Роз, где его ждал сюрприз: комитет состоял из военных. Невропатолог мысленно улыбнулся. Форма этих людей напоминала ему славное времечко – 1968 год, когда он был маоистом и дрался со спецназовцами на баррикадах на улице Гей-Люссак. Воспоминание вдохновило его, а горсть бензедрина помогла избавиться от мандража. Он сумеет поговорить с этими орлами на их языке и убедит их в своей правоте и нужности...

Его доклад длился несколько часов. Он сообщил, что использование "Petscan" позволило в 1985 году выделить зону страха, и теперь можно разработать препараты, которые позволят ослабить его влияние на рассудок человека.

Все это Эрик рассказал военным.

Потом он описал работы профессора Джонса: англичанину удалось локализовать нейронную цепь боли, и теперь врачи могут ограничить порог страдания.

Он произнес эти слова перед комитетом, состоящим из генералов и военных психиатров.

Следующим пунктом его программы стало упоминание других исследований – о шизофрении, памяти и воображении...

Он блистал красноречием, размахивал руками, приводил статистику, цитировал научные статьи, стараясь внушить этим людям, что им предоставляется уникальная возможность: отныне, благодаря созданию картографии мозга, можно наблюдать, контролировать, "лепить" человеческое сознание!

Месяц спустя Эрика снова вызвали и сообщили, что его проект будет профинансирован, но при одном условии: он должен перебраться в Институт Анри-Бекереля, военный госпиталь в Орсэ. Кроме того, ему придется сотрудничать с армейскими коллегами, соблюдая полную открытость.

Акерманн расхохотался: он будет работать на Министерство обороны! Он – дитя контркультуры 70-х, чокнутый психиатр, пожирающий амфетамины... Эрик убедил себя, что сумеет перехитрить своих заказчиков, что не они будут им манипулировать, а он ими.

Как же сильно он ошибся...

В комнате снова зазвонил телефон.

Эрик и не подумал снять трубку. Он раздвинул шторы и встал у окна. Часовые были на месте.

Авеню Трюден переливалась нежно-коричневыми цветами: сухая глина, старое золото, ржавчина. Глядя на эту улицу, Акерманн почему-то всегда думал о китайском или тибетском храме: их облупившиеся желто-рыжие стены всегда кажутся европейцам окном в другую реальность.

Было четыре часа дня, и солнце стояло высоко в небе.

Внезапно Эрик решил не ждать ночи.

Он должен бежать – немедленно.

Пройдя через гостиную, Акерманн схватил дорожную сумку и открыл дверь.

Все началось со страха.

Им все и закончится.

39

Он спустился на парковку по запасной лестнице. Остановился на пороге, вгляделся в темноту: никого.

Пройдя через стоянку, отпер черную, скрытую за колонной дверь, по коридору добрался до станции метро "Анвер" и только тогда позволил себе оглянуться: его никто не преследовал.

В вестибюле толпа на мгновение заставила его запаниковать, но он успокоил себя: пассажиры облегчат ему бегство. Он энергично протолкался через толпу, не выпуская из поля зрения следующую дверь по другую сторону выложенного плиткой пространства.

У фотокабины сделал вид, будто ждет у окошечка свои снимки, а потом незаметно нырнул за нее. Немного поколебавшись, он извлек отмычку, быстро открыл дверь с надписью "ДЛЯ ПЕРСОНАЛА" и проскользнул внутрь.

Эрик вздохнул с облегчением, оставшись в одиночестве. В коридоре чем-то сильно пахло – запах был едкий, сильный и почти узнаваемый – но именно "почти". Акерманн направился в узкий проход, то и дело спотыкаясь о заплесневелые коробки, брошенные кабели и металлические контейнеры. Свет он не зажигал и не давал себе труда запирать за собой многочисленные железные двери, ему казалось, что они и без того встают за его спиной, как верные стражи.

Наконец он оказался во чреве второй автомобильной стоянки, расположенной под Антверпенским сквером. Точная копия первой, только пол и стены выкрашены в светло-зеленый цвет. Людей вокруг не было, и Эрик пошел дальше. Его то и дело кидало в дрожь, становилось то жарко, то холодно. Эрик узнавал симптомы: ломка, приправленная страхом.

Наконец в боксе № 2033 он увидел "вольво-универсал" цвета "серый металлик". Номера были зарегистрированы в департаменте Верхний Рейн, и это странным образом внесло в душу Акерманна успокоение. Его организм словно обрел внезапно точку опоры.

Как только у Анны начались проблемы, он понял, что ситуация будет только ухудшаться. Акерманн лучше, чем кто бы то ни было другой, знал, что провалы в памяти будут случаться все чаще и весь проект рано или поздно кончится катастрофой. И тогда он начал готовить отходные пути. Сначала он собирался вернуться на родину – в Эльзас. Имя он сменить не может, значит, придется затеряться среди других Акерманнов, живущих на этой планете: только в департаментах Нижний и Верхний Рейн их больше трехсот. Потом он стал подумывать о настоящем бегстве – в Бразилию, или Новую Зеландию, или Малайзию...

Акерманн вытащил из кармана ключи, но тут за его спиной раздался чей-то голос:

– Ты уверен, что ничего не забыл?

Он обернулся и увидел стоявшее в нескольких метрах от него черно-белое существо, закутанное в бархатный плащ.

Анна Геймз.

Акерманна обдала жаркая волна гнева. Он подумал о птице – вестнице несчастья, о проклятии, преследующем его по пятам. Эрик справился с эмоциями. "Сдать ее, – сказал он себе. – Сдать ее – единственный способ спастись".

Он бросил свой мешок и произнес, стараясь говорить участливо-обеспокоенно:

– Господи, Анна, где ты была? Все тебя ищут. – Он шагнул вперед, раскрыв для нее объятия. – Ты правильно сделала, что пришла ко мне. Ты...

– Стой, где стоишь.

Он застыл и медленно, очень медленно, обернулся на этот голос. От колонны справа отделился силуэт: Эрик так удивился, что у него даже помутилось зрение. Из глубин подсознания всплывали неясные образы и воспоминания. Он знал эту женщину.

– Матильда?

Она молча подошла, и он переспросил изумленным тоном:

– Матильда Вилькро?

Она подошла совсем близко и наставила на него пистолет. Он пролепетал, переводя взгляд с одной женщины на другую:

– Вы... Вы знакомы?

– Куда идет человек, когда перестает доверять невропатологу? К психиатру!

Она, как и прежде, говорила чуть протяжно. Как забыть такой голос? Рот наполнился вязкой, как тина, слюной: у нее был странный вкус, но теперь Эрик узнал его: это был вкус страха – едкого, глубинного, зловещего. Он сам генерировал это чувство – оно сочилось изо всех пор его кожи.

– Вы следили за мной? Что вам нужно?

Анна подошла. Ее сине-серые глаза мерцали в зеленоватом свете стоянки. Глаза цвета океанской воды, раскосые, почти азиатские. Она улыбнулась и спросила:

– А ты как думаешь?

40

Я лучший, ну, скажем так – один из лучших в области нейронаук всех мастей, в том числе – нейропсихологии и когнитивной психологии. Это не хвастовство и не тщеславие, а факт, признанный международным научным сообществом. В пятьдесят два года я тот, кого называют величиной, авторитетом.

Но авторитет я приобрел, покинув мир науки, сойдя с прямой дорожки и ступив на запретную территорию. Я пошел неизведанным путем и стал "первачом", пионером, которому предстояло войти в историю своего времени.

Вот только для меня все кончено...

* * *

Март 1994-го

По прошествии шестнадцати месяцев томографических опытов с памятью – третий сезон программы "Память персональная и культурная" – повторение некоторых аномалий заставило меня связаться с лабораториями, где в рамках исследований применялся тот же радиоактивный маркер – Кислород-15.

Ответ был единодушным: никто не заметил ничего необычного.

Это вовсе не значит, что я ошибаюсь. Скорее всего, необычность полученных мной результатов связана с тем, что я вводил моим подопытным более высокие дозы препарата. Я чувствую, что переступил порог, и этот порог выявил его силу.

Слишком рано публиковать какие бы то ни были результаты. Я составляю отчет для тех, кто меня финансирует, для КАЭ, и в приложении на последней странице упоминаю об отмеченных в ходе исследований необычных явлениях, связанных с косвенным воздействием Кислорода-15 на человеческий мозг. Вывод: необходима отдельная исследовательская программа.

Реакция следует незамедлительно. Меня вызывают в штаб-квартиру КАЭ в мае. Двенадцать экспертов ждут меня в конференц-зале. Я с первого взгляда узнаю эти стриженные ежиком головы и безупречную форму: военные, с которыми я встречался два года назад, когда впервые представлял свою исследовательскую программу.

Я начинаю излагать все по порядку:

– Принцип ПТ (позитронной томографии) заключается во введении радиоактивного маркера в кровь испытуемого. Камера в режиме реального времени регистрирует испускаемые им сигналы, что позволяет фиксировать мозговую деятельность. Я выбрал в качестве такого маркера классический радиоактивный изотоп – Кислород-15 и...

Меня прерывают:

– В своем отчете вы пишете об аномалиях. Расскажите, что именно произошло.

– Я отметил, что испытуемые путают свои собственные воспоминания с историями, которые были им рассказаны во время сеанса.

– Уточните.

– Во многих тестах мы сообщаем испытуемым вымышленные истории и короткие анекдоты, которые просим их потом устно повторять. Так вот, они излагали эти истории как имевшие место в действительности. Все были уверены в том, что пережили такие события наяву, в реальной жизни.

– Вы полагаете, что именно применение Кислорода-15 вызвало эти явления?

– Да. Позитронная камера не может оказывать влияния на сознание – это так называемая бензин-вазивная техника. Кислород-15 – единственный препарат, вводимый нашим добровольцам.

– Как вы объясняете такое воздействие?

– Я никак его не объясняю. Возможно, на нейроны влияет радиоактивность или сама молекула воздействует на нейроны-трансмиттеры. Все указывает на то, что опыт возбуждает когнитивную систему, делая ее проницаемой для вводимой информации. Мозг перестает различать вымысел и реальность.

– Возможно ли, на ваш взгляд, с помощью этого вещества внедрять в сознание испытуемого... скажем так, искусственные воспоминания?

– Все гораздо сложнее, я...

– Так возможно или нет?

– Думаю, мы могли бы начать разработки в этом направлении.

Пауза. Следующий вопрос – от другого "человека в погонах":

– Вы когда-нибудь работали над методиками промывки мозгов?

Я смеюсь, безуспешно пытаясь разрядить атмосферу, напоминающую суд инквизиции.

– Лет двадцать назад. Я защитил докторскую на эту тему!

– Вы следили за научными достижениями в данной области?

– Более или менее. Но многие результаты не предаются гласности, в том числе – военные разработки. Я не знаю...

– Возможно ли использование определенных веществ в качестве своего рода химической "ширмы" для затуманивая памяти объекта?

– Безусловно, существует много подобных препаратов.

– Какие конкретно?

– Вы говорите о манипулировании...

– Так какие же?

Я нехотя отвечаю:

– Сейчас много говорят о таких веществах, как ГГВ – гаммагидроксибутират, но лично я уверен, что валиум гораздо эффективнее.

– Почему?

– Потому что валиум в некоторых дозах вызывает не только частичную амнезию, но и вырабатывает определенные автоматизмы. Пациент становится открытым для внушения. Кроме того, существует антидот: память испытуемому можно вернуть.

Пауза. В разговор снова вступает первый генерал:

– Принимая за данность, что человек подвергся подобной обработке, можно ли внушить ему новые воспоминания, введя Кислород-15?

– Если вы рассчитываете на меня...

– Да или нет?

– Да.

Пауза. Взгляды всех присутствующих обращены на меня.

– Объект ни о чем не будет помнить?

– Нет.

– Ни о первой процедуре с валиумом, ни о второй – с Кислородом-15?

– Нет. Но сейчас слишком рано...

– Кому, кроме вас, известно о подобных результатах воздействия?

– Никому. Я связывался с лабораториями, работающими с изотопом, но они ничего не заметили и...

– Мы знаем, с кем вы связывались.

– Вы... Я что, под наблюдением?

– Вы лично говорили с руководителями лабораторий?

– Нет, связывался по e-mail. Я...

– Благодарим вас, профессор.

В конце 1994-го был принят новый бюджет. Деньги ассигновали на программу "Кислород-15". Такова ирония истории: я задумал программу исследований, бился за нее – и не получил даже паршивого гранта, а на ту, над которой и не собирался работать, мне выделили миллионы.

* * *

Апрель 1995-го

Начинается кошмар. Мне наносит визит полицейский с двумя головорезами в черном. Великан с седыми усами в габардиновом плаще. Он представляется: Филипп Шарлье, комиссар. Выглядит жизнерадостным, улыбающимся толстяком, но мой инстинкт старого хиппи подсказывает, что человек опасен. Я узнаю в нем громилу, провокатора и мерзавца, уверенного в своей правоте и безнаказанности.

– Я пришел рассказать тебе историю, – объявляет он. – Из личного опыта. Помнишь теракты, наводившие ужас на Францию в период с декабря тысяча девятьсот восемьдесят пятого по сентябрь восемьдесят шестого? Улица Ренн, помнишь? Тринадцать убитых и двести пятьдесят раненых.

Я тогда работал на ДТН (Дирекцию по территориальному надзору). Нам дали все необходимое – тысячи людей, системы прослушки, ордера на задержание "с открытой датой". Мы перевернули вверх дном все исламистские берлоги, перетрясли палестинские каналы, ливанские сети, иранскую диаспору. Париж целиком и полностью находился под нашим контролем. Мы даже предложили награду в миллион франков за любые полезные сведения. Результат – ноль. Ни одной ниточки, никаких следов. Ничего. Нападения продолжались, людей убивали, ранили, калечили, а мы были бессильны.

В один прекрасный майский день 1986 года кое-что изменилось, и мы арестовали всех скопом: Фуада Али Салаха и его сообщников. Они держали оружие и взрывчатку в квартире на улице Де-Ла-Вут, в 12-м округе. Сборный пункт у них был в тунисском ресторане на улице Шартр, в квартале Гут-д'Ор. Я лично руководил операцией. Мы повязали всех за несколько часов. Чистая, четкая, безошибочная работа. Через день террор прекратился, в город вернулся покой.

Знаешь, что позволило нам совершить чудо? Маленькая "деталька", изменившая весь расклад. Один из членов группы, Лотфи бен Каллак, просто-напросто решил переметнуться. Он связался с нами и сдал сообщников – за вознаграждение. Он даже согласился устроить ловушку – изнутри.

Лотфи был сумасшедшим. Никто не обменивает жизнь на несколько сотен франков. Никто не согласится жить как загнанный зверь, бежать на край света, зная, что рано или поздно месть тебя настигнет. Тем не менее я оценил результат его предательства. Мы впервые оказались внутри группы. В сердце системы, понимаешь? С этого мгновения все стало ясно, легко и результативно. В этом-то и заключается мораль моей истории. Террористы сильны одним – круговой порукой молчания. Они наносят удар, куда захотят и когда захотят. Существует единственный способ остановить их: просочиться внутрь сети. Проникнуть в их мозг. Только тогда все может получиться. Как с Лотфи. И благодаря тебе мы "сделаем" всех остальных.

Проект Шарлье прост, как апельсин: перевербовать с помощью Кислорода-15 людей, близких к террористам, внушить им искусственные воспоминания – например, идею мщения, – убедив сотрудничать и предать братьев по оружию.

– Программу назовем "Морфо", – объясняет он. – Потому что мы будем изменять психическую морфологию африкосов, их личность, географию их мозга. После чего – назад, в привычную среду, как зараженных бешенством псов в стаю.

И он заключает голосом, от которого кровь стынет в жилах:

– Выбор у тебя простой: с одной стороны, неограниченные средства, любые испытуемые, случай возглавить научную революцию – при полной конфиденциальности. С другой – возвращение к дерьмовой жизни научного сотрудника, которому вечно не хватает денег, работа в разваливающихся лабораториях, жалкие публикации. Не говоря уж о том, что мы-то программу не закроем – просто наймем других ученых и отдадим им твои записи. Можешь быть уверен – они свой шанс не упустят и станут авторами великого открытия.

В следующие несколько дней я навожу справки. Филипп Шарлье – один из пяти комиссаров Шестого отделения Главного управления уголовной полиции (ГУУП). Один из тех, кто отвечает за борьбу с терроризмом в международном масштабе. Его непосредственный начальник – Жан-Поль Маньяр, шеф "Шестого Бюро".

Коллеги прозвали его Зеленым Исполином, он известен особым пристрастием к работе под прикрытием и жестокостью методов. Маньяр регулярно отстраняет Шарлье: его собственная несгибаемость стала притчей во языцех, но в работе он привержен традиционным методам и ненавидит любые эксперименты.

Но сейчас весна 95-го, и идеи Шарлье находят безусловный отклик: Франция боится терроризма. 25 июля на станции скоростного метро Сен-Мишель взрывается бомба – погибают десять человек. Подозревают членов "Вооруженной исламской группы", но у полиции нет никаких зацепок.

Министерство обороны и Министерство внутренних дел решают профинансировать проект "Морфо": даже если результаты будут не сразу, – или их не будет вовсе! – в борьбе с государственным терроризмом пора применить новое оружие.

В конце лета 1995 года Филипп Шарлье наносит мне новый визит и ведет разговор об отборе подопытной крысы среди сотен исламистов, арестованных в рамках плана "Vigipirate".

Именно в это время Маньяр одерживает решающую победу. На железнодорожных путях найдена бутылка с зажигательной смесью, лионские жандармы готовятся ее уничтожить, но Маньяр требует всестороннего исследования, и на бутылке находят отпечатки некоего Халеда Келькаля, подозреваемого в совершении нескольких терактов. Развязка стала достоянием истории: Келькаль, как дикий зверь, затравлен в лесу близ Лиона и убит 29 сентября. Вся его сеть разгромлена.

Триумф Маньяра и старых добрых методов полицейской работы.

Конец проекту "Морфо".

Конец Филиппу Шарлье.

Но деньги на мою работу от министерств, отвечающих за безопасность страны, продолжают поступать. Уже в первый год результаты доказывают мою правоту. Именно введение значительных доз Кислорода-15 делает нейроны проницаемыми для внушения ложных воспоминаний. Память становится "пористой", поглощает вымышленные элементы и начинает воспринимать их как реальность.

Я работаю с несколькими десятками испытуемых, все они солдаты-добровольцы. Речь идет о крайне слабом психологическом воздействии. Одно искусственное воспоминание за один сеанс. Я каждый раз выжидаю несколько дней, чтобы убедиться, что "крючок" засел достаточно глубоко.

Остается провести последний эксперимент: стереть память объекта и поместить в его голову совершенно новые воспоминания. Я не спешу с такой "промывкой", похоже, что полиция и армия обо мне забыли. Все эти годы Шарлье занимается мелкими расследованиями, и он отстранен от власти. Маньяр царит и правит – он и его традиционные методы. Я надеюсь, что окончательно сорвался с поводка, мечтаю вернуться к гражданской жизни, официально опубликовать результаты моей работы и применить их "во благо".

Так бы все оно и было, не случись 11 сентября 2001 года.

Нападение на башни-близнецы и Пентагон.

Дыхание взрыва испепелило то, в чем были уверены полицейские всего мира, все методы расследования и шпионажа. Секретные службы, агентства, полиция и армии стран, которым угрожает Аль-Каида, сбиваются с ног. Политики в растерянности. Терроризм в очередной раз продемонстрировал свое главное преимущество: закрытость, тайну.

Начинаются разговоры о священной войне, химической угрозе, ядерной опасности...

Филипп Шарлье возвращается на переднюю линию борьбы. Он бешеный и одержимый. Силовик, действующий "на грани фола", жестоко – и эффективно. Досье "Морфо" эксгумировано. Позорные слова возвращаются на уста окружающих: психологическое воздействие, промывание мозгов, внедрение...

В середине ноября Шарлье объявляется в Институте Анри-Бекереля и говорит мне, широко улыбаясь:

– Шпионы возвращаются.

Он приглашает меня в ресторан. В лионский кабак, где подают жареную колбасу и бургундское. Кошмар возвращается, приправленный жиром и кровью.

– Знаешь, каков годовой бюджет ЦРУ и ФБР? – спрашивает он.

Я качаю головой – нет.

– Тридцать миллиардов долларов. У этих агентств есть спутники-шпионы, подводные лодки-шпионы, автоматические системы распознавания, передвижные подслушивающие центры. У них самая передовая технология электронного наблюдения. А еще есть НАБ (Национальное агентство безопасности) и их методы... Американцы могут все услышать и все увидеть. На земле больше не осталось секретов. В мире много об этом говорили, вспомнили Большого Брата... А потом оно случилось одиннадцатого сентября. Несколько парней, вооруженных пластиковыми ножами, сумели разрушить башни Всемирного торгового центра и хороший кусок Пентагона, убив около пяти тысяч человек. Американцы все слушают, все замечают – кроме людей, которые действительно опасны.

Зеленый Исполин больше не смеется. Он медленно поднимает ладони к потолку.

– Представляешь себе две чаши весов? На одной – тридцать миллиардов долларов. На другой – пластиковые ножи. Что, по-твоему, перевесило? Что заставило склониться эту чертову чашу? – Он в бешенстве ударяет по столу кулаком. – Воля. Безумие. Горстка одержимых сумела уйти от наблюдения, несмотря на новейшие технологии и тысячи секретных агентов. Потому что человеческий мозг всегда будет сильнее машины. Потому что ни один чиновник, живущий нормальной жизнью, не сумеет загнать в ловушку фанатика, ни в грош не ставящего свою жизнь и думающего лишь о служении высшей цели.

Он замолкает, чтобы отдышаться, и продолжает:

– Одиннадцатого сентября пилоты-камикадзе перед вылетом сбрили все волосы на теле. Знаешь, зачем? Чтобы войти в рай совершенно чистыми. Против таких мы бессильны. Их нельзя ни купить, ни понять, а шпионить за ними бессмысленно.

Его глаза яростно сверкают, словно он только что предупредил весь мир о неизбежности катастрофы:

– Повторяю, существует единственный способ вбить в землю этих фанатиков: перевербовать одного из них. Обратить его в нашу веру, чтобы вызнать изнанку их безумия. Только тогда мы сможем драться с этим врагом.

Зеленый Исполин поставил локти на стол, сделал глоток вина и улыбнулся из-под усов:

– У меня для тебя хорошая новость. С сегодняшнего дня проект "Морфо" возобновляется. Я даже нашел для тебя кандидата. – Он оскалился еще шире. – Правильнее будет сказать – кандидатку.

41

– Меня.

Голос Анны отразился от цементного пола, как целлулоидный шарик для игры в пинг-понг. Эрик Акерманн послал ей в ответ слабую извиняющуюся улыбку. Он уже час сидел на переднем сиденье "вольво", выставив наружу длинные ноги, и говорил, не умолкая.

У него пересохло в горле, он сейчас продал бы душу за стакан воды.

Анна Геймз неподвижно стояла у колонны, похожая на рисунок китайской тушью. Матильда Вилькро расхаживала взад и вперед между машинами, то и дело щелкая выключателем, потому что лампы дневного света все время гасли. Она не изменилась. Все тот же слишком красный рот и слишком черные волосы – столкновение контрастных цветов, как на рыночном прилавке.

Как он мог думать о подобных вещах в такой момент? Люди Шарлье наверняка прочесывают квартал вместе с полицейскими. Вооруженные бандиты ищут его, чтобы убить, у него начинается ломка, раздражая каждую клеточку тела...

Анна повторила на тон ниже:

– Меня...

Она вытащила из кармана пачку сигарет. Акерманн рискнул:

– Я... Можно мне сигарету?

Она прикурила "Мальборо" и после некоторого колебания протянула ему пачку. Когда она щелкнула зажигалкой, свет снова погас. Огонек прорезал темноту, высветив сцену, как негатив фотографии.

Матильда снова повернула тумблер.

– Продолжайте, Акерманн, мы все еще не знаем главного – кто такая Анна?

Тон оставался угрожающим, но в нем не было ни ярости, ни ненависти. Теперь Эрик был уверен – эти женщины его не убьют. Убийцей в одночасье не становятся. Признание – нет, исповедь! – было добровольным, и ему стало легче. Подождав, пока горький вкус табака наполнит рот, он ответил:

– Я не все знаю. Далеко не все. Ты турчанка, нелегалка, жила в окрестностях Газиантепа, на юге Анатолии. В Париже работала в Десятом округе. Тебя привезли в Институт Анри-Бекереля шестнадцатого ноября две тысячи первого года, продержав очень недолго в больнице Святой Анны.

Анна по-прежнему стояла, прилепившись к колонне. Казалось, что слова Эрика никак на нее не влияют – воздействие смертоносной радиации человек тоже замечает не сразу.

– Вы меня похитили?

– Скорее нашли. Мне неизвестно, как это произошло. Какое-то столкновение между турками, заварушка в мастерской в Страсбург-Сен-Дени.

Грязная история – рэкет, кажется. Когда легавые там появились, в мастерской никого не было. Кроме тебя. Ты спряталась в чулане...

Акерманн глубоко затянулся, но никотиновая "инъекция" не перебила вкуса страха во рту.

– История дошла до ушей Шарлье, и он мгновенно понял: появился идеальный объект для запуска проекта "Морфо".

– Почему "идеальный"?

– Без документов, без семьи, без привязанностей. Но главное – ты была в шоковом состоянии.

Акерманн бросил взгляд на Матильду – "вы-то специалист и понимаете!" – и вернулся к Анне.

– Не знаю, что ты видела той ночью, но определенно нечто ужасное. Твоя травма была очень глубокой – три дня после того, как тебя привезли, ты пребывала в каталепсии. Вздрагивала при малейшем шорохе. Но самым интересным для нас был тот факт, что перенесенная травма нарушила твою память. Ты не могла вспомнить ни своего имени, ни паспортных данных, не знала, кто ты, и все время бормотала что-то нечленораздельное. Твоя амнезия подготовила для меня почву, ты стала идеальной подопытной, которой можно было очень быстро "имплантировать" новые воспоминания.

– Сволочь! – закричала Анна.

Он согласился, прикрыв глаза, но тут же спохватился, осознав нелепость ситуации, и добавил с изрядной долей цинизма:

– Кроме того, ты изъяснялась на идеальном французском. Именно эта деталь навела Шарлье на мысль.

– На какую мысль?

– Сначала мы просто хотели поместить фрагменты искусственных воспоминаний в голову иностранной "морской свинки", человека иной культуры, и посмотреть, что произойдет. Например, изменить религиозные убеждения мусульманина. Внушить ему мотив разочарования. Но когда появилась ты, наши возможности расширились. Ты великолепно говорила на нашем языке, физически была совершеннейшей европейкой. Шарлье поднял планку: он хотел попытаться полностью стереть твою личность, твой культурный багаж и сделать из тебя западную женщину.

Он замолчал. Женщины тоже не говорили ни слова, приглашая его продолжать:

– Сначала я углубил твою амнезию, введя сверхдозу валиума, после чего приступил к "промывке мозгов". Начал строить твою новую личность. С помощью Кислорода-15.

Матильда была заинтригована:

– Что именно ты делал?

Акерманн снова затянулся и ответил, не сводя глаз с Анны:

– Главным было внушение информации. Разговоры. Картинки на экране. Записанные звуки. Перед каждым сеансом я вводил радиоактивное вещество. Результаты оказались просто невероятными. Каждая деталь превращалась в твоем мозгу в реальное воспоминание. С каждым днем ты все больше превращалась в реальную Анну Геймз.

Хрупкая женская фигурка отделилась от колонны.

– Хочешь сказать, она действительно существует?

Его страх вонял все сильнее, от него пахло как от покойника. Он и правда гнил заживо, в душе из-за амфетаминового голода поднималась легкая паника.

– Твою память следовало наполнить адекватным набором воспоминаний. Лучше всего было выбрать реально существующую личность и воспользоваться ее историей, фотографиями, домашним видео. Именно поэтому мы выбрали Анну Геймз.

– Кто она? Где настоящая Анна Геймз?

Прежде чем ответить, Акерманн надел очки:

– В нескольких метрах под землей. Она умерла. Жена Геймза покончила с собой шесть месяцев назад. Место было в каком-то смысле свободно. Все твои воспоминания – из ее истории. Умершие родители. Семья на юго-востоке страны. Свадьба в Сен-Поль-де-Ванс. Диплом юриста.

В этот момент погас свет, Матильда машинально щелкнула рычажком и спросила:

– Вы собирались вернуть такую женщину в турецкую среду?

– Нет. Зачем же было совершать бессмысленные поступки? Наша операция была "пробой пера". Попыткой полной... перемены личности. Мы просто хотели посмотреть, чего сумеем добиться.

– И что вы собирались сделать со мной... потом?

– Понятия не имею. Это не входило в мою компетенцию.

Еще одна ложь. Конечно, он знал, что ждало эту женщину. Как поступают с мешающей всем подопытной свинкой? Сделать лоботомию или устранить. Когда Анна заговорила, голос ее был холоден, как сталь, как будто она осознавала зловещую реальность:

– Кто такой Лоран Геймз?

– Он именно тот, за кого себя выдает: высокопоставленный чиновник из Министерства внутренних дел.

– Почему он согласился на этот маскарад?

– Все связано с его женой. Она была неуравновешенной и склонной к депрессии. В последнее время Лоран пытался заставить ее работать. В Министерстве обороны. Какое-то особое поручение, касающееся Сирии. Анна украла документы и хотела продать их властям Дамаска, чтобы потом убежать на край света. Чокнутая. Все открылось, Анна сломалась и покончила с собой.

Матильда поморщилась.

– И эта история была средством давления на Лорана Геймза даже после ее смерти?

– Он всегда опасался скандала. Его карьера была бы уничтожена: чиновник такого ранга женат на шпионке! У Шарлье на Лорана целое досье, тот у него на крючке, как и все остальные.

– Все остальные?

– Ален Лакру. Пьер Карасилли. Жан-Франсуа Годмар. – Он обернулся к Анне. – Так называемые важные особы, с которыми ты не раз ужинала.

– Кто они такие?

– Клоуны, взяточники, коррумпированные полицейские, на которых Шарлье собрал информацию, они были вынуждены появляться на этих карнавальных представлениях.

– А к чему вообще эти собрания?

– Это была моя идея. Я хотел столкнуть твой рассудок с внешним миром, понаблюдать за реакциями. Все снималось на пленку, беседы записывались. Ты должна понять – твое существование было фальшивым: дом на авеню Ош, консьержка, соседи... Все было под нашим контролем.

– Лабораторная крыса.

Акерманн встал, чтобы пройтись и размять ноги, но оказался заблокированным между открытой дверцей и стеной и снова опустился на сиденье.

– Эта программа – переворот в науке, – хрипло бросил он. – Нам было не до моральных принципов.

Анна протянула ему сигарету. Похоже, она готова была простить, лишь бы он сказал всю правду.

– А "Дом Шоколада"?

Прикуривая, Акерманн вдруг понял, что его бьет дрожь. Очень скоро начнется кризис, ломка не за горами.

– Это была одна из проблем, – произнес он, выпустив облако дыма. – Твой выход на работу застиг нас врасплох. Наблюдение пришлось усилить. Полиция не выпускала тебя из поля зрения. Кучер у ресторана...

– "Подводное царство".

– Вот-вот, "Подводное царство".

– Когда я работала в "Доме Шоколада", в магазин часто заходил один покупатель. Он тоже был полицейским?

– Возможно. Детали мне неизвестны. Я знаю одно – ты от нас ускользала.

В очередной раз погас свет, и Матильда снова зажгла его.

– Настоящей проблемой стали твои приступы, – продолжил Эрик. – Я сразу понял, что произошел слом и что ситуация будет только ухудшаться. Симптом "неузнавания" лиц стал всего лишь предвестником: твоя истинная память пробивалась на поверхность сознания.

– Но почему все началось с лиц?

– Понятия не имею. Это ведь чистой воды эксперимент.

Руки у него тряслись все сильнее. Он попытался сосредоточиться на рассказе.

– Когда Лоран проснулся среди ночи и увидел, что ты изучаешь его лицо, мы поняли, что расстройство усиливается. Тебя следовало изолировать.

– Для чего ты хотел сделать биопсию?

– Чтобы быть до конца уверенным. Возможно, введение больших доз Кислорода-15 вызвало поражение мозга. Я должен разобраться!

Он замолчал, пожалев, что раскричался. Кожу покалывало, как от ударов электрическим током. Он щелчком выбросил окурок и сунул ладони под себя. Сколько еще он продержится?

Матильда Вилькро перешла к главному вопросу:

– Где ведут поиск люди Шарлье? Сколько их?

– Я не знаю. Я в стороне, как и Лоран. Я даже не знаю, как с ним связаться... Шарлье программу похоронил. Ему нужно одно – и срочно: найти тебя и "вывести из оборота". Вы ведь читаете газеты и знаете, как разоряются СМИ и общественность из-за несанкционированной прослушки. А теперь представьте, что случится, если правда о проекте выплывет наружу.

– Значит, я дичь, которую нужно загнать и убить? – спросила Анна.

– Ты женщина, которую нужно лечить. Ты не знаешь, что у тебя в голове. Тебе нужно сдаться Шарлье. Сдаться нам. Только при этом условии ты сможешь поправиться и все мы будем спасены!

Эрик взглянул на нее поверх очков – так он видел только размытые силуэты – и продолжил:

– Черт возьми, вы не знаете Шарлье! Я уверен, что он действовал совершенно незаконно. Теперь он производит "зачистку". Я вообще не уверен, что Лоран жив. Все пропало, у нас остался один шанс на миллион выжить – вылечить тебя...

Слова замерли у него в горле. К чему продолжать? Он и сам не верил в возможность спасения. Матильда произнесла своим красивым низким голосом:

– Все это не объясняет, зачем вы изменили ее лицо.

Акерманн криво улыбнулся: он с самого начала ждал этого вопроса.

– Мы его не меняли.

– Что?

На лицах женщин читалось изумление. Акерманн взглянул прямо в глаза Анне.

– Ты уже была такой, когда тебя нашли. Сделав первые снимки, я обнаружил шрамы, шпунты и протезы. Это было невероятно. Полная пластическая операция. Такое вмешательство стоит уйму денег. Турецкой работнице-нелегалке точно не по карману.

– Что ты хочешь сказать?

– Что ты не работница. Шарлье и его подручные ошиблись. Они считали, что похищают никому не известную турчанку. Но ты не такая. Каким бы диким это ни казалось, я думаю, что ты уже скрывалась в турецком квартале, когда тебя обнаружили.

Анна разрыдалась.

– Это невозможно... Невозможно... Когда все это кончится?

– В некотором смысле, – с непонятным ожесточением продолжил он, – этим объясняется успех моей работы. Я ведь не волшебник. Я бы никогда не сумел до такой степени переделать анатолийскую крестьянку. Да еще за несколько недель. Только Шарлье мог попасться на такую удочку.

Матильда зацепилась за эту фразу.

– Кстати, как он отреагировал, когда ты сообщил ему новость?

– Я ничего ему не сказал. Скрыл от всех этот бредовый факт. – Он взглянул на Анну. – Даже в прошлую субботу, когда ты приезжала в Бекерель, я подменил снимки. Твои шрамы видны на них невооруженным взглядом.

Анна вытерла слезы.

– Почему ты так поступил?

– Я хотел закончить эксперимент. Возможность была слишком заманчива... Твое психическое состояние было просто идеальным, чтобы рискнуть. Для меня имела значение только программа...

Анна и Матильда онемели от изумления.

Когда маленькая Клеопатра наконец заговорила, голос ее шелестел, как сухая трава:

– Я не Анна Геймз и не Зема Гокальп, так кто же я такая?

– Понятия не имею. Интеллектуалка, политическая беженка... Или террористка. Я...

Лампы снова погасли, но Матильда не шелохнулась. Темнота сгущалась вокруг них, как поток расплавленной смолы. В голове Акерманна молнией мелькнула мысль: "Я ошибся, они меня убьют". Но тут во мраке раздался голос Анны:

– Есть только один способ все выяснить.

Никто из них не зажигал света. Эрик Акерманн догадывался, что она скажет дальше. Анна прошептала ему прямо в ухо:

– Ты вернешь мне то, что украл. Мою память.

Часть VIII

42

Он избавился от малыша, а это немало само по себе.

После корриды на вокзале и сделанных ими открытий Жан-Луи Шиффер привел Поля Нерто в Страсбургскую пивную напротив Западного вокзала, где снова объяснил цель расследования: "искать и найти женщину". Все остальное значения не имело – ни жертвы, ни убийцы. Они должны были обнаружить мишень Серых Волков – ту, кого пять месяцев безуспешно искали в турецком квартале и до сих пор не нашли.

Наконец, после часа напряженного разговора, Поль Нерто сдался, изменив позицию на сто восемьдесят градусов. Его гибкий, цепкий ум не переставал удивлять Шиффера – парень сам определил их новую стратегию.

Пункт первый: сделать фоторобот Добычи, основываясь на фотографиях трех жертв, и распространить его в турецком квартале.

Пункт второй: увеличить количество патрулей, ужесточив проверку документов в Маленькой Турции. Такое прочесывание скорее всего ничего не даст, но Нерто полагал, что на женщину могут выйти случайно. Подобное в истории действительно происходило: Тото Рина, глава Cosa Nostra, 25 лет был в бегах, а задержали его в центре Палермо в ходе банальной проверки документов.

Пункт третий: вернуться к Мариусу, хозяину Искеле, и изучить его картотеку. Возможно, описанию соответствуют и другие работницы. Эта идея нравилась Шифферу, но он не мог отправиться к Мариусу после "лечения", которое "прописал" работорговцу.

Так что он оставил за собой исполнение четвертого пункта: нанести визит Талату Гурдилеку, у которого работала первая жертва. Следовало закончить допрос работодателей убитых женщин, и он мог это сделать.

Наконец, пункт пятый, единственный, касающийся непосредственно убийц: дать запрос в иммиграционную и пограничную службы, на случай если выходцы из Турции, известные своими связями с крайне правыми или мафией, пересекали французскую границу с ноября 2001 года. Для того чтобы это выяснить, придется прошерстить всех, кто прибыл из Анатолии, прокачать их данные через Интерпол и турецкую полицию.

Шиффер не верил в этот след – он слишком хорошо знал, как тесно его турецкие коллеги связаны с Серыми Волками, – но не стал разубеждать пылавшего энтузиазмом молодого коллегу.

По большому счету, он не верил ни в один из намеченных пунктов, но демонстрировал терпение, потому что у него появилась новая идея...

Когда они ехали к острову Ситэ, где Нерто собирался представить новый план судье Бомарзо, Шиффер рискнул. Он объяснил, что сейчас им лучше всего будет разделиться: Поль займется фотороботом и "проинтервьюирует" коллег из комиссариата 10-го округа, а он сам отправится к Гурдилеку...

Молодой капитан решил дать ответ после посещения судьи и два часа промариновал Шиффе-ра в забегаловке напротив Дворца правосудия (он даже поручил постовому полицейскому присматривать за ним). Свидание с Бомарзо прошло более чем успешно: шеф дал Полю полную свободу в том, что касалось плана "Vigipirate". Нерто так воодушевился, что был на все согласен.

В 18.00 он высадил Шиффера на бульваре Мажента, рядом с Западным вокзалом, и назначил ему свидание в 20.00 в кафе "Санкак" на улице Фобур-Сен-Дени, чтобы подвести итог дня.

Теперь Шиффер шел по улице Паради. Наконец-то он один! Наконец свободен... Он вдыхал остро-пряный воздух квартала, чувствовал притягательную силу "своей" территории. Конец дня, в воздухе витают усталость и лихорадочное возбуждение. Заходящее солнце отражалось в витринах магазинов, придавая им зловещее очарование.

Он почти бежал, настраиваясь на встречу с одним из главных боссов турецкого квартала, Талатом Гурдилеком. Этот человек приехал в Париж в 60-х годах в семнадцать лет без единого су в кармане, а теперь владел двадцатью мастерскими и фабриками по производству готового платья во Франции и Германии и десятком прачечных самообслуживания и химчисток. Мафиозо царил и правил в турецком квартале, управляя всеми видами бизнеса – легальными и нелегальными. Когда Гурдилек чихал, у всего гетто поднималась температура.

У дома № 58 Шиффер толкнул калитку и вошел в темный тупик, по центру которого тянулся водосток, а вокруг гудели мастерские и типографии. В конце улочки, справа от прямоугольного двора, вымощенного ромбовидными плитами, находилась узенькая лестничка, спускавшаяся к длинному рву, над которым нависали лохматые кусты.

Он обожал этот уголок квартала, укрытый от чужих глаз, даже из местных обитателей мало кто о нем знал. Это сердце внутри сердца путало чужакам все карты: проход закрывала ржавая металлическая дверь. Шиффер приложил руку – металл был теплым.

Он улыбнулся и изо всех сил долбанул по двери.

Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем дверь открылась и на пороге в облаке пара появился человек. Шиффер произнес несколько фраз по-турецки, и босой привратник впустил его. Сыщик улыбнулся: ничего не изменилось.

Он нырнул в жаркую духоту, и его глазам открылась знакомая картина: обложенный плиткой коридор, под потолком – толстые трубы с теплоизоляционным покрытием, обмотанные светло-зеленой хирургической тканью. По кафельным стенам стекали ручейки влаги, железные, с заклепками, двери, напоминали печные заслонки, побеленные известью.

Они шли уже несколько минут, ботинки Шиффера хлюпали по лужам, он был совершенно мокрым от пота. Они свернули и попали в следующий белый рукав, где клубился густой туман. Одна из дверей по правой стене распахнулась: из мастерской в коридор вырвался шум исполинского дыхания.

Шиффер остановился, чтобы посмотреть.

Человек тридцать босоногих работниц хлопотали над чанами и гладильными столами, все они были в белых масках. Утюги то и дело плевались паром, в воздухе пахло чистящим средством и спиртом.

Шиффер знал, что рядом, под их ногами, находится насосная станция, забирающая воду для бань с глубины восьмиста метров. Добытую воду обеззараживали, хлорировали и подогревали, прежде чем пустить по трубам к бане подпольной красильной мастерской. Гурдилеку пришло в голову объединить химчистку с банями, эксплуатируя единую – более чем экономную – систему распределения воды: ни одна капля не пропадала даром.

Старый сыщик любовался женщинами в белых марлевых масках. Промокшие от пота халаты облегали полные груди и ягодицы. Именно таких баб Шиффер любил. Внезапно он почувствовал, что возбудился, и расценил это как хорошее предзнаменование.

Они пошли дальше.

В помещении становилось все жарче и влажнее. Появился и тут же исчез совершенно особый запах, Шиффер даже решил, что ему почудилось, но запах вернулся, и он его узнал.

Он просто не мог ошибиться.

Он задышал вполсилы. В носу и горле началось покалывание, дыхательная система готова была отключиться: ему казалось, что в охваченный огнем рот впихнули ледышку. Запах освежал и обжигал одновременно, дыхание перехватывало, но воздух становился легче.

Ментол.

Они прошли дальше. Запах превратился в реку, нет – в море, и Шиффер постепенно в него погружался. Все оказалось еще хуже, чем в его воспоминаниях. С каждым сделанным шагом он все сильнее ощущал себя разбухшим пакетиком мятного чая. Арктический холод морозил легкие, а лицо пылало, как будто на кожу наложили маску из расплавленного воска.

Дойдя до конца коридора, он оказался на грани асфиксии, дыхание было судорожным и редким. Шиффер подумал, что так, наверное, мог бы чувствовать себя человек внутри гигантского ингалятора, кстати, сравнение было недалеко от истины. Наконец они вошли в тронный зал.

Это был пустой неглубокий бассейн, в облаках пара вырисовывались тонкие колонны, бортики были выложены синей плиткой в стиле первых станций метро. Деревянные ширмы у задней стенки украшала резьба в национальном стиле: полумесяцы, кресты, звезды.

В центре бассейна на керамической тумбе сидел человек.

Крепкий, плотный, с белым полотенцем вокруг талии. Лицо его оставалось в тени.

Смех прозвучал из-за обжигающего пара.

Смех Талата Гурдилека, ментолового человека, турка с поджаренным голосом.

43

В турецком квартале все знали историю этого человека.

Он добрался до Европы в 1961 году классическим способом – в двойном дне грузовой цистерны. В Анатолии его вместе со спутниками по опасному путешествию закрыли в железном отсеке: сорок восемь часов они должны были провести без воздуха и в полной темноте.

Жара и духота очень скоро подействовали на них угнетающе. На горном перевале в Болгарии нелегалы едва не замерзли – цистерна была металлической, но самое ужасное началось на подъезде к Югославии: кадмиевая кислота разъела днище.

Пары начали медленно просачиваться в металлический гроб. Турки кричали, вопили, стучали в стенки, но грузовик продолжал свой путь. Талат понял, что никто не придет освободить их, пока они не доедут до места, а крик и движения только приблизят конец.

Он лежал очень тихо, стараясь дышать как можно реже.

На итальянской границе нелегалы взялись за руки и начали молиться. На немецкой почти все были уже мертвы. В Нанси, где должна была состояться первая выгрузка, шофер обнаружил в цистерне тридцать трупов, плавающих в моче и экскрементах, их рты были искажены судорогой последнего мучительного крика.

Выжил только один подросток. Но его дыхательная система серьезно пострадала. Трахея, гортань и носовая полость были сожжены, мальчик навсегда лишился обоняния. Связки тоже были затронуты – теперь его голос звучал как скрип наждачной бумаги. Хроническое воспаление носоглотки обрекало Талата Гурдилека на бесконечные ингаляции.

В больнице врач вызвал переводчика, чтобы объяснить юному нелегалу ситуацию и объявить, что через десять дней его чартерным рейсом отправят назад в Стамбул. Через три дня мальчик сбежал из больницы и, как был, весь в бинтах, пешком отправился в Париж.

Сколько Шиффер его помнил, Гурдилек никогда не расставался с ингалятором. В молодости, руководя мастерской, он в разговоре произносил фразы между двумя вдохами, а позже стал носить прозрачную маску, от чего его хриплый голос звучал едва слышно. Через какое-то время состояние здоровья турка ухудшилось, зато возросли финансовые возможности. В конце 80-х Гурдилек купил турецкие бани "Голубые ворота" на улице Фобур-Сен-Дени и оборудовал там зал лично для себя, этакое гигантское легкое, выложенное метлахской плиткой, убежище, куда двадцать четыре часа в сутки подавался лечебный пар, насыщенный мен-толизированным бальзофумином.

– Солям алейкум, Талат. Прости, что отрываю тебя от омовений.

Турок издал каркающий смешок.

– Алейкум ассалям, Шиффер. Ты вернулся из царства мертвых?

Голос Талата Гурдилека напоминал треск горящих в костре сучьев.

– Правильнее будет сказать, что мертвые послали меня.

– Я ждал, что ты придешь.

Шиффер снял промокший до нитки плащ и спустился по ступеням бассейна.

– Похоже, все во мне нуждаются, все меня ждут. Что ты можешь рассказать об убийствах?

Турок испустил тяжелый вздох – как будто ржавое железо лязгнуло о железо.

– Когда я покинул родину, мать плеснула мне вслед воды – на удачу, чтобы я пришел назад. Я так и не вернулся, брат мой. Я остался в Париже и вижу, что дела идут все хуже. Все здесь стало не так.

Сыщик стоял в двух метрах от набоба, но лица его по-прежнему не различал.

– "Изгнание – тяжелое бремя", сказал поэт. Я скажу, что оно становится все более тяжелым. Раньше с нами обращались, как с погаными псами. Нас эксплуатировали, обкрадывали, арестовывали. Теперь убивают наших женщин. К чему все это приведет?

У Шиффера не было времени на доморощенные философские рассуждения турка.

– Границы определяешь ты, – резко бросил он. – Три работницы убиты на твоей территории, одна из них – в твоей собственной мастерской: мне кажется, многовато.

Гурдилек вяло махнул рукой. Его темные плечи напоминали две обгоревшие кочки.

– Мы на французской территории. Ваша полиция обязана нас защищать.

– Не смеши меня, Талат! Волки здесь, и ты это знаешь. Кого они ищут? И почему?

– Я не знаю.

– Не хочешь знать.

В наступившей тишине птичьим клекотом звучало дыхание турка.

– Я хозяин квартала, – наконец произнес он. – Но не моей страны. Истоки этого дела следует искать в Турции.

– Кто их послал? – Шиффер повысил голос. – Стамбульские кланы? Антепские семьи? Лазы? Кто?

– Шиффер, я не знаю, клянусь тебе.

Сыщик подошел ближе. Из тумана с края бассейна выдвинулись телохранители Гурдилека. Он остановился, пытаясь разглядеть лицо, но увидел лишь плечи, руки, часть торса. Кожа была смуглой, почти черной, блестящей от воды.

– Значит, ты позволишь бойне продолжаться?

– Она прекратится, когда они решат проблему, когда найдут девушку.

– Или когда я ее найду.

Черные плечи вздрогнули от смеха.

– Не смеши меня, друг мой, тебе это дело не по плечу.

– Кто способен помочь мне?

– Никто. Если бы кто-нибудь что-нибудь знал, давно бы сказал. Но не тебе. Им. Квартал жаждет одного – мира и покоя.

Шиффер задумался. Гурдилек был прав. Именно эта загадка все сильнее занимала его. Как удавалось женщине, на которую охотятся Серые Волки, ускользать от них без помощи диаспоры? И почему Волки продолжают искать в квартале? Почему так уверены, что она все еще прячется в Маленькой Турции?

Он сменил тему.

– Как все произошло в твоей мастерской?

– Я был в Мюнхене и...

– Не зли меня, Талат. Я хочу услышать детали.

Турок обреченно вздохнул.

– Они пришли прямо сюда. Ночью тринадцатого ноября.

– В котором часу?

– В два утра.

– Сколько их было?

– Четверо.

– Кто-нибудь видел их лица?

– Они были в масках. Вооружены до зубов. Автоматы. Пистолеты. Полный набор.

Турок в адидасовской куртке дал такое же описание убийц. Бойцы в камуфляже, в самом сердце Парижа. За сорок лет службы Шиффер никогда не слышал ничего безумнее. Кто же эта женщина, за которой послали эскадрон смерти?

– Дальше, – прошептал он.

– Они забрали девушку и убрались, вот и все. Операция длилась не больше трех минут.

– Как они вычислили ее в мастерской?

– У них была фотография.

Шиффер отступил назад и произнес в облако пара:

– Ее звали Зейнеп Тютенгиль. Двадцать семь лет. Замужем за Бурбой Тютенгилем. Без детей. Жила в доме номер тридцать четыре по улице Фиделите. Уроженка Газиантепского района. В Париже с сентября две тысячи первого года.

– Ты хорошо потрудился, брат мой. Но на сей раз это тебя никуда не приведет.

– Где ее муж?

– Вернулся на родину.

– Другие работницы?

– Забудь об этом деле. Подобная гнусность тебе не по зубам.

– Перестань говорить загадками.

– В наше время все было просто и ясно. Существовало два лагеря, и они не смешивались. Теперь границ не существует.

– Да объясни же толком, черт тебя побери!

Талат Гурдилек выдержал паузу.

– Если хочешь узнать больше, спроси у полиции, – каркнул он наконец.

Шиффер вздрогнул.

– У полиции? У какой полиции?

– Я все рассказал агентам из Луи-Блан.

Запах ментола внезапно показался Шифферу невыносимым.

– Когда?

Гурдилек наклонился к нему со своего фаянсового трона.

– Слушай внимательно, Шиффер, повторять я не стану. Когда Волки уходили той ночью, они наткнулись на патрульную машину. Началась погоня. Убийцы положили ваших ребят. Потом полиция явилась сюда.

Шиффер слушал, не зная, что и думать. На короткое мгновение он решил, что Нерто сознательно не сказал ему о протоколе, но тут же отказался от этой мысли. Парень просто ничего не знал.

Хриплый голос продолжал:

– Мои девочки ничего им не рассказали. Легавые видели, что был налет. Мастер промолчал о похищении и о типах в камуфляже. Он не сказал бы вообще ничего, если бы не девушка.

Шиффер насторожился.

– Девушка?

– Легавые обнаружили в задней части бань, там, где стоят машины, одну из работниц.

Шиффер не верил своим ушам. С самого начала этого дела существовала женщина, видевшая Серых Волков. И ее допрашивали люди из 10-го округа! Как случилось, что Нерто даже не слышал об этой истории? Теперь он был совершенно уверен: дежурившая в ту ночь бригада просто похоронила протокол. Чертово гребаное дело.

– Как звали ту женщину?

– Зема Гокальп.

– Возраст?

– Лет тридцать.

– Замужем?

– Нет. Одинокая. Странная девка. Замкнутая.

– Откуда она приехала?

– Из Газиантепа.

– Как и Зейнеп Тютенгиль.

– Как все в этой мастерской. Она работала здесь несколько недель. Появилась, кажется, в октябре.

– Она видела похищение?

– Она находилась в одной из двух первых лож. Две работницы отлаживали там температурный режим. Серые Волки забрали Зейнеп, а Зема спряталась в чулане. Когда полицейские нашли ее, она находилась в состоянии глубокого шока. Была полумертвая от ужаса.

– Что дальше?

– Больше я о ней ничего не слышал.

– Они выслали ее в Турцию?

– Понятия не имею.

– Говори, Талат, ты наверняка наводил справки.

– Зема Гокальп исчезла. На следующий день в участке ее не оказалось. Испарилась. Клянусь тебе!

Шиффер обливался потом. Он задал следующий вопрос, стараясь говорить равнодушно-спокойно:

– Кто был старшим в патруле в ту ночь?

– Бованье.

Кристоф Бованье, один из капитанов отделения Луи-Блан. Фанат бодибилдинга, проводящий дни напролет в спортивных залах. Этот полицейский вряд ли мог быть замешан в подобную историю. Искать нужно наверху... Шиффера сотрясала дрожь возбуждения, в нем проснулся азарт охотника.

Турок, казалось, прочел его мысли.

– Они покрывают Волков, Шиффер.

– Ты бредишь.

– Я прав, и ты это знаешь. Они убрали свидетеля. Женщину, которая все видела. Возможно, лицо одного из убийц. Или какую-нибудь деталь, которая могла их выдать. Они их покрывают, не сомневайся. Остальные убийства произошли с их благословения. Так что перестань изображать великого законника. Вы ничем не лучше нас.

Шиффер не стал спорить, чтобы не надсаживать саднившее горло. Гурдилек ошибался: турецкое влияние не могло распространяться на столь высокие эшелоны французской полиции. Кто-кто, а он хорошо это знал: не зря же двадцать лет был "посредником" между двумя мирами.

Значит, существует другое объяснение.

Одна деталь не давала ему покоя. И эта деталь могла подтвердить версию интриги, затеянной на самом верху. Почему расследование трех убийств поручили капитану Полю Нерто, неопытному мечтателю? Только такой наивный человек, как он, мог поверить, что начальство настолько ему доверяет. Расклад наводил на мысль о желании похоронить дело...

Голова у Шиффера гудела от мыслей. Если все так, как утверждает Гурдилек, если политики двух стран действительно пожертвовали жизнями трех несчастных женщин и верой и идеалами молодого сыщика во имя каких-то тайных целей, он, Шиффер, пойдет до конца и поможет малышу распутать дело.

Вдвоем против всех: это было ему по нраву.

Он отступил назад в клубившийся пар, кивнул на прощанье старому мафиозо и, не говоря ни слова, начал подниматься по лестнице.

Гурдилек послал ему вслед последний хриплый смешок:

– Тебе пора навести порядок в своем доме, брат мой.

44

Шиффер толкнул плечом дверь комиссариата.

Взгляды всех присутствующих обратились на промокшего до костей старого сыщика. Он не отводил глаз, наслаждаясь изумлением на их лицах. Две группы полицейских в клеенчатых плащах готовились отправиться на дежурство. Лейтенанты в кожаных куртках надевали красные повязки. "Большие маневры" начались.

На стойке дежурного Шиффер заметил стопку листков с фотороботом и подумал о Поле Нерто, который наверняка с ног сбивается от усталости, не зная, что он всего лишь пешка в чьей-то игре. Его снова охватила ярость.

Не говоря никому ни слова, Шиффер взбежал на второй этаж и направился прямиком к третьей по коридору двери из клееной фанеры.

Бованье не изменился. Накачанный, в черной коже и высоких кроссовках "Найк". Полицейский страдал странной болезнью, все чаще поражающей легавых: он "молодился". Мужику скоро пятьдесят, а он все еще играет в вольного рэппера.

Бованье надевал кобуру – он тоже заступал на вахту.

– Шиффер?! – Капитан едва не подавился от изумления. – Какого черта ты здесь делаешь?

– Как дела, говнюк?

Не дав капитану времени на ответ, Шиффер схватил его за отвороты куртки и прижал к стене. На помощь товарищу уже бежали другие полицейские. Бованье махнул рукой над головой старого сыщика, успокаивая коллег:

– Все в порядке, ребята! Это друг!

Шиффер прошептал, приблизив губы вплотную к лицу Бованье:

– Зема Гокальп. Тринадцатого ноября. Бани Гурдилека.

Зрачки капитана расширились, губы задрожали. Шиффер ударил его головой о перегородку. К ним снова кинулись, схватили его за плечи, но капитан отмахнулся, пытаясь рассмеяться:

– Он свой, говорю вам! Все нормально!

Шиффера отпустили. За его спиной раздались шаги, и дверь медленно закрылась. Шиффер ослабил хватку и спросил чуть спокойнее:

– Что ты сделал с этой свидетельницей? Как она исчезла?

– Мужик, все было не так. Я никого никуда не девал...

Шиффер отступил на несколько шагов, чтобы лучше видеть лицо Бованье. Оно было странно тонким, почти нежным. Очень темные волосы. Очень голубые глаза. У Шиффера в молодости была невеста – ирландка – "Black Irish", так он ее называл, так вот, Бованье напоминал ему эту девушку.

Полицейский-рэппер носил бейсболку козырьком назад – хотел выглядеть крутым.

Шиффер схватил стул и силой усадил на него Бованье.

– Я слушаю. Мне нужны все детали.

Бованье хотел улыбнуться, но попытка вышла жалкая.

– В ту ночь патрульная машина наткнулась на "БМВ". Какие-то люди выходили из бань "Голубые ворота" и...

– Все это мне известно. Когда тебя задействовали?

– Через полчаса. Мне позвонили ребята, и я приехал к Гурдилеку. С экспертами.

– Ты нашел девушку?

– Нет. Они. Она была насквозь мокрая. Ты ведь знаешь, что там за работа. Это просто...

– Опиши ее мне.

– Маленькая. Брюнетка. Худая как смерть. Стучала зубами, никак остановиться не могла. Бормотала бог знает что. По-турецки.

– Она рассказала, что видела?

– Да что ты! Она не понимала ни где она, ни кто мы. Курочка находилась в том еще шоке!

Бованье не врал: его голос звучал правдиво. Шиффер расхаживал из угла в угол, не сводя с него глаз.

– Как по-твоему, что произошло в банях?

– Не знаю. Может, рэкет. Кто-то заявился наказать за недоимку...

– Кого, Гурдилека? Да кто бы осмелился?

Капитан поправил воротник кожаной куртки, как будто она натирала ему шею.

– С турками никогда не знаешь, чего ждать. Может, в квартале новый клан появился. Или это курды. Черт, это их бизнес, парень. Гурдилек даже жалобу не стал подавать. Так, протокол составили, и все.

Шиффер сделал новое потрясающее открытие. Итак, хозяин "Голубых ворот" не сообщил ни о похищении Зейнеп, ни о Серых Волках. И Бованье искренне верил в свою версию о рэкете. Никто не связал налет на бани с найденным два дня спустя первым трупом.

– Как ты поступил с Земой Гокальп?

– В участке мы дали ей одежду и одеяла. Ее трясло, как в лихорадке. Нашли паспорт, зашитый в юбку. Ни визы, ничего. Клиентка Службы иммиграции. Я отправил им отчет по факсу. И в штаб, на площади Бово, тоже отправил – чтобы прикрыть задницу. Оставалось только ждать.

– И что же?

Бованье вздохнул, почесал пальцем под воротником.

– Она все тряслась и тряслась. Как безумная. Зубы клацали, не могла даже глоток воды сделать. В пять утра я решил отвезти ее в Святую Анну.

– Почему ты, а не дежурные?

– Эти придурки хотели надеть на нее смирительную рубашку. И потом... Не знаю... В этой девушке было что-то... Я заполнил протокол по форме "32 13" и отправил ее.

Последние слова Бованье произнес почти шепотом. Он не переставая скреб затылок. Шиффер заметил на его лице угри. "Токсикоман", – подумал он.

– На следующий день, утром, я позвонил, куда следует, и направил инспекторов в Святую Анну. В полдень они перезвонили и сообщили, что не нашли девушку.

– Она смылась?

– Нет. В десять утра ее забрали полицейские.

– Какие полицейские?

– Ты не поверишь.

– Давай выкладывай.

– Дежурный врач сказал, что это были люди из Управления по борьбе с терроризмом. Я сам все проверил: они предъявили ордер, все честь по чести.

Шиффер и мечтать не мог, что его "возвращение в лоно семьи" будет обставлено с такой помпой. Он присел на край стола. Каждое его движение сопровождалось волной мятного аромата.

– Ты с ними связался?

– Пытался. Но эти парни говорить не захотели. Как я понял, мой отчет передали на площадь Бово, и Шарлье распорядился.

– Филипп Шарлье?

Капитан кивнул. Вся эта история, похоже, совершенно его ошарашила. Шарлье был одним из пяти комиссаров антитеррористического подразделения. Честолюбивый полицейский, которого Шиффер знал в 1977 году, он тогда недолго работал в подразделении по борьбе с мафией. Законченный негодяй. Не такой хитрый, как он сам, но не менее жестокий.

– И что потом?

– А ничего. Больше со мной никто не связывался.

– Не смеши меня!

Бованье колебался. На лбу у него выступил пот, он не поднимал глаз.

– Ладно, на следующий день мне позвонил лично Шарлье. Задал кучу вопросов об этом деле. Где нашли турчанку, при каких обстоятельствах и все такое прочее.

– И что ты ему сказал?

– То, что знал.

"То есть ничего, дурачок", – подумал Шиффер. Полицейский в бейсболке завершил свой рассказ:

– Шарлье предупредил, что сам передаст дело в суд и все согласует со службой иммиграционного контроля. И дал понять, что в моих интересах помалкивать.

– Где твой отчет?

Бованье улыбнулся.

– Они изъяли его в тот же день. Они всё уничтожили, даже запись переговоров на полицейской волне, убрали свидетеля – как не было!

– Зачем?

– Почем мне знать? Эта девушка ничего бы им не сказала, она была совершенно чокнутая.

– А ты почему промолчал? Бованье понизил голос:

– У Шарлье на меня компромат. Старая история.

Шиффер дал ему дружеского тумака и встал. Он ходил по комнате и переваривал информацию. Каким бы невероятным это ни казалось, похищение Земы Гокальп полицейскими не имело никакого отношения к серии убийств, совершенных Серыми Волками, что нисколько не умаляло важности ее как свидетеля в расследовании. Он должен найти Зему Гокальп, потому что она что-то видела.

– Ты возвращаешься в строй? – рискнул спросить Бованье.

Шиффер одернул мокрый плащ – ответом он Бованье не удостоил. Заметив на столе фоторобот, составленный Нерто, схватил его небрежным жестом охотника за беглыми преступниками и спросил:

– Помнишь имя врача, принимавшего Зему в Святой Анне?

– Еще бы. Мне ли его не помнить. Он однажды выручил меня рецептом...

Шиффер не слушал, он снова разглядывал фоторобот. Это виртуальное лицо было умело скомпоновано на компьютере из трех лиц реальных женщин – мертвых женщин. Черты широкие и мягкие, пушистые рыжие волосы. В памяти всплыли строки из турецкой поэмы:

У падишаха дочь была,

Подобная лицом Луне четырнадцатидневной...

Бованье спросил:

– История в "Голубых воротах" как-то связана с этой теткой?

Шиффер забрал фоторобот, перевернул бейсболку полицейского козырьком вперед.

– Если кто-то начнет задавать вопросы, надеюсь, ты не забудешь нам сообщить, дружок.

45

Больница Святой Анны, 9 часов вечера.

Он хорошо знал это место. Длинная стена с накрепко закрытыми воротами; маленькая секретная дверца на улице Бруссе, 17, похожая на артистический вход в театре, территория больничного городка – огромная, напоминающая пересеченную холмистую местность с разбросанными тут и там корпусами и павильонами, выстроенными в разные эпохи знаменитыми архитекторами. Настоящая цитадель, отгораживающая от мира нормальных людей вселенную безумия.

Но этим вечером цитадель не выглядела неприступной: на зданиях были развешаны лозунги и призывы: "ПРАВО НА ЗАБАСТОВКУ!", "РАБОТА ИЛИ СМЕРТЬ!", "НЕТ СВЕРХУРОЧНЫМ ЧАСАМ!", "ПРОЩАЙТЕ, НЕРАБОЧИЕ ДНИ!"

Шиффера позабавила мысль о самой большой психиатрической клинике Парижа, отданной "на откуп и разграбление" пациентам. Он представлял себе этот корабль дураков, в котором пациенты по ночам играют роль врачей, но, проникнув за ограду, обнаружил совершенно пустой город-призрак.

Он шел, ориентируясь по красным табличкам к приемному покою скорой нейрохирургической и невропатологической помощи. Аллея "Ги де Мопассан", тропинка "Эдгар Аллан По". Интересно, это черный юмор основателей больницы? Мопассан перед смертью окончательно сошел с ума, а писатель-алкоголик, автор "Черного кота", вообще в конце жизни мало что соображал. В коммунистических городах проспекты посвящались Карлу Марксу или Пабло Неруде, а в Святой Анне аллеи назывались именами виртуозов безумия.

Шиффер хмыкнул в воротник, пытаясь сохранить облик крутого легавого, но он чувствовал, как в душе просыпается страх. Слишком много воспоминаний, слишком много старых ран в душе...

В одном из корпусов этой больницы он оказался в двадцать лет, вернувшись из Алжира. Военный невроз. Он просидел взаперти много месяцев, сражаясь со своими галлюцинациями и пытаясь не поддаться на соблазн самоубийства. Многие из товарищей по оружию из "Оперативных подразделений" не колебались, принимая решение. Шиффер вспомнил одного молодого парня, который повесился, вернувшись к себе в Лилль, и бретонца, отрубившего себе руку топором на семейной ферме, – ту самую руку, что подносила электроды к обнаженной плоти заключенных и топила их, держа за затылок, в ванне...

В приемном отделении "Скорой помощи" было пусто.

Квадратный зал с кафельным полом гранатового цвета – нет, цвета мякоти апельсинов-корольков. Шиффер нажал на кнопку звонка, и к нему вышла старомодного вида медсестра: белый халат, затянутый пояском на талии, пучок на затылке и бифокальные очки.

Она неодобрительно взглянула на встрепанного, неопрятного посетителя, но Шиффер махнул удостоверением и объяснил цель своего визита. Не говоря ни слова, женщина отправилась на поиски доктора Жан-Франсуа Хирша.

Он сел на один из привинченных к стене стульев. Ему вдруг показалось, что красные стены темнеют и надвигаются на него. Как бы он ни старался, но подавить дремавшие в подсознании воспоминания не мог.

* * *

1960

Попав в Алжир в качестве агента разведки, он не пытался уклоняться от грязной работы, не глушил себя алкоголем, не принимал таблеток. Шиффер работал днем и ночью, решив, что будет хозяином своей судьбы. Война дала ему уникальный шанс – он сам выбрал сторону, на которой хотел сражаться. Он не мог ни повернуть назад, ни отступить. А еще он не мог допустить ошибку – иначе пришлось бы пустить себе пулю в лоб.

Он сутками пытал феллузов, вырывая признания даже у самых стойких. Сначала он применял традиционные методы: побои, электрошок, притапливание в ванне, но очень скоро изобрел свои приемы. Он вывозил пленников за город, где имитировал расстрел: ему доставлял острое наслаждение животный страх людей, корчащихся на земле в собственных экскрементах. Шиффер насильно поил узников жуткими горько-кислыми "коктейлями", которые сам смешивал, украв хирургические инструменты в больнице, закачивал стоматологическим насосом воду в ноздри "испытуемым"...

Он моделировал страх, придавая ему новые формы, доводя до пароксизма. Однажды ему пришла в голову мысль выкачивать из задержанных кровь и отдавать ее для переливания жертвам терактов и покушений, и он испытал странное пьянящее чувство: почувствовал, что становится богом, получает право распоряжаться жизнью и смертью людей. Иногда, оставаясь один в пыточной камере, он смеялся, ослепленный безграничной властью, упиваясь зрелищем крови на своих руках.

Месяц спустя Шиффера отослали во Францию с диагнозом "полное расстройство речи". Его челюсти не размыкались и не двигались, он не мог произнести ни слова. В Париже Шиффера поместили в больницу Святой Анны, в отделение инвалидов войны. Коридоры были пропитаны стонами и криками больных, за едой кто-нибудь то и дело облевывал соседа по столу.

Заточенный в собственной немоте, Шиффер жил в ощущении вечного ужаса. Выходя на прогулку в сад, он не мог сориентироваться, не понимал, где находится, в голове билась ужасная мысль: может, другие пациенты – это алжирцы, которых он пытал? Он ходил, отвернувшись к стене, "чтобы те не увидели" его лица.

Ночью кошмары превращались в галлюцинации. Голые привязанные к стульям люди, потерявшие сознание от боли; гениталии, сожженные электрическим током; челюсти, разбитые о край раковины; кровоточащие ноздри, проколотые иглой шприца... В действительности это были не видения, а воспоминания. Чаще всего он видел повешенного вниз головой человека, которому ударом ноги размозжил череп. Он просыпался в липком поту, ему чудилось, что он забрызган чужими мозгами. Он оглядывался вокруг и видел голые стены погреба, специально установленную там ванну и генератор ANGRC-9 – знаменитую "электропыталку".

Врачи объяснили ему, что подавить подобные воспоминания невозможно, и посоветовали взглянуть им в лицо, каждый день посвящать этим кошмарам час медитации. Такой подход был вполне в его характере: он не сломался в Алжире, не сломается и сейчас, в этих населенных призраками садах.

Он выписался, демобилизовался и пошел работать в полицию. Проблемы с психикой он скрыл, а сержантский опыт и военные заслуги оказались ему на руку. Политическая обстановка была накалена до предела, ОАС не оставлял Париж в покое, у спецслужб не хватало агентов для борьбы с террористами. Нужны были люди, умеющие вынюхивать и высматривать, а уж это Шиффер умел делать лучше всех. Практически сразу его чувство улицы начало творить чудеса. Равно как и его методы. Он работал один, ни у кого не просил о помощи и думал лишь о результатах, добиваясь своего всеми правдами и неправдами.

Он подчинил свое существование строгому распорядку, решив полагаться лишь на себя и состязаться только с самим собой. Он встанет над законом и над людьми. Он будет сам себе законом, станет черпать в собственной воле право вершить правосудие. Шиффер заключил своего рода космический пакт: его слово против гребаного мира.

– Что вам угодно?

Он вздрогнул от неожиданности, встал и цепким взглядом оглядел подошедшего к нему человека.

Жан-Франсуа Хирш был высоким – метр восемьдесят, если не больше – и узким. Длинные руки, массивные ладони, сильные пальцы. "Как два противовеса, помогающие ему сохранять равновесие", – подумал Шиффер. Красивое лицо в обрамлении темных вьющихся волос. Еще один противовес... Врач был одет не в халат, а в пальто из плотной шерсти, он явно собирался уходить.

Шиффер представился, но удостоверение доставать не стал:

– Лейтенант Жан-Луи Шиффер. Мне необходимо задать вам несколько вопросов. Это не займет много времени.

– Я только что с дежурства и уже опаздываю. Ваше дело не может подождать до завтра?

Голос врача был последним противовесом. Низкий. Спокойный. Уверенный.

– Сожалею, – покачал головой сыщик. – Это срочно.

Врач смерил гостя взглядом. Запах ментола стеной свежести стоял между ними. Хирш вздохнул и опустился на один из привинченных к стене стульев.

– Слушаю вас, лейтенант.

Шиффер остался стоять.

– Речь идет о турецкой работнице, которую вы осматривали утром четырнадцатого ноября две тысячи первого года. Ее привез лейтенант Кристоф Бованье.

– И что же?

– Мы считаем, что в этом деле имели место процедурные нарушения.

– А вы, собственно, какое подразделение представляете?

Сыщик издалека показал ему удостоверение.

– Внутренние расследования. Генеральная инспекция.

– Предупреждаю: я не скажу ни слова о капитане Бованье. Профессиональная тайна – знаете, что это такое?

Врач заблуждался относительно предмета его расследования. Он наверняка помогал культуристу избавиться от зависимости. Шиффер заговорил тоном "большого начальника":

– Мое расследование никак не затрагивает Кристофа Бованье. И мне все равно, лечили вы его метадоном или нет.

Врач задрал вверх одну бровь, – Шиффер угадал! – но сразу смягчился.

– Что именно вы хотите узнать?

– Та турчанка... Меня интересуют полицейские, которые пришли за ней... потом.

Психиатр положил ногу на ногу, разгладил безупречную стрелку на брюках.

– Они приехали часа через четыре после ее появления в нашей больнице. С ордером и постановлением о высылке. Все документы были в полном порядке. Я бы даже сказал – в подозрительно полном.

– На что вы намекаете?

– Штампы, печати, подписи. Прямиком из Министерства внутренних дел. В десять-то утра! Я впервые видел такое количество бумаг – из-за обычной нелегалки.

– Расскажите мне о ней.

Хирш рассматривал носки своих ботинок, собираясь с мыслями.

– Когда ее привезли, я предположил гипотермию. Она дрожала. Была почти без сил. Осмотрел ее и понял, что температура нормальная и дыхательные пути не затронуты. Все симптомы были истерическими.

– Что это значит?

Врач подарил ему улыбку превосходства.

– Что имелись физические симптомы, но не было физиологических причин. Все шло отсюда. – Он постучал себя пальцем по виску. – Из головы. Эта женщина пережила психологический шок, и ее тело реагировало соответственно.

– Какого рода шок?

– Жуткий страх. У нее были все проявления экзогенного ужаса. Анализ крови это подтвердил. Мы нашли следы мощного выброса гормонов и скачок гидрокортизола. Впрочем, все эти подробности вряд ли будут вам понятны...

Еще одна снисходительно-высокомерная улыбка медицинского небожителя.

Этот тип начинал раздражать Шиффера.

Почувствовав настроение собеседника, врач продолжил нормальным тоном:

– Эта женщина пережила чудовищный стресс. Пожалуй, правильнее будет назвать это травмой. Я видел подобное состояние у людей, вынесенных с поля боя, у жертв вооруженных конфликтов. Паралич необъяснимой этиологии, мгновенное немотивированное удушье, заиканье и так далее...

– Я понимаю. Опишите мне ее. Физический облик.

– Брюнетка. Очень бледная. Очень худая, почти анорексичная. Стрижка а 1а Клеопатра. Сильная, крепкая, что, как ни странно, нисколько не умаляло ее красоты. Напротив. Должен сказать, ее внешность... производит впечатление.

В голове у Шиффера начинал складываться образ девушки. Он инстинктивно чувствовал, что это странное создание – не обычная работница-нелегалка и не простой свидетель.

– Как вы ее лечили?

– Для начала ввел анксиолитик, и ее мускулатура расслабилась. Она начала хихикать, что-то бормотала. Полный бред. Все, что она говорила, не имело никакого смысла.

– Она говорила по-турецки?

– Нет. По-французски. Как мы с вами.

В голове у Шиффера мелькнула сумасшедшая мысль, но он предпочел забыть о ней на время и сохранять хладнокровие.

– Она рассказала вам, что видела? Описала случившееся в банях?

– Нет, это были обрывки фраз и нечленораздельных слов.

– Например?

– Она говорила, что волки ошиблись. Да, именно так... Она все время говорила о волках. Повторяла, что девушка – не та. Чушь какая-то.

Мгновенная догадка осенила Шиффера. Как эта работница догадалась, что налетчики – Серые Волки? Откуда узнала, что они ошиблись целью? Ответ был единственно возможным: она сама и есть настоящая Мишень.

Контракт убийцам выдан на Зему Гокальп.

Шиффер без труда складывал кусочки мозаики. У убийц была подсказка: та, за которой они гонялись, работала по ночам в банях Талата Гурдилека. Они ворвались в мастерскую и схватили первую женщину, которая подходила под описание: Зейнеп Тютенгиль. Но они ошиблись: рыжая женщина – настоящая рыжая – приняла меры предосторожности, перекрасив волосы в черный цвет.

Ему в голову пришла новая мысль. Он вытащил фоторобот и протянул его врачу:

– Есть сходство?

Тот наклонился, чтобы разглядеть получше.

– Никакого. Почему вы спрашиваете?

Шиффер не стал отвечать.

Новое озарение. Новое подтверждение. Зема Гокальп – женщина, которая скрывалась за этим именем, – пошла в своем превращении еще дальше: она изменила лицо. Сделала пластическую операцию. Классический прием всех тех, кто пытается "сорваться с крючка". Особенно в преступном мире. Потом она надела на себя личину работницы-нелегалки и спряталась в "Голубых воротах". Но почему она осталась в Париже?

Несколько секунд он пытался влезть в шкуру турчанки. Когда ночью 13 ноября 2001 года Волки в камуфляже и масках ворвались в мастерскую, она решила, что для нее все кончено. Но убийцы схватили ее товарку – рыжую, похожую на нее прежнюю... Эта женщина пережила чудовищный стресс. Пожалуй, слабовато сказано.

– Что еще она рассказала? – обратился он к доктору. – Постарайтесь вспомнить.

– Кажется... – Врач вытянул ноги и снова уставился на шнурки своих ботинок. – Кажется, она говорила о какой-то странной ночи. Особой ночи, когда засияют четыре луны. Еще она упоминала человека в черном пальто.

Если Шифферу и требовалось последнее доказательство, то он его получил. Четыре луны. Турков, которым известно значение этого символа, можно пересчитать по пальцам одной руки. Истина превосходила все мыслимые и немыслимые догадки.

Теперь он понимал, кто такая эта самая Дичь.

И почему турецкая мафия пустила по ее следу Волков.

– Давайте вернемся к полицейским, – бросил он, пытаясь сдержать возбуждение. – Что они говорили, забирая ее?

– Ничего. Предъявили ордер – только и всего.

– Как выглядели эти люди?

– Великаны. В дорогих костюмах. Типичные телохранители.

Цепные псы Филиппа Шарлье. Куда они ее увезли? В Центр административного задержания? Неужели ее выслали? Известно ли сотрудникам Управления по борьбе с терроризмом, кто такая на самом деле Зема Гокальп? Нет, с этой стороны опасаться нечего. У похищения, как и у всей этой загадочной истории, иные причины.

Он поблагодарил врача, прошел по красной дорожке и спросил, обернувшись от двери:

– Если предположить, что Зема все еще в Париже, где бы вы стали ее искать?

– В сумасшедшем доме.

– Но она пришла в себя, разве нет?

Врач-верзила усмехнулся.

– Я неточно выразился. Эта женщина не просто пережила страх. Она встретилась лицом к лицу с воплощением Ужаса. Человеческое существо просто не способно вынести того, что выпало на долю моей пациентки.

46

Офис Филиппа Шарлье находился в доме № 133 по улице Фобур-Сент-Оноре, недалеко от Министерства внутренних дел.

Стоявшие в двух шагах от Елисейских Полей доходные дома скрывали за буржуазными фасадами строго охраняемые правительственные бункеры.

Жан-Луи Шиффер прошел через ворота в парк. Квадратный, мощенный серым булыжником двор четкостью линий и стерильной чистотой напоминал буддийский сад; аккуратно подстриженные изгороди из бирючины образовывали непроходимый заслон, ветви деревьев напоминали культи калек. "Не поле битвы, – подумал Шиффер, – а замок лжи".

В глубине стоял особняк под черепичной крышей с застекленной верандой на черном металлическом каркасе. Белый фасад украшали карнизы, балконы и каменная резьба. "Ампир", – вынес приговор Шиффер, заметив установленные в нишах круглые амфоры с лавровыми деревьями. Так он называл все архитектурные стили, возникшие после эпохи средневековых донжонов и бойниц.

Двое полицейских в форме, дежурившие у входа, двинулись ему навстречу.

Шиффер назвал имя Шарлье. Он не сомневался, что комиссар, несмотря на поздний час, сидит за столом в своем кабинете и при свете лампы придумывает всякие каверзы.

Один из дневальных связался с кем-то по рации, не выпуская Шиффера из поля зрения, выслушал ответ, изучая цепким взглядом лицо посетителя. Потом его провели через металлоискатель и обыскали.

Он пересек веранду и оказался в большом каменном зале.

Второй этаж, – сообщили ему провожатые.

Шиффер направился к лестнице со стертыми гранитными ступенями и мраморными перилами, у подножия красовались два канделябра из кованого железа. Звук его шагов разносился гулко, как в церкви.

Он усмехнулся: охотники за террористами денег на украшательства не жалели.

Декор второго этажа выглядел более современным: деревянные панели с накладками красного дерева, коричневый ковер. Оставалось преодолеть последний заслон в глубине коридора.

За перегородкой из бронированного стекла стояли на посту четыре агента в черных кевларовых комбинезонах и бронежилетах, вооруженные пистолетами, гранатами и прочими опасными "игрушками". Каждый держал в руках короткоствольный автомат.

Увидев подобную стражу, даже дурак догадался бы, какая важная шишка комиссар Филипп Шарлье.

Шиффера снова обыскали, Шарлье на сей раз предупредили по переговорному устройству, и старый сыщик оказался у дверей с медной табличкой. Учитывая ситуацию, стучать было не обязательно.

Зеленый Исполин сидел за массивным дубовым столом, он был без пиджака. Поднявшись навстречу гостю, комиссар расплылся в широкой улыбке.

– Шиффер, старина Шиффер...

Полицейские обменялись молчаливым рукопожатием. Шифферу показалось, что Шарлье не изменился. Метр восемьдесят пять. Центнер веса. Добродушный великан со сломанным носом, усами как у милого старого дедушки и пистолетом в кобуре на поясе... несмотря на высокий чин.

Обратил внимание Шиффер и на рубашку: голубая, с белым воротничком – знаменитая модель Шарве. Громадный полицейский старался выглядеть элегантно, но свирепое выражение лица и невероятная физическая сила ставили его над другими людьми. В день Армагеддона, когда сражаться придется голыми руками, Шарлье погибнет в числе последних...

– Зачем пришел? – спросил он, возвращаясь в кожаное кресло. Во взгляде, который он бросил на посетителя в мятом плаще, сквозило снисходительное презрение. – У меня много работы. – Он кивнул на папки на столе.

Шиффер чувствовал, как напряжен Шарлье, и понимал, что его небрежная поза – не более чем игра. Он проигнорировал предложенный комиссаром стул и пошел в атаку.

– Четырнадцатого ноября две тысячи первого года ты забрал к себе свидетельницу по делу о нападении на одно частное предприятие. "Голубые ворота", турецкие бани в Десятом округе. Зема Гокальп. Расследование вел Кристоф Бованье. Проблема в том, что никто не знает, куда ты ее спрятал, она словно испарилась, исчезла с лица Земли. Мне плевать, чем ты руководствовался, я хочу знать одно: где она сейчас?

Шарлье театрально зевнул. Сыграно было неплохо, но Шиффер умел читать по лицам: людоед испугался. Под дверь его кабинета только что подложили бомбу.

– Не понимаю, о чем ты, – бросил он наконец. – Зачем тебе эта женщина?

– Она связана с делом, над которым я работаю.

Комиссар напомнил отеческим тоном:

– Шиффер, ты в отставке.

– Я вернулся.

– Какое дело? Куда вернулся?

Шиффер понимал, что ему придется сказать правду, если он хочет получить от Шарлье хоть какую-нибудь информацию:

– Я расследую три убийства в Десятом округе.

Уродливое лицо Шарлье скривилось.

– Этим занимается уголовный розыск. Кто тебя привлек?

– Капитан Поль Нерто, он ведет дело.

– А как с этим связана твоя Зема-как-ее-там?

Шарлье принялся играть разрезным ножом – это был кинжал в восточном стиле. Движения выдавали растущую нервозность.

– Ладно, я видел протокол об этой истории в банях, – признал он наконец. – Кажется, обычный рэкет...

Шиффера не зря считали мастером допросов – за много лет он научился распознавать малейшие нюансы тона. В основном Шарлье не врал – он не придавал значения нападению на "Голубые ворота". Теперь нужно поддать жару, чтобы он окончательно заглотнул наживку.

– Это был не рэкет.

– Нет?

– Серые Волки вернулись, Шарлье. Это они напали на бани. В ту ночь они похитили девушку. Ее труп был найден два дня спустя.

Кустистые брови взлетели вверх, как два вопросительных знака.

– С чего бы им убивать обычную работницу?

– Они получили контракт. Ищут женщину. В турецком квартале. Можешь мне поверить. Они уже трижды промахнулись.

– Какая тут связь с Земой Гокальп?

Так, теперь накормим его полуправдой.

– Она все видела в ту ночь в банях. Зема – главный свидетель.

Во взгляде Шарлье мелькнуло сомнение. Такого он не ожидал.

– С чем, по-твоему, связаны эти нападения?

– Не знаю, – снова солгал Шиффер. – Но я ищу убийц. И Зема может навести меня на след.

Шарлье поудобнее устроился в кресле.

– Назови мне хоть одну причину, по которой я должен тебе помогать.

Сыщик наконец сел. Торг начался.

– Я сегодня очень великодушен и назову тебе сразу две. Во-первых, я могу сообщить твоим начальникам, что ты скрываешь свидетелей по убойному делу. Согласись, они вряд ли это поймут.

Шарлье улыбнулся.

– Я могу предъявить все бумаги. Постановление о высылке. Билет на самолет. Полный ажур.

– У тебя длинные руки, Шарлье, но до Турции они вряд ли дотянутся. Мне достаточно будет сделать один звонок, чтобы доказать, что Зема Гокальп не возвращалась в Стамбул.

Шифферу показалось, что Шарлье уже не так уверенно выглядит в своем роскошном костюме.

– Кто поверит продажному легавому? Со времен работы в подразделении по борьбе с мафией ты стал ходячим прибежищем неприятностей. А я, – Шарлье обвел руками кабинет, – стою на самом верху пирамиды.

– В этом и заключается преимущество моего положения – мне нечего терять.

– Приведи довод поубедительней.

Шиффер поставил локти на стол. Он знал, что уже победил.

– План "Vigipirate-95". Ты тогда лично обрабатывал подозрительных магрибских засранцев в комиссариате Луи-Блан.

– Шантажируешь комиссара?

– А может, облегчаю совесть. Я в отставке. Расскажу наконец все, что знаю, вспомню Абделя Сарауи, которого ты забил до смерти. Если я откажусь от зарока молчания, моему примеру последуют все ребята из Луи-Блан. Ты уж мне поверь – они вряд ли забыли, как кричал в ту ночь Абдель.

Шарлье, не поднимая глаз, крутил в огромных ручищах ножик. Когда он наконец заговорил, тон его изменился:

– Зема Гокальп не сможет тебе помочь.

– Вы... вы ее?..

– Нет. Ее задействовали в эксперименте.

– В каком именно эксперименте?

Пауза. Шиффер повторил свой вопрос:

– Так какой опыт вы на ней поставили?

– Психическая обработка. Новая методика.

Вот оно что. Манипулирование психикой человека всегда было навязчивой идеей Шарлье. Научиться проникать в мозги террористов, изменять сознание и прочий бред... Зема Гокальп стала морской свинкой помешавшегося на бредовой идее экспериментатора.

Шиффер оценил черный юмор ситуации: Шарлье не выбирал Зему Гокальп, она упала ему в руки с неба. Он не знал, что женщина изменила внешность, и понятия не имел, кто она на самом деле.

Он вскочил, чувствуя невероятное возбуждение.

– Почему вы взяли именно ее?

– Из-за психического состояния – Зема страдала частичной потерей памяти и потому легче поддавалась "лечению".

Шиффер наклонился ближе, не веря своим ушам.

– Хочешь сказать, вы промыли ей мозги?

– Можно сформулировать и так.

Шиффер в ярости ударил кулаками по столу.

– Черт возьми, именно эту память нужно было стирать в последнюю очередь! Она бы мне помогла!

Шарлье нахмурился.

– Я не понимаю. Что такого важного знала эта девушка? Ну, видела, как несколько турецких головорезов похитили женщину, и что?

Нужно притормозить.

– У нее есть информация об этих убийцах, – бросил Шиффер, расхаживая по кабинету, как тигр в клетке. – Думаю, ей известно, кто такая Дичь.

– Дичь?

– Женщина, которую ищут Волки. И которую они до сих пор не нашли.

– Это так важно?

– Три убийства, Шарлье, не многовато ли, как ты полагаешь? Они ведь будут убивать, пока не поймают ее.

– И ты хочешь сдать ее им?

Шиффер улыбнулся, но ничего не сказал.

Шарлье раздраженно пожал плечами – рубашка едва не треснула по швам – и нехотя произнес:

– В любом случае я ничем не могу тебе помочь.

– Почему?

– Она от нас ускользнула.

– Ты бредишь!

– Увы...

Шиффер не знал, смеяться ему или плакать. Он снова сел, подхватил со стола ножик, брошенный Шарлье.

– Придурков в полиции, как я погляжу, меньше не стало. Объясни, что произошло.

– Мы хотели добиться полного изменения личности. Это беспрецедентный эксперимент. Нам удалось превратить ее в добропорядочную французскую буржуазку, в супругу высокопоставленного чиновника. Перед нами открываются безграничные возможности. Мы...

– Мне насрать на твой эксперимент! – перебил его излияния Шиффер. – Лучше расскажи, как она смылась.

Комиссар насупился.

– В последние недели у нее начались провалы в памяти и галлюцинации. Новая личность – та, которую мы "подсадили" в ее мозг, – явно распадалась. Мы собирались госпитализировать ее, но в этот самый момент она сбежала.

– Когда это произошло?

– Вчера. Во вторник утром.

Невероятно. Дичь, за которой гонятся Серые Волки, снова на свободе. Не турчанка и не француженка, женщина с дырявыми мозгами. Внезапно его осенило.

– Значит, ее изначальная память возвращается?

– Мы не знаем, она нам не доверяла.

– Что у твоих людей?

– Ничего. Мы прочесали весь Париж – впустую...

Вот теперь ему следовало идти ва-банк. Он воткнул ножик для разрезания бумаги в столешницу.

– Если память вернулась, она будет действовать как турчанка. Это моя епархия. Я могу найти ее быстрее всех.

Выражение лица комиссара изменилось. Шиффер настаивал:

– Это турчанка, Шарлье. Особая дичь. Тебе нужен легавый, знающий этот мир и умеющий действовать скрытно.

Он понимал, о чем сейчас думает Шарлье, и "сдал назад", чтобы нанести решающий удар.

– Вот что я предлагаю. Ты даешь мне карт-бланш на двадцать четыре часа. Если поймаю ее – отдам тебе, но сначала допрошу.

В комнате повисло тяжелое молчание. Наконец Шарлье открыл ящик и вынул стопку документов.

– Ее дело. Зему Гокальп теперь зовут Анна Геймз и...

Шиффер схватил папку, раскрыл и начал читать, потом взглянул на фотографию. Хирш описал ее внешность очень точно. Ничего общего с рыжей толстушкой, которую ищут убийцы. С этой стороны Земе Гокальп опасаться нечего.

Рыцарь антитеррора продолжил:

– Ее лечащего невропатолога зовут Эрик Акерманн...

– Плевать я хотел на ее новую личность и на тех, кто промыл ей мозги. Она вернется к истокам. Вот что важно. Что тебе известно о Земе Гокальп? О той турчанке, которой она была?

Шарлье беспокойно заерзал в кресле, на шее над воротничком судорожно билась жилка.

– Да... ничего! Работница-нелегалка, которой отшибло память, и...

– Ты сохранил ее тряпки, бумаги, личные вещи?

Шарлье отмахнулся:

– Мы всё уничтожили. Так я полагаю.

– Проверь.

– Это были обычные вещи, ничего интересного для...

– Сними эту гребаную трубку и проверь.

Шарлье набрал номер, сделал два звонка и проворчал:

– Не могу поверить. Эти придурки забыли уничтожить ее тряпки.

– Где они?

– На складе в Ситэ. Бованье дал девушке новую одежду, а ребята из Луи-Блан отослали старую в префектуру. И никто из моей распрекрасной элитной бригады не подумал забрать их.

– На какое имя они зарегистрированы?

– На Зему Гокальп, конечно. Мы уж если делаем глупости, так последовательно!

Шарлье схватил чистый бланк и начал его заполнять. Волшебный пропуск в префектуру полиции.

"Мы сейчас похожи на двух хищников, делящих добычу", – подумал Шиффер.

Комиссар поставил свою подпись и подтолкнул листок по столу к старому сыщику.

– Даю тебе одну ночь. Если у меня возникнет хоть малейшее сомнение, я сразу вызову людей из госбезопасности.

Шиффер подхватил пропуск и встал.

– Ты не станешь рубить сук, на котором мы оба сидим.

47

Пора было подключать к делу малыша.

Жан-Луи Шиффер поднялся по улице Фобур-Сент-Оноре, свернул на авеню Матиньон и на круге у Елисейских Полей заметил телефонную кабину. Его сотовый все еще не зарядился.

Поль Нерто ответил после первого же звонка и заорал:

– Черт бы вас побрал, Шиффер, где вы?

Его голос дрожал от ярости.

– Восьмой округ. Квартал шишек и набобов.

– Скоро полночь. Я как идиот ждал вас у "Санкака" и...

– История такая, что сразу и не поверишь, но я узнал много нового.

– Вы в кабине? Я сейчас перезвоню – мой сотовый сдох.

Шиффер повесил трубку, спрашивая себя, не просрет ли в один прекрасный день французская полиция арест века из-за разрядившегося сотового телефона. Он приоткрыл дверь кабины, чтобы не задохнуться – запах ментола все еще не выветрился.

Ночь была теплой, сухой и безветренной. Он смотрел на прохожих, магазины и добротные каменные дома. Роскошная жизнь со всеми удобствами, прошедшая мимо него, которую он очень скоро сможет себе позволить...

Телефон зазвонил, и он успел первым задать вопрос:

– Что там у тебя с патрулями?

– Два фургона и три радиомашины, – ответил Нерто с гордостью. – Семьдесят участковых и агентов уголовного розыска прочесывают квартал. Я объявил всю зону "криминогенной". Разослал фоторобот по комиссариатам и участкам Десятого округа. Мы побывали во всех общежитиях, барах и клубах, каждый обитатель Маленькой Турции видел фоторобот. Я собираюсь в комиссариат Второго округа и...

– Забудь.

– Что?

– Хватит играть в солдатиков. Это не то лицо.

– ЧТО?

Шиффер выдал наконец главную новость:

– Женщина, которую мы ищем, сделала пластическую операцию. Вот почему Серые Волки не могут ее найти.

– Вы... У вас есть доказательства?

– Лучше – у меня есть ее новое лицо. Все совпадает. Она заплатила за операцию сотни тысяч франков, чтобы стереть свою прежнюю личность. Полностью изменила внешний облик: перекрасилась в брюнетку и сбросила двадцать кило, после чего полгода назад спряталась в турецком квартале.

Наступила тишина. Когда к Нерто вернулся дар речи, голос его прозвучал гораздо тише:

– Кто... Кто она? Где взяла деньги на операцию?

– Понятия не имею, – солгал Шиффер. – Но она не обычная работница.

– Что еще вам известно?

Шиффер помолчал несколько секунд, а потом выложил все до конца. О налете Серых Волков, которые сцапали не ту дичь. О Земе Гокальп в состоянии шока. О том, как ее привезли в комиссариат Луи-Блан, а потом отправили в больницу Святой Анны. О бредовой программе Шарлье, похитившего Зему.

И он назвал Полю имя – Анна Геймз.

Когда Шиффер закончил, ему показалось, что он слышит, как судорожно бьются мысли в голове молодого полицейского. Он представлял себе растерянного Поля в телефонной кабине где-то посреди 10-го округа. Он и Нерто напоминали сейчас двух охотников за кораллами, сидящих внутри железных клеток на дне лагуны...

Наконец Поль спросил с недоверием в голосе:

– Кто вам все это рассказал?

– Шарлье собственной персоной.

– Он согласился сотрудничать?

– Мы давние поделыцики.

– Хрень вы несете...

Шиффер расхохотался.

– Вижу, ты начинаешь понимать, в каком мире живешь. В тысяча девятьсот девяносто пятом, после взрыва на станции Сен-Мишель, Национальное управление по борьбе с терроризмом – тогда это называлось Шестой Бригадой – получило самые широкие полномочия. По новому закону можно было задерживать людей, не предъявляя обвинения. Трясли все исламистские сообщества, в том числе в Десятом округе. Однажды ночью Шарлье нагрянул в Луи-Блан. Он лично обрабатывал подозреваемого, некоего Абделя Сарауи. Я сидел в соседнем кабинете. Парень на следующий день умер в Сен-Луи от разрыва печени. Сегодня вечером я напомнил ему те славные деньки.

– Вы оба одинаково омерзительны.

– А что это меняет – результат-то налицо!

– Знаете, я несколько иначе представлял себе борьбу за справедливость.

Шиффер снова открыл дверь кабины, чтобы глотнуть свежего воздуха.

– Где сейчас Зема? – спросил Поль.

– А вот это самое пикантное, мой мальчик! Она сорвалась, сбежала от них вчера утром, догадалась, что дело нечисто. Сейчас к ней наверняка возвращается подлинная память.

– Черт...

– Не стану спорить. По Парижу бегает женщина с раздвоением личности, за ней гонятся две банды негодяев, а мы встряли между ними. Думаю, Зема проводит собственное расследование – хочет узнать, кто она такая на самом деле.

На другом конце провода наступила пауза.

– Что мы делаем?

– Я заключил сделку с Шарлье: убедил его, что никто, кроме меня, ее не найдет. Турчанка – это моя специализация. Он дал мне одну ночь. Шарлье на пределе – его операция была абсолютно незаконной. От всего этого дела так и воняет серой. У меня досье на новую Зему и два следа. Первый – для тебя, если ты в деле.

Он услышал шуршание – Нерто доставал блокнот.

– Диктуйте.

– Пластическая хирургия. Зема обратилась к одному из лучших парижских специалистов. Этого типа нужно найти, он был в контакте с настоящей Мишенью. До того, как она изменила внешность. До того, как ей промыли мозги. Он единственный человек, который может хоть что-то сообщить нам о женщине, которую ищут Серые Волки. Записываешь?

Поль ответил не сразу:

– В списке будут сотни имен.

– Вовсе нет. Пообщаться нужно с лучшими, с виртуозами. А среди виртуозов – с самыми беспринципными. Полная "переделка" лица никогда не бывает совершенно невинной. У тебя есть ночь на то, чтобы найти его. События развиваются так стремительно, что нам очень скоро начнут наступать на пятки.

– Вы говорите о людях Шарлье?

– Нет. Шарлье даже не знает, что Зема изменила внешность. Я имею в виду Серых Волков. Они ошиблись три раза и скоро поймут, что ищут не то лицо, сообразят про пластического хирурга и начнут охоту на доктора. Наши пути пересекутся – я это печенкой чую. Оставляю тебе досье девушки с улицы Нанси и фотографию ее нового лица. Ищи хирурга и принимайся за дело.

– Раздать фоторобот патрулям?

Шиффер покрылся холодным потом.

– Ни в коем случае. Показывай рисунок только врачам!

Они снова замолчали.

Два ныряльщика, затерянные в холодных черных глубинах.

– А вы чем займетесь? – спросил наконец Нерто.

– Вторым следом. Нам повезло – ребята из "антитеррора" забыли уничтожить вещи Земы. Возможно, в одежде найдется какая-нибудь деталь, след, который приведет нас к изначальной женщине.

Шиффер взглянул на часы: полночь. Время поджимало, но он хотел в последний раз "подбить бабки".

– У тебя появилось что-нибудь новое?

– Мы перевернули турецкий квартал вверх дном, но...

– Расследование Нобреля и Матковска?

– По-прежнему ничего.

Шифферу казалось, что Нерто удивил последний вопрос. Малыш, видимо, считал, что барокамеры его не интересуют, и был не прав. Присутствие в крови жертв пузырьков азота с самого начала не давало Шифферу покоя.

Рассказывая им эту историю, Скарбон сказал: "Я не ныряльщик". А вот Шиффер ныряльщиком был. Всю свою молодость он нырял на Красном и Китайском морях и одно время даже мечтал послать все к черту и открыть школу подводного плавания на Тихоокеанском побережье.

Шиффер прекрасно знал, что высокое давление опасно не только образованием пузырьков азота в крови, но и галлюциногенным эффектом, который ныряльщики называют "глубинным опьянением".

В самом начале расследования, когда они считали, что охотятся за серийным убийцей, Шиффера смущала эта деталь: он не понимал, с чего бы вдруг убийце, способному исполосовать женское влагалище бритвой, доводить кровь жертв до закипания. Что-то здесь не складывалось. А вот в одной связке с допросом "глубинный бред" обретал смысл.

Одним из главных принципов, на которых строит свою работу опытный палач, является так называемая "смена климатических режимов": избить – а потом дать закурить. Применить электрошокер – и покормить. Человек чаще всего ломается в момент передышки.

Используя барокамеру, Серые Волки довели "принцип чередования" до предела. Подвергнув жертву самым жестоким мучениям, они позволяли ей испытать внезапную эйфорию, вызванную воздействием избыточного давления. Они наверняка надеялись, что жестокий контраст поможет сломить волю жертвы или что бред сыграет роль "сыворотки правды"...

За этой изощренной техникой допроса Шиффер угадывал присутствие безжалостного мастера церемонии. Виртуоза пытки.

Кто он?

Он прогнал охвативший его страх и пробурчал:

– Вряд ли в Париже на каждом углу стоят барокамеры.

– Лейтенанты ничего не нашли. Они побывали во многих местах, говорили с директорами предприятий. Тупик.

Шиффер по голосу чувствовал, что Нерто колеблется. Неужели парень что-то от него скрывает? Времени выяснять не было.

– А что там с античными масками?

– Вас и это интересует?

Тон Поля становился все более недоверчивым.

– Учитывая ситуацию, – огрызнулся Шиффер, – меня все интересует. Возможно, один из Волков страдает навязчивой идеей, может, у него какая-то особая мания. Так что ты нарыл?

– Ничего. У меня не было времени. Я даже не знаю, нашел ли мой парень другие...

Шиффер прервался его на полуслове и почти приказал:

– Созваниваемся через два часа. И будь любезен, заряди свой сотовый.

Он повесил трубку. Перед его мысленным взором промелькнул образ Нерто. Черные индейские волосы, глаза цвета жареного миндаля. Легавый со слишком тонким лицом, бреющийся раз в три дня и одевающийся в черное, чтобы выглядеть крутым. Но главное – несмотря на наивность – прирожденный полицейский.

Он вдруг понял, что ему очень нравится этот парень, и даже спросил себя, не расслабился ли, правильно ли поступил, приобщив Нерто к тому, что стало "его" расследованием. Может, он слишком много наболтал?

Шиффер вышел из телефонной кабины и подозвал такси.

Да нет, все в порядке, он остается хозяином положения.

Он не поделился с Нерто главным.

Сев в машину, Шиффер назвал адрес набережной Орфевр.

Теперь он знал, кто такая Дичь и почему ее ищут Серые Волки.

По той же самой причине, по которой он сам вот уже полгода охотится за ней.

48

Белый деревянный ящик размером семьдесят на тридцать сантиметров с государственной печатью из красного воска. Шиффер сдул пыль с крышки, подумав, что единственные доказательства существования Земы Гокальп лежат в этом маленьком гробике.

Он вытащил перочинный нож, поддел самым тонким лезвием красную печать и поднял крышку. В ноздри ударил запах плесени, и он мгновенно понял, что коробка не обманет его ожиданий.

Шиффер машинально оглянулся через плечо: он находился в подвале Дворца правосудия, в кабинке с пыльной шторкой, где освобожденные арестанты проверяют отнятые у них при задержании вещи.

Идеальное место для эксгумации трупа.

Сначала он обнаружил белый халат и бумажную пилотку – в такой униформе ходили все работницы Гурдилека. Ниже лежала обычная одежда: длинная бледно-зеленая юбка, вязанный крючком малиновый жакет с круглым воротничком. Дешевка из "ТАТИ".

Одежда была сшита на Западе, но фасон, сочетание цветов наводили на мысль о турецких крестьянках, которые все еще носят широкие лиловые панталоны и блузы фисташкового цвета. Он почувствовал, как в нем зарождается гнусное желание, подогреваемое мыслью о наготе, унижении и жалкой бедности. Мысль о бледном теле женщины, носившей эти тряпки, возбуждала его.

Он перешел к белью. Лифчик телесного цвета, очень маленького размера; черные трусики, поношенные, мягкие, из искусственного шелка. Он подумал о трех найденных трупах: те женщины были широкобедрыми, с тяжелой грудью. Да, эта изменила не только лицо – она похудела так, что остались кожа да кости.

Шиффер продолжил осмотр. Потертая обувь, зашитые колготки, старое пальто с меховым воротником. Карманы пусты. Шиффер ощупал дно коробки, надеясь, что их содержимое сложили отдельно. Пластиковый пакет подтвердил его ожидания: связка ключей, книжечка билетов, турецкая косметика...

Он занялся связкой. Ключи были его страстью, он знал все типы: плоские, с ромбовидными выступами, для пружинных замков, для замков с секретом... Мог он ответить и на любой вопрос о замках: эти устройства напоминали ему человеческое тело, которое он так любил осквернять, уродовать и подчинять себе.

Особое внимание привлекли два ключа. Один – явно от английского замка двери номера в гостинице или жалкой квартирки, другой – плоский, от верхнего замка той же двери.

Ничего интересного, туда наверняка давно вселились очередные турки.

Шиффер выругался сквозь зубы: добыча была ничтожной. Все найденные предметы и одежда точно соответствовали образу безликой работницы-нелегалки. Слишком уж безликой. Во всем этом была какая-то карикатурная нарочитость.

У Земы Гокальп наверняка есть тайник. Если женщина способна изменить внешность, сбросить двадцать кило и добровольно вести подземное существование на правах рабыни, она не могла не прикрыть свои тылы.

Шиффер вспомнил слова Бованье: "Мы нашли ее паспорт, он был зашит в юбку", – и принялся ощупывать одежду. Под подкладкой плаща, в подшивке, его пальцы наткнулись на что-то твердое, длинное и зубчатое.

Разорвав ткань, он потряс плащ.

На ладонь ему выпал ключ.

Ключ с длинной бородкой и номером: 4С 32.

Шиффер подумал: "Сто против одного – камера хранения".

49

– Нет, это не ячейка камеры хранения. Там теперь коды.

Сирил Бруйяр был гениальным слесарем. Однажды Жан-Луи Шиффер нашел на месте ограбления, где виртуозно взломали сейф, считавшийся неприступным, бумажник и отправился к владельцу документов. Дверь ему открыл молодой блондин. Лохматый и близорукий. Шиффер предупредил: "С твоей фамилией[7] нужно быть повнимательнее!" Шиффер закрыл глаза на взлом в обмен на подлинник литографии Бельмера.

– Что тогда?

– Склад самообслуживания.

– Какой именно?

– Куда свозят на хранение мебель.

С той самой ночи Бруйяр ни в чем не отказывал Шифферу: открывал запертые двери, когда у сыщика не было ордера на обыск, взламывал сейфы, если тот хотел изъять компрометирующие документы. Взломщик был идеальной альтернативой любому ордеру, разрешению и даже приказу вышестоящего начальства.

Он жил на улице Де-Ланкри, над своей мастерской, которую купил на "доходы" от своих ночных приключений.

– Можешь сказать еще что-нибудь полезное?

Бруйяр начал рассматривать ключ под лампой с увеличивающей линзой. Этот грабитель был единственным в своем роде экземпляром: стоило ему подойти к замочной скважине, и происходило чудо. Дрожь, нежное ощупывание. Тайна в действии! Шиффер не уставал наблюдать за работой Бруйяра, ему казалось, что в такие моменты приоткрывается потаенная сторона природы, суть необъяснимого дара.

– Сюрже, – прошептал молодой прохиндей. – Я вижу буквы.

– Знаешь, что это?

– Еще бы! У меня у самого там несколько боксов. Доступ круглосуточный.

– Где?

– Шато-Ландон. Улица Жирар.

Шиффер сглотнул слюну, и она показалась ему расплавленной магмой.

– На входе есть код?

– АВ 756. На твоем ключе есть номер – 4С 32. Четвертый уровень. Этаж мини-боксов.

Сирил Бруйяр поднял глаза, поправил пальцем очки и повторил мечтательным тоном:

– Этаж малюсеньких сокровищ...

50

Здание, стоявшее над путями Западного вокзала, напоминало огромный красавец-корабль, заходящий в порт после рейса. Четырехэтажное строение выглядело обновленным и заново покрашенным. Островок чистоты, хранящий добро путешествующих и переезжающих.

Шиффер прошел через стоянку. В 2 часа ночи навстречу должен был бы выйти охранник в черном комбинезоне с надписью "СЮРЖЕ" на спине, вооруженный электрошокером и со свирепой овчаркой на поводке.

Но никто его не остановил.

Он набрал код и прошел в стеклянную дверь. В конце холла, затопленного жутковатым красным мерцанием, обнаружился коридор с бетонными стенами. Через каждые двадцать метров от центральной дорожки отходили перпендикулярные ответвления с металлическими дверьми-воротами. Больше всего все это напоминало коридор в вагоне поезда.

Шиффер спокойно шел вперед, его шаги на жемчужно-сером цементном полу звучали приглушенно, почти неразличимо, тускло мерцали лампы аварийного освещения. Шиффер наслаждался тишиной, одиночеством и напряжением, он чувствовал себя всемогущим, ему должно было повезти!

Добравшись до четвертого этажа, Шиффер остановился. Перед ним был тот самый коридор "малюсеньких сокровищ". Он нашарил в кармане ключ и пошел вперед, читая номера на створках, запутался, но в конце концов нашел 4С 32.

Перед тем как вставить ключ в замочную скважину, он несколько мгновений постоял неподвижно, почти чувствуя присутствие за дверью Другой, – той, чьего имени он пока не знал.

Шиффер опустился на колено, щелкнул ключом и резким движением поднял металлическую гармошку двери.

Бокс размером метр на метр был темным и... пустым. Нужно сохранять спокойствие: он ведь и не думал найти здесь склад, забитый мебелью и дорогой аппаратурой.

Шиффер достал фонарик, позаимствованный у Бруйяра, и принялся медленно и методично высвечивать углы и стены; в самой глубине бокса обнаружилась крафтовая коробка.

Та, Другая, становилась все ближе.

Шиффер шагнул в темноту, остановился перед вожделенным ящиком, зажал фонарик в зубах и приступил к обыску.

Одежда, в основном темных цветов, от дорогих модельеров: Иссей Мияке, Хельмут Ланг, Фенди, Прада... Пальцы нащупали белье. Черная прозрачность – такое сравнение пришло в голову сыщику.

Шелк и кружева были почти непристойно чувственными. Он не испытал ни малейшего возбуждения от прикосновения к переливающемуся атласу и трепещущим оборкам: это белье было слишком претенциозным, оно выдавало скрытое высокомерие хозяйки, а такие женщины Шиффера не волновали.

Он продолжил осмотр и обнаружил еще один ключ, завернутый в шелковый носовой платок. Ключ был странный, какой-то слишком простой, с плоской трубкой.

Будет работа для господина Бруйяра.

Для полной уверенности Шифферу не хватало последнего штриха.

Он снова запустил руки в коробку, встряхнул, поднял, перевернул. Внезапно луч фонарика высветил брошь в виде лепестков мака. Она напомнила ему священного жука-скарабея.

Шиффер выронил мокрый от слюны фонарик, сплюнул и прошептал в темноту:

– Allaha sukur![8] Ты вернулась.

Часть IX

51

Матильда Вилькро никогда не подходила так близко к позитронной камере.

Внешне прибор напоминал обычный томограф: широкая белая труба с вмонтированным оцинкованным столом, оборудованным инструментарием для различных анализов и измерений. Рядом находились стойка для капельницы и столик на колесах с одноразовыми шприцами и пластиковыми бутылочками. В полумраке комнаты вся эта конструкция выглядела очень странно, напоминая гигантский иероглиф.

Ради этой машины беглецам пришлось отправиться в Университетскую больницу Реймса в ста километрах от Парижа. Эрик Акерманн был знаком с главным рентгенологом. Он позвонил ему домой, тот немедленно приехал, выказав при встрече восторг и глубочайшее уважение. Он напоминал офицера заштатного гарнизона на далекой границе, куда приехал с инспекцией легендарный генерал.

С шести вечера Акерманн суетился вокруг машины. Матильда наблюдала за ним из кабины управления. Анна лежала на столе, голова ее находилась внутри трубы. Эрик, склонившись над ней, поправлял капельницу, вводил внутривенно какие-то препараты. Он говорил, не умолкая, его рыжая шевелюра языком пламени отражалась в наклонном зеркале, укрепленном на верхнем своде цилиндра.

Матильда, наблюдавшая за Акерманном из-за стекла, чувствовала себя почти загипнотизированной. Этот верзила, похожий на мальчишку-переростка, которому она ни за что на свете не доверила бы свою машину, сумел осуществить уникальный эксперимент с мозгом в до предела обострившейся политической обстановке. Он сделал решающий шаг в разработке программы контроля над сознанием.

При других обстоятельствах этот прорыв помог бы создать новые направления и методики терапевтического лечения, вписал бы имя Акерманна во все учебники по невропатологии и психиатрии. Будет ли второй шанс у метода Эрика?

А рыжий великан продолжал свои манипуляции, движения его были дергаными, нервными, и дело было не только в напряжении момента: Эрик "под завязку" загрузился наркотиками – амфетаминами либо каким-то другим возбуждающим средством. Как только они приехали в клинику, он совершил "набег" на аптеку – "подзаправиться", по его собственным словам. Синтетические наркотики как нельзя лучше подходили этому человеку с выжженными мозгами, который и существовал-то во имя химической науки и с ее помощью...

Шесть часов.

Убаюканная жужжанием и щелканьем аппаратуры, Матильда несколько раз засыпала, а приходя в себя, безуспешно пыталась собраться с мыслями. Она, как мотылек у лампы, была зациклена на единственной мысли.

Метаморфоза Анны.

Накануне к ней в дом явилось ничего о себе не помнящее, уязвимое и беззащитное, как младенец, существо. Как только Вейнерди нашел на ногте Анны хну, все переменилось: она приняла в себя истину и застыла, превратилась в кристалл. Казалось, в это мгновение Анна поняла: худшего можно больше не бояться, к нему нужно готовиться, ему можно противостоять. Именно Анна захотела отправиться навстречу врагу и, несмотря на огромный риск, "взять его за жабры".

Теперь у руля расследования стояла она.

После допроса на стоянке появилась Зема Гокальп. Загадочная работница со множеством противоречий в характере. Нелегалка из Анатолии, безупречно говорящая по-французски. Пленница, найденная в состоянии шока, скрывающая за своим молчанием и переделанным лицом иное прошлое...

Кто же прятался за этим новым именем? Что за создание было способно измениться настолько, чтобы стать другим человеком?

Ответ Матильда узнает, когда память окончательно вернется... к Анне Геймз. Или к Земе Гокальп?.. Молодая женщина являла собой типичную "русскую матрешку": внутри одной личности скрывалась другая, каждое имя, каждый силуэт таили в себе тайну.

Эрик Акерманн встал, вынул катетер из руки Анны, отодвинул капельницу и поднял зеркало. Эксперимент закончился. Матильда потянулась и в последний раз попыталась собраться с мыслями. У нее ничего не вышло, потому что думать она могла об одном.

Хна.

Красные линии на руках женщин-мусульманок проводили невидимую, но непреодолимую границу между ее парижским миром и далекой вселенной Земы Гокальп. Зема жила в мире пустынь и древних обычаев, где девочка с детства знает, кто станет ее мужем. Вселенная Земы – дикий, пугающий мир, обдуваемый сухими ветрами, где бегают хищники.

Матильда закрыла глаза.

Татуированные руки; коричневые узоры на мозолистых ладонях, вокруг смуглых запястий и сильных пальцев; каждый сантиметр кожи изукрашен; красная линия ни разу не прерывается: она стремится вперед, разворачивается, возвращается назад, превращаясь в круги и восьмерки; странная карта притягивает к себе взгляд, завораживает...

– Она уснула.

Матильда чуть не подскочила: перед ней стоял Акерманн. Халат болтался на его плечах, как белый флаг, лоб покрывали бисеринки пота. По телу Эрика то и дело пробегали судороги, руки-ноги дергались, но одновременно от него исходило ощущение надежности, под нервным тиком наркомана таилась уверенность знания.

– Как все прошло?

Он схватил сигареты и закурил, сделал глубокую затяжку, выдохнул дым и наконец ответил:

– Сначала я ввел ей флюмазенил – антидот валиума, после чего "стер" мое собственное "перепрограммирование", обработал все зоны Кислородом-15, то есть вернулся назад той же дорогой. – Он прочертил сигаретой вертикальную линию. – Я использовал те же слова и символы. Жаль, у меня больше нет фотографий и видеоматериалов Геймза, но я думаю, что основная работа выполнена. Сейчас все ее мысли путаются. Подлинные воспоминания будут постепенно возвращаться. Анна Геймз исчезнет, уступив место первой – настоящей – личности. Но не забудь, – он снова взмахнул сигаретой, – это чистой воды эксперимент!

"Законченный псих, – подумала Матильда, – ледяной и восторженный одновременно". Она уже хотела задать следующий вопрос, но ее словно током ударило, перед мысленным взором встало видение: снова хна. Линии на руках оживают; петли, жгуты, завитки сбегают вдоль вен, обвиваются вокруг пальцев, стекают к черным от пигмента ногтям...

– Сначала придется нелегко, – продолжил Акерманн, затягиваясь дымом. – Разные уровни сознания будут сталкиваться, моментами ей будет трудно различить, где правда, а где вымысел, но постепенно изначальная память возьмет вверх. Флюмазенил может спровоцировать судороги, но я ввел лекарство, чтобы облегчить побочное действие...

Матильда откинула назад волосы, подумав, что вид у нее, наверное, тот еще!

– А лица?

Она махнула рукой, отгоняя дым.

– Это тоже наладится. Ориентиры вернутся. Воспоминания прояснятся, реакции станут нормальными. Но не забудь, это совершенно новая область исследований...

Матильда заметила движение по другую сторону стекла и вернулась в рентгеновский кабинет. Анна сидела на столе, свесив ноги и опираясь на отведенные за спину руки.

– Как ты себя чувствуешь?

На бледных губах Анны блуждала улыбка.

Вошедший Акерманн выключил оборудование.

Анна бросила на него короткий взгляд. И в это мгновение Матильда поняла: перед ними другая женщина, серо-синие глаза улыбаются ей из глубины иного сознания.

– Есть сигаретка? – спросила она, не отвечая на вопрос. Ее голос звучал неуверенно – так, словно она только примеривалась к нему.

Матильда протянула ей пачку "Мальборо", проследив взглядом за хрупкой рукой Анны. Ей показалось, что на коже вновь проступили сделанные хной рисунки. Цветы, горные вершины, змеи, обвивающиеся вокруг сжатого кулака. Вокруг татуированного кулака, сжимающего автоматический пистолет...

Женщина с черной челкой прошептала, выдохнув колечко дыма:

– Я бы предпочла остаться Анной Геймз.

52

Железнодорожная станция в Фальмьере, в десяти километрах на восток от Реймса, стояла в чистом поле. Здание из песчаника, похожее на сарай, пойманное в ловушку между черным горизонтом и ночной тишиной. Под стеклянным козырьком входа раскачивался желтый фонарь, крыша была черепичной, а бело-голубые стены и деревянные ограждения придавали ему вид лакированной игрушки из набора детской железной дороги.

Матильда остановилась на стоянке.

Эрик Акерманн попросил отвезти его на вокзал. "На любой, дальше я разберусь".

Ни один из них не промолвил ни слова с тех пор, как они покинули больницу. Но молчание стало иным: ненависть, гнев, подозрительность исчезли, трое беглецов как будто стали сообщниками.

Матильда выключила мотор. В зеркале отражалось смертельно бледное лицо сидевшего сзади невропатолога. Они вышли из машины.

Поднялся ветер. Резкие порывы звучно отражались от асфальта, стальные облака уплывали вдаль, являя миру лик Луны, похожий на дыню с голубоватой мякотью.

Матильда запахнула пальто. Она отдала бы полжизни за тюбик увлажняющего крема. Ей казалось, что каждый порыв ветра иссушивает ее кожу, углубляет морщины на лице.

В ночном молчании они дошли до живой изгороди. Матильда подумала об обмене заложниками во времена "холодной войны" на мосту в старом Берлине – у людей тогда не было времени даже на прощание.

Внезапно Анна спросила:

– А как же Лоран?

Она уже задавала этот вопрос на стоянке на Антверпенской площади. То была другая сторона ее истории: любовь не умирала, несмотря на предательство, ложь и жестокость.

Акерманн казался слишком измотанным, чтобы врать:

– Честно говоря, очень маловероятно, что он еще жив. Шарлье не оставит за своей спиной никаких следов. А Геймз ненадежен, он мог бы сломаться на первом же допросе. Скажу больше – с него бы сталось сдаться самому. С момента смерти жены он...

Невропатолог замолчал. Несколько мгновений Анна держалась, потом плечи ее поникли, и она, не говоря ни слова, вернулась в машину.

Матильда бросила последний взгляд на худого рыжего верзилу в мятом обвисшем плаще.

– А ты? – спросила она, вопреки всему чувствуя к нему жалость.

– Я уезжаю в Эльзас. Затеряюсь среди Акерманнов.

Смех, похожий на утиное кряканье, сотряс его угловатое тело, и он добавил нарочито беспечным тоном:

– Потом я отправлюсь куда-нибудь еще! Я ведь бродяга!

Матильда ничего не ответила. Он переминался с ноги на ногу, прижимая к себе рюкзак. Совсем не изменился со времен университета.

Наконец он прошептал:

– В любом случае – спасибо.

Он наставил на Матильду указательный палец, изобразив ковбойское прощание, повернулся и пошел к зданию станции, сопротивляясь ветру. Куда он в действительности направился? "Я отправлюсь куда-нибудь еще! Я ведь бродяга!"

Говорил он о месте на Земле или о еще одном – неизведанном – участке мозга?

53

– Наркотики.

Матильда вела машину на большой скорости, стараясь сосредоточиться на белой разметке дороги. Пунктирная линия посверкивала у нее перед глазами – так фосфоресцирует ночью океанский планктон под форштевнем корабля. Через несколько секунд она бросила взгляд на свою пассажирку. Лицо Анны было бледным как мел, гладким и непроницаемым.

– Я торгую наркотиками, – произнесла она ровным тоном. – Я курьер, как говорят французы. Поставщик. Перевозчик.

Матильда кивнула, ничуть не удивившись. Она была готова ко всему, нынешняя ночь стала моментом истины для каждого, все они испытали потрясение.

Она снова сосредоточилась на дороге. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем она задала очередной вопрос:

– Какие именно наркотики? Героин? Кокаин? Амфетамины? Что-то еще?

Матильда почти выкрикнула последние слова. Она вцепилась пальцами в руль. Нужно успокоиться. Немедленно.

– Героин, – прозвучал спокойный ответ. – Только героин. По нескольку килограммов за каждую поездку. Не больше. Из Турции в Европу. На себе. В багаже. Или другим способом. Существует множество приемов, ухищрений и комбинаций. Моей работой было знать их. Все.

У Матильды так пересохло в горле, что каждый вздох причинял страдание.

– На... На кого ты работала?

– Правила изменились, Матильда. Чем меньше ты знаешь, тем здоровее будешь.

Анна произнесла эти слова странным, почти снисходительным тоном.

– Как твое настоящее имя?

– Никаких имен. Такова специфика профессии.

– Как все происходило? Расскажи поподробнее.

Молчание Анны было глухим, как камень. Выдержав долгую паузу, она начала рассказывать:

– Жизнь наркокурьера не так уж увлекательна. Перелетаешь из одного аэропорта в другой. Выясняешь, где безопаснее сделать пересадку, какие границы небрежнее всего охраняются, составляешь маршрут – самый короткий или самый длинный. Человек, который перевозит наркотики, должен заучить как таблицу умножения названия всех городов, где багаж ждет пассажиров прямо на летном поле, необходимо помнить, на каких таможнях "шмонают", а на каких – нет. Очень важно хорошо знать расположение багажных отсеков и отделений.

Матильда слушала, но волновало ее не содержание рассказа, а тон: никогда голос Анны не звучал так правдиво.

– Шизофреническая работа. Все время говоришь на разных языках, откликаешься на разные имена, забываешь, где твоя родина, твой единственный дом – VIP-салон в самолете. Но главное – это страх, он преследует тебя повсюду, всегда.

Матильда моргнула, прогоняя сон. От усталости зрение у нее мутилось, лента дороги расплывалась, разваливалась на куски... Она снова спросила:

– Откуда ты родом?

– Я не помню точно. Но память вернется, я уверена, а пока будем держаться за настоящее.

– Но что же произошло? Как ты оказалась в Париже в образе работницы? Зачем изменила лицо?

– Обычная история. Я решила прикарманить последний груз. Наколоть моих нанимателей.

Она замолчала. Казалось, каждое воспоминание дается ей невероятным усилием воли.

– Это случилось в июне прошлого года. Я должна была доставить груз в Париж. Особая поставка. Очень ценная. Меня здесь ждал связник, но я выбрала другое решение. Припрятала героин и обратилась к пластическому хирургу. Думаю, в общем... скорее всего, в тот момент у меня были шансы преуспеть... К несчастью, пока я выздоравливала, кое-что случилось: нападение одиннадцатого сентября. На следующий же день таможни превратились в неприступные бастионы. Везде и повсюду производились обыски и проверки. Мне пришлось похоронить идею уехать с наркотиками, но я не могла оставить героин в Париже. Нужно было выждать, зная, что наниматели сделают все, чтобы меня найти...

Я спряталась там, где в принципе никому не пришло бы в голову искать беглую турчанку: среди своих. Среди нелегалок в Десятом округе. У меня было новое лицо и новый паспорт. Никто не мог меня обнаружить.

Голос Анны затих, как будто она внезапно выбилась из сил. Матильда попыталась поддержать угасающее пламя:

– Что случилось потом? Как полицейские нашли тебя? Они были в курсе насчет наркотиков?

– Все не так. В деталях не уверена, но в общих чертах припоминаю... В ноябре я работала в красильной мастерской. Под землей, в турецких банях. Ты подобное место и в страшных снах себе представить не сможешь. Это не твой мир. Они пришли ночью.

– Легавые?

– Нет. Турки, которых послали мои наниматели. Они знали, где я прячусь. Наверное, меня кто-то выдал... Но они не знали, что я изменила внешность, и похитили девушку, похожую на меня прежнюю. Кажется, ее звали Зейнеп... Черт, когда они нагрянули... Я помню одно – навалившийся животный ужас.

Матильда попыталась восстановить историю до конца, заполнить все пробелы.

– Как ты оказалась у Шарлье?

– Точно не скажу. Я была в состоянии шока. Скорей всего, полицейские обнаружили меня в банях, отвезли в комиссариат, потом в больницу... Так или иначе, но Шарлье сообщили о моем существовании. Работница, которой отшибло память. Нелегалка. Идеальная "морская свинка".

Анна задумалась, как будто пыталась взвесить достоверность собственного предположения, потом прошептала:

– Во всей моей истории присутствует невероятная ирония. Легавые ведь так и не узнали, кто я такая на самом деле, и невольно защитили меня от других, от турок.

У Матильды разболелись внутренности – страх и усталость сделали свое дело. Она все хуже видела дорогу, ей чудилось, что из-под колес то и дело вспархивают чайки.

В это мгновение впереди замаячили указатели кольцевого бульвара. На горизонте возник Париж. Матильда сконцентрировалась на серой ленте шоссе и продолжила допрос:

– Эти люди, которые тебя ищут, кто они?

– Забудь обо всем. Повторяю: меньше знаешь, лучше спишь.

– Я помогла тебе, – прошипела сквозь зубы Матильда. – Я защитила тебя. Говори! Я хочу знать правду.

Анна все еще колебалась. Это был ее мир – мир, в который она наверняка никого никогда не пускала.

– У турецкой мафии есть одна особенность, – произнесла она наконец. – Они нанимают убийц, которые когда-то были членами могущественной политической организации. Они называют себя Серыми Волками. Националисты. Фанатики крайне правого толка, которые верят в возрождение Великой Турции. Террористы, которых с детства обучали в военизированных лагерях. Думаю, ты понимаешь, что рядом с ними агенты Шарлье – просто скауты, вооруженные игрушечными пугачами.

ВОРОТА КЛИНЬЯНКУР. ВОРОТА ЛА-ШАПЕЛЬ. В голове у Матильды билась одна-единственная мысль: избавиться от бомбы на пассажирском сиденье на ближайшей стоянке такси. Вернуться в свою квартиру – удобную, безопасную. Проспать двадцать часов, проснуться утром и сказать себе: "Это был просто кошмар..."

Свернув к Ла-Шапель, она объявила:

– Я остаюсь с тобой.

– Нет. Это невозможно. Мне нужно сделать важное дело.

– Какое?

– Забрать мой груз.

– Я еду с тобой.

– Нет.

В желудке Матильды образовался тугой комок: дело было не в мужестве – гордость взыграла.

– Где твой груз? Где эти наркотики?

– На кладбище Пер-Лашез.

Матильда бросила взгляд на Анну: молодая женщина показалась ей смертельно уставшей, но еще более жесткой и непримиримой, она напоминала кристалл горного хрусталя с заключенной внутри горькой истиной...

– Почему именно там?

– Двадцать кило. Мне нужна была "камера хранения".

– Не вижу, какая тут связь с кладбищем.

Анна мечтательно улыбнулась, глядя куда-то внутрь себя.

– Немного белого порошка среди серого праха...

Они остановились на красный свет. За этим перекрестком улица Де-Ла-Шапель перейдет в улицу Маркс-Дормуа. Матильда повторила свой вопрос на тон выше:

– Так почему все-таки кладбище?

– Зеленый. На площади Ла-Шапель свернешь к площади Сталинграда.

54

Город мертвых.

Широкие прямые проспекты, обсаженные рядами величественных деревьев. Массивные памятники, ровные черные могилы.

В светлой ночи эта часть кладбища выглядела просторной и роскошной.

В воздухе витал запах Нового года: все вокруг напоминало застывшую декорацию, похожую на детскую игрушку – стеклянный шар с мишками и зайчиками, в котором идет снег, если его перевернуть.

Они проникли на территорию со стороны улицы Пер-Лашез, рядом с площадью Гамбетты. Анна провела Матильду вдоль водостока, потом они залезли на решетку, а спуститься вниз оказалось совсем просто: в нескольких сантиметрах от плит дорожки висели электрокабели.

Они поднимались по аллее Иностранных Бойцов, читая в свете луны эпитафии на могильных плитах. Мемориал, посвященный памяти чехословацких солдат, павших на полях сражений Первой мировой войны, был выполнен в виде бункера. Беломраморный монолит поставили в честь павших бельгийцев. Устремленный к небу граненый штык в стиле Вазарели[9] скорбел о геноциде армян...

Когда Матильда увидела на горке большое здание с двумя трубами, она наконец поняла. Немного белого порошка среди серого праха. Колумбарий. С извращенно циничным чувством юмора Анна спрятала свой героин среди погребальных урн.

В зыбком ночном свете здание напоминало кремовую с золотом мечеть, увенчанную широким куполом, трубы на крыше выглядели минаретами. Четыре длинных здания вокруг располагались в шахматном порядке.

Они вошли за ограду и пересекли территорию садов. Над аккуратно подстриженной живой изгородью Матильда видела украшенные галереи с нишами. В голову пришло сравнение с мраморными страницами, испещренными надписями и цветными печатями.

Территория была совершенно пустынна.

Ни ночных сторожей, ни дежурных.

Анна добралась до конца парка. Лестница одного из склепов вела под кустарник, внизу находилась черная стальная дверь, закрытая на замок. Несколько секунд они раздумывали, как войти, но тут над их головами раздалось хлопанье крыльев. Матильда и Анна подняли головы: в двух метрах от земли, на окошке, забранном решеткой, отряхивались голуби.

Анна отступила назад, оценивая размеры ниши, потом ухватилась за дверь и полезла наверх, ставя ноги на металлические завитушки. Несколько мгновений спустя Матильда услышала треск вырываемой решетки и звон разбитого стекла.

Не раздумывая, она двинулась следом.

Добравшись до верха, скользнула через фрамугу и приземлилась, когда Анна включила свет.

Склеп был гигантским. В гранитных стенах вокруг квадратного колодца были выбиты бесконечные галереи. Развешанные через равные промежутки настенные лампы разгоняли мрак подземелья.

Она подошла к балюстраде колодца: вниз уходили три подземных этажа с ответвлениями туннелей. В самой глубине бездны, на дне, был устроен керамический бассейн, сверху казавшийся крошечным тазиком. Можно было подумать, что они попали в подземный город, выстроенный вокруг священного источника.

Анна направилась к одной из двух лестниц. Матильда старалась не отставать. Они спускались, вентиляция шумела все сильнее. Матильда подумала, что так могла бы выглядеть братская могила.

На втором подземном уровне Анна свернула в правый коридор, где в стенах хранились сотни урн с прахом, а пол напоминал черно-белую шахматную доску. Шли они долго, и Матильде казалось, что она наблюдает за происходящим со стороны, замечая то одну, то другую деталь: букет свежих цветов в фольге у подножия одного из захоронений, необычная деталь украшения погребальной плиты... Выполненный по трафарету портрет темнокожей женщины – ее кудрявые волосы словно выступали на поверхность из мраморной глубины... Эпитафия гласила: "ТЫ ВСЕГДА БЫЛА. ТЫ ПРЕБУДЕШЬ ВЕЧНО". Чуть дальше – фотография сероглазой девочки на совсем простой гипсовой плите. Наверху кто-то написал фломастером: "ОНА НЕ УМЕРЛА, НО СПИТ. СВЯТОЙ ЛУКА".

– Здесь, – сказала Анна.

Коридор завершался отсеком пошире.

– Домкрат, – приказала она.

Матильда открыла сумку, которую несла на плече, и достала инструмент. Точным движением Анна вставила домкрат между мрамором и стеной, изо всех сил нажала на рычаг: на поверхности появилась трещина. Она нажала еще раз, и плита, расколовшись на две части, рухнула на пол.

Сложив домкрат, Анна начала колотить им по штукатурке внутри ниши. Белая пыль оседала на ее черных волосах. Анна била ожесточенно, не заботясь о грохоте, который гулким эхом разносился по галерее.

Матильда почти не дышала. Ей казалось, что шум слышен даже на площади Гамбетты. Сколько времени пройдет, прежде чем спохватятся охранники?

Внезапно наступила тишина. Анна нырнула внутрь ниши и принялась выбрасывать наружу обломки, подняв тучу пыли.

Неожиданно сзади что-то звякнуло.

Женщины обернулись.

У их ног, среди кусков выломанной штукатурки, лежал ключ.

– Возьми. Так получится быстрее.

Человек со стрижкой ежиком стоял на пороге галереи, отражаясь от шахматного пола, как от воды.

Он спросил, поднимая помповое ружье:

– Где они?

Мятый плащ-хламида не мог скрыть исходившей от него силы. Лицо, освещенное лампой, было угрожающе жестоким.

– Где груз?

Матильде стало плохо: к горлу подступила тошнота, ноги подкашивались, по кишкам растекалась боль. Ей пришлось схватиться за нишу, чтобы не упасть. Игры закончились, это вам не спортивная стрельба и не триатлон с их стерильным риском. Они просто умрут, и ничего больше.

Чужак сделал еще один шаг вперед и отработанным движением зарядил оружие.

– Черт возьми, отвечай: где наркотики?

55

Человек в плаще открыл огонь.

Матильда кинулась на землю и в падении поняла, что выстрел был сделан из его ружья. Она покатилась по усыпавшим пол обломкам штукатурки и гипса. Одновременно пришло осознание другой истины: первой выстрелила Анна – должно быть, она спрятала в нише автоматический пистолет.

Перестрелка возобновилась, и Матильда скорчилась, прикрывая голову руками. Из расстрелянных ниш падали урны. Матильда дико закричала, когда ее лица коснулись первые хлопья человеческого праха. В воздухе повисла серая пыль, пули свистели, рикошетя от стен. Коридор стал похож на место адского побоища: Матильда различала золотые вспышки, видела, как откалываются от плит куски мрамора, слышала звук падения тяжелых ваз...

Она съежилась еще сильнее, приняв позу эмбриона, но стрельба усиливалась, ее засыпал град осколков, и она поползла с закрытыми глазами, вздрагивая при каждом разрыве.

Внезапно наступила тишина.

Матильда замерла. Казалось, что прошла вечность, прежде чем она осмелилась приоткрыть веки.

И ничего не увидела.

Галерея была засыпана пеплом, как будто здесь случилось извержение вулкана. Воняло порохом и прахом, дышать было почти невозможно.

Матильда не осмеливалась шевельнуться. Она хотела было позвать Анну, но в последний момент удержалась от крика, снова закрыла глаза и сосредоточилась. Вокруг нее не раздавалось ни шороха, ни скрипа, ни дыхания, только падали с глухим стуком осколки ваз и погребальных урн.

Где Анна?

Где этот человек?

Неужели оба погибли?

Она прищурилась, пытаясь сориентироваться, и метрах в двух-трех разглядела слабо горевшую лампу. Матильда вспомнила, что светильники в коридорах висят на расстоянии десяти метров друг от друга. Но где именно находится этот? При входе в коридор? И в какой стороне выход? Справа или слева?

Она подавила кашель, судорожно сглотнула, бесшумно приподнялась на локте и поползла на коленях, забирая влево и стараясь не наступить на осколки ваз, не попасть в выбоины и лужи...

Внезапно туман обрел форму человеческого тела.

Перед ней материализовалась серая фигура убийцы.

Ее губы приоткрылись, но он зажал ей рот ладонью, и Матильда прочла в налитых кровью глазах: "Закричишь – умрешь". Он приставил к ее шее пистолет, и она судорожно заморгала, показывая, что все поняла. Убийца медленно отвел пальцы, и Матильда послала ему умоляющий взгляд, выказывая полное подчинение.

В эту секунду ее настигло чудовищное ощущение. Случилось нечто, сразившее ее больше, чем страх смерти: она сделала под себя.

Сфинктер отреагировал на стресс.

Моча и кал текли по ногам, пачкая колготки.

Мужчина схватил ее за волосы и потащил по земле. Матильда кусала губы, чтобы не завыть от ужаса и отчаяния. Они пересекли участок коридора, пробираясь сквозь пелену поднявшегося в воздух человеческого праха.

Они продвигались по галереям. Убийца волок Матильду за собой, ее тело шуршало по пыльному полу, она била ногами – или ей казалось, что била, открывала рот – но не могла издать ни звука. Она рыдала, стонала, шипела, но была бессильна. Несмотря на жуткую, всепоглощающую боль, Матильда понимала, что тишина – ее главный союзник. Издай она хоть звук, и он убьет ее.

Мужчина замедлил шаг и ослабил хватку, потом снова вцепился ей в волосы, и они начали подниматься по ступенькам. Матильда выгнула спину. Волны боли сбегали от затылка вниз по позвоночнику. Ей казалось, что лицо зажато в смертельных тисках, ноги дергались – тяжелые, залитые мочой, испачканные позорным свидетельством слабости. Она ощущала, как стекает по бедрам омерзительная вонючая жижа.

Все снова остановилось.

Передышка длилась мгновение, но этого оказалось достаточно.

Матильда вывернулась, пытаясь понять, что происходит. Убийца бесшумно прицеливался в расплывавшийся вдали силуэт Анны.

Матильда рванулась вверх, упала на одно колено, открыла рот, чтобы закричать, предупредить...

Слишком поздно: он спустил курок, раздался оглушительный грохот.

Все произошло не так, как он задумал. Силуэт Анны разлетелся на тысячи мелких осколков, пепел взметнулся в воздух и посыпался вниз смертоносными градинами. Убийца закричал, выпустил Матильду, и она покатилась вниз по лестнице.

Падая, она поняла, что произошло. Он выстрелил не в Анну, а в пыльную стеклянную дверь, в которой отражался ее силуэт. Матильда опрокинулась на спину, ударилась затылком и в этот момент осознала невероятный факт: Анна – настоящая Анна, с ног до головы покрытая серым прахом, – сидела на верху стены, держась за проем слухового окна. Она караулила их там, притаившись, как в невесомости, над миром усопших.

В это мгновение Анна напала. Держась левой рукой за одну из ниш, она изо всех сил качнулась вперед. Зажатым в правой руке осколком стекла полоснула мужчину по лицу.

Он вскинул револьвер, Анна выдернула осколок, раздался выстрел, и в следующую секунду она нанесла новый удар, попав противнику в висок. Он снова выстрелил, но пуля ушла в потолок. Анна соскользнула вниз, прижимаясь к стене.

Лоб, виски, рот: Анна наносила один удар за другим. Из лица мужчины хлестала кровь, он зашатался, выронил оружие, судорожно размахивая руками, как будто отбивался от смертоносных пчел.

Анна пошла в последнюю атаку. Она кинулась на убийцу всем своим весом, они покатились по земле, осколок вонзился в правую щеку мужчины, и Анна, надавив из последних сил, распорола ему лицо до челюстной кости.

Матильда пыталась отползти назад, помогая себе локтями. Она истошно кричала, не в силах отвести глаз от жестокой схватки.

Наконец Анна выпустила из рук свое оружие и вскочила на ноги. Мужчина, барахтаясь в серой пыли, пытался вытащить засевшее в глазнице острие. Анна подняла револьвер, ударила умирающего по руке, схватилась за торчавшее из раны горлышко бутылки и одним круговым движением вырвала его – вместе с глазом. Матильда снова попыталась отвести взгляд – и не смогла. Приставив дуло к зияющему отверстию пустой глазницы, Анна спустила курок.

56

Снова тишина.

И едкий запах пепла.

Опрокинутые урны с искусной резьбой на крышках.

Ярко раскрашенные искусственные цветы.

Тело свалилось на землю в нескольких сантиметрах от Матильды, забрызгав ее кровью, мозгами и осколками костей. Одна рука касалась ее ноги, но у нее не было сил отодвинуться. Сердце билось так редко, что каждый интервал между двумя толчками казался ей последним.

– Нужно уходить. Скоро появятся охранники.

Матильда подняла глаза.

То, что она увидела, резануло ее по сердцу.

Лицо Анны превратилось в камень. Прах усопших покрывал ее лицо, похожее на растрескавшуюся маску с налитыми кровью глазами.

Матильда вспомнила глаз, скатившийся в желоб, и с трудом сдержала рвоту.

Анна держала в руке спортивную сумку – ту, что прятала в тайнике.

Достав пачки долларов и евро, торопливо пересчитала деньги и сложила их назад.

– Этот человек был моим парижским связным, – объяснила она. – Он должен был распределять наркотик по Европе, отвечал за дилерские сети.

Матильда посмотрела на труп. Заметила черный оскал рта и неподвижный, устремленный в потолок глаз. Нужно узнать, как его звали, – в качестве эпитафии.

– Ты знаешь его имя?

– Жан-Луи Шиффер. Бывший легавый.

– Полицейский – твой связник?

Анна не ответила. Она выхватила из сумки паспорт и быстро перелистала его. Матильда не могла отвести взгляд от трупа.

– Вы были... партнерами?

– Он никогда меня не видел, а я знала его в лицо. У нас был опознавательный знак: брошь в виде цветка мака. И пароль: четыре луны.

– Что это означает?

– Забудь. Стоя одним коленом на земле, Анна продолжала поиски. Нашла несколько запасных обойм к автоматическому пистолету. Матильда наблюдала за ней, не веря своим глазам. Лицо Анны напоминало маску из засохшей грязи – ритуальное изображение, вылепленное из глины. В Анне не осталось ничего человеческого.

– Что ты собираешься делать? – спросила Матильда.

Анна выпрямилась, достала из-за пояса оружие, которое нашла в тайнике. Выбросила пустую обойму. Отработанность движений выдавала опытного бойца.

– Уеду. В Париже у меня нет будущего.

– Куда?

Она вставила новую обойму в пистолет.

– В Турцию.

– В Турцию? Но почему? Там они тебя наверняка найдут.

– Они найдут меня, куда бы я ни отправилась. Я должна перекрыть источник.

– Источник?

– Источник ненависти. И мести. Я должна вернуться в Стамбул. Застать их врасплох. Там они меня не ждут.

– Кто такие эти "они"?

– Серые Волки. Рано или поздно они узнают, как выглядит мое новое лицо.

– И что с того? Есть тысяча мест, где можно спрятаться.

– Нет. Раскрыв тайну моего лица, они вычислят, где меня искать.

– Почему?

– Потому что их главарь уже его видел – в совсем другой обстановке.

– Я ничего не понимаю.

– Повторяю: забудь все это! Они станут преследовать меня, пока не сдохнут. Для них это не просто контракт, а дело чести. Я их предала. Нарушила свою клятву.

– Какую клятву? О чем ты?

Анна поставила пистолет на предохранитель и сунула его за пояс.

– Я одна из них. Я Волчица.

У Матильды остановилось дыхание, кровь застыла в жилах. Анна опустилась на колени, схватила Матильду за плечи. Ее лицо было бледным как смерть; когда она заговорила, Матильду почти загипнотизировал розовый, фосфоресцирующий язык.

Этот рот почему-то наводил на мысли о сыром мясе.

– Ты жива – и это уже чудо, – мягко сказала Анна. – Когда все закончится, я тебе напишу. Сообщу имена и детали событий – все. Я хочу, чтобы ты узнала правду, – но с безопасного расстояния. Когда я сделаю то, что должна, зная, что ты в безопасности.

Матильда растерянно молчала. Несколько часов – целую вечность – она защищала эту женщину, как свою плоть и кровь. Она воспринимала ее как дочь, как своего ребенка.

Защищала убийцу.

Существо, сотканное из насилия и жестокости.

В глубине ее тела проснулось отвратительное ощущение. Как будто тина всколыхнулась в вонючем бассейне. Утроба разверзлась, выставив на всеобщее обозрение ее позорную слабость.

В эту секунду Матильда подумала о беременности, и у нее перехватило дыхание.

Этой ночью она произвела на свет чудовище.

Анна поднялась, схватила сумку.

– Я напишу. Клянусь тебе. И все объясню.

Она исчезла в облаке серой пыли.

Матильда стояла неподвижно, глядя в пустой коридор.

Где-то далеко послышался вой сирен.

Часть X

57

– Это Поль.

В трубке на другом конце раздался вздох, потом ему ответили:

– Ты хоть знаешь, который сейчас час?

Он взглянул: около шести утра.

– Прости. Я еще не ложился.

Еще один тяжелый вздох.

– Что тебе нужно?

– Я только хотел узнать, получила ли Селина конфеты.

Рейна ответила почти грубо:

– Ты просто больной.

– Так она их получила или нет?

– Ты для этого звонишь мне в шесть утра?

Поль ударил ладонью по стеклу кабины – его сотовый все еще глухо молчал.

– Скажи, понравилось ей или нет. Я не видел дочь десять дней!

– Что ей действительно понравилось, так это типы в форме, доставившие конфеты! Черт, да она только об этом и говорила весь день! Дожили, легавые в роли нянек...

Поль представил себе, как его дочь замерла в восхищении перед серебряными галунами, как блестят от радости ее глаза при виде подарка, она ведь обожает лакомства. Картинка согрела ему сердце. Внезапно он пообещал веселым тоном:

– Я перезвоню через два часа – до ее ухода в школу!

Рейна молча повесила трубку.

Поль вышел из кабины и полной грудью вдохнул ночной воздух.

Он находился на площади Трокадеро между Музеем Человека, Музеем морского флота и театром Шайо. Мелкий моросящий дождичек падал на окруженную газонами закрытую на реставрацию центральную площадку.

Он прошел по деревянному настилу через эспланаду. Лицо было липким от дождевой воды, температура воздуха для этого времени года была слишком высокой, и он потел в стеганой куртке. Мерзкая липко-влажная погода соответствовала его настроению. Он чувствовал себя грязным, потрепанным, опустошенным, во рту был гадкий вкус жеваной бумаги.

После звонка Шиффера в 11 вечера он разрабатывал линию хирургов-пластиков. Приняв новую версию о сменившей лицо женщине, за которой гонятся одновременно люди Шарлье и Серые Волки, он отправился в штаб-квартиру Медицинской ассоциации на авеню Фридланд в 8-м округе, чтобы добыть адреса врачей, имевших проблемы с законом. "Переделка лица никогда не бывает невинным делом", – так сказал ему Шиффер. Значит, нужно искать хирурга, не обремененного излишней совестливостью. Поль решил начать с врачей "с прошлым".

Он засел за дела и не задумываясь вызвал среди ночи себе в помощь сотрудника архива. Итогом работы стали шестьсот папок за пять последних лет только по департаментам Иль-де-Франс. Как справиться со списком такого размера? В 2 часа утра Поль позвонил Жан-Филиппу Арно, президенту Ассоциации пластических хирургов, чтобы попросить совета. Не до конца проснувшийся Арно назвал три фамилии виртуозов с "подмоченной репутацией", которые могли бы согласиться на подобную операцию, не моргнув глазом.

Прежде чем повесить трубку, Поль расспросил его о других – "респектабельных" – хирургах-"реставраторах". Жан-Филипп Арно весьма неохотно назвал ему еще семь имен, сочтя нужным добавить, что все эти практикующие хирурги – известные и признанные – никогда не пошли бы на подобное вмешательство. Поль поблагодарил, не дослушав комментарии Арно, и повесил трубку.

В три часа утра у него в руках был список из десяти имен. Ночь для него только начиналась...

Поль остановился на другой стороне террасы Трокадеро, между двумя павильонами музеев, напротив Сены. Сидя на ступенях лестницы, он наслаждался видом. Площадки, статуи и фонтаны в садах выглядели феерически прекрасными. Фонари Йенского моста освещали воду до самой Эйфелевой башни, противоположный берег реки напоминал огромное литое пресс-папье. Темные здания на Марсовом поле спали, застыв в соборной тишине. Вся картина в целом почему-то наводила на мысль о запретном королевстве в Тибете, волшебном Ксанаду за пределами мира людей.

Поль перебирал в уме события нескольких последних часов.

Сначала он попытался связаться с хирургами по телефону, но после первого же звонка понял, что так ничего не добьется: трубку бросили, не дав ему договорить. Он в любом случае должен был предъявить врачам фотографии жертв и снимок Анны Геймз, который Шиффер оставил для него в комиссариате Луи-Блан.

Он отправился по ближайшему адресу на улицу Клеман-Маро. По словам Жан-Филиппа Арно, живший там врач – миллиардер, колумбиец по происхождению – якобы оперировал половину "крестных отцов" Медельина и Кали. О его ловкости ходили легенды, говорили, что он одинаково хорошо владеет правой и левой рукой.

Несмотря на поздний час, "артист" еще не ложился – то есть не спал. Поль потревожил его в разгар любовной схватки в ароматном полумраке огромной квартиры. Он не слишком хорошо видел лицо врача, но понял, что фотографии ему действительно ничего не сказали.

Потом он поехал в клинику на улицу Вашингтона, по другую сторону Елисейских Полей.

Поль оторвал хирурга от срочной операции – у него на столе лежал серьезно обожженный человек. Предъявив, как положено, удостоверение, Нерто показал ему фотографии. Хирург даже не снял маску, просто покачал отрицательно головой и отправился спасать обугленную плоть. Поль вспомнил слова Арно: этот врач занимается искусственным выращиванием кожи. Ходили слухи, что он мог после ожога изменить отпечатки пальцев человека, поставив точку в изменении личности беглого преступника...

Он ушел от врача среди ночи.

Третий специалист по пластической хирургии спокойно спал в своей квартире на авеню Эйлау близ Трокадеро. Этой знаменитости приписывали успехи в "омоложении" многих звезд театра и кино, но никто не знал, "над кем" и "над чем" именно он работал. Кое-кто был даже уверен, что врач и сам изменял внешность после неприятностей с правосудием у себя на родине – в ЮАР.

Он не счел нужным изображать любезность и принял Поля стоя, держа руки в карманах халата, как два револьвера.

Бросив брезгливый взгляд на фотографии, дал категоричный ответ:

– Никогда их не видел.

Нанеся три визита, Поль чувствовал себя как человек, очнувшийся после глубокого продолжительного обморока. В 8 утра он внезапно ощутил полную беспомощность, как будто из-под ног вышибли почву, потому и позвонил единственным родственникам – тому, что осталось от его семьи. Телефонный звонок не принес успокоения. Рейна по-прежнему жила на другой планете, а Селина спала и находилась за тысячу световых лет от его вселенной. В его мире убийцы засовывали живых крыс женщинам во влагалище, а полицейские отрезали задержанным фаланги пальцев, чтобы получить нужную информацию...

Поль поднял глаза. Призрак рассвета светился на небе диском далекого светила. Широкая лиловая полоса неба постепенно розовела, на самом верху, на желтом изгибе, сверкали белые точки. Слюда дня...

Поль поднялся со ступенек и пошел назад, к площади Трокадеро. Кафе открывали двери первым посетителям, Поль заметил свет в пивной "Малакофф", где он назначил свидание своим лейтенантам Нобрелю и Матковска.

Еще вчера он приказал им заниматься только Серыми Волками и их политической историей. Поль сосредоточился на Дичи, но он хотел знать все и об охотниках.

На пороге кафе он на мгновение остановился, задумавшись о возникшей несколько часов назад проблеме: его озадачивало исчезновение Жан-Луи Шиффера. В последний раз он говорил с ним по телефону в 23 часа. Поль несколько раз пытался с ним связаться, но безуспешно. Он мог бы вообразить худшее, решить, что жизнь старого сыщика в опасности, но у него появилось предчувствие, что мерзавец просто "обошел его на повороте". Обретя свободу, Шиффер наверняка взял новый след и теперь шел по нему в одиночку.

Справившись с гневом, Поль мысленно дал Шифферу последнюю отсрочку до 10 часов. Потом он объявит его в розыск. Больше ему ничего не остается.

Поль толкнул дверь пивной, чувствуя навалившуюся тоску.

58

Лейтенанты уже сидели в кабинке. Прежде чем присоединиться к ним, Поль потер ладонями лицо, попытался разгладить парку – ему все-таки хотелось походить на их начальника и старшего по званию, а не на ночующего под мостом клошара.

Он прошел через зал – слишком светлый, слишком новый, все, от светильников до спинок стульев, выглядело фальшивкой. Имитация цинка, имитация дерева, имитация кожи. Дешевое, пропахшее алкогольными парами заведение, куда завсегдатаи приходили выпить и потрепаться, было практически пустым.

Поль сел за столик напротив своих сыщиков и понял, что рад видеть их веселые рожи. Нобреля и Матковска трудно было назвать великими полицейскими, но их переполнял энтузиазм молодости. Они напоминали Полю о том, что сам он так и не решился выбрать в жизни путь беззаботности и легкости.

Они принялись описывать детали ночных поисков, но Поль, заказав кофе, прервал их:

– Ладно, парни, переходите к делу.

Молодые инспекторы обменялись понимающим взглядом, и Нобрель открыл папку с ксерокопиями документов.

– Серые Волки, – начал он, – это прежде всего и в основном – политическая история. Как мы поняли, в шестидесятых годах в Турции левые взгляды правили бал. Прямо как у нас во Франции. Соответственно, резко возросло и влияние ультраправых. Человек по имени Альпаслан Тюркеш – военный, полковник, сотрудничавший с нацистами, основал свою организацию: Партию националистического действия. Он и его вооруженные соединения позиционировали себя как заслон красной угрозе.

Слово взял Матковска.

– Внутри этой официальной группы образовывались молодежные ячейки. Сначала в городах – на факультетах университетов, потом и в деревнях. Ребята, которые туда вступали, сами себя называли Идеалистами или Серыми Волками. – Он бросил взгляд в свои записи. – "Bozkurt" – по-турецки.

Их рассказ совпадал со сведениями Шиффера.

– В семидесятых, – продолжил Нобрель, – конфликт между коммунистами и фашистами вошел в постоянную фазу. Серые Волки взялись за оружие. В некоторых районах Анатолии были открыты тренировочные лагеря. Молодых Идеалистов учили там боевым искусствам и умению обращаться с оружием, вдалбливали им в головы бредовые идеи о "великой" Турции. Неграмотные крестьяне становились вооруженными убийцами, опытными, умелыми и фанатичными.

Матковска перевернул еще несколько страниц.

– В семьдесят седьмом Серые Волки перешли к открытым действиям: в общественных местах закладывались бомбы, то и дело возникали перестрелки, совершались убийства политических деятелей... Коммунисты в долгу не остались. Началась гражданская война. В конце семидесятых годов в Турции ежедневно погибали пятнадцать – двадцать человек. В стране царил самый настоящий террор.

Поль спросил:

– А что правительство? Полиция? Армия?

Нобрель улыбнулся.

– Вопрос в самую точку. Военные намеренно позволяли ситуации зайти в тупик, чтобы в нужный момент вмешаться. В тысяча девятьсот восьмидесятом году они устроили государственный переворот. Все прошло без сучка и задоринки. Террористы – и левые, и правые – были арестованы. Серые Волки восприняли это как предательство: они боролись с коммунистами, а их сажают за это в тюрьму их политические единомышленники. Тюркеш тогда написал: "Я в тюрьме, но мои идеи правят страной". Кстати, Серых Волков очень быстро выпустили на свободу. Тюркеш постепенно вернулся в политику, остальные Волки последовали его примеру, остепенились, стали депутатами, парламентариями. Правда, оставались другие: головорезы, крестьяне, не знавшие ничего, кроме насилия и фанатизма.

– Ну да, – вмешался Матковска, – эти остались сиротами. Правым у власти они были не нужны, Тюркеш от них отвернулся – он был слишком занят зарабатыванием репутации респектабельного гражданина. И что им было делать, выйдя из тюрьмы?

Нобрель поставил на стол чашку и ответил на вопрос – дуэт у его лейтенантов был отработанный:

– Они становятся наемниками. Люди сплошь вооруженные, опытные. Работают на того, кто больше платит, – на государство или на мафию. Если верить турецким журналистам, с которыми мы разговаривали, ни для кого в стране не секрет, что Серых Волков использовали секретные службы для физического устранения армянских и курдских лидеров. Они натаскивали полицейских и эскадроны смерти. Но главный работодатель Волков – мафия. Выбивание долгов, рэкет, охрана... В середине восьмидесятых Волки внедряются в наркоторговлю, которая начинает бурно развиваться в Турции, а иногда забирают власть у мафиози и становятся во главе кланов. У Волков есть одно капитальное преимущество перед обычными уголовниками: они сохранили связи с властными кругами, в том числе – с полицией. За последние годы в Турции разразилось несколько громких скандалов, выявивших тесные, как никогда, связи между мафией, государством и националистами.

Поль размышлял. Все эти истории казались ему туманными и далекими. Сам термин "мафия" вызывал сомнения. "Спрут", заговор, тайные сети...

Что все это означает в действительности? Как связано с убийствами и с женщиной-мишенью? У него не было ни одного реального лица, ни даже имени.

Словно догадавшись, о чем он думает, Нобрель издал торжествующий смешок.

– А теперь – картинки!

Отодвинув чашки, он открыл конверт.

– Мы залезли в Интернет и пошарили в фотоархиве "Миллиет", это одна из самых крупных бульварных газет Стамбула. И нашли вот это.

Поль схватил первый снимок.

– Что это такое?

– Похороны Альпаслана Тюркеша. "Старый волк" умер в апреле тысяча девятьсот девяносто седьмого. Ему было восемьдесят лет. Его похороны стали событием общенационального масштаба.

Поль не верил своим глазам: на церемонию пришли тысячи людей. Подпись на английском под фотографией гласила: "Четырехкилометровый кортеж охраняли десять тысяч полицейских".

Картина была торжественная, великолепная. Черная, как толпа, собравшаяся вокруг похоронной процессии перед главной мечетью Анкары. Белая, как снег, падавший в тот день крупными хлопьями. Красная, как турецкие флаги в руках "приверженцев"...

На следующих снимках фигурировали люди из первых рядов кортежа. Поль узнал экс-премьер-министра Тансу Чиллер, из чего сделал вывод, что присутствовали и другие политические деятели Турции. Он отметил для себя присутствие эмиссаров из соседних стран в традиционной для Центральной Азии одежде – шапочках и шитых золотом накидках.

Внезапно ему в голову пришла другая идея. "Крестные отцы" турецкой мафии, очевидно, тоже присутствовали на похоронах...

Главы стамбульских семей и анатолийских кланов могли захотеть в последний раз засвидетельствовать почтение политическому союзнику. Возможно, среди них были и те, кто дергал за ниточки в его деле. Человек, пославший убийц по следу Земы Гокальп...

Он просмотрел другие снимки, ища необычные детали в толпе. На большинстве красных флагов фигурировал не полумесяц – эмблема турецкого государства, а три полумесяца, расположенные треугольником. А под треугольником находилось изображение волка, воющего на три луны.

Полю пришло в голову сравнение с марширующей армией каменных воинов, поклоняющихся древним ценностям и эзотерическим символам. Серые Волки были не политической партией, а сектой, мистическим кланом.

На последних фотографиях его поразила одна деталь: активисты, проходя мимо гроба, поднимали вверх вовсе не сжатый кулак, как он вначале подумал. В знак приветствия они поднимали два пальца, сложенные особым образом. Поль вгляделся в изображение плачущей женщины – она тоже делала этот загадочный жест.

Указательный и средний пальцы были вытянуты, а большой, безымянный и мизинец сложены в щепоть. Поль спросил:

– Что означает этот жест?

– Понятия не имею, – откликнулся Матковска. – Все они его делают. Это какой-то условный опознавательный знак – для своих. По-моему, все они просто чокнутые!

Этот знак был ключом. Два пальца подняты к небу, как два уха...

Внезапно он понял.

Поль воспроизвел движение.

– Черт, вы что, не видите?

Он развернул руку боком, чтобы тень падала на стекло.

– Да посмотрите же!

– Вот дьявольщина! – выдохнул Нобрель. – Это волк. Волчья пасть.

59

На выходе из пивной Поль объявил:

– Придется разделиться.

Удар был подлым. Проведя ночь на ногах, они наверняка рассчитывали вернуться домой. Он проигнорировал их разочарование.

– Нобрель, ты снова займешься камерами высокого давления.

– Что? Но...

– Мне нужен полный список всех мест в Иль-де-Франс, где используется оборудование такого типа.

Молодой сыщик развел руками в знак бессилия.

– Капитан, это тупик. Мы с Матковска всё прочесали: каменно-строительные работы и центральное отопление, санэпидемстанции и стекольное производство. Побывали на испытательных стендах и...

Поль жестом остановил его. Послушайся он себя, тоже бросил бы эту идею, но Шиффер задавал вопросы, а значит, у него были веские причины интересоваться камерами. Поль сейчас, как никогда, доверял инстинкту старого хитреца...

– Мне нужен список! – отрезал он. – Все места, где убийцы могли воспользоваться установкой.

– А мне что делать? – спросил Матковска.

Поль протянул ему ключи от своей квартиры.

– Лети ко мне на улицу Шмен-Вер. Возьмешь в почтовом ящике все каталоги и документы об античных масках и бюстах. Один парень подбирает их для меня...

– И что мне с ними делать?

Поль не слишком верил и в этот след, но в ушах звучал голос Шиффера: "А что там с античными масками?" Возможно, гипотеза Поля была не такой уж и бредовой...

– Останешься в моей квартире, – приказал он твердым голосом. – Сравнишь каждое изображение с лицами убитых.

– Зачем?

– Ищи сходство. Я уверен, что убийца вдохновляется археологическими находками, когда уродует женщин.

Сыщик недоверчиво смотрел на блестевшие на ладони ключи. Поль не стал ничего объяснять, только добавил, идя к машине:

– Сбор в полдень. Если найдете что-то серьезное, немедленно звоните.

Теперь следовало заняться одним делом, на которое он возлагал некоторые надежды: советник по культуре турецкого посольства Али Ажик жил неподалеку. Имело смысл позвонить ему. Али всегда помогал ему, а Полю сейчас было совершенно необходимо побеседовать с турецким гражданином.

В машине он достал свой сотовый – слава богу, телефон наконец зарядился! – и набрал номер Ажика. Тот еще не спал – во всяком случае, так он сказал.

Несколько минут спустя Поль поднимался по лестнице к квартире дипломата. Его слегка шатало – сказывались недосып, голод, возбуждение...

Ажик принял его в маленькой современной квартире, превращенной в пещеру Али-бабы. На полированной мебели играли золотистые блики. Медальоны, рамы, фонари на стенах сияли золотом и медью. На полу лежали дорогие ковры ручной работы в тех же теплых охряных тонах. Эта декорация из "Тысячи и одной ночи" плохо сочеталась с личностью Ажика, современного сорокалетнего полиглота.

– До меня, – сказал он извиняющимся тоном, – квартиру занимал дипломат старой школы.

Он улыбался, держа руки в карманах жемчужно-серой домашней куртки.

– Так что у вас за срочное дело?

– Я бы хотел показать вам фотографии.

– Фотографии? Конечно. Входите. Я приготовлю нам чай.

Поль хотел отказаться, но следовало играть по правилам. Его визит был неофициальным, чтобы не сказать – незаконным, он покушался на дипломатический иммунитет.

Поль устроился прямо на полу, среди ковров и расшитых подушек. Ажик, сидя по-турецки, разливал чай по маленьким пузатым стаканчикам.

Поль наблюдал за ним. Правильные черты лица, коротко постриженные черные волосы, облегающие голову, как капюшон. Но взгляд асимметрично расположенных глаз казался то ли смущенным, то ли испуганным. Левый неподвижный зрачок смотрел прямо на собеседника, правый был живым.

Не притрагиваясь к раскаленному стакану, Поль пошел в наступление:

– Сначала я хотел бы поговорить о Серых Волках.

– Новое расследование?

Поль ушел от ответа.

– Что вы о них знаете?

– Все это дела давно минувших дней. Они были особенно могущественны в семидесятых годах. Очень жестокие люди... – Он отпил глоток чая. – Вы обратили внимание на мой глаз?

Поль сделал удивленное лицо, словно хотел сказать: "Ну, теперь, когда вы сказали..."

– Да, конечно, заметили, – улыбнулся Ажик. – Мне его выбили Идеалисты. В университетском кампусе, когда я агитировал за левых. У них были... как бы это поточнее выразиться... жесткие методы.

– А что сегодня?

Ажик раздраженно махнул рукой.

– Волков больше нет, исчезли – во всяком случае, террористические подразделения. Им нет нужды использовать силу – они находятся у власти...

– Я говорю не о политике, а о тех наемниках, что работают на преступные картели.

В голосе Ажика зазвучала ирония:

– Знаете, в Турции бывает очень непросто отделить легенду от реальности.

– Некоторые из них находятся на службе у мафиозных кланов, да или нет?

– В прошлом – безусловно. Но сегодня... – Он наморщил лоб. – К чему все эти вопросы? Здесь какая-то связь с серией убийств?

Поль предпочел не отвечать.

– Насколько я знаю, все эти люди, служа мафии, остаются верны своему делу.

– Вы правы. В глубине души они презирают гангстеров, на которых работают, и убеждены, что служат гораздо более возвышенным идеалам.

– Расскажите мне об этом поподробнее.

Ажик выпрямился, выпятил грудь, развернув плечи, сделал глубокий вдох, как будто сдерживал патриотический порыв.

– Возрождение Турецкой империи. Туранский мираж.

– Это что еще такое?

– Понадобится целый день, чтобы объяснить.

– Прошу вас, – сказал Поль, добавив металла в голос, – я должен понять, чем живут эти люди, о чем они думают, во что верят.

Али Ажик оперся на локоть.

– Турецкий народ зародился в степях Центральной Азии. У наших предков были раскосые глаза, и обитали они там же, где монголы. Гунны, например, были турками. Эти кочевники хлынули в Центральную Азию и приблизительно в десятом веке нашей эры дошли до Анатолии.

– Но что такое Туран?

– Империя, которая когда-то существовала... В ней были объединены все народы Центральной Азии, говорившие на турецком языке. Атлантида, о которой так много спорят историки, не приводя ни единого доказательства ее реального существования. Серые Волки мечтают об этом утраченном континенте. Они мечтают объединить узбеков, татар, уйгуров, туркмен... Восстановить огромную империю, которая простиралась бы от Балкан до Байкала.

– Это осуществимо?

– Нет, конечно, но в этом мираже есть доля реальности. Сегодня националисты создают экономические союзы, планируют разделение природных богатств между народами, говорящими по-турецки. В том числе – нефти.

Поль вспомнил людей с раскосыми глазами в парчовых накидках, пришедших на похороны Тюркеша. Он угадал: мир Серых Волков был государством в государстве. Тайная секта, стоящая над законами и границами других стран.

Он достал снимки похорон. Тело затекло, в ногах начинались судороги.

– Эти фотографии что-нибудь вам говорят?

Ажик схватил первую карточку и прошептал:

– Похороны Тюркеша... Меня тогда не было в Стамбуле.

– Тут есть известные люди?

– Да здесь весь свет, сливки общества! Члены правительства. Представители правых партий. Кандидаты в наследники Тюркеша...

– А Серые Волки? Я имею в виду настоящих бандитов, уголовников.

Дипломат перебирал снимки. Ему было явно не по себе. Как будто один только взгляд на этих людей пробудил в нем прежний ужас. Он ткнул пальцем в одно из лиц.

– Вот этот: Ораль Селик.

– Кто он такой?

– Сообщник Али Агджи. Один из тех двоих, что пытались убить Папу в тысяча девятьсот восемьдесят первом году.

– Он на свободе?

– Турецкая система правосудия. Не стоит забывать о тесных связях между Серыми Волками и полицией. И о том, как ужасно коррумпировано наше правосудие...

– Узнаете других?

Полю показалось, что Ажик колеблется.

– Я не специалист.

– Я спрашиваю о знаменитостях. О главах "семей".

– Вас интересуют "баба"?

Поль напрягся и вспомнил, что так турки называют "крестных отцов". Ажик снова и снова вглядывался в снимки.

– Некоторые лица кажутся мне знакомыми, – признал он наконец, – но имен я не помню. Их фотографии регулярно появляются на страницах газет в связи с освещением крупных судебных процессов: торговля оружием, похищения людей, казино...

Поль вытащил из кармана фломастер.

– Обведите кружком знакомые лица. И ставьте рядом имена, если вспомните.

Турок пометил кружками многие лица на снимке, но ничего не написал. Внезапно он остановился.

– Вот этот – настоящая звезда. Фигура национального масштаба.

Его палец указывал на очень высокого старика лет семидесяти с тростью в руке. Высокий лоб, зачесанные назад седые волосы, выступающая вперед нижняя челюсть. В профиль он был похож на благородного оленя. Запоминающаяся внешность.

– Исмаил Кудшейи. Самый влиятельный "бюйук-баба" Стамбула. Я недавно читал о нем статью... Похоже, он сегодня все еще в силе. Один из главных наркоторговцев Турции. Его фотографии крайне редко появляются в газетах или журналах. Рассказывают, будто он приказал выколоть глаза одному фотографу, который тайно сделал серию снимков.

– О его преступной деятельности что-нибудь известно?

Ажик расхохотался.

– Конечно. В Стамбуле говорят – единственное, чего стоит опасаться Кудшейи, это землетрясения.

– Он связан с Серыми Волками?

– Еще как связан! Он их исторический лидер. Большинство офицеров, служащих сегодня в полиции, воспитывались в его тренировочных лагерях. Он знаменит своими филантропическими акциями. Его фонд выделяет стипендии детям из бедных семей. И все это – под флагом ультрапатриотизма.

Поль обратил внимание на одну деталь.

– Что у него с руками?

– Шрамы от кислоты. Говорят, он начинал в Шестидесятых как наемный убийца. Трупы он растворял в кислоте. Якобы.

Поль почувствовал, как по телу побежали мурашки. Такой человек мог вынести смертный приговор Земе Гокальп. Но за что? И почему он, а не его сосед по траурному кортежу? Как вести расследование, находясь за две тысячи километров от турецкой столицы?

Он взглянул на другие обведенные фломастером лица. Жестокие, высокомерные, с побеленными снегом усами...

Помимо своей воли он испытывал какое-то извращенное уважение к этим грандам уголовного мира. Внезапно его внимание привлекло лицо молодого человека со взлохмаченными волосами.

– А этот кто?

– Новое поколение. Азер Акарса. Питомец Кудшейи. Благодаря поддержке его фонда этот маленький крестьянин стал крупным бизнесменом. Акарса владеет огромными садами у себя на родине, в районе Газиантепа. Ему нет и сорока – этакий "золотой мальчик" на турецкий манер.

При слове "Газиантеп" в мозгу Поля прозвучал щелчок. Все жертвы были родом из тех мест. Простое совпадение? Его взгляд снова вернулся к лицу человека в наглухо застегнутой бархатной куртке. Он был похож даже не на бизнесмена, а скорее на богемного студента-мечтателя.

– Он занимается политикой?

Ажик кивнул.

– Современный лидер. Он основал свои собственные ячейки – там слушают рэп, обсуждают общеевропейские проблемы, даже пьют алкоголь. Все это выглядит очень либерально.

– Он относится к крылу умеренных?

– Только внешне. Я считаю Акарсу чистейшей воды фанатиком. Возможно, худшим из всех. Он верит в полный возврат к корням. Он одержим славным прошлым Турции. У него тоже есть фонд, и он финансирует археологические раскопки.

Поль подумал об античных масках, о лицах людей на фотографиях, словно вырубленных из камня. Но все это не могло быть ни следом, ни даже теорией – всего лишь бредом, притом совершенно безосновательным.

– Преступный бизнес? – спросил он.

– Не думаю, нет, – покачал головой Ажик. – Акарса не нуждается в деньгах. Кроме того, я убежден, что он презирает Серых Волков, компрометирующих себя связями с мафией. С его точки зрения, это недостойно "Дела".

Поль бросил взгляд на часы: 9.30. Ему пора возвращаться к своим помощникам. Собрав фотографии, он встал.

– Спасибо, Али. Уверен, все, что вы мне рассказали, так или иначе нам пригодится.

Турок проводил его до двери и на пороге спросил:

– Вы так и не сказали мне: Серые Волки имеют какое-то отношение к убийствам?

– Такая вероятность существует.

– Но... каким образом?

– Я пока ни в чем не уверен.

– Вы... Вы думаете, они в Париже?

Поль молча шел по коридору. У лестницы он остановился.

– И последнее, Али. Серые Волки – откуда взялось это название?

– Это имеет отношение к мифу о начале, об истоках.

– Что за миф?

– Рассказывают, что в стародавние времена турки были всего лишь голодной ордой, затерянной в самом сердце Центральной Азии. Они бродили, умирая от голода и холода, волки накормили их и защитили. Серые волки, ставшие истинными прародителями турецкой нации.

Поль внезапно заметил, что у него побелели костяшки пальцев, – так сильно он сжимал ладонью перила. Он представлял себе серую стаю, бегущую по бескрайним степям под светом холодного солнца. Ажик закончил свой рассказ:

– Они защищают турецкую расу, капитан. Они хранители традиций и первородной чистоты. Некоторые даже верят, что они далекие потомки белой волчицы Асены. Надеюсь, вы ошибаетесь и этих людей нет в Париже. Потому что они не обычные преступники. Вы с такими никогда не встречались. Ни-ког-да.

60

Поль садился в свой "гольф", когда зазвонил его телефон.

– Капитан, кажется, я что-то нашел.

Это был Нобрель.

– Что именно?

– Я расспрашивал одного специалиста по центральному отоплению, и он рассказал, что давление используют еще в одной области человеческой деятельности, которую мы пока не потрошили.

Мысли Поля были все еще заняты волками и степями, и он не сразу включился.

– И что это за область?

– Хранение продуктов. Японская технология. Совсем свежая. Вместо того чтобы нагревать продукты, их подвергают обработке высоким давлением. Это дороже, зато позволяет сохранять витамины и...

– Черт, да давай уже, рожай! У тебя есть след?

Нобрель надулся.

– Несколько заводов в парижских пригородах используют эту технологию. Поставщики продукции высшего сорта – ну, там, экологически чистая еда, деликатесы. Одно предприятие в долине Бьевра[10].

– И что в нем особенного?

– Владелец – турецкая компания.

Поль почувствовал покалывание у корней волос.

– Название?

– "Матак".

Два ничего не говорящих ему слога.

– Что они производят?

– Фруктовые соки, дорогие консервы. Насколько мне известно, это скорее лаборатория, чем промышленное предприятие. Испытательный стенд.

Покалывания превратились в электрические разряды. Азер Акарса. Националистически настроенный золотой мальчик, сделавший состояние на разведении деревьев. Подросток из Газиантепа. Неужели здесь есть какая-то связь?

Поль добавил металла в голос:

– Делай что хочешь, но осмотри это место.

– Сейчас?

– А когда же? Я хочу, чтобы ты обследовал каждый угол барокамеры. Но учти – ни ордера, ни удостоверения!

– Но как?..

– Выкрутишься. Кроме того, узнай имена владельцев завода в Турции.

– Да это скорее всего холдинг или акционерное общество!

– Расспроси людей на предприятии. Сделай запрос в Торговую палату Франции. Звони в Турцию, если понадобится. Мне необходим список основных акционеров.

Нобрель наконец понял, что у его начальника есть какая-то конкретная догадка.

– Что мы ищем?

– Возможно, имя: Азер Акарса.

– Что за чертовы имена... Повторите по буквам.

Поль еще раз назвал имя. Он уже собирался повесить трубку, когда Нобрель спросил:

– Вы радио слушали?

– Нет, а что такое?

– Сегодня ночью на Пер-Лашез нашли труп. Жутко изуродованный.

У Поля перехватило дыхание.

– Женщина?

– Нет, мужчина. Легавый. Бывший, из Десятого. Жан-Луи Шиффер. Специалист по туркам и...

Главные повреждения человеческому телу наносит не сама пуля, а ее вихревой след, создающий разрушительную пустоту, проламывающийся, как хвост кометы, через плоть, кожу и кости.

Поль ощущал, как эти слова проламываются через его внутренности, наполняя душу страданием. Он закричал, но не услышал собственного вопля, потому что уже ставил мигалку на крышу и включал сирену.

61

Все они были здесь.

Он узнавал их по одежде. Шишки с площади Бово в черных плащах и до блеска начищенных ботинках носили траур, как вторую кожу; комиссары и руководители отделов уголовной полиции в зеленом камуфляже или в осенней форме из ткани "пе-пита", похожие на охотников в засаде; офицеры уголовной полиции в кожаных куртках с красными повязками на рукавах, похожие на бандитов, переквалифицировавшихся в стражей порядка. Большинство – независимо от чинов и званий – носило усы. Это был опознавательный знак принадлежности к некоему особому сообществу, как печать на официальном удостоверении.

Поль прошел через заграждение из фургонов и патрульных машин с бесшумно вращающимися мигалками – они стояли крэгом у подножия колумбария – и скользнул под желтую ленту ограждения.

Оказавшись внутри, он свернул налево, в аркаду, и остановился за колонной. Ему некогда было любоваться красотой места – длинными мраморными галереями со стенами, исписанными именами мертвых, где над водой витала атмосфера священного почтения, – он внимательно вглядывался в группу стоявших посреди парка сыщиков, ища знакомые лица.

Первым, кого он узнал, был Филипп Шарлье. Закутанный в твидовое пальто, Зеленый Исполин более чем когда бы то ни было соответствовал своему прозвищу. Рядом с ним стоял Кристоф Бованье, одетый в кожаную куртку, на голове у него была бейсбольная кепка. Двое сыщиков, которых допрашивал этой ночью Шиффер, напоминали шакалов, явившихся лично удостовериться, что их преследователь действительно мертв. Чуть в стороне стояли прокурор Республики Жан-Пьер Гишар, дивизионный комиссар района Луи-Блан Клод Монестье и судья Тьери Бомарзо – один из немногих, кому была известна их с Шиффером роль во всем этом дерьмовом запутанном деле. Поль мгновенно понял, что означает официальный расклад для него лично: его карьера окончена.

Но самым удивительным было присутствие на кладбище Моренну, главы Центрального бюро по борьбе с незаконным распространением наркотиков, и главы Бригады по борьбе с наркотиками Полле. Слишком много важных персон забеспокоились из-за гибели отставного полицейского. Полю пришло на ум сравнение с бомбой, чья убойная сила выясняется только после взрыва.

Он подошел ближе, держась за колоннами. По логике вещей, голова у него должна была пухнуть от вопросов, но его поразило одно: процессия темных фигур под сводами святилища удивительным образом напоминала похороны Альпаслана Тюркеша. Та же пышность, та же торжественность, даже усы те же. На свой особый манер, Жан-Луи Шиффер удостоился общенациональных похорон.

Он заметил стоявшую у подземного входа в глубине парка "скорую помощь". Санитары в белых халатах курили, болтая с агентами в форме. Они ждали, когда эксперты из научно-технического отдела закончат работу, чтобы увезти тело. Значит, тело Шиффера все еще внутри.

Поль вышел из своего укрытия и направился ко входу, скрытому за живой изгородью из бирючины. Он уже ступил на первую ступеньку лестницы, но тут его окликнули:

– Эй вы! Проход запрещен.

Обернувшись, он махнул удостоверением. Полицейский подобрался, только что под козырек не взял. Поль, не говоря ни слова, оставил его приходить в себя и пошел дальше.

В первый момент ему показалось, что он попал в галереи подземной шахты, но когда глаза привыкли к темноте, распознал топографию места. Белые и черные дорожки отходили от тысяч ниш с именами и букетами цветов в узких стеклянных колбах. Пещерный город, выбитый прямо в скале.

Он наклонился над колодцем, соединявшим уходящие вниз этажи. На втором уровне суетились белые тени: люди из полицейской лаборатории делали свою работу. Он шел к свету, но воздух темнел и как будто сгущался. В воздухе витал странный запах: сухой, едкий, минеральный.

Добравшись до второго уровня, Поль свернул направо, ориентируясь по запаху. На первом повороте он увидел техников в белых комбинезонах и бумажных колпаках. Они расположились на пересечении нескольких галерей. Их металлические чемоданчики, расставленные на пластиковых ящиках, были до отказа забиты пузырьками и тюбиками... Поль бесшумно подошел – двое инопланетян в белом стояли к нему спиной.

Ему едва удалось кашлянуть – воздух насквозь пропитался пылью. "Космонавты" обернулись – оба были в масках. Поль предъявил удостоверение, один из экспертов с головой насекомого произнес "нет", подняв вверх ладони в резиновых перчатках.

Раздался приглушенный маской голос – Поль не знал, который из двоих снизошел до объяснений:

– Сожалею. Мы начинаем снимать отпечатки.

– Всего на минутку. Он был моим напарником. Черт, да люди вы или нет?

Эксперты переглянулись. Прошло несколько долгих секунд. Наконец один из них вынул из чемоданчика маску.

– Третья аллея, – отрывисто бросил он. – Под прожекторами. Идите по доскам. Ни шага в сторону.

Не взяв маску, Поль пошел в указанном направлении. Медик остановил его:

– Возьми. Без нее дышать там не сможешь.

Поль выругался сквозь зубы, прилаживая на лицо намордник. Он прошел по левой стороне первого прохода, перешагивая через кабели расставленных на каждом перекрестке прожекторов. Стены, завешанные табличками с именами и датами, казались ему бесконечно длинными, серая пыль в воздухе становилась все плотнее.

Дойдя до очередного поворота, он наконец понял смысл предупреждения эксперта, все-таки заставившего его надеть маску.

В свете галоидных ламп все вокруг было серым: пол, стены, потолок. Пули изрешетили подземный склеп, и прах извергся наружу. Десятки урн валялись на земле, их содержимое перемешалось с кусками штукатурки и гипса.

Приглядевшись к отверстиям в стене, Поль определил, что стреляли из оружия двух типов: крупный калибр, типа "шотган", и полуавтоматическое ручное оружие – 9-й либо 45-й калибр.

Он шагнул вперед, завороженный лунным пейзажем. Однажды ему показали фотографии филиппинских городов, погребенных под вулканическими извержениями. Мертвые улицы под остывшей лавой. Выжившие лунатики, держащие на руках каменных детей. Сейчас перед ним простирался тот же пейзаж.

Он преодолел очередную желтую ленту и внезапно в конце прохода увидел его.

Шиффер жил как мерзавец.

И умер как мерзавец – в последнем пароксизме насилия.

Тело, засыпанное серым пеплом, лежало на боку, правая нога подогнута и прикрыта полой плаща, правая рука вскинута вверх и скрючена предсмертной судорогой, как петушья лапа. Лужа застывшей крови растеклась под тем, что осталось от черепной коробки, как будто голова Шиффера разлетелась на куски из-за взорвавшегося в ней темного кошмара.

Ужаснее всего выглядело лицо. Покрывавший его прах не мог скрыть страшных увечий. Один глаз был вырван, вернее – вырезан вместе с державшими его мышцами, горло, лоб и щеки располосованы в лапшу.

Одна из ран, самая длинная и глубокая, рассекла десну до кости, так что губы сложились в жестокий оскал, а в уголке рта застыла серебристо-розовая пена.

Согнувшись пополам от резкого позыва к рвоте, Поль сорвал с лица маску, но его желудок был пуст. На поверхность сознания всплыл единственный вопрос: зачем Шиффер пришел сюда? Кто его убил? Что за существо способно дойти до подобной степени варварства?

В это мгновение он рухнул на колени и разрыдался. Слезы текли по щекам, но он не сдерживал их, не вытирал размазавшуюся по лицу грязь. Он плакал не о Шиффере.

И не об убитых женщинах, ни даже о той единственной, что получила отсрочку и находилась сейчас в бегах.

Он оплакивал себя.

Он рыдал над собственным одиночеством и тупиком, в котором оказался.

– Кажется, нам пора поговорить?

Поль резко обернулся.

Ему улыбался незнакомый мужчина в очках – он был без маски, длинное, посиневшее от пыли лицо напоминало сталактит.

62

– Значит, это вы вернули Шиффера в строй?

Голос звучал громко, ясно, почти весело, попадая в тон яркой синеве неба.

Поль отряхнул пепел с куртки, шмыгнул носом – к нему вернулись остатки самообладания.

– Да, мне были нужны его советы.

– Какие именно?

– Я работаю над серией убийств в турецком квартале Парижа.

– Вы получили одобрение начальства?

– Ответ вам известен.

Человек в очках кивнул. Он не только был высок – от него так и веяло превосходством. Гордо посаженная голова, задранный вверх подбородок, высокий лоб, обрамленный седыми кудрями. Важный чиновник в расцвете лет, похожий на ищейку.

Поль выдохнул вопрос:

– Вы из Генеральной инспекции?[11]

– Нет, я Оливье Амьен. Международный наблюдательный комитет по борьбе с оборотом наркотиков.

На прежней работе Поль часто слышал это имя. Амьен считался главным человеком во Франции в области борьбы с наркотиками, он одновременно возглавлял Бригаду по наркотикам и международные службы по борьбе с распространением наркотических средств.

Они углубились в аллею, похожую на мощенную булыжником улочку XIX века, и пошли в другую от колумбария сторону. Поль заметил могильщиков – они курили, привалившись спинами к стене склепа, и обсуждали невероятную утреннюю находку.

Слова Амьена были полны недомолвок:

– Насколько я понимаю, вы сами работали в Центральном бюро по борьбе с наркотиками...

– Несколько лет.

– Чем занимались?

– Так, по мелочи... В основном Североафриканскими сетями – индийской коноплей.

– Вы никогда не касались дел в Золотом Полумесяце?

Поль вытер нос тыльной стороной ладони.

– Знаете, мы оба сэкономим время, если вы перестанете ходить вокруг да около.

Амьен удостоил солнце улыбки.

– Надеюсь, небольшой экскурс в современную историю вас не пугает...

Поль подумал обо всех тех именах и датах, которые ему пришлось переварить с рассвета этого дня.

– Давайте. Считайте меня отстающим учеником.

Чиновник поправил очки на носу и начал свой рассказ:

– Полагаю, слово "талибы" вам кое-что говорит. После одиннадцатого сентября от этих фундаменталистов просто некуда деваться. Журналисты без конца обмусоливают их жизни и "подвиги"... Целлулоидные будды! Их дружба с Бен Ладеном. Презрительное отношение к женщинам, к культуре, к любой форме терпимости. Но существует одно обстоятельство, о котором мало что известно, единственный положительный момент их правления: эти варвары весьма эффективно боролись с производством опиума. За последний год своего правления они практически уничтожили все посевы мака в Афганистане. В двухтысячном году там было произведено три тысячи триста тонн опиума-сырца, а в две тысячи первом – всего сто восемьдесят пять тонн! Талибы считали наркоторговлю кознями дьявола.

Конечно, как только мулла Омар потерял власть, посевов мака стало еще больше, чем до прихода талибов в страну. В эту самую минуту крестьяне в Нингархаре смотрят, как расцветают растения, высаженные в ноябре. Очень скоро – в конце апреля – начнется сбор урожая.

Полю было непросто сосредоточиться на рассказе Амьена – недавняя истерика выбила его из колеи, он готов был в любую секунду расхохотаться или зарыдать.

– ...Тем не менее, – продолжал Амьен, – до теракта одиннадцатого сентября никто и подумать не мог, что режиму Талибан придет конец. А наркоперевозчики уже проявляли интерес к другим маршрутам. Турецкие "буйюк-баба" – "крестные отцы", экспортирующие героин в Европу, – обратили свои взгляды на таких производителей, как Узбекистан и Таджикистан. Не знаю, в курсе ли вы, но у этих стран общие языковые корни.

Поль снова вздохнул.

– Начинаю узнавать.

Амьен кивнул.

– Раньше турки покупали опиум в Афганистане и Пакистане. Они очищали морфий-сырец в Иране, а потом в лабораториях Анатолии производили героин. Сначала они осуществляли очистку сырья на Кавказе, позже – на крайнем западе Анатолии. Насколько нам известно, еще год назад сеть не была до конца обустроена.

В конце зимы двухтысячного – две тысячи первого года до нас дошли слухи о планах заключения союза. Трехстороннего союза между узбекской мафией, контролирующей посевы на огромных территориях, русскими кланами, наследниками Красной Армии, которые уже много десятилетий "держат" дороги на Кавказе и всю переработку в этой зоне, и турецкими семьями, которым собирались поручить собственно производство героина. У нас не было ни одного имени, ни одной точной детали, но сведения из надежных источников подтверждали, что встреча на высшем уровне для подписания пакта действительно готовится.

Они добрались до самой темной части кладбища. Ряды склепов, низкие двери, покатые крыши: это походило на шахтерский поселок под угольным небом. Прищелкнув языком, Амьен продолжил:

– ...Три криминальные группы решили отметить создание нового сообщества пилотной доставкой товара. Небольшое количество наркотика, отправленное, так сказать, "на пробу", которому они придавали символическое значение. Дверь, распахнутая в будущее... Каждый из партнеров решил продемонстрировать свое особое умение. Узбеки поставили большое количество сырца. Русские задействовали лучших химиков для переработки морфия, а турки произвели практически на сто процентов чистый героин. Номер четыре. Нектар.

Мы предполагаем, что они также взяли на себя и доставку готового продукта, транспортировку по Европе, чтобы доказать свою надежность. Турки столкнулись с сильной конкуренцией со стороны албанских и косовских кланов, установивших контроль над Балканами.

Поль все еще не мог понять, какое отношение имеет к нему рассказ Амьена.

– ... Все это происходило в конце зимы две тысячи первого года. Мы ждали, что пресловутая поставка весной окажется у наших границ. Это была уникальная возможность уничтожить новую сеть в зародыше.

Поль смотрел на надгробия. Они перешли на другую часть кладбища – здесь было светло и красиво, ему чудилось, что он слышит музыку камня.

– ...Начиная с марта, таможни Германии, Франции и Голландии работали в усиленном режиме. Порты, аэропорты и дороги находились под постоянным наблюдением. В каждой из стран мы допрашивали членов турецких сообществ. Трясли осведомителей, ставили телефоны дилеров на прослушку... Но к концу мая у нас все еще ничего не было. Ни следа, ни информации. Мы во Франции начали беспокоиться. Решили копнуть поглубже в турецкой диаспоре, прибегнув к помощи специалиста. Человека, знающего анатолийские сети как свои пять пальцев, способного помочь нам "изнутри".

Последние слова Амьена вернули Поля к реальности: он внезапно уловил связь между двумя расследованиями.

– Жан-Луи Шиффер, – произнес он, не задумываясь.

– Точно. Цифер или Шухер – как вам больше нравится.

– Но он был в отставке.

– Мы попросили его вернуться...

Все становилось на свои места. Апрель 2001 года. Апелляционный суд Парижа отказывается от преследования Шиффера за убийство Газиля Гемета. Поль подвел итог:

– Жан-Луи Шиффер выторговал хорошую цену за свое сотрудничество. Он потребовал, чтобы дело Гемета похоронили.

– Вижу, вы хорошо изучили досье.

– Я сам – часть этого досье. И научился складывать два и два. Жизнь мелкого дилера выеденного яйца не стоила по сравнению с великими замыслами шефа бюро.

– Вы забываете главное: мы должны были пресечь возникновение крупной сети, не позволить...

– Хватит. Я наизусть знаю все ваши аргументы.

Амьен поднял вверх длинные руки в знак того, что отказывается спорить.

– В любом случае наша проблема заключалась в другом.

– Да? И в чем же?

– Шиффер переметнулся. Узнав, какой клан участвует в альянсе, а также время и место поставки, он не предупредил нас. Более того – мы думаем, что он предложил свои услуги картелю, пообещав, что встретит груз в Париже и распределит наркотик среди надежных дилеров. Кто лучше его знал французских торговцев?

Амьен цинично хохотнул.

– Интуиция подвела нас. Нанимали Шухера, а получили Цифера... Мы сами дали этому человеку шанс, которого он всегда ждал. Для Шиффера это дело стало апофеозом карьеры.

Поль молчал, пытаясь сложить в уме собственную мозаику, но пробелов оставалось слишком много. Через минуту он спросил:

– Если Шиффер так блистательно завершил свою карьеру, с какой стати он гнил в Лонжере?

– Потому что все пошло не так, как он планировал.

– То есть?

– Курьер, посланный турками, не появился. В конечном итоге он всех "сделал", сбежав с грузом. Шиффер наверняка испугался, что подозрение падет на него, предпочел затаиться и переждать, пока все не успокоится. Даже такой человек, как он, опасался турок. Думаю, вы знаете, как они поступают с предателями...

Еще одно воспоминание: Шиффер, живущий под чужим именем в Лонжере, его осторожная повадка в доме престарелых... Да, он действительно боялся мести турецких мафиози. Детали складывались в единое целое, но Поль все еще не был до конца уверен. Все казалось ему слишком хрупким и ненадежным.

– Это не более чем гипотезы, – возразил он Амьену. – У вас нет никаких доказательств. И почему вы так уверены, что наркотик не попал в Европу?

– Две детали ясно дали нам это понять. Во-первых, такой героин наделал бы шуму на рынке. Мы бы заметили – по количеству передозировок в том числе. Но ничего не происходило.

– А во-вторых?

– Мы нашли груз.

– Когда?

– Сегодня. – Амьен бросил взгляд через плечо. – В колумбарии.

– Здесь?

– Пройди вы чуть дальше в склеп, сами увидели бы: героин смешался с прахом умерших. Скорее всего, он был спрятан в одном из ящиков, расколовшихся при стрельбе. Теперь он непригоден к употреблению. – Амьен снова улыбнулся. – Должен признать – символ впечатляющий: белая смерть вернулась к серой смерти... Именно за этим героином Шиффер явился сегодня ночью. Расследование привело его на кладбище.

– Какое расследование?

– Ваше.

Поль пробормотал:

– Не понимаю.

– А между тем все очень просто. Уже много месяцев мы думаем, что турецкий курьер – женщина. В Турции женщины работают врачами, инженерами, министрами. Так почему бы не наркокурьерами?

На этот раз все сошлось. Зема Гокальп, Анна Геймз. Женщина с двумя лицами. Турецкая мафия послала своих Волков по следу предательницы. Дичь, за которой они охотятся, перевозила наркотики.

Поля внезапно осенило: этой ночью Шиффер застал Зему в тот момент, когда она забирала товар.

Между ними произошла схватка.

Кровавая бойня.

И Дичь все еще на свободе...

Оливье Амьен больше не смеялся.

– Ваше расследование интересует нас, Нерто. Мы установили связь между тремя жертвами из вашего дела и женщиной, которую мы ищем. Главы турецкого картеля послали убийц по следу, но те упустили ее в Париже. Где она, Нерто? Есть у вас хоть малейшая зацепка, чтобы ее отыскать?

Поль ничего не ответил. Перед его мысленным взором проходили картины: Серые Волки, пытающие женщин; Шиффер, вычисливший благодаря своему знаменитому нюху, что он гонится за той самой женщиной, что обошла его на повороте, сбежав с грузом...

Внезапно он принял решение. Безо всяких предисловий он рассказал Оливье Амьену все с самого начала. Похищение Зейнеп Тютенгиль в ноябре 2001 года. Зема Гокальп найдена в турецких банях. Вмешательство Филиппа Шарлье и его операция по зачистке. Программа промывки мозгов. Создание личности Анны Геймз. Ее бегство в поисках своей подлинной личности, постепенное возвращение памяти... осознание того факта, что она была наркокурьером, и приход на кладбище, за грузом.

Амьена рассказ Поля потряс. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем он сумел собраться с мыслями и задал вопрос:

– Поэтому Шарлье здесь?

– Да, и Бованье тоже. Они по уши замазаны в этой истории. Явились убедиться, что Шиффер действительно мертв. Но Анна Геймз все еще жива. И Шарлье должен найти ее прежде, чем она заговорит. Отыскав, он немедленно ее устранит. Вы гонитесь за одним и тем же кроликом.

Амьен замер на месте. Его лицо напоминало каменную маску Командора.

– Шарлье – моя проблема. Чем вы располагаете для розыска женщины?

Поль смотрел на окружавшие их могилы. Старая фотография в овальной рамке. Богоматерь в голубом плаще. Печальный бронзовый Христос на распятии... Какая-то деталь задевала его, но он никак не мог понять, какая именно.

Амьен грубо схватил его за руку.

– Какая зацепка у вас есть? Убийство Шиффера прикончит вас как полицейского. Если только... девушку не найдут и дело не предадут огласке. С вами в роли главного героя. Повторяю свой вопрос: что у вас есть?

– Я хочу сам продолжить расследование, – объявил Поль.

– Отдайте мне информацию. Там посмотрим.

– Мне нужно ваше слово.

Амьен поморщился.

– Да говорите же, черт бы вас побрал!

Поль в последний раз обвел взглядом памятники: выцветшее лицо Пречистой Девы, вытянутое лицо Христа, камея-сепия... И внезапно он понял: лица. Вот единственный путь, который приведет его к Ней.

– Она изменила внешность, – прошептал он. – Пластическая операция. У меня есть список имен десяти парижских хирургов, способных провести подобную операцию. Троих я уже посетил. Дайте мне один день на встречу с остальными.

Амьен не скрывал разочарования.

– И это... все?

Поль вспомнил о предприятии по переработке фруктов и о смутных подозрениях в отношении Азера Акарсы. Если негодяй замешан в убийствах, он разберется с ним сам.

– Да, – солгал он, – все. И поверьте, это не так уж мало. Шиффер был уверен, что хирург может привести нас к ней. Позвольте мне доказать, что он был прав.

Амьен сжал зубы: в это мгновение он больше всего напоминал укротителя. Наконец, кивнув на ворота за спиной Поля, он произнес:

– Станция метро "Александр Дюма" в сотне метров позади вас. Исчезайте. Даю вам время до полудня.

Поль понял, что сыщик намеренно привел его в эту часть кладбища. Он с самого начала хотел сторговаться. Амьен сунул ему в карман визитку:

– Номер моего сотового. Найдите ее, Нерто. Для вас это единственная возможность выпутаться. В противном случае через несколько часов вы сами станете дичью.

63

Поль не поехал на метро. Ни один настоящий сыщик не ездит на метро.

Он добежал вдоль ограды кладбища до площади Гамбетты – недалеко, на улице Эмиль-Ландрен, стояла его машина.

Схватив свой старый, закапанный кровью план Парижа, перечитал оставшийся список адресов врачей.

Семеро хирургов.

Четыре округа и два пригорода.

Он отметил адреса кружками на плане и выстроил самый короткий маршрут, чтобы опросить докторов одного за другим, начав с 20-го округа.

Выбрав путь, поставил на крышу мигалку и рванул с места, сконцентрировавшись на первом имени.

Доктор Жером Шере.

Восьмой округ, улица Роше, дом 18.

Он ехал на восток вверх по бульварам: Ла-Вилетт, Рошешуар, Клиши, занимая полосы, предназначенные для автобусов и велосипедов, заезжал на тротуары и даже вылез дважды на полосу встречного движения.

Добравшись до бульвара Батиньоль, он сбросил скорость и позвонил Нобрелю.

– Что у тебя?

– Выхожу с предприятий "Матак". Договорился с парнями из санитарного надзора. Сделал им сюрприз.

– Ну, и?

– Завод белый-белый и чище чистого. Настоящая лаборатория. Я видел камеру высокого давления. Все вычищено, так что следы искать бессмысленно. Я поговорил с инженерами...

Поль представил себе заброшенный завод, напрочь проржавевший, наполненный гулом голосов, не слышных снаружи, но после рассказа Нобреля идея стерильного пространства внезапно показалась ему самой подходящей.

– Ты допросил главного? – отрывисто спросил он.

– Угу. Нежно. Француз. Показался мне невинным, как младенец.

– А те, кто над ним? Ты вычислил турецких хозяев?

– Предприятием управляет акционерное общество – "YALIN AS", входящее в холдинг, зарегистрированный в Анкаре. Я уже связался с Торговой палатой...

– Давай пошевеливайся. Ищи список акционеров. И держи в памяти одно имя – Азер Акарса.

Он отключил телефон и взглянул на часы: с кладбища он уехал двадцать минут назад.

На перекрестке Вилье он резко взял влево и оказался на улице Роше. Выключил сирену, погасил фары, чтобы появиться без "полицейской помпы".

В 11.20 он позвонил в дверь Жерома Шере. Его провели через боковой вход, чтобы не распугать пациентов. Врач принял его в предбаннике операционной.

– Просто взгляните, – попросил он, объяснив, в чем дело.

Он предъявил врачу фоторобот Земы и фотографию нового лица Анны.

– Это одна и та же женщина? – восхищенным тоном спросил хирург. – Прекрасная работа.

– Так вы ее знаете или нет?

– Не знаком ни с той, ни с другой. Сожалею.

Поль бежал вниз по лестнице, устланной красным ковром, вдоль стен с белой лепниной.

Вычеркнуть имя из списка – и в путь.

На его часах было 11.40.

Доктор Тьери Деваэль.

Семнадцатый округ, улица Фальсбур, дом 22.

Похожий дом, те же вопросы, тот же ответ.

В 12.15 Поль поворачивал ключ в замке зажигания, и тут в кармане снова зазвонил мобильник. Это был Матковска – он уже пытался прорваться, но стены дома оказались слишком толстыми и сигнал не проходил. Он коротко доложил:

– Кое-что появилось об античных скульптурах. Существует место раскопок, где стоят гигантские головы. У меня есть фотографии. На статуях имеются трещины... Они точно совпадают со следами повреждений на лицах жертв...

Поль закрыл глаза. Он не знал, что его возбуждает сильнее: прикосновение к чужому убийственному безумию или осознание того факта, что он с самого начала взял верный след.

Матковска продолжал дрожащим голосом:

– Это головы богов – полугреческих, полуперсидских, они датируются началом нашей эры. Святилище какого-то царя на вершине горы в Восточной Турции...

– Где именно?

– На юго-западе. Поблизости от сирийской границы.

– Назови мне несколько главных городов.

– Сейчас, подождите.

В трубке раздались шуршание и приглушенные ругательства. Поль взглянул на свои руки – пальцы не дрожали. Он ощущал полную боевую готовность, как будто кто-то заключил его тело в ледяную оболочку.

– Ага... Я развернул карту. Немруд-Даг находится рядом с Адыяманом и Газиантепом.

Газиантеп. Еще одно совпадение на пути к Азеру Акарсе."Он владеет огромными садами в том районе, где родился, недалеко от Газиантепа" – так сказал ему Али Ажик. Интересно, эти сады находятся у подножия той самой горы со скульптурами? Неужели Азер Акарса вырос в тени этих колоссальных голов?

Поль вернулся к главному. Ему необходимо было услышать подтверждение.

– Так что, головы действительно напоминают лица жертв?

– Капитан, это просто жуть какая-то! Те же трещины, те же повреждения. Там есть одна статуя, изображающая, кажется, богиню плодородия по имени Коммагения, так вот, у нее лицо в точности как у третьей жертвы. Носа нет, подбородок отколот... Я наложил одно изображение на другое. Трещины древней тетки до миллиметра совпадают с ранами на лице женщины. Не знаю, что это значит, но становится страшно и...

Поль по собственному опыту знал, что решающие улики могут появиться буквально одна за другой после долгого мучительного блуждания на ощупь в темноте. В голове снова зазвучал голос Ажика: "Он одержим героическим прошлым Турции. У него даже есть собственный фонд, финансирующий археологические раскопки..."

Значит, "золотой мальчик" оплачивает реставрацию этого странного святилища? Возможно, в его интересе к лицам древних богов есть что-то личное?

Поль остановился, вдохнул, выдохнул и задал себе главный вопрос: итак, Азер Акарса и есть главный убийца? Он возглавляет отряд коммандос? Его страсть, привязанность к античным камням так сильна, что находит выражение в пытках и уродовании живых женщин? Поль сосредоточился на этой теории и приказал:

– Твоя главная задача – эти памятники. Постарайся узнать, не проводились ли там недавно реставрационные работы. И если да, то кто их финансирует.

– У вас есть идея?

– Возможно, речь идет о фонде, но название мне неизвестно. Если вдруг обнаружишь какой-нибудь институт, узнай его штатное расписание, имена главных дарителей, список руководителей. Ищи имя Азера Акарсы.

Он еще раз по слогам повторил имя: ему казалось, что золотые искры, высеченные огнивом, проскакивают между буквами.

– Это все? – спросил Матковска.

– Нет! – нетерпеливо гаркнул Поль. – Проверь визы, выданные турецким гражданам с прошлого ноября. И выясни, не было ли среди них Акарсы.

– Да это же работа на много часов!

– Нет. Все есть в компьютере. Я уже дал поручение по визам одному человеку, свяжись с ним и шевелись.

– Но...

– Давай, за работу.

64

Дидье Лаферьер.

Восьмой округ, улица Буасси-Дангла, дом 12.

Как только Поль переступил порог квартиры, у него появилось предчувствие – этакий паранормальный полицейский щелчок. Здесь можно кое-что нарыть.

Кабинет был погружен в полумрак. Хирург, маленький человечек с седой кудрявой шевелюрой, стоял за своим столом. Он спросил бесцветным голосом:

– Полиция? Что происходит?

Поль объяснил ситуацию и достал фотографии. Врач еще сильнее скукожился, зажег лампу и склонился над документами.

Без малейших колебаний он ткнул пальцем в снимок Анны Геймз.

– Я не оперировал эту женщину, но я ее знаю.

Поль сжал кулаки. Господи, да, его час настал.

– Она приходила ко мне несколько дней назад, – продолжил хирург.

– Уточните, пожалуйста.

– В прошлый понедельник. Если хотите, я проверю свои записи...

– Что она хотела?

– Эта женщина странно выглядела.

– Что именно в ней было странно?

Доктор покачал головой.

– Она задавала мне вопросы о шрамах, появляющихся в результате некоторых видов вмешательства.

– А что в этом необычно?

– Ничего. Просто... Либо она разыгрывала комедию, либо потеряла память.

– Почему вы так подумали?

Доктор постучал пальцем по фото Анны Геймз.

– Да потому, что эта женщина уже перенесла операцию. В конце нашей встречи я заметил ее шрамы. Не знаю, чего она добивалась, придя ко мне. Возможно, хочет подать в суд на того, кто ее оперировал. – Он снова бросил взгляд на снимок. – Работа между тем великолепная...

Еще одно очко в пользу Шиффера. "Я считаю, она проводит расследование на свой собственный счет". Именно это и происходило: Анна Геймз преследовала Зему Гокальп. Разматывала нить своего прошлого.

Поль обливался потом, ему казалось, что он бежит по пылающему следу. Дичь была перед ним, на расстоянии вытянутой руки.

– Больше ничего? – спросил он. – Она не сказала, где ее можно найти?

– Нет. Просто констатировала: "Что ж, буду судить по частям". Я не понял, что означает эта фраза.

Поль молча поднялся. Записал номер своего сотового на верхнем листке бумажного блока, лежавшего на столе хирурга.

– Если она вдруг позвонит, делайте что угодно, но задержите ее, разговорите, выясните, где она. Заведите речь о вторичных последствиях операции. Болтайте, но держите ее на линии и найдите меня. Ясно?

– Вам не плохо?

Поль остановился, спросил, поворачивая ручку двери:

– О чем вы?

– Да нет, просто у вас такое красное лицо...

65

Пьер Ларок.

Шестнадцатый округ, улица Масперо, дом 24. Ничего.

Жан-Франсуа Скандери.

Клиника Массенер.

Шестнадцатый округ, авеню Поль-Думер, дом 58.

Ничего.

В 14.00 Поль снова ехал по мосту через Сену на левый берег.

Он плюнул на мигалку и сирену – слишком болела голова – и искал хоть капельку умиротворения в лицах пешеходов, в многоцветье витрин и в сиянии солнца. Его изумляли и восхищали горожане, проживающие нормальную жизнь в обычный, нормальный день.

Он много раз связывался по телефону со своими лейтенантами. Нобрель все еще сражался с Торговой палатой Анкары, Матковска терзал музеи, археологические институты, офисы туристических компаний и даже ЮНЕСКО в поисках организаций, которые могли бы финансировать работы в Немруд-Даге, одновременно проверяя список выданных виз. Но имя Акарсы отказывалось появляться.

Поль задыхался в собственном теле, как в тюремной камере. Лицо горело. Мигрень била по затылку. Боль выстреливала в одну точку с регулярностью метронома – он мог бы сосчитать удары. Ему следовало остановиться у ближайшей аптеки, но он все откладывал и откладывал до очередного перекрестка.

* * *

Бруно Симонне.

Седьмой округ, авеню Де-Сегюр, дом 139.

Ничего.

Хирург, массивный мужчина, держал на руках толстого кота. Их симбиоз был таким полным, что Поль не взялся бы определить, кто кого ласкает. Он собрался спрятать фотографии в карман, когда хирург сказал:

– Вы не первый показываете мне это лицо.

– Которое? – Поль вздрогнул.

– Вот это.

Симонне постучал пальцем по фотороботу Земы Гокальп.

– Кто показывал вам это изображение? Полицейский?

Врач кивнул. Его пальцы по-прежнему почесывали затылок кота. Поль подумал о Шиффере.

– Пожилой, крепкий, с седыми волосами?

– Нет. Молодой. Прическа в беспорядке. Похож на студента. Легкий акцент.

– Турецкий?

– Не возьмусь утверждать наверняка. Но, пожалуй, восточный.

– Когда он приходил?

– Вчера утром.

– Как назвался?

– Никак.

– Сказал, как с ним можно связаться?

– Нет. Меня это удивило. Если верить кино, вы всегда оставляете визитки с телефонами, ведь так?

– Я сейчас вернусь.

Поль побежал к машине за снимками похорон Тюркеша, на которых фигурировал Акарса. Вернувшись, он показал одну из фотографий хирургу.

– Взгляните...

Врач не колеблясь указал на человека в бархатной куртке:

– Вот он. Никаких сомнений.

Он поднял глаза на Поля.

– Он не ваш коллега?

Капитан, собрав остатки хладнокровия, еще раз показал доктору фоторобот рыжеволосой женщины.

– Вы сказали, что он показывал вам ее портрет. Точно такой же? Рисунок? Фоторобот?

– Нет, у него была черно-белая фотография. Групповой снимок. Кажется, он был сделан в каком-то университетском кампусе. Качество очень плохое, но женщина точно была эта самая. Я уверен.

Зема Гокальп – молодая, полная сил – стоит среди других студенток-турчанок.

Единственная фотография, которой располагали Серые Волки.

Нечеткое, смазанное изображение, стоившее жизни трем невинным женщинам.

* * *

Поль покидал авеню Де-Сегюр, поставив на крышу мигалку и включив сирену, – вой нарушил аквариумную тишину дня.

Сердце колотилось в такт мыслям.

Серые Волки идут по тому же следу. Им понадобилось три трупа, чтобы осознать свою ошибку. Теперь они ищут пластического хирурга, преобразившего их Мишень.

Еще одна – посмертная – победа Шиффера.

"Наши дорожки еще сойдутся, уж ты мне поверь..."

Поль посмотрел на часы: 14.30. В его списке осталось всего два имени.

Он должен добраться до хирурга первым.

Он должен найти женщину раньше убийц.

Поль Нерто против Азера Акарсы.

Ничейный сын против сына Асены, белой волчицы.

66

Фредерик Грюсс жил на холмах Сен-Клу. Поль ехал по скоростному шоссе вдоль Сены к Булонскому лесу. Он снова позвонил Нобрелю:

– По-прежнему ничего о турках?

– Я работаю, капитан, работаю. Я...

– Бросай все.

– Что?

– У тебя сохранились дубликаты фотографий с похорон Тюркеша?

– Конечно, в компьютере.

– Там есть один снимок, где гроб на переднем плане...

– Подождите, я записываю.

– На этой фотографии третий слева – молодой парень в бархатной куртке. Я хочу, чтобы ты увеличил его изображение и объявил его в розыск.

– Понял. Это все?

– Нет. Отправишься к Бомарзо, он судья по убойным делам. Попросишь у него санкцию на обыск заводов "Матак".

– Я? Лучше бы вы сделали это сами, ведь...

– Пойдешь к нему от моего имени. Объяснишь, что я добыл доказательства.

– Доказательства?

– Очевидца. Позвони Матковска, пусть пришлет снимки Немруд-Дага.

– Снимки чего?

Поль повторил название по буквам.

– Кроме того, помоги ему разобраться с визами, потом собери все вместе и лети к судье.

– А если он спросит, где вы?

Поль колебался.

– Дашь ему этот номер.

Он продиктовал координаты Оливье Амьена. "Пусть сами разбираются", – думал он, пряча телефон. Впереди показался мост Сен-Клу.

* * *

15.30.

Бульвар Республики сверкал под солнцем, змеясь по холму перед Сен-Клу. Весна вступила в свои права, сияли белизной обнаженные женские плечи, на террасах кафе сидели разомлевшие парижане. Жаль: для последнего акта Поль предпочел бы грозовое небо. Небо апокалипсиса, раздираемое черной бурей.

Поднимаясь вверх по бульвару, он вспомнил их с Шиффером поход в морг Гарша: сколько столетий прошло с того дня?

Улицы на холмах были тихими и мирными. Сливки хороших кварталов. Средоточие тщеславия и богатства, нависающее над Сеной и "нижним городом".

Поля бил озноб. Лихорадка, изнурение, возбуждение. Зрение мутилось. В глазах темнело. Он не мог сопротивляться сну, это была одна из его слабостей. Ему никогда не удавалось перебарывать сонливость – даже в детстве, когда он мальчишкой с тоской ждал возвращения отца с работы.

Отец. Образ его старика постепенно сливался с образом Шиффера, изрезанная искусственная кожа сиденья смешивалась в воображении с изуродованным, засыпанном пеплом трупом...

Его разбудил гудок клаксона. На светофоре зажегся зеленый глаз. Он заснул. Поль в бешенстве рванул с места и нашел наконец Дубовую улицу. Сбросил скорость, отыскивая дом под номером 37. Особняки прятались за каменными оградами или рядами густых сосен. В воздухе гудели насекомые. Казалось, что природа осоловела от весеннего солнца.

Он нашел свободное место для парковки как раз перед нужным ему домом: черные створки ворот, зажатые в беленной известью стене.

Он уже собирался позвонить, как вдруг заметил, что створка двери приоткрыта. В мозгу раздался сигнал тревоги. Это не вязалось с атмосферой осторожной недоверчивости, царившей в квартале.

Привычным движением Поль расстегнул кобуру.

В парке ничего необычного. Лужайка, клумба, серые деревья, посыпанная гравием аллея. В глубине стоял массивный особняк – здание с белыми стенами и черными ставнями на окнах. К дому примыкал гараж на несколько машин с металлической дверью-гармошкой.

Ни собаки, ни слуги, вышедшего навстречу. И внутри все тихо, подумал Поль.

Снова сигнал тревоги в мозгу – не сигнал, сирена!

Поднявшись по ступеням крыльца, Поль заметил: разбитое окно. Сглотнув слюну, он плавным движением вынул из кобуры свой девятимиллиметровый. Толкнув оконную раму, он шагнул внутрь, стараясь не наступать на осколки на полу. В метре справа начинался вестибюль. Поль повернулся спиной ко входу и пошел по коридору.

На приоткрытой двери, на левой стороне, он увидел надпись "Комната ожидания". Чуть дальше, справа, другая дверь была распахнута настежь. Наверняка кабинет хирурга. Он заметил, что стена обита звукоизолирующим материалом: штукатурка пополам с соломой. Потом его взгляд упал на усыпанный фотографиями пол: женские лица, перебинтованные, опухшие, покрытые шрамами. Последнее подтверждение его подозрений: эту комнату обыскивали.

За стеной что-то хрустнуло.

Поль замер, сжимая в руке оружие. Секунду спустя он понял, что жил именно ради этого мгновения. Не важно, как долго он задержится на этом свете, не имеют значения ни надежды, ни счастье, ни разочарования. Важен лишь героизм. Поль осознал, что следующие несколько секунд придадут смысл всему его существованию на земле. Несколько унций мужества и чести на весах души...

Он прыгнул к двери, когда стена взорвалась.

Поля отбросило к противоположной стене. Коридор наполнился огнем и дымом. В стене появились две новые дыры величиной с тарелку. Солома воспламенилась, и коридор превратился в пылающий туннель.

Поль скорчился на полу. Затылок обожгло пламенем, на лицо посыпались куски штукатурки.

Почти сразу наступила тишина. Поль поднял глаза. Через пролом в стене он видел почти весь кабинет.

Они были там.

Трое мужчин в черных комбинезонах и лыжных шлемах коммандос, перепоясанные патронташами и вооруженные гранатометами SG 5040. Поль узнал оружие, хотя видел его только на страницах каталога.

У ног убийц лежал труп человека в белом халате. Фредерик Грюсс пожинал плоды своего профессионального авантюризма.

Инстинктивным движением Поль потянулся за "глоком", понимая, что все бесполезно. Он был ранен в живот – куртка уже промокла от крови. Он не чувствовал боли – следовательно, рана смертельная.

Слева от него раздался резкий треск. Несмотря на контузию, Поль с фантастической ясностью осознавал, что это шагает по обломкам стены человек.

В проеме двери появился четвертый мужчина. Тот же черный силуэт, маска на лице, перчатки, но без оружия.

Он подошел ближе и взглянул на рану Поля. Одним движением сорвал маску. Его лицо было разрисовано под волчью морду. Усы, брови и глаза обведены черным. Рисунок нанесли хной, он напоминал боевую раскраску воинов-маори.

Поль узнал человека с фотографии: Азер Акарса. Он держал в руке поляроидный снимок: бледный овал лица в обрамлении черных волос. Анна Геймз, сошедшая с операционного стола.

Итак, Волки теперь сумеют отыскать свою Добычу.

Охота продолжится. Но без него. Турок опустился рядом с ним на колени.

Глядя Полю в глаза, произнес очень мягко:

– Давление лишает их рассудка, убивает их боль. Последняя женщина пела с отрезанным носом.

Поль закрыл глаза. Он не понимал точного смысла слов, но был уверен: человек знает, кто он такой, и его уже проинформировали о визите Нобреля в лабораторию.

В памяти всплыли изуродованные лица жертв. Ода в честь античных камней, спетая Азером Акарсой.

Поль почувствовал на губах кровавую пену. Он открыл глаза и увидел, что убийца Волк целится ему в лоб из револьвера 45-го калибра.

Его последняя мысль была о Селине.

О том, что он не успел позвонить ей до ее ухода в школу.

Часть XI

67

Аэропорт Руасси-Шарль-Де-Голль.

Четверг, 21 марта, 16.00.

Существует один-единственный способ пройти в аэропорту таможенный досмотр, имея при себе пушку.

Любители огнестрельного оружия в массе своей полагают, что автоматическому пистолету "глок", сделанному в основном из фиброполимеров, не страшны ни рентгеновские лучи, ни детектор металлов. Не говоря уж о пулях.

Есть всего один способ спрятать оружие в аэропорту.

И Зема его знает.

Она вспомнила о нем, стоя перед витринами лавочек в торговой зоне аэровокзала и собираясь улетать в Стамбул рейсом № 4067 Турецких авиалиний.

Сначала она купила кое-какую одежду и дорожную сумку – нет ничего подозрительней пассажира без багажа, – потом фотооборудование. Футляр F2 Nikon, два объектива – 35-70 и 200 мм, а еще – коробку с инструментами, подходящими к аппаратам этой марки, и два ящика со свинцовыми прокладками внутри – они защищают пленку во время прохождения контроля. Она аккуратно сложила все эти предметы в профессиональный кофр Promax и вернулась в туалет аэропорта.

Там, заперевшись в кабине, Зема разложила ствол, боек и другие металлические части своего "глока-21" среди отверток и пинцетов коробки с инструментами. Потом положила вольфрамовые пули в свинцовые кожухи, задерживающие рентгеновские лучи и делающие полностью невидимыми их содержимое.

Зему восхищали ее собственные рефлексы, жесты, знания и умения: все это вернулось само собой. "Культурная память", сказал бы Акерманн.

В 17 часов она спокойно села в самолет и в конце дня прилетела в Стамбул, не встретив никаких трудностей на таможне.

Сев в такси, она не смотрела по сторонам. Наступала ночь. Капли дождя сверкали и кружились в мягком свете фонарей, помогая ей думать.

Зема замечала только отдельные детали: вот бродячий торговец продает бублики; несколько молодых женщин стоят на автобусной остановке, их лица закрыты пестрыми платками; высокий минарет, неприветливый и пустой, нависает в темноте над деревьями; на набережной стоят, выстроившись, как ульи, птичьи клетки... Она мысленно произнесла названия того, что видела, на каком-то языке – далеком. Она отвернулась от окна и съежилась на сиденье.

Зема выбрала одну из самых роскошных гостиниц в центре города, где легко затеряться в безликой толпе туристов.

В 20 часов 30 минут заперла дверь номера, рухнула, не раздеваясь, на кровать и мгновенно заснула.

* * *

На следующий день, в пятницу 22 марта, она проснулась в 10 утра.

Немедленно включила телевизор и попыталась отыскать французский канал в спутниковой сети. Удовольствоваться пришлось TV5, международным каналом франкоговорящих стран. В полдень, после дебатов об охоте во Французской Швейцарии и документального фильма о национальных заповедниках Квебека, она попала наконец на повтор вчерашнего выпуска вечерних новостей TF1.

Диктор сообщил новость, которой она ждала: на кладбище Пер-Лашез был найден труп Жан-Луи Шиффера. Но прозвучало и еще одно сообщение – неожиданное для Земы: в тот же день в частном особняке на холмах Сен-Клу были найдены два тела.

Узнав дом, Зема прибавила звук. Жертвы опознали: Фредерик Грюсс, пластический хирург, хозяин особняка, и Поль Нерто, тридцатипятилетний капитан полиции, приписанный к 1-му департаменту уголовной полиции Парижа.

Зему охватил ужас. Комментатор продолжал:

– Никто пока никак не прокомментировал это двойное убийство, но оно может быть напрямую связано со смертью Жан-Луи Шиффера. Поль Нерто расследовал убийства трех женщин, случившиеся за несколько последних месяцев в парижском квартале Маленькая Турция. В рамках этого расследования он встречался с инспектором в отставке, работавшим в Десятом округе...

Зема никогда ничего не слышала об этом Нерто – молодом парне, симпатичном, с волосами как у японца, – но она была способна сложить два и два. Убив понапрасну трех женщин, Волки вышли наконец на верный след и добрались до Грюсса, хирурга, оперировавшего ее летом 2001 года. Молодой полицейский шел параллельно, тем же путем и вычислил человека из Сен-Клу. Он явился к нему в тот самый момент, когда Волки допрашивали Грюсса. Дело закончилось на турецкий манер – кровавой баней.

Каким-то непонятным образом Зема всегда это предвидела: однажды Волкам станет известно, как она теперь выглядит, и тогда они найдут ее. По одной простой причине: их главарь – Господин Бархатный, любитель шоколада, начиненного миндальной пастой, регулярно приходил в "Дом Шоколада". Она знает эту умопомрачительную истину с того самого момента, как к ней вернулась память. Его зовут Азер Акарса. Зема знает, что, когда была подростком, видела его в Адане, в ячейке Идеалистов, – там его считали героем...

Вот она, последняя насмешка этой истории: убийца, много месяцев искавший ее в Десятом округе, встречался с ней дважды в неделю, покупал свои любимые сласти и... не узнавал.

По телевизору передали, что драма в Сен-Клу случилась накануне, около 15 часов, значит, сейчас Волки громят "Дом Шоколада".

Зема бросилась к телефону, чтобы позвонить Клотильде в магазин. Никто не ответил. Она посмотрела на часы: 12.30 в Стамбуле, значит, в Париже на час меньше. Неужели она опоздала? Зема долго и безуспешно набирала номер каждые полчаса, потом, чувствуя полное опустошение, вернулась в комнату, сходя с ума от беспокойства.

Не зная, что еще предпринять, она отправилась в бизнес-центр гостиницы и села за компьютер. Выйдя в Интернет, начала просматривать электронную версию вечернего выпуска "Монд" за четверг, – статьи о смерти Жан-Луи Шиффера и о двойном убийстве в Сен-Клу.

Машинально проглядывая другие полосы, она наткнулась на неожиданное известие. Заголовок статьи гласил: "Самоубийство высокопоставленного чиновника". Черным по белому там сообщалось о смерти Лорана Геймза. Строчки плясали перед глазами Земы. Тело было найдено в четверг утром в квартире на авеню Ош. Лоран застрелился из служебного оружия – "манурена" 38-го калибра. В качестве возможной причины самоубийства в статье вскользь упоминались случившееся год назад самоубийство жены и начавшаяся после этого стойкая депрессия, что подтверждали многочисленные свидетельства друзей и сослуживцев.

Зема пыталась сосредоточиться на паутине лживых слов, но перед глазами вставали бледные руки Лорана, его вечно удивленный взгляд, золотисто-рыжие волосы... Она любила этого человека. Странной, тревожной любовью, отравленной ее видениями. Она с трудом сдерживала подступившие к глазам слезы.

Зема думала о молодом полицейском, погибшем на вилле в Сен-Клу, – в каком-то смысле он пожертвовал собой ради нее. Его она не оплакивала. Не станет плакать и о Лоране – он был одним из тех, кто ею манипулировал.

Самым близким ей человеком.

И потому главным мерзавцем.

В 16.00 она все еще сидела в зале бизнес-центра, куря одну сигарету за другой, и смотрела одним глазом в телевизор, а другим – на экран компьютера. И вот наконец бомба взорвалась – на электронных страницах свежего выпуска "Монд", в рубрике "France-Societe", высветился заголовок:

ПЕРЕСТРЕЛКА НА УЛИЦЕ

ФОБУР-СЕНТ-ОНОРЕ

Утром в пятницу 22 марта, в доме № 225 по улице Фобур-Сент-Оноре, в магазине "Дом Шоколада", произошла перестрелка. Место происшествия было оцеплено полицией. В полдень причины столь серьезного столкновения – трое убитых и двое раненых, причем трое пострадавших – полицейские, – все еще оставались неизвестными.

Согласно первым свидетельствам, в том числе – рассказу Клотильды Со, продавщицы магазина (она, к счастью, не пострадала!), произошло следующее. В 10.10, вскоре после открытия, в магазин вошли три человека. Практически сразу в дело вмешались полицейские в штатском, находившиеся в засаде в здании напротив. Люди в магазине открыли огонь из автоматического оружия, огонь с разных сторон улицы велся всего несколько секунд, но был крайне ожесточенным. Трое полицейских пострадали – один был убит на месте, двое в критическом состоянии доставлены в больницу. Двое нападавших были застрелены. Третьему удалось скрыться.

Бандитов удалось идентифицировать, это Люшет Йилдирим, Кадир Кир и Азер Акарса, все трое – турки. У убитых Люшета Йилдирима и Кадира Кира были дипломатические паспорта. Сегодня невозможно установить дату их прибытия во Францию, Турецкое посольство отказалось от комментариев.

Официальный представитель полиции сообщил, что двое убитых хорошо известны турецким силам правопорядка. Они принадлежали к крайне правой группировке под названием Идеалисты, или Серые Волки, и уже выполняли контракты на убийство для разных карателей организованной преступности Турции.

Самым непостижимым фактом является личность третьего нападавшего. Азер Акарса – бизнесмен, добившийся исключительных успехов в секторе древоводства, имеющий безупречную репутацию в Стамбуле. Он известен патриотическими воззрениями, но всегда проповедовал умеренный национализм, не выходящий за рамки современных демократических ценностей. У этого человека никогда не было проблем с турецкой полицией.

Участие такого человека в подобном деле позволяет предположить политические цели. Тем не менее ситуация остается совершенно неясной: зачем эти люди, вооруженные помповыми ружьями и пистолетами, явились утром в "Дом Шоколада"? Почему полицейские в штатском, офицеры Управления по борьбе с терроризмом, тоже оказались там? Они что, следили за тремя преступниками? Известно, что полиция много дней следила за магазином. Возможно, готовилась засада на членов турецкой преступной диаспоры? Но к чему такой риск? Неясно, зачем было пытаться произвести арест прямо на улице, в разгар дня, не озаботившись безопасностью прохожих. Прокуратура Парижа проводит внутреннее расследование.

По сведениям наших источников, стрельба на улице Фобур-Сент-Оноре может быть связана с двумя убийствами, о которых мы рассказывали читателям во вчерашнем номере газеты: утром 21 марта, на кладбище Пер-Лашез, было найдено тело инспектора в отставке Жан-Луи Шиффера, в тот же день, на вилле в Сен-Клу, были обнаружены тела капитана полиции Поля Нерто и пластического хирурга Фредерика Грюсса. Капитан Нерто расследовал убийства трех неизвестных женщин в Десятом округе Парижа, произошедшие за последние пять месяцев.

В рамках этого расследования он консультировался с Жан-Луи Шиффером, тот был признанным знатоком турецкой общины Парижа.

Эта серия убийств может являться ядром весьма сложного дела, уголовного и политического одновременно, выходящего за рамки служебной компетенции не только Поля Нерто, но и судьи Тьери Бомарзо. Это тем более вероятно, что за час до смерти офицер полиции объявил в розыск Азера Акарсу и затребовал ордер на обыск зданий компании "Матак" в Бьевре, одним из главных акционеров которой как раз и является Акарса. Дознаватели показали фотографию этого человека Клотильде Со, главному свидетелю перестрелки, и женщина его безусловно опознала.

Другой ключевой фигурой расследования мог быть Филипп Шарлье, один из комиссаров антитеррористического подразделения, располагающий информацией о зачинщиках перестрелки. Филипп Шарлье, известный сомнительными методами работы на ниве борьбы с терроризмом, вызван сегодня в рамках предварительного расследования к следователю Берна-ру Сазену.

Это запутанное дело возникло в разгар предвыборной кампании, как раз в тот момент, когда Лионель Жоспен объявил о плане слияния Управления по территориальному надзору и Центрального управления службы общей информации. Подобное слияние имеет целью ограничить в будущем излишнюю независимость некоторых полицейских и секретных агентов.

Отключив компьютер, Зема подвела собственный итог событий. В колонку со знаком "+" она заносила спасение Клотильды и вызов Шарлье к следователю. Рано или поздно, но этот легавый ответит за все смерти и за "самоубийство" Лорана Геймза...

В колонку со знаком "-" можно было занести всего один факт, но его значение было главенствующим.

Азер Акарса по-прежнему на свободе.

Она должна обнаружить его как можно скорее, чтобы выйти на того, кто отдает приказы, на главного заказчика. Зема не знала его имени – никогда не знала, но она не сомневалась, что сумеет вытащить на свет божий того, кто стоял на вершине пирамиды.

В эту минуту Зема была уверена в одном: Акарса вернется в Турцию. Скорее всего, уже вернулся – под защиту своих людей, полиции и официальных властей.

Она схватила пальто и выбежала из номера.

Дорогу к нему она найдет в своей памяти.

68

Сначала Зема отправилась на Галатский мост, поблизости от гостиницы. Она долго смотрела на противоположный берег знаменитой бухты Золотой Рог, на Босфор и корабли на водной глади, на квартал Эминону и Новую мечеть с ее каменными террасами и голубями, куполами и башенками минаретов, откуда пять раз в день раздавался призыв муэдзинов.

Сигарета.

Она не чувствовала себя туристкой, просто знала, что город – ее город – может подать ей знак, и тогда память вернется. Прошлое Анны Геймз отдалялось, постепенно уступая место смутным ощущениям и смазанным воспоминаниям о каждодневной жизни наркокурьерши. В них не было ничего личного, ни одного опознавательного знака, который позволил бы ей разыскать своих прежних "братьев".

Зема подозвала такси и попросила шофера покататься по городу. Она говорила по-турецки без акцента и малейших затруднений. Слова пришли сами собой, из-под спуда, как вода, притаившаяся на дне колодца. Но тогда почему думает она по-французски? Последствия психологической обработки? Нет, эта привычка связана с какой-то иной историей, она совершенно очевидно является составной частью ее личности. Когда-то – в детстве ли, в юности – ей была сделана эта страшная прививка...

Зема смотрела в окно, подмечая детали: красный цвет национального флага, золото полумесяца и звезды на полотнище, нависающем над городом как восковая печать; синева стен и каменные монументы, почерневшие от смога; зелень крыш и купола мечети, мерцающие в воздухе всеми оттенками нефрита и изумруда.

Машина ехала вдоль стены Хатун-каддеши. Зема читала названия на табличках: Аксарай, Кучукпазар, Карсамба... Их звучание отзывается в мозгу смутным воспоминанием, но не волнует, не задевает ее.

И все-таки она отчетливо осознавала, что какой-нибудь пустяк – памятник, вывеска, название улицы – может оживить зыбучие пески, сдвинуть с места дремлющие блоки памяти. Вот так же медленно всплывают на поверхность из глубины обломки затонувших кораблей, стоит большой рыбине задеть их хвостом...

Водитель спросил:

– Devam edelim mi?[12]

– Evet[13].

Хашеки. Низанка. Йеникапи...

Очередная сигарета.

Рычание машин, шарканье шагов прохожих по асфальту тротуара. Кульминация городской жизни и ощущение нежности и покоя уживалось в этом месте. Весенние тени трепетали над толчеей. Бледный свет прорастал из глубин лязгающего пространства. Над Стамбулом плыло серебристо-серое марево, и эта серая патина побеждала все вокруг. Даже у деревьев здесь был потертый, словно припорошенный пеплом вид, успокаивающий разум и утешающий душу...

Внезапно одно слово на афише привлекло ее внимание. Несколько слогов на красном с золотом фоне.

– Отвезите меня в Галатасарай, – велела она шоферу.

– В лицей?

– Да, в лицей. В лицей Бейоглу.

69

Большая площадь в конце квартала Таксим. Банки. Флаги, международные гостиницы. Шофер остановился у тротуара пешеходной зоны.

– Вы быстрее доберетесь пешком, – объяснил он. – Идите по Истиклаль-каддеши. Через сотню метров...

– Я знаю.

Тремя минутами позже Зема подходила к высокой решетке лицея, отгораживающей от внешнего мира тенистые сады. Она вошла в ворота и попала в настоящий лес. Ели, кипарисы, восточные платаны, липы: гигантские стволы, нежная зелень листвы, тенистая прохлада... То тут, то там мелькали серые и черные пятна коры, перемежаясь с пастельно веселой нежностью верхушек молодых деревьев. Кое-где сухие синеватые кусты напоминали прозрачностью слюдяные крылья стрекоз. Казалось, что в этом парке собраны все растения Земли.

За деревьями Зема различала желтые фасады зданий, спортивные площадки и баскетбольные щиты: все это принадлежало лицею. Она стояла в отдалении под деревьями и наблюдала. Стены цвета пыльцы. Серые зацементированные дорожки. На сине-зеленых курточках учеников эмблема лицея – переплетенные буквы S и Gкрасно-золотого цвета.

Она прислушивалась к гулу голосов, этот шум звучал одинаково под любыми небесами: радость детей, отпущенных на волю. Полдень: занятия окончены.

Эти звуки для нее не просто шум, они призыв, знак воссоединения. Внезапно на нее обрушился вал воспоминаний. Задыхаясь от волнения, она села на скамейку и начала всматриваться в картины прошлого.

Ее деревня в далекой Анатолии. Высокое безжалостное небо, саманные хижины, прилепившиеся к боку горы. Полные жизни долины, заросшие высокой травой. Стада серых, как грязная бумага, овец пасутся на обрывистых склонах. Мужчины, женщины и дети, живущие на равнине, похожи на камни, растрескавшиеся от солнца и холода...

Следующая картина, чуть позже. Тренировочный лагерь на территории заброшенной климатической станции, окруженной колючей проволокой, где-то в районе Кайсери. Ежедневные тренировки и учеба. По утрам – чтение книги Альпаслана Тюркеша "Девять Светочей", заучивание националистических заветов и лозунгов, просмотр немых фильмов о турецкой истории. Часы, отданные постижению азов баллистики, стрельбе из автоматического оружия, занятия по рукопашному бою, на которых их учили владеть холодным оружием, за-тверживание принципов действия детонирующих и воспламеняющихся взрывчатых веществ (не дай бог перепутать!)...

Внезапно картинка меняется. Французский лицей. Изысканное, утонченное окружение. Возможно, здесь еще хуже. Она крестьянка. Девочка с гор, попавшая в общество детей из хороших семей. Она уже фанатичка. Ее национализм, осознание своих корней, ее идеалы плохо уживаются с левацкими взглядами выходцев из буржуазных семей, сплошь и рядом мечтающих стать европейцами...

Именно здесь, в Галатасарае, она так страстно полюбила французский, что он фактически вытеснил из ее сознания родной язык. Она все еще помнит резкое, обрывистое звучание диалекта своего детства, который постепенно уступал место в мозгу новым словам, стихам и книгам, повлиявшим на все ее мысли, рассуждения и новые идеи. Весь мир тогда стал для нее французским.

А потом наступило время путешествий. Опиум. Иранский опиум, растущий на площадках, поднимающихся уступами над голодным зевом пустыни. Поля опиумного мака в Афганистане, перемежающиеся с полями овощей и зерновых. Мысленным взором она видит зыбкие очертания безымянных границ. Ничейные пыльные пространства с колодцами шахт – прибежище жестоких контрабандистов. Она вспоминает войны. Танки, "стингеры" – и афганских повстанцев, играющих в футбол головой советского солдата.

Лаборатории. Душные бараки, забитые людьми: лица мужчин и женщин закрыты марлевыми повязками. Белая пыль, едкий дым: морфий и героин высочайшей очистки... Здесь начинается ее настоящая работа.

Внезапно перед мысленным взором ясно всплывает лицо.

До этого момента ее память функционировала однонаправленно. Лица людей каждый раз срабатывали как детонатор. Она вспомнила лицо Шиффера, и за ним последовали последние месяцы ее активной деятельности – наркотики, бегство, засада. Улыбка Азера Акарсы потянула за собой воспоминания о ячейках, о сборищах националистов, о людях, поднимающих сжатые кулаки, выкидывающих вверх сложенные в знак победы пальцы, улюлюкающих и скандирующих "Turkes basbug!". Она – Волчица.

Но сейчас, в садах Галатасарая, ход событий отматывается назад, и в каждом фрагменте воспоминаний присутствует ключевая фигура... В самом начале – пухлый мальчишка, потом – во французском лицее – увалень-подросток, позже – партнер по наркоперевозкам. Она видит тот же плотный силуэт в тайных лабораториях – человек улыбается ей.

Все эти годы он жил и рос рядом с ней. Брат по крови. Серый Волк, разделивший ее жизнь. Она собирается и видит его лицо совсем четко. Кукольные черты в обрамлении медовых кудряшек. Голубые глаза – как две бусины бирюзы среди серых камней пустыни. На поверхность сознания выныривает имя: Кюрсат Милигит.

Она встает, решив зайти в лицей. Ей необходимо подтверждение.

Зема представилась директору французской журналисткой, объяснила тему репортажа: выпускники Галатасарая, ставшие известными в Турции людьми.

Директор горделиво хмыкнул: а как же иначе?

Через несколько минут она оказалась в маленькой комнате, заставленной стеллажами с книгами. На полках – альбомы с фотографиями выпусков последних десятилетий. Имена и снимки бывших учеников, даты окончания, лучшие в каждом классе. Она без колебаний открыла альбом 1988 года, нашла свой выпускной класс. Зема не искала на фотографии свое прежнее лицо, она даже подумать об этом не могла: сделать такое означало бы нарушить табу. Нет: она искала фото Кюрсата Милигита.

Как только она обнаружила снимок, воспоминания окончательно прояснились. Друг детства. Спутник по бесконечным путешествиям. Сегодня Кюрсат – химик. Лучший в своей области. Он способен переработать любое сырье, сделать лучший морфин, произвести героин высшей очистки. У него пальцы волшебника, он лучше всех умеет обращаться с уксусным ангидридом.

Уже много лет Зема проводила все свои операции вместе с ним. Именно он для последней транспортировки перевел героин в жидкую субстанцию. Это была идея Земы: начинить целлофановые упаковки наркотиком по сто миллилитров в каждой. Килограмм героина помещался в десять емкостей, на весь груз – двести штук. Двадцать килограммов героина № 4 в жидком виде, отосланные простой бандеролью, миновали проверку рентгеновскими лучами и были получены в зоне выдачи багажа аэропорта Руасси.

Она снова взглянула на фотографию: этот крупный юноша с выпуклым молочно-белым лбом и медной шевелюрой – не просто призрак из прошлого. Сейчас ему отведена ключевая роль.

Он один способен помочь ей найти Азера Акарсу.

70

Часом позже Зема ехала в такси по огромному стальному мосту через Босфор. Начиналась гроза. За несколько секунд до того, как машина оказалась на азиатском берегу, на землю обрушился яростный ливень. Иглы дождя ударялись о тротуар, мгновенно растекаясь лужами, потоки воды стучали по асфальту, как по жести крыш. Очень скоро все вокруг отяжелело, пропитавшись влагой, из-под колес машин разлетались желтые брызги, мостовые заливало водой...

Когда такси добралось до приютившегося у подножия моста квартала Бейлербейи, ливень превратился в бурю. Все вокруг стало серым, туман расползался, заглатывая в серую дымку машины, тротуары, дома. Казалось, что весь квартал превращается в первичный хаос.

На улице Йалибойу Зема решила выйти из такси. Пробравшись через вереницу машин, она укрылась под нависавшим над магазинчиками козырьком. Купив плащ – легкую накидку зеленого цвета, – принялась оглядываться, определяя маршрут. Квартал напоминал Стамбул в миниатюре. Ленты тротуаров, дома, прижимающиеся друг к другу на узких, спускающихся к реке улочках.

Она пошла к воде по улице Бейлербейи. Слева оставались запертые киоски, зачехленные буфетные стойки, прилавки, прикрытые брезентом. Справа, вдоль садов мечети, тянулась глухая стена из красноватого пористого песчаника, трещины делали ее похожей на сложную контурную карту. Внизу, за серой листвой, угадывались воды Босфора, они перекатывались и рычали, как барабаны в оркестровой яме.

Земе казалось, что она и сама становится частью жидкой стихии. Капли падали на голову, били по плечам, стекая по плащу... На губах ощущался привкус глины. Лицо оплывало, утекая вниз вместе с дождем...

На берегу канала усиливалось волнение, казалось, что земля вот-вот двинется по проливу к морю. Зема не могла справиться с дрожью, она ощущала, как в ее венах, ставших реками, содрогаются обломки суши.

Зема вернулась назад, чтобы найти вход в мечеть. Она шла вдоль покрытой плесенью стены с ржавыми решетками, над головой блестели купола, минареты тянулись к небу между гэттами.

К ней возвращались все новые и новые картины воспоминаний. Кюрсата называли Садовником, потому что его специальность – ботаника, а узкая специализация – маки. Здесь, в тишине укрытых от посторонних глаз садов, он разводил собственные сорта на основе диких маков. Каждый вечер он приезжал в квартал Бейлербейи проведать маковые посадки...

Миновав ворота, Зема попала в мощенный мраморными плитами двор с кранами для омовения ног перед молитвой. Она прошла через патио, заметив двух бело-рыжих котов, сидящих в амбразурах слуховых окошек: один был одноглазым, а у другого на морде запеклась кровь.

Пройдя еще одну арку, она наконец оказалась в садах.

От этого зрелища у нее сжалось сердце. Деревья, кусты, беспорядочные заросли. Перекопанная земля, ветки деревьев, черные, как палочки лакрицы; купы деревьев покрыты мелкими листочками и обвиты омелой. Пышный, роскошный, живой мир зелени, умытой ласковым ливнем.

Она шла вперед, пьянея от аромата цветов и запаха мокрой земли. Шум дождя здесь звучал приглушенно, капли выводили на листьях нежное пиццикато, струи воды, стекая по коре деревьев, пели, как сладкоголосые арфы. Зема подумала: "Тело отвечает на музыку танцем, сады – благодарность земли за дождь".

Раздвинув ветки, она увидела спрятавшийся под деревьями огромный огород: бамбуковые подпорки, бидоны с гумусом, молодые побеги защищены перевернутыми стеклянными банками. Земе пришло в голову сравнение с теплицей под открытым небом, с растительными яслями. Она сделала еще несколько шагов и остановилась: Садовник был здесь.

Опустившись на одно колено перед высаженными в ряд маками, защищенными прозрачной пленкой, он осторожно вставлял дренажную трубку внутрь пестика – туда, где находится алкалоидная капсула. Зема не узнавала сорт растения, над которым колдовал Садовник, наверное, новый гибрид с более ранней фазой цветения. Экспериментальный мак в самом сердце турецкой столицы...

Словно почувствовав ее присутствие, химик поднял глаза. Капюшон упал на лоб, прикрыв тяжелой лепки лицо. Улыбка на губах возникла раньше удивления во взгляде.

– Глаза. Я узнал бы тебя по глазам.

Он заговорил с ней по-французски. Это была их старая детская игра в друзей-сообщников. Она не ответила, представляя, какой он сейчас ее видит: тонкий силуэт под плащиком цвета зеленого чая, чужое лицо. Между тем Кюрсат не выказал ни малейшего удивления: следовательно, он знал, что она изменила внешность. Интересно, она сама его предупредила? Или Волки постарались? Друг или враг? У нее было всего несколько секунд на принятие решения. Этот человек был ее сообщником, другом, доверенным лицом, значит, она посвятила его в детали побега.

Садовник был одет в льняной халат и широкий клеенчатый фартук. Он не знал, куда девать руки, и почти не смотрел на Зему. Кюрсат Милигит поднялся на ноги.

– Зачем ты вернулась?

Она ответила не сразу, позволяя каплям дождя отсчитать еще несколько мучительно долгих секунд, потом ответила – тоже по-французски:

– Я хочу знать, кто я такая. Я потеряла память.

– Что-о-о?

– В Париже меня арестовала полиция. Мне промыли мозги. У меня амнезия.

– Не может быть.

– В нашем мире все может быть, и ты это знаешь.

– Ты... Ты совсем ничего не помнишь?

– Все, что мне известно, я знаю из собственного расследования.

– Но зачем было возвращаться? Почему ты не исчезла?

– Слишком поздно. Волки идут по моему следу. Им известно мое новое лицо. Я хочу договориться.

Он осторожно поставил прикрытый пластиком цветок между мешками с компостом и бросил на нее взгляд исподлобья.

– Они все еще у тебя?

Зема не ответила, но Кюрсат не отстал:

– Наркотики? Они у тебя?

– Вопросы задаю я, – бросила Зема. – Кто финансировал операцию?

– Мы никогда не знали имен. Таково правило.

– Все правила отменены. Мое бегство все перевернуло. Они наверняка приходили тебя допрашивать. Называли какие-то имена. Кто отдавал приказ о доставке?

Кюрсат колебался. Дождь стучал по капюшону, стекал по лицу.

– Исмаил Кудшейи.

Память отозвалась узнаванием – Кудшейи, верховный бог, хозяин, но Зема продолжила игру:

– Кто это?

– Не могу поверить, что тебе настолько отшибло мозги!

– Кто он? – повторила свой вопрос Зема.

– Самый могущественный "баба" Стамбула. – Кюрсат понизил голос, как будто подстраивался под звучание ливня. – Он готовится заключить союз с узбеками и русскими. Доставка была пилотной. Испытательной. Символической. И улетучилась... вместе с тобой.

Она улыбнулась, слизывая капельки воды с лица.

– Отношения между партнерами, должно быть, оч-ч-чень накалились.

– Война неминуема. Но Кудшейи это безразлично. Он одержим тобой, мыслью найти тебя. И дело не в деньгах, затронута его честь. Он не может допустить предательства со стороны одного из своих. Мы его Волки, его создания.

– Его создания?

– Мы орудия, служащие Делу. При рождении ты была никем. Нищенкой, ходившей за стадом. Как и я. Как и все остальные. Ячейки дали нам все. Веру. Власть. Знание.

Земе следовало перейти к главному, но она хотела услышать другие факты и детали.

– Почему мы говорим по-французски?

На круглом лице Кюрсата появилась улыбка. Горделивая улыбка.

– Нас выбрали. В восьмидесятых годах боссы решили создать тайную армию – с элитными подразделениями и кадровыми командирами. Армию Волков, которые могли бы внедриться в высшие слои турецкого общества.

– Это был проект Кудшейи?

– Да, план предложил он, а остальные поддержали. Эмиссары его фонда ездили по центральным районам Анатолии в поисках самых одаренных, самых многообещающих детей. Инициаторы проекта хотели дать своим избранникам лучшее образование. Это был патриотичный план: вернуть знание и власть настоящим туркам – детям из Анатолии, а не буржуазным выблядкам из Стамбула...

– И нас отобрали?

Кюрсат еще сильнее раздулся от гордости.

– И послали учиться в Галатасарайский лицей, дав стипендии фонда. Как ты могла все это забыть?

Зема ничего не ответила, и Кюрсат продолжил, возбуждаясь все сильнее:

– Нам тогда исполнилось по двенадцать лет, и мы уже были "басканами", молодежными вожаками в своих районах. Сначала мы провели год в тренировочном лагере, так что, приехав в Галатасарай, уже умели обращаться с автоматом и знали наизусть отрывки из "Девяти Светочей". В лицее мы оказались среди декадентов, слушавших рок, куривших травку и подражавших европейцам. Сукины дети, коммунисты... И мы сроднились, Зема, стали как брат и сестра, двое несчастных крестьян из Анатолии, живших на жалкую стипендию... Никто даже не догадывался, насколько мы опасны. Мы уже тогда были Волками. Бойцами. Мы проникли в мир, бывший для нас запретной территорией. Чтобы эффективнее бороться с этими грязными мерзавцами – "красными"! Tanri turk'u korusun![14]

Кюрсат вскинул вверх указательный и средний пальцы: он очень старался выглядеть вдохновенным фанатиком, но больше всего напоминал ребенка, этакого мягкого увальня-недотепу, которого взрослые научили жестокости и ненависти.

Она задала следующий вопрос, замерев в неподвижности среди зелени и деревянных подпорок:

– Что произошло потом?

– Я пошел на факультет естественных наук, ты – в университет Богазичи, на лингвистическое отделение. В конце восьмидесятых Волки начали просачиваться на рынок наркотиков. Им понадобились специалисты. Наши роли были определены заранее. Химия – для меня, транспортировка – для тебя. Были и другие Волки – дипломаты, главы предприятий...

– Такие, как Азер Акарса.

Кюрсат вздрогнул.

– Ты знаешь это имя?

– Этот человек охотился на меня в Париже.

Он встряхнулся под дождем, как толстый встревоженный бегемот.

– Они пустили по твоему следу самого опасного из всех. Если он тебя ищет – значит, найдет.

– Сейчас я его ищу. Где он?

– Откуда мне знать?

В голосе Садовника прозвучала фальшивая нота. И в это мгновение у Земы возникло подозрение. Она на какое-то время забыла об этой стороне своей истории: кто ее предал? Кто сообщил Акарсе, что она скрывается в турецких банях Гурдилека? Ладно, это она выяснит позже...

Химик снова заговорил – чуточку слишком торопливо:

– Они все еще у тебя? Где наркотики?

– Повторяю тебе – я потеряла память.

– Если собираешься торговаться, не можешь вернуться с пустыми руками. Это твой единственный шанс...

Она вдруг спросила:

– Почему я так поступила? Зачем мне было обманывать всех?

– Ты одна это знаешь.

– Я впутала тебя в мой побег. Подвергла твою жизнь опасности. Значит, наверняка сообщила причины такого решения.

Он сделал рукой неопределенный жест.

– Ты никогда не могла смириться с нашей судьбой. Говорила, что нас вовлекли насильно. Не оставили нам выбора. Какого выбора? Без них мы так и остались бы пастухами. Крестьянами из Анатолии.

– Если я была наркокурьером, у меня должны быть деньги. Почему же я просто не исчезла? Зачем мне было красть героин?

Кюрсат хихикнул.

– Ты хотела большего. Разрушить все. Натравить кланы друг на друга. Это поручение давало тебе возможность отомстить. Как только узбеки и русские окажутся здесь, начнется бойня.

Дождь стал слабее, наступала ночь. Фигура Кюрсата медленно сливалась с сумерками. Над их головами светились купола мечети.

Мысль о предательстве вернулась. Она должна дойти до конца, закончить грязную работу.

– Ну а ты, – спросила она ледяным тоном, – как получилось, что ты все еще жив? Они тебя не допрашивали?

– Конечно, допрашивали.

– И ты ничего не сказал?

Ей показалось, что химик передернулся.

– Я ничего не сказал. Потому что ничего не знал. Я ведь только переработал героин в Париже и вернулся в Турцию. Новостей от тебя не было. Никто не знал, где ты. И уж тем более – я.

Голос Кюрсата дрожал. Внезапно Земе стало его жалко. Кюрсат, мой Кюрсат, как же тебе удалось уцелеть? Толстяк выпалил:

– Они поверили мне, Зема. Клянусь тебе. Я сделал свою работу. Я ничего о тебе не знал. С того момента, как ты засела у Гурдилека, я думал...

– Кто рассказал тебе о Гурдилеке? Я?

Она поняла: Кюрсат все знал, но Акарсе сообщил часть правды. Выдал ее парижский адрес, но ничего не сказал о новом лице. Так ее "кровный брат" сторговался с собственной совестью.

Химик на секунду застыл с открытым ртом, потом рука нырнула под клеенку. Зема прицелилась под плащом и выстрелила. Садовник с грохотом рухнул на прикрытые банками молодые побеги.

Зема опустилась на колени: это было ее второе – после Шиффера – убийство. По отработанности жеста она поняла, что уже убивала. Именно так – в упор, из пистолета. Когда? Сколько раз? Она не помнила. Тут ее память оставалась чистым листом.

Несколько секунд она смотрела на лежавшего в маках Кюрсата. Смерть вернула на его лицо покой и невинность – он наконец освободился.

Она обыскала труп. Нашла под халатом телефон. Один из номеров в памяти имел обозначение "Азер".

Она сунула телефон в карман и вскочила на ноги. Дождь прекратился. Темнота опустилась на землю, и сады задышали. Зема подняла глаза к мечети: мокрые купола, похожие на чаши из зеленого фаянса, минареты, готовые ракетами взлететь к звездам.

Еще несколько секунд Зема простояла рядом с телом. Непостижимым образом из глубин ее подсознания всплыла истина.

Теперь она знала, почему так поступила. Зачем убежала, забрав наркотик.

Во имя свободы, конечно.

И чтобы отомстить за вполне определенную вещь.

Прежде чем действовать дальше, она должна убедиться.

Ей нужно найти больницу. И гинеколога.

71

Она писала всю ночь.

Письмо на двенадцати страницах, адресованное Матильде Вилькро, Париж, 5-й округ, улица Ле-Гофф. В этом послании она детально изложила свою историю. Рассказала о своих корнях. Об образовании. О деле, которым занималась. О последней доставке.

Она назвала имена. Кюрсат Милигит. Азер Акарса. Исмаил Кудшейи. Расставила все фигуры на шахматной доске. Тщательно описала роли и положение каждой фигуры. Восстановила все фрагменты фрески...

Зема обязана была дать Матильде эти разъяснения.

Она пообещала, что сделает это, в склепе на кладбище Пер-Лашез, Матильда должна узнать подлинную историю, ведь она не задумываясь рискнула ради нее жизнью.

Выводя ручкой на светлой гостиничной бумаге это имя, Зема говорила себе, что в ее жизни, возможно, никогда не было ничего реальнее трех слогов имени: Ма-тиль-да.

Она закурила сигарету, вспоминая. Матильда Вилькро. Высокая крепкая темноволосая женщина. Увидев впервые улыбку на ее слишком красных губах, Зема почему-то вспомнила, как сжигала стебли маков, чтобы они не утратили своего дивного цвета.

Сегодня, когда к Земе вернулась память о ее настоящих корнях, сравнение обрело истинный смысл. Песчаные пейзажи не были французскими ландами, как она думала, то были пустыни Анатолии, а цветы были дикими маками – опиумной тенью, уже тогда... Сжигая стебли, Зема испытывала восторг, смешанный со страхом. Она чувствовала тайную, необъяснимую связь, существовавшую между черным пламенем и сиянием раскрывающихся лепестков.

Такая же тайна угадывалась в Матильде Вилькро.

Выжженный участок души делал ее улыбку победительно-красной. Зема закончила письмо и задумалась на мгновение, должна ли она написать о том, что несколькими часами раньше узнала в больнице. Нет. Это касается только ее. Она поставила подпись и запечатала конверт.

Четыре утра.

Она последний раз прокрутила в голове свой план. "Ты не можешь вернуться с пустыми руками..." – сказал Кюрсат. Ни в "Монде", ни в теленовостях ни словом не обмолвились о наркотиках, которые разметало по склепу. Следовательно, очень может быть, что Азер Акарса и Исмаил Кудшейи ничего не знают о том, что героин для них утрачен безвозвратно. То есть, теоретически, Земе есть из-за чего торговаться...

Она положила конверт перед дверью и отправилась в ванную. Пустив воду, взяла бумажный пакетик, купленный в лавочке на Бейлербейи.

Хна расходилась в раковине, превращаясь в бурую массу.

Несколько мгновений Зема смотрела на себя в зеркало. Разбитое лицо, переломанные кости, заштопанная кожа: ложь, скрытая за маской красоты...

Она улыбнулась своему отражению и прошептала:

– Выбора нет.

Потом осторожно обмакнула указательный палец в хну.

72

Пять часов.

Вокзал Хайдарпаза.

Перекрестье железнодорожных и морских путей. Все точно как в ее воспоминаниях. Центральное здание в виде буквы U с массивными башнями по бокам смотрит на пролив, словно посылая привет морю. Пирсы, между ними водный лабиринт. На втором молу стоит маяк, похожий на одинокую башню среди каналов.

В это время суток вокруг царят темнота, холод и тишина. Слабый красноватый свет идет от здания вокзала, пробиваясь через запотевшие окна.

Блестит и стеклянный "стакан" кассы дебаркадера, отражаясь в воде золотисто-коричневым, почти лиловым пятном.

Подняв воротник, Зема обогнула здание и вышла на берег. Мрачный вид соответствовал ее настроению: она неподвижная, молчаливая, заиндевевшая пустыня. Зема направилась к причалу прогулочных судов. Тросы и паруса шуршали и щелкали ей вслед.

Зема встала к штурвалу и, маневрируя между лодками и катерами, покинула причал. Она обогнула первый мол и поплыла вдоль второго пирса к маяку. Вокруг не раздавалось ни звука. Вдалеке, во мраке, светлым пятном выделялась палуба сухогруза. Лучи прожекторов разрезали облака, оживляя тени. На мгновение Зема ощутила единение с золочеными призраками.

Она добралась до скал. Привязала лодку и направилась к маяку. Без труда взломала дверь. Внутри было тесно, холодно и враждебно присутствию человека. Маяк автоматический, ему никто не нужен. На верху башни медленно, со стоном и скрежетом, вращался огромный прожектор.

Зема включила фонарик. Круглая стена была грязной и отсыревшей. На полу лужи. Все пространство занимала винтовая железная лестница. Зема слышала, как у ее ног плещется вода. В голове возник образ огромного каменного вопросительного знака где-то на окраине мира. Тотальное одиночество. Идеальное место.

Она схватила телефон Кюрсата и набрала номер Азера Акарсы.

Звонок. Соединение. Тишина. Что ж, сейчас нет и пяти...

Она произнесла по-турецки:

– Это Зема.

Нет ответа. Наконец в трубке, совсем близко, раздался голос Азера Акарсы:

– Где ты?

– В Стамбуле.

– Что предлагаешь?

– Встречу. Один на один. На нейтральной территории.

– Где?

– Вокзал Хайдарпаза. На втором молу есть маяк.

– Когда?

– Сейчас. Ты должен быть один. Возьми лодку.

В его голосе прозвучала улыбка.

– Чтобы ты подстрелила меня, как кролика?

– Это не решит моих проблем.

– Я не вижу ничего, что могло бы их решить.

– Увидишь, когда придешь.

– Где Кюрсат?

Номер сотового наверняка высвечивается на экране его телефона. К чему лгать?

– Мертв. Я жду тебя. Хайдарпаза. Ты должен быть один. И возьми обычную лодку.

Она отключилась и выглянула наружу через зарешеченное окно. Морской вокзал оживал, движение становилось оживленнее. Корабль скользнул по рельсам, и волны понесли его в открытые ворота освещенного дока.

Ее наблюдательный пункт был идеален. Отсюда она могла видеть вокзал и причалы, набережную и первый мол: никто не сумеет подобраться незамеченным.

Она села на ступеньки, стуча зубами от холода.

Надо закурить.

В памяти ни с того ни с сего всплывало воспоминание. Жар от гипса на коже. Марля прикрывает истерзанную плоть. Тело невыносимо чешется под повязками. Она вспоминает, как выздоравливала, пребывая между реальностью и сном, оглушенная транквилизаторами. И свой ужас перед новым лицом – распухшим, как шар, синим от гематом, покрытым засохшими корками...

Они за это заплатят.

5.15.

Холод почти обжигал тело. Зема встала, начала топать ногами и хлопать в ладоши, борясь с оцепенением. Воспоминания об операции привели ее прямиком к последнему открытию, сделанному несколько часов назад в Центральной больнице Стамбула. По сути, она всего лишь получила подтверждение. Она четко помнила тот мартовский день 1999 года в Лондоне. Банальный приступ колита, рентген. И горькая истина.

Как они могли сделать с ней такое?

Навсегда ее изуродовать?

Вот почему она убежала.

Вот почему она убьет их всех.

5 часов 30 минут.

Холод пробирал ее до костей, она боялась, что конечности скоро отмерзнут и ее парализует.

Шагая как робот, она добралась до двери, вышла из башни маяка и попыталась размять одеревеневшие от холода ноги. Единственным источником тепла для нее оставалась собственная кровь, нужно заставить ее быстрее бежать по жилам...

Вдалеке раздались чьи-то голоса. Зема подняла глаза. К дамбе пристали первые рыбачьи лодки. Этого она не предусмотрела. Во всяком случае, не так рано.

Она различала в полумраке гибкие удилища рыбаков.

Интересно, они действительно рыбаки?

Зема посмотрела на часы: 5.45.

Через несколько минут она уйдет. Дольше ждать Азера Акарсу нельзя. Шестое чувство подсказывало: где бы он ни находился, получаса было достаточно, чтобы добраться до вокзала. Если дорога сюда займет больше времени, значит, он готовит ловушку.

Плеск. В темноте она увидела на воде пенный след лодки. Шлюпка плыла мимо мола, на веслах сидел человек: он греб медленно, сильными, уверенными движениями. Луч лунного света играл на обтянутых бархатом куртки плечах гребца.

Наконец лодка подплыла к скалам.

Человек встал с лавки, схватил якорную цепь. Движения и звуки были так обыденны, что казались почти нереальными. Земе трудно было поверить, что человек, живущий ради того, чтобы убить ее, оказался сейчас на расстоянии вытянутой руки. Несмотря на полумрак, она различала потертую зеленоватую бархатную куртку, толстый шарф, растрепанную шевелюру... Когда он наклонился, чтобы кинуть ей веревку, она на долю секунды заметила лиловый отблеск зрачков.

Она взяла конец и привязала его лодку к своей. Азер уже собирался выйти на дамбу, но Зема направила на него "глок".

– Брезент! – тихим голосом скомандовала она.

Он бросил взгляд на кучу старых парусов в лодке.

– Подними их.

Он подчинился: в лодке было пусто.

– Подойди. Очень медленно.

Она отступила, давая ему возможность подняться на дамбу. Жестом приказала поднять руки и левой рукой обыскала: оружия не было.

– Я играю по правилам, – бросил он.

Она толкнула его к открытой двери и пошла следом. Когда она вошла, он уже сидел на железных ступеньках.

Внезапно у него на ладони материализовался прозрачный пакетик.

– Хочешь шоколадку?

Зема не ответила. Он развернул конфету и положил в рот.

– Диабет, – объяснил он извиняющимся тоном. – Лечение инсулином вызывает понижение сахара в крови. Трудно подобрать точную дозу. У меня по нескольку раз в неделю случаются жестокие приступы гипогликемии, а стресс ухудшает состояние, в таких случаях я должен немедленно накормить организм сахаром.

Пергаминовый пакетик хрустит в его пальцах. Зема вспоминает "Дом Шоколада", Париж, Клотильду. Другой мир.

– В Стамбуле я покупаю миндальную пасту в шоколадной оболочке. Эти конфеты делает один кондитер в Бейоглу. В Париже я открыл для себя "Jikola"...

Он осторожно положил пакетик на ржавую ступеньку рядом с собой. Его расслабленность – наигранная или естественная, кто знает? – впечатляла. Маяк медленно заполнялся свинцовой синевой.

День начинался, на самом верху башни все так же жалобно стонал вертлюг.

– Без этих конфет, – добавил он, – я бы никогда тебя не нашел.

– А ты меня и не нашел.

Он улыбнулся. Снова сунул руку под куртку. Зема наставила на него оружие. Азер нарочито медленным жестом вытащил черно-белую фотографию. Обычный снимок: группа студентов в кампусе.

– Университет Богазичи, апрель тысяча девятьсот девяносто третьего года, – пояснил он. – Единственная твоя фотография. Я имею в виду твое прежнее лицо...

Внезапно в его пальцах появилась зажигалка. Пламя разорвало темноту, медленно пожирая глянцевую бумажку, выделяя сильный химический запах.

– Мало кто может похвастаться тем, что видел тебя после тех лет, Зема. Ты меняла имена, внешность, страны.

Он все еще сжимал между пальцами горящий снимок. Огонь бросал на его лицо розовые отсветы. Ей показалось, что у нее начинается одна из галлюцинаций. Возможно, случится приступ... Слава богу, нет, все в порядке: на лице убийцы просто играют блики огня.

– Полная тайна, – продолжил он. – Именно это, в некотором смысле, стоило жизни трем женщинам. – Он смотрит на пламя в ладони. – Они корчились от боли, извивались. Долго. Очень долго...

Он наконец бросил обгоревший снимок в лужу.

– Я должен был сообразить насчет хирургического вмешательства. Это вполне в твоем стиле. Последняя метаморфоза...

Он разглядывал дымившуюся черную лужу.

– Мы лучшие, Зема. Каждый в своем деле. Что ты предлагаешь?

Она вдруг поняла, что этот человек видит в ней не врага, а соперницу. Да что там соперницу – двойника. Охота на нее была для него не обычным контрактом, а личным вызовом. Походом в Зазеркалье... Повинуясь внезапному побуждению, она решила спровоцировать его:

– Мы всего лишь инструменты, игрушки в руках главарей.

Азер нахмурил брови, лицо исказила судорога.

– Как раз наоборот! – прошипел он. – Я использую их, чтобы служить нашему Делу. Их деньги не...

– Мы их рабы.

В его голосе прозвучало раздражение:

– Чего ты добиваешься? – Он внезапно сорвался на крик, швырнул шоколадки на землю. – Что предлагаешь?

– Тебе – ничего. Я буду разговаривать лично с богом.

Часть XII

73

Исмаил Кудшейи стоял под дождем в парке своего владения в Дженикое.

Он замер на краю террасы, в тростниках, и не отрываясь смотрел на реку.

Вдалеке тонкой лентой трепетал под ливнем азиатский берег, на воде, на расстоянии в тысячу метров, не было ни одного судна. Старик чувствовал себя в безопасности, здесь его не мог достать даже снайпер.

После звонка Азера он почувствовал желание прийти сюда. Опустить руку в серебряные складки, погрузить пальцы в зеленую пену. Желание было непреодолимым, почти физическим.

Опираясь на трость, он прошел вдоль парапета и осторожно спустился по ступенькам прямо к воде. В ноздри ударил запах морской воды, лицо обдало водяной пылью. Река разлилась, но, как бы ни волновался Босфор, здесь всегда было спокойно, тихо пели волны да шелестела трава.

И сегодня, в семьдесят четыре года, Кудшейи возвращался сюда, если ему необходимо было подумать. Здесь были его корни. Тут он научился плавать, тут поймал свою первую рыбу, в этой реке потерял свои первые футбольные мячи – тряпки, обвязанные ленточками, которые развязывались, попав в воду, как пеленки на тельце ребенка, не желающего взрослеть...

Старик взглянул на часы – было ровно девять. Интересно, чем они сейчас заняты?

Он поднялся по ступеням, окинул взглядом свое королевство: сады, обнесенные темно-красной стеной, отделяющей парк от внешнего мира, заросли бамбука, нежно шелестевшего при малейшем дуновении ветра, каменные львы со сложенными на спине крыльями, устроившиеся на ступенях дворца, круглые пруды с лебедями...

В тот момент, когда он уже собирался войти в дом, раздалось гудение мотора. За шумом ливня механический гул воспринимался скорее как подкожная вибрация. Старик повернул голову и заметил прыгавший с волны на волну катер, оставлявший за кормой пенный след.

У руля стоял Азер в наглухо застегнутом бушлате, Зема, закутанная в плащ, казалась рядом с ним совсем крохотной. Старик знал, что у нее теперь совсем другое лицо, но даже издалека узнавал ее повадку. Эта высокомерно-вызывающая манера держаться и привлекла его внимание двадцать лет назад, потому-то он и выделил Зему среди сотни других детишек.

Азер и Зема.

Убийца и воровка.

Его единственные дети.

Его единственные враги.

74

Стоило ему сделать шаг – и сады ожили.

От куста отделился первый охранник, второго он заметил за липой. Двое других материализовались на посыпанной гравием дорожке. Все его телохранители были вооружены МР-7, самым эффективным в ближнем бою: патроны использовались дозвуковые, они могли пробить любую броню – что из титана, что из кевлара – с расстояния в пятьдесят метров. Так, во всяком случае, утверждает поставщик оружия. Но какой во всем этом смысл? Враги, которых он опасается, дожив до своих лет, не путешествуют со скоростью звука и не пробивают полиуглеродный состав: эти враги живут внутри его самого, предаваясь терпеливой и методичной работе разрушения.

Он пошел по аллее. Охранники тут же окружили его живым кольцом. Так он теперь передвигался всегда, где бы ни находился. Его жизнь была драгоценным сокровищем, утратившим былой блеск. Старик добровольно заточил себя за парковой оградой и никогда не расставался с толпой охранников.

Он направился ко дворцу – одному из последних йали Дженикоя. Летний дом, выстроенный из дерева, стоял прямо на воде, на бетонных сваях. В высоком здании с башенками была торжественная строгость крепости и одновременно небрежная простота рыбацкой хижины. Солнечные лучи отражались от старой черепицы, как от зеркала, фасады же, напротив, поглощали свет, посверкивая тусклыми, но благородными проблесками. Вокруг царила атмосфера дебаркадера: пахло морем, старым деревом, тихий плеск воды навевал мысли об отъезде на курорт.

Подойдя ближе, он различал восточный декор фасада, ажурные террасы, солнца балконов, звезды и полумесяцы окон. Этот изысканный замок был искусным творением архитекторов, он прочно стоял на земле. Могила, которую он сам для себя выбрал. Деревянная гробница, где под гул раковины можно спокойно дождаться смерти, слушая голос реки...

В холле Исмаил Кудшейи снял плащ и сапоги, надел мягкие войлочные туфли и куртку из индийского шелка, а потом некоторое время разглядывал себя в зеркале.

Лицо было единственным предметом его гордости.

Время не пощадило его, но кости, несущая конструкция, выдержали испытание: истончившаяся кожа натянулась, черты лица заострились.

Профиль с выступающей вперед нижней челюстью и высокомерно-презрительно сжатыми губами делали его похожим на благородного оленя.

Он вынул из кармана расческу и причесался. Медленно приглаживая длинные седые пряди, старик внезапно понял значение своего жеста: он прихорашивается для Них. Потому что опасался встречи. Боялся осознать смысл прожитых лет...

После государственного переворота 1980 года ему пришлось уехать в изгнание, в Германию. Когда в 1983-м он вернулся, ситуация в Турции несколько успокоилась, но большинство его братьев по оружию, остальные Серые Волки, сидели в тюрьме. Оставшись в одиночестве, Исмаил Кудшейи отказался предать Дело. Больше того, он решил, соблюдая строжайшую секретность, снова открыть тренировочные лагеря и основать собственную армию. Он даст жизнь новым Серым Волкам. Нет, он пойдет дальше: воспитает Волков высшего порядка, которые будут одновременно служить его политическим идеалам и преступным интересам.

И он отправился по дорогам Анатолии, чтобы лично отобрать воспитанников для своего фонда. Он организовал лагеря, где наблюдал за тренирующимися подростками; завел картотеку и заносил туда имена тех, кто, на его взгляд, подходил для зачисления в элитное подразделение. Очень скоро он увлекся этой игрой. Пытаясь утвердиться на рынке опиума и занять на нем место охваченного революцией Ирана, "баба" сильнее всего был захвачен идеей воспитания и обучения этих детей.

Он ощущал, как в нем зарождается глубинная близость с его маленькими крестьянами – они напоминали ему его детство. Он предпочитал их собственным детям – тем, что родились у него так поздно от дочери бывшего министра. Законные наследники, учившиеся в Оксфорде и Свободном университете Берлина, стали ему чужими.

Возвращаясь из очередной поездки, он уединялся в загородном доме и внимательно изучал папку с личными делами. Он выискивал таланты и дарования, но для него были важны и стремление возвыситься, и желание вырваться из оков нищеты и низкого положения... Он определял самые перспективные кандидатуры, чтобы потом поддерживать их стипендиями и сделать членами собственного клана.

Этот поиск постепенно превратился в болезнь, в манию. Националистические идеи отступили на второй план перед его собственными честолюбивыми замыслами. Возможность лепить характер человеческого существа, оставаясь в тени, манипулировать, на манер невидимого демиурга, людскими судьбами...

Вскоре он выделил для себя два имени.

Мальчик и девочка.

Два обещания в чистом виде.

У Азера Акарсы, уроженца деревни, расположенной рядом с древним поселением Немруд-Даг, были необычные способности. В шестнадцать лет он был убежденным, яростным бойцом и блестящим студентом. Но главное – он выказывал истинную страсть к древней Турции, его националистические убеждения были глубинными, почти атавистическими. Он стал членом тайной ячейки в Адыямане, добровольно вызвался обучать коммандос, собирался пойти в армию, чтобы драться на курдском фронте.

Однако существовал у Азера и серьезный недостаток – он был диабетиком. Кудшейи решил, что это слабое место не помешает ему исполнить предназначение Волка, и пообещал себе, что предоставит Азеру лучшую медицинскую помощь.

Другое досье было составлено на четырнадцатилетнюю Зему Хунзен. Родившаяся среди камней Газиантепа, она сумела поступить в колледж и получить государственную стипендию. По внешним признакам, эта умная молодая турчанка хотела забыть о своем происхождении, оторваться от корней. В действительности, она жаждала изменить не только собственную судьбу, но и судьбу своей страны. Зема была единственной женщиной в ячейке Идеалистов Газиантепа. Она согласилась на обучение в лагере в Кайсери, чтобы не расставаться с мальчиком из своей деревни по имени Кюрсат Милигит.

Эта девочка сразу привлекла к себе внимание Исмаила Кудшейи. Он любил ее яростную волю и стремление выбиться в люди. Внешне она была рыжей пухленькой крестьяночкой, и ничто в этой девушке не указывало ни на ее особые способности, ни на политические пристрастия. Кроме взгляда, который она бросала на вас, как бросают в лицо камень.

Исмаил Кудшейи был уверен: Азер и Зема не будут обычными стипендиатами его фонда, они станут неизвестными солдатами крайне правого фланга и его преступной сети. И он, и она будут его главными протеже. Его приемными детьми. Они ничего об этом не узнают – он будет помогать на расстоянии, из тени.

Прошли годы. Двое избранных не обманули ожиданий. Азер в двадцать два года окончил курс по физике и химии в Стамбульском университете, а двумя годами позже получил диплом на факультете международной торговли в Мюнхене. Зема в семнадцать лет с отличием закончила Галатасарайский лицей и поступила на английский факультет Стамбульского университета; уже тогда она владела четырьмя языками: турецким, французским, английским и немецким.

Оба и в студенческие годы остались политическими борцами – "басканами", способными командовать районными ячейками, но Кудшейи не хотел торопить события. На них у него были более честолюбивые планы. И планы эти напрямую касались его наркоимперии...

Он должен был внести полную ясность в некоторые скользкие моменты. Поведение Азера выдавало серьезные сбои в его психике. В 1986 году, еще учась во французском лицее, он во время обычной ссоры изуродовал однокурсника. Раны, нанесенные Азером юноше, были тяжелыми и свидетельствовали не о гневе, но об ужасающей решимости и полном спокойствии. Кудшейи пришлось употребить все свое влияние, чтобы его лицеиста не арестовали.

Два года спустя, на факультете естественных наук, Азера застукали, когда он резал живых мышей. Студентки жаловались, что он преследует их непристойностями. В своих шкафчиках в бассейне они находили спрятанных в одежду выпотрошенных кошек.

Кудшейи был заинтригован преступными побуждениями Азера – он полагал, что сможет использовать их в своих целях. Но тогда он не знал их истинной природы. Помог случай. Когда Азер Акарса учился в Мюнхене, его госпитализировали из-за приступа диабета. Немецкие врачи предложили оригинальное лечение: сеансы в барокамере для лучшего поступления кислорода в организм.

Во время этих сеансов у Азера случились приступы кессонной болезни, он бредил, кричал, что хочет убить всех женщин, "всех женщин!", пытать их, уродовать, превращая лица в античные маски, говорящие с ним в его снах. Однажды, несмотря на введенные Азеру транквилизаторы, бред продолжился и в палате: стену рядом с кроватью он исцарапал рисунками лиц. Изуродованных лиц с отрезанными носами и переломанными костями, которые он обклеил клочками собственных волос, прилепляя их с помощью спермы: мертвые развалины, подточенные долгими столетиями, но с живыми волосами...

Немецкие врачи забили тревогу и сообщили о случившемся в Турцию, в фонд, оплачивавший лечение студента. Кудшейи лично отправился в Германию, доктора описали ему сложившееся положение и заявили, что необходимо немедленно поместить пациента в закрытую психиатрическую клинику. Он согласился, но через неделю отослал Азера в Турцию. Кудшейи был убежден, что сумеет совладать с убийственным безумием своего питомца и даже использовать его.

С Земой Хунзен возникали проблемы иного порядка. Она была одиночкой – скрытной и упрямой – и постоянно нарушала порядки, установленные в фонде. Она не раз сбегала из интерната в Галатасарае. Однажды ее задержали на болгарской границе, в другой раз – в Стамбульском аэропорту имени Ататюрка. Ее независимость и жажда свободы стали патологическими и характеризовались агрессивностью и навязчивой идеей побега. Куд-шейи и в этом усмотрел положительный момент. Он сделает из нее кочевницу, путешественницу, наркокурьера экстракласса.

В середине 90-х блестящий деловой человек Азер Акарса тоже стал Волком – в оккультном значении этого слова. Через своих лейтенантов Куд-шейи много раз поручал ему миссии устрашения или сопровождения, с которыми он блестяще справлялся. Акарса любил кровь. Даже слишком любил, без малейших колебаний нарушая первую заповедь любой веры – "Не убий!".

Существовала и другая проблема. Акарса основал собственную политическую группу. В вопросах политического террора и насилия его соратники-диссиденты занимали экстремистские позиции. Азер с сообщниками с нарочитым презрением относились к остепенившимся Серым Волкам и уж совсем ни в грош не ставили мафиозных националистов вроде Кудшейи. Старик ощущал растущую в душе горечь: его дитя превращалось в чудовище, которое все труднее становилось контролировать...

Желая утешиться, Кудшейи повернулся к Земе Хунзен. Слово "повернулся" было в данном случае не более чем фигурой речи: старик никогда не видел девушку, а покинув факультет, она просто исчезла для него. Зема соглашалась на работу курьера – она помнила, чем обязана организации! – но поставила условием общение с заказчиками "на расстоянии".

Кудшейи все это не нравилось, хотя наркотик всегда доставлялся точно по адресу и в срок. Как долго будут действовать их взаимные обязательства? Эта загадочная женщина завораживала его все сильнее. Он следил за Земой, восхищаясь ее подвигами...

Очень скоро Зема стала легендой среди Серых Волков. Она умела растворяться в лабиринте границ и языков. О ней ходили многочисленные слухи. Некоторые утверждали, что видели девушку на границе с Афганистаном, но лицо ее было закрыто чадрой. Другие уверяли, что говорили с ней в подпольной лаборатории на сирийской границе, но она не снимала хирургическую маску. Кое-кто клялся, что общался с Земой на Черноморском побережье, в ночном клубе, где грохотала музыка, а по стенам и потолку порхали зайчики от стробоскопической люстры.

Кудшейи знал, что все они лгут: никто никогда не видел Зему. Во всяком случае, истинную Зему. Она стала абстрактным существом, меняющим внешность, маршруты передвижения, стили и техники в зависимости от цели. Зыбкое существо, в котором существовала единственная материальная деталь: наркотики.

Зема этого не знала, но в действительности она никогда не оставалась одна. Старик всегда был рядом. Ни разу она не сопровождала груз, который не принадлежал бы Кудшейи. Его люди при каждой перевозке наблюдали, оставаясь на расстоянии. Исмаил Кудшейи находился внутри нее самой.

По его приказу Зему стерилизовали, ничего ей не сообщая, как только представился удобный случай: в 1987 году ее увезли в больницу с острым приступом аппендицита. Ей перевязали трубы – эта процедура была необратимой, но не нарушала гормонального цикла. Врачи работали лазерными инструментами, на теле не осталось ни рубцов, ни шрамов...

Кудшейи не имел выбора. Его бойцы были неповторимы и не имели права на воспроизводство. Только Кудшейи мог создавать, развивать – или убивать – своих солдат. Несмотря на уверенность в своей правоте, у старика существовали опасения: он испытывал почти священный ужас, словно нарушил табу, ступив на запретную территорию. Ему часто снились белые руки хирурга с внутренностями Земы на ладонях. Каким-то непостижимым образом он предчувствовал, что причиной катастрофы станет именно эта тайна...

Сегодня Кудшейи признал, что потерпел поражение. Азер Акарса стал убийцей-психопатом, возглавляющим боевую ячейку террористов: эти безумцы воображали себя древними турками, устраивали теракты против государственных деятелей, политиков и Серых Волков, предавших, по их мнению, великое Дело. Возможно, Кудшейи и сам был в их списке. Зема же стала абсолютно неуловимой посланницей, шизофреничкой с параноидальными замашками, которая жаждала одного – сбежать навсегда.

Он сумел одно – создать двух монстров.

Двух бешеных волков, готовых вцепиться ему в глотку.

И все-таки он продолжал поручать им важные миссии, надеясь, что они не предадут клан, облекший их доверием. Но главная его надежда заключалась в том, что судьба не осмелится нанести ему подобное оскорбление, – ему, так много вложившему в это предприятие.

Именно по этой причине прошлой весной, когда предстояло организовать переправку огромной партии наркотиков, которая могла решить судьбу исторического союза в Золотом Полумесяце, "баба" произнес всего одно имя: Зема.

Вот почему, когда неизбежное случилось и отступница исчезла, прихватив наркотик, он тоже назвал имя единственного убийцы: Азер.

Исмаил Кудшейи так и не решился отдать приказ на уничтожение Азера и Земы, но стравил их, молясь, чтобы эти двое уничтожили друг друга. Но все пошло не так. Зема оставалась неуловимой. Азеру удалось одно – устроить кровавую бойню в Париже. Азера объявили в международный розыск, его приговорил к смерти и картель Кудшейи – Акарса стал слишком опасен.

Внезапно новое обстоятельство перевернуло ситуацию.

Зема вернулась.

И попросила о встрече.

Игру по-прежнему вела она...

Он в последний раз взглянул на себя в зеркало и внезапно увидел другого человека. Старика с выгоревшим нутром и острыми, выступающими из-под пергаментной кожи костями. Обратившийся в известку хищник, напоминающий доисторический скелет, найденный недавно в Пакистане...

Старик сунул расческу в карман куртки и попытался улыбнуться своему отражению.

Ему почудилось, что он приветствует череп с пустыми глазницами.

Направившись к лестнице, Кудшейи приказал телохранителям:

– Geldiler. Beni yalniz birakin[15].

75

Комната, которую он называл "залом медитации", была размером в сто двадцать квадратных метров, с голыми стенами и паркетом из необработанного дерева. С таким же успехом он мог бы назвать ее "тронным залом". На трехступенчатом возвышении, на длинном ковре цвета яичного желтка, лежали шитые золотом подушки, у стены напротив стоял низкий стол. Два канделябра отбрасывали на белые стены мягкий свет. Вдоль деревянных панелей выстроились резные, инкрустированные перламутром сундуки. Другой мебели в комнате не было.

Кудшейи любил это строгое убранство, пустота зала была почти мистической, готовой выслушать молитвы суфия.

Он пересек зал, поднялся по ступенькам и подошел к столу. Положив трость, взял графин с айраном, приготовленным на основе йогурта пополам с водой, налил стакан и залпом осушил его, наслаждаясь свежестью, разлившейся по телу, и любуясь своими сокровищами.

Исмаил Кудшейи владел великолепной коллекцией тканых восточных ковров, но главный ее экспонат висел здесь, в этой комнате, над низким диваном.

Небольшой старинный ковер размером метр на метр пылал темно-красным цветом, окаймленным бледно-желтым – цветом золота, пшеницы, печеного хлеба. В центре выделялся бело-черный прямоугольник – священные цвета символизировали небо и бесконечность. Большой крест внутри прямоугольника украшало изображение рогов барана – символ мужского и воинского начал. Изображение распростершего крылья орла венчало и оберегало крест. На фризе каймы были вытканы дерево жизни – безвременник и цветок радости и счастья – гашиш, магическое растение, дарующее вечный сон...

Кудшейи мог часами созерцать этот шедевр. Ему казалось, что ковер символизирует его мир – вселенную войны, наркотиков и власти. Любил он и тайну, заключенную в ковре, шерстяную загадку, которая всегда его завораживала. Он снова, в который уже раз, задавал себе вопрос: "Где же он, этот треугольник? Где удача?"

* * *

В первый момент он восхитился ее превращением.

Плотная, крепкая девушка превратилась в стройную брюнетку, стильную и современную, с маленькой грудью и узкими бедрами. На ней было черное стеганое пальто, черные прямые брюки и ботинки с квадратными носами. Чистой воды парижанка.

Но больше всего его поразила перемена в ее лице. Интересно, сколько мучительных операций понадобилось пластическим хирургам, чтобы добиться подобного результата? Это незнакомое лицо кричало о яростном желании убежать – избавиться от его гнета. Он читал это в глубине ее темно-синих глаз. Тень синевы на мгновение выглядывала из-под тяжелых век и отталкивала вас, отвергая вторжение неприятного чужака. Да, в этом "переделанном" лице, в этих глазах он узнавал первобытную жестокость своего кочевого народа – яростную энергию дочери ветров пустыни и обжигающего солнца.

В мгновение ока он почувствовал себя стариком. Конченым человеком.

Высохшей мумией с пыльными губами.

Не вставая с дивана, он смотрел, как она идет к нему по залу. При входе ее тщательно обыскали, одежду прощупали, даже проверили ее саму рентгеновскими лучами. Двое телохранителей стояли по бокам от нее, держа на изготовку МР-7, – оружие было снято с предохранителя. Азер стоял чуть поодаль, он тоже был вооружен.

И все-таки Кудшейи ощущал смутный страх. Инстинкт воина подсказывал, что, несмотря на кажущуюся беззащитность, эта женщина очень опасна. От этой мысли его слегка мутило. Что она задумала? Почему так просто далась им в руки?

Она смотрела на висевший за его спиной ковер. Русские археологи обнаружили его в глыбе льда, в Сибири, на границе с Монголией. Ковру было не меньше двух тысяч лет. Ученые предположили, что он принадлежал гуннам. Крест. Орел. Рога барана. Чисто мужские символы. Ковер, должно быть, висел в шатре вождя клана.

Зема молчала. Молчание было подчеркнутым, вызывающим.

– Мужской ковер, – сказал он, – хотя соткали его женские руки, как все килимы Центральной Азии. – Он улыбнулся, выдержал паузу. – Я часто представляю себе ту, что его сделала: мать, не допущенная в мир воинов, сумевшая навязать мужчинам свое присутствие даже в шатре хана.

Зема не шевельнулась. Телохранители Кудшейи придвинулись на шаг ближе.

– В то время каждая ткачиха прятала среди других узоров треугольник, чтобы защитить его от сглаза. Мне нравится эта мысль: она терпеливо и тщательно создает мужественное полотно и прячет где-то на кайме материнский знак. Ты можешь найти треугольник-оберег на этом ковре?

Зема не промолвила ни слова, не шевельнулась. Он снова схватил графин с айраном, медленно наполнил стакан и выпил – еще медленнее.

– Не видишь? – переспросил он наконец. – Не важно. Эта история напоминает мне твою, Зема. Женщина, спрятавшаяся в мужском мире, прячет нечто, касающееся всех нас. Предмет, который должен всем нам принести удачу и процветание.

Последние слова он почти прошептал, но тут же с яростной силой бросил ей в лицо:

– Где треугольник, Зема? Где наркотики?

Никакой реакции. Слова отскакивали от нее, как капли дождя. Он даже не был уверен, что она слушает. Внезапно Зема объявила:

– Я не знаю.

Он улыбнулся: она хочет поторговаться. Но Зема продолжила:

– Во Франции меня арестовали. В полиции меня подвергли психической обработке. Промыли мозги. Я не помню своего прошлого. Не знаю, где наркотики. Я даже не знаю, кто я.

Кудшейи поискал взглядом Азера: он тоже был поражен услышанным.

– Думаешь, я поверю в столь абсурдную историю? – спросил он.

– Это была долгая процедура, – снова спокойно заговорила Зема. – Метод внушения в сочетании с радиоактивным препаратом. Большинство тех, кто участвовал в этом эксперименте, умерли или арестованы. Можете проверить: об этом писали все вчерашние и позавчерашние французские газеты.

Кудшейи все еще не верил.

– Полиция конфисковала героин?

– Да они понятия не имели, что в игре была партия наркотиков.

– Что ты сказала?

– Они не знали, кто я такая. Меня выбрали, потому что нашли в состоянии шока в турецких банях Гурдилека после нападения Азера. Они окончательно стерли мою память, не зная, что у меня есть тайна.

– Для человека, лишенного воспоминаний, ты довольно много знаешь.

– Я провела расследование.

– Откуда тебе известно имя Азера?

Улыбка Земы была короткой, как щелчок затвора фотоаппарата.

– Все его знают. Для этого достаточно читать парижские газеты.

Кудшейи замолчал. Он мог бы задать ей другие вопросы, но его мнение было уже составлено. Он ни за что не дожил бы до сего дня, если бы не следовал непреходящему закону: чем абсурднее выглядят факты, тем больше шансов на то, что они-то и есть чистая правда. Одного он все еще не мог понять – ее тактики.

– Зачем ты вернулась?

– Хотела сообщить вам о смерти Земы. Она умерла вместе с моими воспоминаниями.

Кудшейи зашелся смехом.

– Ты же не думаешь, что я отпущу тебя?

– Я ничего не думаю. Я другая. Я больше не хочу бегать и скрываться ради женщины, которой перестала быть.

Он встал, сделал несколько шагов, ткнул тростью в ее сторону.

– Ты, должно быть, действительно потеряла память, если явилась ко мне с пустыми руками.

– Нет вины, нет и наказания.

По его жилам растекалось странное тепло. Невероятно: ему вдруг захотелось пощадить ее. Такая концовка была не только возможной, но и оригинально утонченной. Отпустить на волю новое создание... Все забыть... Но он продолжил, глядя ей прямо в глаза:

– У тебя больше нет лица. Нет прошлого. Нет имени. Ты стала привидением. Но сохранила способность страдать. Мы отмоем нашу честь в потоке твоей боли. Мы...

Внезапно у Исмаила Кудшейи перехватило дыхание.

Женщина протянула к нему открытые ладони.

На каждую было нанесено хной изображение волка. Волка, воющего на четыре луны. Это был знак единения. Символ, который использовали члены новой ячейки. Он сам добавил к трем лунам оттоманского знамени четвертую – символ Золотого Полумесяца.

Бросив трость, Кудшейи завопил, указывая на Зему пальцем:

– Она знает. ОНА ЗНАЕТ!

Зема воспользовалась мгновением замешательства. Прыгнув за спину одного из телохранителей, она резким движением прижала его к себе. Ее правая ладонь сомкнулась на его пальцах, державших МР-7, выпустив очередь в сторону возвышения.

Исмаила Кудшейи подкинуло в воздух, он отлетел к изножию дивана, стоявшего на второй ступеньке, покатился по полу, видя, как его телохранитель стреляет во все стороны, обливаясь кровью. Под свинцовым дождем сундуки разлетались на тысячи деревянных осколков, с потолка сыпалась штукатурка. Первый охранник, которого Зема использовала в качестве живого щита, рухнул на пол в тот самый момент, когда она вырвала у него из кулака оружие.

Кудшейи не видел Азера.

Она ринулась к сундукам, опрокидывая их по пути, чтобы укрыться от пуль. В эту секунду в зал ворвались еще двое телохранителей. Они не успели сделать и двух шагов, как Зема прицельно подстрелила их из пистолета.

Исмаил Кудшейи попытался заползти за диван, но не смог шевельнуться: тело отказывалось выполнять команды мозга. Он неподвижно лежал на полу, внезапно осознав, что она в него попала.

На пороге выросли трое других телохранителей: они стреляли, прикрывая друг друга и прячась за дверным наличником. Кудшейи моргал на вспышки выстрелов, но не слышал ни звука: уши и мозг словно наполнились водой.

Он съежился, судорожно вцепившись в подушку. Резкая боль где-то в глубине живота заставляла его сохранять позу зародыша, не давая разогнуться. Он опустил глаза: внутренности вывалились наружу, упав между ног.

Он погрузился в темноту. Когда сознание вернулось, он увидел, что Зема, прячась за сундуком, перезаряжает пистолет. Он повернулся к краю возвышения, протянул руку. Какая-то часть его существа не могла смириться с этим жестом: он звал на помощь.

Звал на помощь Зему Хунзен!

Она повернулась к нему, и Исмаил Кудшейи со слезами на глазах слабо шевельнул пальцами. Поколебавшись мгновение, она взобралась по ступеням, стараясь не попасть под огонь. Старик благодарно застонал. Его худая окровавленная рука потянулась к ней, но женщина не сделала ответного движения.

Она вскочила, держа пистолет на вытянутой руке, словно пыталась натянуть тетиву лука.

К Исмаилу Кудшейи пришло мгновенное озарение, он понял, зачем Зема Хунзен вернулась в Стамбул.

Все было очень просто: она пришла убить его.

Уничтожить источник собственной ненависти.

А может, еще и для того, чтобы отомстить за поруганное древо жизни. Корни которого он подрубил.

Он снова потерял сознание, а открыв глаза, увидел, как Азер кинулся на Зему. Они катались по полу у подножия лестницы в ошметках плоти и лужах крови. Они боролись, а пространство комнаты тонуло в дыму выстрелов. В воздухе звучали глухие звуки ударов, но не раздавалось ни единого крика. Глухое упорство ненависти. Яростная жажда победить врага и остаться в живых.

Азер и Зема.

Его собственное пагубное влияние.

Лежа на животе, Зема пыталась перехватить оружие, но Азер, навалившись всей тяжестью и удерживая ее за затылок, достал нож. Она вырвалась, перекатилась на спину. Он нанес ей удар ножом в живот. Она что-то глухо выкрикнула, изо рта хлынула кровь.

Лежа на возвышении с рукой, откинутой на ступени, Кудшейи видел все, что происходило между Земой и Азером. Его веки медленно поднимались и опускались, не попадая в такт биению сердца. Он молился, чтобы смерть забрала его прежде, чем закончится их схватка, но не мог заставить себя не смотреть.

Лезвие ножа раз за разом все глубже впивалось в плоть.

Зема выгнулась в последнем мучительном усилии, Азер отбросил нож и погрузил руки в живую рану.

Исмаил Кудшейи тонул в зыбучих песках смерти.

За несколько мгновений до своего конца он увидел протянувшиеся к нему окровавленные руки, цепко держащие добычу...

Сердце Земы в ладонях Азера.

Эпилог

В конце апреля в Восточной Анатолии начинают таять высокогорные снега, открывая дорогу к самой высокой вершине Тавра – Немруд-Дагу. Туристический сезон открывается позже, и на горе царят уединенная тишина и покой.

После завершения очередного дела человек с нетерпением ждал возвращения к каменным богам.

Он вылетел из Стамбула накануне, 26 апреля, и во второй половине дня приземлился в аэропорту Аданы. Отдохнув несколько часов в ближайшей гостинице, взял напрокат машину и ночью отправился в дорогу.

Он медленно ехал на восток, к Адыяману – ему предстояло преодолеть расстояние в четыреста километров. Вдоль шоссе тянулись обширные пастбища, в темноте они волновались, как море. Завитки тьмы были первым этапом, первой стадией чистоты. Он вспомнил начало стихотворения, которое написал в молодости на старотурецком: "Я бороздил моря зелени..."

В 6.30 он уже проехал Газиантеп, и пейзаж изменился. Вдали, в сером предрассветном воздухе, вырастали горы. Текучие поля превратились в застывшую пустыню. Голые вершины гор были красными и обрывистыми, кратеры напоминали высохшие головы подсолнухов.

Обычному человеку этот пейзаж внушал только страх и смутную тревогу. Он же любил желто-охряные цвета, побеждавшие синеву рассвета, для него в них было особое значение, ибо эта сушь вскормила его плоть. То была вторая стадия чистоты.

Он вспомнил продолжение своей поэмы:

Я бороздил моря зелени,

Заключал в свои объятия

Каменные стены и круги тени...

Когда он остановился в Адыямане, солнце только-только всходило над горизонтом. На городской заправке залил полный бак, пока служащий протирал ветровое стекло машины. Он смотрел на серо-стальные лужи и дома цвета бронзы, тянувшиеся до самого подножия гор.

На центральном проспекте находились склады "Матак", "его" склады, где в скором времени начнут обрабатывать тонны фруктов на экспорт. Он, впрочем, нисколько этим не гордился – тщеславие в обычном человеческом понимании этого слова было ему чуждо. Сейчас его волновала только близость горы... Через пять километров он съехал с главной дороги, кончились асфальт и указатели, осталась тропинка, петляющая по горе до небес. Вот теперь он действительно был на родной земле. Красноватая пыль, жесткая, колючая трава, густые рощи, серо-черные овцы. Он проехал через свою деревню. Навстречу шли женщины в шитых золотом платках с красными, словно отчеканенными из меди лицами. Дикие создания, вросшие корнями в землю, преданные вере и традициям, – такой была его мать. Возможно, среди этих женщин были и члены его семьи...

Еще выше он заметил на склоне пастухов в широченных куртках и тут же вспомнил себя, каким был двадцать пять лет назад, и улыбнулся при мысли о грубошерстном свитере, заменявшем ему пальто: сначала рукава были слишком длинны, но носил он его много лет, так что... Эти самые трикотажные рукава долго были его единственным календарем.

Внезапно в кончики пальцев пришло ощущение-воспоминание: вот он закрывает бритую голову ладонями, защищаясь от ударов отца, а вот украдкой погружает пальцы в нежные сухофрукты – он перетаскивал мешки с пряностями, возвращаясь вечером с пастбища. Иногда кожа на его ладонях до зимы оставалась коричневой от сока грецких орехов...

Он въехал в полосу тумана.

Все вокруг стало белым и влажным. Плоть облаков. По обеим сторонам дороги лежал снег. Особый снег вперемешку с песком, розовый, сверкающий.

Перед последним отрезком пути он остановился, надел цепи на колеса и ехал еще около часа. Сугробы, напоминающие формой прикорнувшего в истоме человека, блестели все ярче. Последний этап Чистого Пути.

Я ласкал заснеженные склоны,

Припудренные розовым песком,

Пухлые, как женские тела...

У подножия скалы он увидел стоянку, над ней угадывалась невидимая, укрытая складками тумана вершина горы.

Он вышел из машины и с наслаждением вдохнул воздух. Снежная тишина нависала над ним, как хрустальный свод.

Легкие наполнились ледяным воздухом. Высота здесь достигала двух тысяч метров над уровнем моря. Ему оставалось преодолеть триста метров. Чтобы набраться сил, он съел две шоколадки и, сунув руки в карманы, начал восхождение.

Он миновал хижину пастухов, закрытую до мая, и пошел по выступавшей из-под снега каменной тропе. Карабкаться наверх становилось все труднее, ему пришлось сделать крюк, чтобы обогнуть слишком крутой уступ. Он забирал влево по склону, соблюдая максимальную осторожность, чтобы не свалиться в пустоту. Под ногами скрипел снег.

Он начал задыхаться, тело подобралось, как перед прыжком, сознание прояснилось. Он вышел на первую, западную, террасу, но не задержался на ней: статуи здесь были слишком сильно изъязвлены ветрами. Он позволил себе отдышаться, постояв несколько минут у "алтаря огня": с площадки цвета зеленой бронзы, выбитой в камне, начинались сто восемьдесят ступеней к Тавру.

Поднявшееся солнце вдохнуло жизнь в окружающий пейзаж. В глубине долины выделялись пятна красного, желтого и изумрудно-зеленого цветов – остатки былых богатств, составляющих могущество и славу древних царств. Солнце, заползая в кратеры, отражалось в них трепещущим белым светом, разбивая каждый фрагмент горной мозаики на миллиарды блесток. Солнце играло с облаками, и тени, пробегавшие по горам, менялись, как выражение лица человека. Его охватило небывалое волнение. Он никак не мог внушить себе, что эти земли были "его" землями, что сам он тоже был частью этой красоты, этого величия. Ему казалось, что он различает у горизонта полчища предков – первых турок, принесших в Анатолию цивилизацию, могущество и власть.

Вглядевшись получше, он понимал, что это вовсе не всадники, а волки. Стаи серебряных волков, сливающихся со своим земным отражением. Боги-волки готовились стать единым целым со смертными, чтобы создать расу совершенных воинов...

Он продолжил путь к восточному склону. Снег становился плотнее и одновременно легче, невесомее. Он оглянулся назад, на цепочку собственных следов, и почему-то подумал о тайном языке тишины.

Наконец он добрался до следующей террасы, где стояли Каменные Головы.

Их было пять. Колоссальные головы, каждая в два метра высотой. Изначально все они были частью массивных статуй, стоявших на вершине погребального кургана и разрушенных землетрясением. Люди подняли головы и поставили их прямо на земле: теперь они казались еще громаднее, словно были контрфорсами самой горы.

В центре находилась статуя Антиоха I, царя Коммагена, захотевшего умереть среди богов-полукровок, греческих и одновременно персидских, синкретических идолов забытой цивилизации. Рядом с ним – бог богов Зевс-Ахурамазда, чьи видимые проявления – молния и огонь, и Аполлон-Митра, которому приносили в жертву людей, орошенных бычьей кровью, и Тишья в венке из колосьев и фруктов, олицетворение плодородия и богатства царства...

Несмотря на все их могущество, лица были безмятежно молодыми с губами, сложенными сердечком, и бородой, завитой кольцами... Большим белым глазам скульптор придал мечтательное выражение. Хранители святилища – царь зверей Лев и хозяин поднебесья Орел – древние, выщербленные, засыпанные снегом статуи – дополняли ощущение покоя.

Время еще не наступило: туман был слишком густым, чтобы чудо свершилось. Он поправил шарф и подумал вдруг о правителе, построившем эту гробницу. Антиох Епифан I. Годы его правления были эпохой процветания, и он думал, что боги к нему благосклонны, а потом возомнил себя одним из них и повелел предать себя земле на вершине священной горы.

Исмаил Кудшейи тоже принимал себя за бога, считал, что имеет право распоряжаться жизнью и смертью своих подданных. Но ведь сам он был всего лишь инструментом, служащим Делу, простым звеном Турана. Забыв об этом, он предал себя и Волков, нарушил законы, чьим провозвестником когда-то был. Кудшейи стал никчемным, уязвимым человеком, потому-то Земе и удалось достать его. Зема. Едкая горечь мгновенно высушила рот. Он убил ее, но не победил. Охота окончилась неудачей, хотя он пытался спасти Дело, по обычаям предков принеся в жертву свою добычу. Он положил окровавленное сердце Земы на алтарь каменных богов Немруд-Дага, которых всегда почитал.

Туман рассеивался.

Он опустился на колени прямо в снег и стал ждать.

Через несколько мгновений туман уйдет, коснувшись в последний раз гигантских голов, подарив им свою невесомость, оживив. Очертания лиц утратят четкость и поплывут над снегами. Это зрелище всегда невольно навевало ему мысли о лесе, ему казалось, что исполины плывут вперед... Антиох, Тишья, за ними остальные бессмертные в ледяном ореоле. Их губы вот-вот приоткроются, и боги заговорят.

В детстве он часто был свидетелем чуда. Научился различать их шепот, понимать их язык. Каменный древний язык, доступный лишь тому, кто родился у подножия этих гор.

Он закрыл глаза.

Сегодня он просил у гигантов милосердия. Надеялся услышать новое пророчество. Слова из тумана о своем будущем. Что прошепчут ему каменные наставники?

– Замри.

Он окаменел. Решил было, что ему почудилось, но холодное металлическое дуло пистолета уперлось ему в висок. Голос повторил по-французски:

– Не вздумай дергаться.

Женский голос.

Медленно повернув голову, он увидел высокий силуэт в парке и черных лыжных брюках. Из-под черной вязаной шапочки на плечи падали черные волосы.

Он был потрясен. Как эта женщина проследила его, каксмогла добраться сюда?

– Кто ты? – спросил он по-французски.

– Мое имя значения не имеет.

– Кто тебя послал?

– Зема.

– Зема мертва.

Он никак не мог смириться с мыслью, что кто-то застал его врасплох во время священного обряда. Голос продолжал:

– Я та женщина, что была рядом с ней в Париже. Я помогла ей ускользнуть от полиции, обрести память и вернуться в Турцию, чтобы встретиться с вами лицом к лицу.

Мужчина кивнул. Да, в этой истории с самого начала не хватало одного звена. В одиночку Зема Хунзен не смогла бы так долго ускользать от него – кто-то ей помогал. С его губ сорвался нетерпеливый вопрос, и он тут же пожалел, что не сумел совладать с эмоциями:

– Где были спрятаны наркотики?

– На кладбище. В урнах с прахом. "Немного белого порошка среди серого праха..."

Он снова кивнул, узнавая ироничную манеру Земы, – для нее и работа была игрой. Во всем этом не слышалось ни одной фальшивой ноты – как в звоне хрусталя.

– Как ты меня нашла?

– Зема написала мне письмо, где все объяснила. Свое происхождение. То, как ее воспитывали. Как и чему учили. Были там и имена ее бывших друзей, ставших врагами.

Он уловил в речи женщины акцент – она растягивала последние слоги слов, взглянул в белые, все еще закрытые глаза статуй.

– Зачем тебе вмешиваться? – удивился он. – Все кончено. История получила свое завершение без тебя.

– Ты прав, я приехала слишком поздно. И все-таки я могу кое-что сделать для Земы.

– И что же?

– Я не позволю тебе и дальше собирать твою чудовищную жатву.

Он улыбнулся и взглянул ей прямо в лицо, несмотря на приставленный к голове пистолет. Женщина была высокой, смуглой и очень красивой. Глубокие морщины не портили бледное лицо, они скорее подчеркивали его красоту. У него перехватило дыхание. Она продолжила:

– В Париже я внимательно прочитала статьи об убийствах трех женщин, проанализировала раны, которые ты им нанес. Я психоаналитик. Я могу дать сложные научные названия твоим навязчивым идеям и фобиям, объяснить, почему ты ненавидишь женщин... Только все это ни к чему.

Мужчина понял, что она приехала убить его, – выслеживала, как дикого зверя, и явилась, чтобы затравить.

Умереть от руки женщины – нет, это невозможно! Он сконцентрировался на каменных головах. Совсем скоро свет вдохнет в них жизнь. Подскажут ли ему Великаны, как действовать?

– И ты последовала за мной сюда? – спросил он, пытаясь выиграть время.

– В Стамбуле мне не составило никакого труда отыскать тебя. Я знала, что рано или поздно ты там появишься, хотя тебя разыскивает Интерпол. Я села тебе на хвост. Много дней следила, наблюдала. И поняла, что у меня нет ни малейшего шанса приблизиться к тебе и тем более – застать врасплох...

В словах женщины звучала странная решимость. Она начинала интересовать его. Он поднял глаза и сквозь облачко пара разглядел поразившую его деталь: ее замерзшие губы были слишком красными. Внезапно этот живой, естественный цвет оживил его ненависть к женщинам. Как и все остальные, она была оскорблением, кощунством. Воплощенным искушением, уверенным в собственной власти...

– И тут случилось чудо, – продолжила она. – Как-то утром ты вышел из своего укрытия. Один.

И отправился в аэропорт... Мне оставалось последовать твоему примеру и купить билет до Аданы. Я полагала, что ты поехал инспектировать тайную лабораторию или тренировочный лагерь. Но почему ты поехал один? В голову пришла мысль о твоей семье. Нет, это было не в твоем духе. У тебя осталась одна семья – волчья стая. Тогда что же? В своем письме Зема описала тебя как охотника, пришедшего с Запада, из окрестностей Адыямана, одержимого археологией. Пока я ждала вылета, купила карты и дорожный атлас и обнаружила Немруд-Даг с его статуями. Я их узнала, поняла, что эти скульптуры были твоими идолами. Той моделью, которая порождала твое безумие и руководила им. Ты отправлялся собирать себя по кусочкам в это недоступное святилище. Навстречу собственному безумию.

Он постепенно успокаивался, оценив по достоинству эту странную женщину: она сумела выследить охотника на его территории, настроилась, если можно так выразиться, на его волну. Возможно, она даже достойна убить его...

Он бросил последний взгляд на статуи. Их белизна ослепительно сияла под солнцем. Никогда еще они не казались ему такими незыблемыми – и одновременно далекими. Их молчание было подтверждением: он проиграл, он больше их не достоин.

Ведомый каким-то потусторонним наитием, он спросил, кивнув головой на гигантов:

– Ты ощущаешь мощь этого места?

Не вставая с колен, он захватил горсть розового снега, просеял его сквозь пальцы.

– Я родился в нескольких километрах отсюда, в долине. Когда-то здесь не было ни одного туриста. Я приходил – один – на эту террасу, мечтал у подножия статуй о власти и об огне.

– О крови и об убийствах.

Он снизошел до улыбки.

– Мы трудимся во имя возрождения Турецкой империи. Бьемся за господство нашей расы на Востоке. Скоро границы Центральной Азии будут сметены. Мы говорим на одном языке, у нас одни корни. Все мы происходим от Асены, белой волчицы.

– Ты питаешь свое безумие мифом?

– Миф – это реальность, ставшая легендой. Легенда может стать реальностью. Волки возвращаются. Волки спасут турецкий народ.

– Ты всего лишь обычный убийца. Мясник, не знающий цены крови.

Солнце не согревало его парализованное холодом тело. Кивнув налево, он указал на засыпанные снегом очертания в вибрирующем, струящемся воздухе.

– Когда-то, на другой террасе, воины освящали себя бычьей кровью во имя Аполлона-Митры. Христианское крещение происходит из этого обряда. Прощение, благодать рождаются из крови.

Свободной рукой женщина убрала с глаз темные пряди. Холод еще сильнее обозначил морщины, придав ее покрасневшему лицу невероятное величие. Она сняла оружие с предохранителя.

– Что ж, пришла твоя очередь возрадоваться. Потому что сейчас прольется твоя кровь.

– Подожди.

Он все еще не понимал причин ее дерзкого упорства.

– Никто не рискует вот так, попусту. Во всяком случае, не ради случайно встреченной женщины. Зема... Кем она была для тебя?

Поколебавшись мгновение, она склонила голову набок и ответила:

– Подругой. Всего лишь подругой.

Она улыбнулась. Сияющая улыбка ярко-красных губ отразилась от барельефов святилища и стала подтверждением всех истин.

Возможно, именно она исполняет здесь предначертание Судьбы.

Возможно, они равны.

Оба они нашли свое место на древней фреске.

Он сконцентрировался на ее пунцовых губах. Подумал о диких маках – его мать сжигала их стебли, чтобы венчики сохраняли алый цвет.

Когда ствол кольта 45-го калибра взорвался огнем и грохотом, он понял, что счастлив умереть под сенью такой улыбки.

Примечания

1

Ядерно-магнитный резонанс (Здесь и далее прим. перев.).

2

Рукопашная (исп.).

3

Везаль Андре (1514 или 1515 – 1564) – фламандский врач, практиковал в Италии и Испании, пользовал Карла V. Был обвинен инквизицией в ереси за препарирование трупов. Отправлен Филиппом II в паломничество в Иерусалим. Погиб на обратном пути домой.

4

Наркотик из группы стимуляторов.

5

Синапс – соединение двух нервных клеток.

6

Азраил (Израил) – по мусульманской мифологии, один из четырех главных ангелов.

7

Brouillard по-французски – туман.

8

Да будет благословен Аллах! (турецк.).

9

Вазарели Виктор (1908 – 1997) – французский художник венгерского происхождения. Его кинетическое искусство создавало иллюзию многомерного пространства.

10

Бьевр – приток Сены.

11

Полиция внутри полиции.

12

Едем дальше? (турецк.).

13

Да (турецк.).

14

Пусть Аллах защитит Турцию! (турецк.).

15

Они здесь. Оставьте меня одного (турецк.).

Content

Жан-Кристоф Гранже
Империя волков

Часть I

1

2

3

4

5

6

Часть II

7

8

9

10

11

12

13

Часть III

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть IV

23

24

25

26

Часть V

27

28

29

30

31

32

Часть VI

33

34

35

36

37

Часть VII

38

39

40

41

Часть VIII

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Часть IX

51

52

53

54

55

56

Часть X

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

Часть XI

67

68

69

70

71

72

Часть XII

73

74

75

Эпилог

Примечания