Джон Ирвинг

Семейная жизнь весом в 158 фунтов

Посвящается JMF

Нас тогда было даже не двое, а четверо, и у этой нашей четверки жизненные соки в жилах бродили так вольно: струились, кровоточили и кипели, как уже никогда в будущем.

Джон Хоукс. Кровавые апельсины

«Это было что-то невероятное, и, я думаю, на взгляд Господа Бога, было бы лучше, если бы они все повыкалывали друг другу глаза острым ножом. Но они были, что называется, „хорошие люди“.

Форд Мэрдокс Форд. Хороший солдат

1. Ангел по прозванью «Улыбка Реймса»

Моя жена Утчка (чье имя некоторое время тому назад я сократил до Утч) способна научить терпению даже бомбу с часовым механизмом. Она и меня не без успеха учила выдержке. Сама она эту школу прошла, так сказать, по принуждению. Она австриячка, родилась в местечке Айхбюхль рядом с пролетарским городком Винер-Нойштадт, находящимся в часе езды от Вены, в достопамятном 1938 году, известном как год аншлюса. Ей было три года, когда ее отца убили как большевика и диверсанта. Был ли он в самом деле большевиком, неизвестно, но диверсантом был точно. К концу войны городку предстояло разместить у себя самый большой аэродром в Европе, и, естественно, там стали производить и испытывать немецкие «мессершмиты». Отца Утч убили в 1941 году: его схватили при попытке взорвать самолеты на взлетной полосе аэродрома.

После того, как отец был казнен, местные эсэсовцы нанесли визит маме Утч в Айхбюхль. Они сказали, что пришли искоренить «ростки предательства», явно нашедшие благодатную почву в этом доме. Они велели соседям глаз не спускать с матери Утч, чтобы выяснить – нет ли у нее, как у ее бывшего мужа, контактов с большевиками. Они изнасиловали мать Утч и унесли из дома деревянные часы с кукушкой, которые отец привез из Венгрии. Айхбюхль расположен совсем близко от венгерской границы, и влияние Венгрии можно заметить повсюду.

Несколько месяцев спустя мать Утч изнасиловали местные жители, которые объяснили это тем, что так они поняли инструкцию эсэсовцев: глаз не спускать с этой женщины, дабы выявить ее политические пристрастия. Судить их не стали.

В 1943 году, когда Утч было пять лет, ее мать лишилась работы в монастырской библиотеке рядом с Кацельсдорфом. Якобы она распространяла среди молодежи литературу неподобающего содержания. На самом деле был у нее грех – она таскала книги, но не это поставили ей в вину; впрочем, и пропаж не обнаружили. Маленький каменный дом, в котором родилась Утч, стоял на берегу речки, протекавшей через Айхбюхль. К домику примыкал курятник, где хозяйничала мама Утч, и коровник, который девочка сама стала ежедневно чистить, едва ей исполнилось пять лет. Дом был полон краденых книг, в основном религиозных, хотя Утч больше запомнились книги по искусству. Огромные, плакатных размеров, каталоги церковного искусства: скульптура, архитектура, витражи – начиная от времен еще до Карла Великого и кончая поздним рококо.

Вечерами, когда смеркалось, Утч помогала маме доить коров и собирать яйца. Соседи платили за молоко и яйца колбасой, одеялами, капустой, дровами (реже – углем), вином и картошкой.

К счастью, Айхбюхль был довольно далеко от завода «мессершмитов» и аэродрома и почти избежал бомбежек. В конце войны союзники сбросили на территорию завода и аэродром больше бомб, чем на любую другую цель в Австрии. Утч лежала с мамой в их домишке с затемненными окнами и слушала: «бум!», «бум!», «бум!» – бомбы падали на Винер-Нойштадт. Иногда низко над местечком пролетал подбитый самолет, а однажды бомбы попали в цветущий яблоневый сад Хаслингеров. Земля под деревьями покрылась толстым слоем лепестков, как свадебным конфетти. Пчелы не успели опылить сад, так что весь урожай яблок погиб, не родившись. Фрау Хаслингер обнаружили в домике, где делали сидр, – она пыталась заколоть себя секатором; там ее и держали связанной несколько дней в огромном яблочном ларе, чтобы пришла в себя. Она заявляла, что во время своего заключения была изнасилована какими-то мужланами, но это сочли фантазией на почве нервного расстройства от потери урожая.

Но далеко не фантазией было вступление русских войск в Австрию в 1945 году. Утч, которой уже исполнилось семь, была прехорошенькой девочкой. Ее мама слышала, что с женщинами русские обращались ужасно, а к детям были добры, но не знала, отнесутся ли они к Утч как к женщине или как к ребенку. Пришли русские из Венгрии и с севера; они особенно свирепствовали в Винер-Нойштадте и его округе из-за пресловутого завода «мессершмитов» и обитавших там высокопоставленных офицеров люфтваффе.

Мама привела Утч в коровник. Там стояло восемь коров. Подойдя к самой большой из них, мать закрепила голову коровы и перерезала ей горло. Когда корова сдохла, мать освободила корове голову и перевернула тушу набок, вскрыла брюхо, вытащила внутренности, вырезала прямую кишку, а потом положила Утч в образовавшуюся полость между огромных коровьих ребер. Часть внутренностей – сколько влезло – она запихала обратно в утробу, а остальные разложила на солнышке, чтобы привлечь мух. Разрез прикрыла, соединив края брюшины и спрятав Утч от чужих глаз, и сказала, что дышать можно через задний проход. Потом оставленные на солнце внутренности, сплошь облепленные мухами, мать Утч принесла обратно в коровник и разложила над головой мертвой коровы. Окруженная роем мух, та теперь выглядела, будто сдохла давным-давно.

Потом мама поговорила с Утч через коровью задницу:

– Смотри не двигайся и не издавай ни звука, пока тебя отсюда не вытащат.

У девочки там была длинная узкая бутылка от вина, наполненная ромашковым чаем с медом, и соломинка. Так что можно было утолить жажду.

– Смотри не двигайся и не издавай ни звука, пока кто-нибудь тебя отсюда не вытащит, – повторила мать.

Два дня и две ночи лежала Утч в утробе мертвой коровы, пока русские опустошали Айхбюхль. Они зарезали всех оставшихся в стойле коров, а потом привели в коровник и убили нескольких мужчин, не говоря уж о том, что частенько приводили туда женщин, но к лежащей корове даже не подходили: думали, что она пала давно и мясо ее испорчено. Русские использовали коровник для самых разнообразных зверств, но ни разу Утч не шевельнулась в коровьей утробе и не издала ни звука. Даже когда у нее кончилось питье, а коровья туша подсохла и сдавила ей бока, даже когда скользкие внутренности прилипли к ней – и тогда Утч не издала ни звука и не пошевелилась. Она услышала голоса: говорили на чужом языке. Вот корову ткнули в бок. Голоса стали громче и возбужденнее. Корову куда-то потащили. Голоса стали стихать и совсем смолкли. А когда тушу подняли, раздался вопль: Утч, облепленная коровьими внутренностями, вывалилась прямо на руки человеку с черными усами и красной звездой на серо-зеленой фуражке. Это был русский. Он грохнулся на колени вместе с Утч на руках и как будто потерял сознание. Остальные русские, столпившиеся вокруг, поснимали головные уборы, казалось, они молились. Кто-то принес воды и вымыл Утч. По счастью, это были те русские, которые любили детей, и им даже в голову не пришло отнестись к Утч как к женщине. Поначалу, надо сказать, они думали, что Утч – теленок.

Постепенно выяснилось, что произошло. Маму Утч изнасиловали. (Почти все матери и дочери были изнасилованы. Почти все отцы и сыновья – убиты.) Однажды утром какой-то солдат решил сжечь коровник. Мама Утч уговаривала не делать этого, но у нее уже не было сил спорить. Ей ничего не оставалось, как убить русского солдата лопатой, а потом другому русскому ничего не оставалось, как застрелить ее.

Постепенно, сопоставив факты, русские обо всем догадались. Девочка, должно быть, дочь той женщины, которая так не хотела, чтобы сгорел коровник, а не хотела она потому, что… К такому умозаключению пришел тот самый русский, который подхватил выскользнувшую из коровы Утч. Этот русский был офицер, грузин, с далеких черноморских берегов. Они там любят коверкать слова и придумывать разные смешные словечки. Так вот «утч» на каком-то их жаргоне означает «корова». Я везде расспрашивал об этом грузин, и они могли только предположить, что слово «утч» напоминает звук, издаваемый коровами во время отела. А «утчка»? Ну ясно, это – не что иное, как теленок. Именно так назвал грузинский офицер девочку, которая вывалилась из коровьего чрева. И само собой, женщину, когда ей за тридцать, странно было бы называть Утчка, так что я звал ее Утч.

Ее настоящее имя было Анна Агати Тальхаммер, и грузинский офицер, выслушав историю семьи Утч из добропорядочного Айхбюхля, забрал свою Утчку в Вену – прямо созданный для оккупации город – там и музыка, и живопись, и театры, и дома для осиротевших в войну.

Вспоминая, сколько раз эту историю я рассказывал Северину Уинтеру, я буквально скрежещу зубами. Снова и снова я вдалбливал ему, что, кроме всего прочего, Утч – человек очень преданный. Терпение – разновидность преданности, но он никогда не мог этого понять.

– Северин, – обычно говорил я, – как сила ее, так и ранимость имеют один и тот же корень. Она верит всему, во что вкладывает чувства. Она будет ждать и терпеть вечно – если любит тебя.

Именно Утч и нашла эти открытки. То ужасное лето мы по чьему-то дурацкому совету проводили в штате Мэн, где нас заливали бесконечные дожди, изводила мошкара и где, вероятно, Утч и подхватила «антикварный» вирус. Лето это запомнилось мне горами безобразной рухляди – реликвий колониальных времен. К счастью, увлечение это вскоре прошло.

Именно в штате Мэн, в городке Бат, она нашла эти открытки в каком-то закопченном сарае с вывеской «Антикварные редкости», недалеко от судостроительной верфи; было слышно, как там клепали корабли. Владелец антикварной лавки пытался всучить ей извозчичий кнут. Утч показалось, что в его старых глазах мелькнуло что-то похожее на просьбу испытать кнут на нем. Но она – европейка; а впрочем, я не уверен, что многие американки это бы сделали. Если только в штате Мэн. Утч отвергла кнут и продолжила рыться в старых вещах, стараясь держаться поближе к двери и подальше от старика, следовавшего за ней по пятам. Едва взгляд ее упал на открытки в пыльной витрине, она немедленно узнала Европу. Утч попросила показать открытки: это была Франция времен Первой мировой войны. Она поинтересовалась, откуда они здесь.

Он был американским солдатом Первой мировой и встретил победу во Франции. Единственное, что осталось у него с тех времен, были эти открытки – старые черно-белые снимки, некоторые с коричневатым оттенком, очень плохого качества. Старик сказал, что черно-белые фотографии точнее отражают реальность.

– Мне запомнилась Франция черно-белой, – сказал он Утч. – Не помню, чтобы тогда были иные краски.

Она знала, что открытки мне понравятся, и купила их – более четырехсот штук за один доллар.

Я рассматривал их неделями и рассматриваю до сих пор. Там есть дамы в длинных черных платьях, мужчины с черными зонтиками, крестьянские дети в традиционных бретонских костюмах, лошадиные упряжки, старинные авто, военные французские грузовики с брезентовым верхом, солдаты, гуляющие в парке. Есть виды Реймса, Парижа и Вердена – до и после бомбежек.

Утч права: в будущем они мне могут пригодиться. Тем летом в штате Мэн я все еще работал над моим третьим историческим романом, действие которого происходило в Тироле во времена Андреаса Хофера, крестьянского героя, заставившего отступить Наполеона. Франция времен Первой мировой была тут ни при чем, но я знал, что настанет и ее черед. Возможно, через несколько лет, когда люди на фотографиях – и даже детки в бретонских костюмах – достигнут возраста, когда их заведомо можно будет считать покойниками, я вытащу эти открытки на свет. Я нахожу, что неприлично писать исторические романы о людях еще не умерших; это мой принцип. История требует временной дистанции; не могу писать о живых.

Для истории необходим фотоаппарат с двумя объективами: один – длиннофокусный, другой для съемки крупных планов, с большой глубиной резкости. О широкоугольниках забудьте – достаточно широкого обзора быть не может.

Но тогда я не помышлял о Франции. Я расчесывал укусы злобных насекомых и был поглощен историей крестьянской армии Андреаса Хофера, тирольского героя, который заставил отступить Наполеона. Я огорчался, видя как отчаянно тревожится Утч за детей, когда они купаются у скалистого побережья; наши дети были в самом опасном возрасте (какой же возраст не опасный?), и оба не умели плавать. Утч казалось, что им ничего не грозит в машине и в антикварных лавках, да и я не хотел лишний раз испытывать укусы мошкары, оводов и комаров. Лето в Мэне, у моря, проведенное в четырех стенах.

– Почему мы хотеть сюда приехать? – спрашивала Утч.

– Почему захотели сюда приехать? – поправлял я ее.

– Да, почему мы захотеть? – говорила Утч.

– Чтобы сбежать от всего? – предполагал я.

– От чего?

Сейчас я вспоминаю об этом с иронией, но ведь действительно до нашего знакомства с Эдит и Северином Уинтерами нам не от чего было убегать. Тем летом мы еще не встретились с ними.

Я снова возвращаюсь мыслями к фотосъемке камерой с телеобъективом. У меня было несколько до– и послевоенных фотографий собора в Реймсе. На двух, снятых крупным планом от левого портала западного фасада, изображен ангел, прозванный «Улыбка Реймса». До войны ангел действительно улыбался. Рядом несчастный святой Никасий простирал свою руку – руку без кисти. Во время бомбежки ангел, прозванный «Улыбка Реймса», был обезглавлен. Рука отвалилась по локоть, и вырвана часть ноги от икры до бедра. Несчастный, простирающий длань святой Никасий потерял свою вторую руку, ногу, подбородок и правую щеку. Теперь, после надругательства над собором, обеим фигурам гораздо больше подходило обезображенное лицо Никасия, нежели довоенная улыбка ангела, затмевающая печаль святого. После войны в Реймсе говорили о том, что жизнерадостная улыбка ангела притягивала бомбы. Но проницательные люди мудро подмечали, что, скорее всего, мрачный компаньон ангелочка, угрюмый святой, который не мог смириться с такой жизнерадостностью, и навлек бомбы на них обоих.

В той части Франции говорят, что мораль этой грустной истории такова: если вокруг бушует война, ты не имеешь права быть счастливым; ты провоцируешь врагов и оскорбляешь друзей. Но, как мне кажется, эта мораль не очень убедительна. Славным жителям Реймса не присуще такое острое внимание к деталям, как мне. Когда лицо и улыбка ангела были невредимы, святой страшно страдал. Когда же ангел лишился не только улыбки, но и головы – святой, несмотря на собственные раны, словно получил некоторое удовлетворение. Если перевести это в область отношений мужчины и женщины, то, по-моему, мораль «Улыбки Реймса» получится иной: несчастливый мужчина не совместим со счастливой женщиной. Война не война – святой Никасий так или иначе оторвал бы башку ангелочку, или уж как минимум согнал бы с ангельского личика улыбку.

– А этот чертов Северин Уинтер, с моей ли помощью, или без нее, все равно сделал бы с Эдит то, что сделал!

– Умей терпить, – говорила Утч в пору своего первого знакомства с английским языком.

О’кей, Утч. Я рассматриваю фотографии Реймса после обстрела. Телеобъектив по-прежнему не дает детального изображения. Вот широкая панорама города – снимок сделан с крыши собора. Разрушенные кварталы. Но ни я, ни самые мудрые жители Реймса не можем многого извлечь из этой фотографии. Я советовал: забудьте о панорамных снимках. Эдит и Северина Уинтеров я вижу только крупным планом. Нам, пишущим исторические книги, требуется время. «Умей терпить».

Северин Уинтер, эта простая душа, этот упрямец пруссак, имел кое-что общее с Утч с точки зрения биографической и исторической. Но история иногда обманывает. Например, обезглавливание ангела Улыбка Реймса и прочий ущерб, нанесенный великому реймскому собору, оценивается как гуманитарная потеря в Первой мировой. Сколь лестно для ангела! Что за странное отношение к скульптуре! Потеря произведения искусства приравнивается к насилию, издевательству и убийству бошами французских и бельгийских женщин! И все же поврежденная фигура ангела по прозванию «Улыбка Реймса» – совсем не то же самое, что дети, насаженные на штыки в виде шашлыка. Люди ставят искусство слишком высоко, а историю принижают.

Я так и вижу Северина Уинтера, этого любителя сала, этого оперного фаната, стоящего посередине своей заставленной цветочными горшками гостиной, – дикий зверь в ботаническом саду, слушающий «Лючию» Доницетти в исполнении Беверли Силлз.

– Северин, – сказал я, – ты ее не понимаешь. Я имел в виду Утч.

Но он внимал только сумасшествию Лючии.

– Мне кажется, Джоан Сазерленд исполняет эту партию лучше, – сказал он.

– Северин! Если бы те русские не тронули корову, Утч осталась бы в ней.

– Она бы захотела пить, – сказал Северин, – и выбралась бы оттуда.

– Она уже хотела пить, – сказал я. – Ты ее не знаешь. Если бы те русские сожгли коровник, она бы и тогда не вылезла.

– Она бы учуяла, что коровник горит, и вылезла.

– Она бы учуяла, что корову жарят, – сказал я, – и сидела бы там, пока не изжарилась бы сама.

Но Северин Уинтер не поверил мне. А чего еще ожидать от тренера по борьбе?

Его мать была актрисой, отец – художником; тренер сказал ему, что из него мог бы выйти толк. Более десяти лет назад Северин Уинтер был вторым, весовая категория до 157 фунтов, на чемпионате Большой Десятки, проводимом на площадке университета штата Мичиган в Ист-Лансинге. Он боролся за университет Айовы, и второе место в соревнованиях Большой Десятки – его самое большое достижение. Ближе к выходу на национальный чемпионат он не был никогда. Человеком, который побеждал его каждый раз в самом финале турнира Большой Десятки и не давал вырваться дальше, был борец из Огайо Джефферсон Джонс – чернокожий с мощной башкой, синеватыми ладонями и с коленями как дверные ручки красного дерева. Северин Уинтер говорил, что прием «ножницы» он выполнял очень плотно, так что можно было почувствовать его странно острые и выпирающие, как у женщины, тазовые кости. Северин говорил, что когда он лежит на тебе сверху поперек туловища, заломив твою руку, то пережимает циркуляцию крови где-то у самого спинного хребта. Но и Джонс не был достаточно хорош для чемпионатов национального уровня; он не выиграл ни одного, хотя два года подряд был чемпионом Большой Десятки.

Северин Уинтер даже близко не подошел к титулу чемпиона страны. В тот год, когда он участвовал в состязаниях Большой Десятки, в национальном чемпионате ему удалось занять лишь шестое место. В полуфинале он был повержен прошлогодним чемпионом из Оклахомы и затем во втором круге, в соревнованиях проигравших, его положил на лопатки будущий геолог из Колорадской горной школы. И на завершающем этапе, когда решалась судьба пятого и шестого места, он опять уступил пресловутому Джефферсону Джонсу из Огайо.

Одно время я пытался взять интервью у борцов, которые когда-либо побеждали Северина Уинтера. За одним исключением, никто не помнил, кто это такой.

– Ведь обычно не помнишь ни одного из тех, кого победил, но запоминаешь каждого, кто победил тебя, – со значением говорил Уинтер.

Однако я обнаружил, что Джефферсон Джонс, тренер по борьбе в Кливлендской высшей школе, запомнил Северина Уинтера очень хорошо. У них было пять встреч за три года, и все пять раз побеждал Джонс.

– Понимаешь, этот парень не мог одолеть меня, – сказал мне Джонс. – Но он из тех, кого не остановишь. Он прет и прет, понимаешь? Ты валишь его на живот, а он приподнимается на руки и на колени, как старая больная сука. Ты опять бросаешь его на живот, а он прет снова. Он прет и прет, а я кидаю и кидаю.

– Но скажи, он все-таки что-то мог?

– Что ж, он выиграл больше встреч, чем проиграл, – сказал Джонс. – Просто я ему был не по зубам.

В Джефферсоне я почувствовал то же бахвальство, которое отличало и Северина. Борец теряет весовую категорию, но не самомнение. Вероятно, необходимость постоянно снижать вес делает их склонными к преувеличению. Например, то, как он описывал своих родителей, кого угодно могло сбить с толку.

Его мать, Катрина Марек, была актрисой в Вене. На этом, возможно, правдивая часть истории заканчивается. 10 марта 1938 года, в четверг вечером, состоялся последний спектакль Катрины Марек в венском театре «Ателье». Газеты единодушно заявляли, что она была удивительной Антигоной. Эта роль, судя по всему, очень подходила ей в ту пору. Единственное, что ей требовалось, – это свободные одеяния, поскольку уже восемь месяцев она носила в утробе Северина. В пятницу спектакль отменили – она не могла выйти на сцену. Это была та самая Черная пятница, 11 марта, когда было принято решение об аншлюсе, канун вторжения немцев в Австрию. Катрина Марек, узнав обо всем заранее, умудрилась вовремя и себя и свой эмбрион вывезти за пределы страны.

Она взяла такси. Кажется, этот факт в повествовании Уинтера тоже правдив. Она на самом деле взяла такси, погрузилась туда вместе с эмбрионом и с сумкой, набитой рисунками и холстами ее мужа. Живопись была снята с подрамников и скручена в рулоны.

Отец Северина, художник, не поехал. Он дал ей рисунки и холсты и велел взять такси до швейцарской границы, доехать на поезде до Бельгии или Франции, потом на пароме до Англии, добраться до Лондона, разыскать там двух-трех художников, знающих его работы, попросить их найти в Лондоне театр, жаждущий принять в труппу Катрину Марек, австрийскую актрису, а тем, кто потребует идентификации ее личности, просто показать свернутые в рулоны полотна. Она должна была сказать: «Я – Катрина Марек, актриса. Мой муж – венский художник Курт Уинтер. Я тоже из Вены. И, видите ли, беременна…» Впрочем, даже под покровом одежд Антигоны это было заметно.

«Смотри не рожай до тех пор, пока не попадешь в Лондон, – сказал Катрине Курт. – Иначе не успееешь выправить документы на ребенка». Затем он запечатлел на ее щеке прощальный поцелуй; она села в такси и покинула Вену. Это была Черная пятница, день накануне начала немецкой оккупации.

Невероятно, но в одной только Вене первой волной гестаповских арестов было сметено семьдесят шесть тысяч человек (Катрина Марек и нерожденный Северин Уинтер в это время на станции Сент-Галлен садились в поезд, направляющийся в Остенде). А что же отец? Северин говорит, что отец его остался, потому что был предан революции, потому что для героя всегда найдется дело. Кто-то, к примеру, должен был перевезти храброго редактора криминальной хроники герра Ленхоффа через венгерскую границу, после того как чехи не дали ему проехать. Пришлось нанять другое такси. Курт Уинтер, возможно, прочел редакторскую статью о немецком путче до полудня и принял меры. Гитлер вошел в Линц только в полдень. «Еще немного – и было бы поздно», – признавал Северин Уинтер. Когда он рассказывал эту историю в первый раз, она звучала так, будто сам отец и сидел за рулем такси и отвез Ленхоффа в Венгрию. Позже это говорилось не столь уверенно.

– Ну, он мог быть тем шофером, – сказал Уинтер. – Полагаю, была серьезная причина, чтобы не поехать с мамой, так ведь?

Потом, вся эта история с зоопарком. Я проверил факты, и в целом они совпали. В 1945 году, как раз перед тем, как русские вошли в Вену, весь местный зоопарк съели. Естественно, когда люди недоедали, небольшие группы животных исчезали, в основном ночью. Глядишь – нет зебры, а там нет и антилопы. Когда начался настоящий голод, стало не до зверей. Однако огромный, замечательный зоопарк и ботанический сад на территории дворца Шёнбрунн день и ночь сторожил армейский резерв. Уинтер полагал, что охрана справедливо распределяла зверей между самыми несчастными. Что-то вроде черного рынка экзотических животных, по словам Северина. Затем история становится более туманной. Поздним апрельским вечером 1945 года, в День дураков, за двенадцать дней до вступления советских войск в Вену, какой-то дурак попытался освободить всех животных.

– Мой отец, – однажды сказал Уинтер, – любил животных, и он вполне мог это сделать. Для ярого антифашиста-подпольщика это могло быть последним актом сопротивления…

И конечно, бедный дурак, освободивший животных, тут же сам оказался съеденным. Ведь животные в конце концов тоже проголодались. Выпущенные на волю, они ревели так громко, что просыпались голодные дети. Это был самый подходящий момент покончить с последними мясными запасами в Вене; русские уже находились в Будапеште. Кто в здравом уме оставил бы советской армии полный зоопарк еды?

– В итоге план не сработал. Вернее, сработал наоборот, – сказал Уинтер. – Вместо того чтобы освободить их, он обрек их на гибель, а они в качестве ответной услуги его съели.

Что ж, даже если существовал такой план, и вообще, если отец Уинтера остался в Вене, почему бы не сделать из него героя?

Утч говорила, что сочувствует этому инстинктивному стремлению Северина. Уверен, что так оно и есть! Я как-то размышлял о судьбе их родителей. А что, если вообще отец Утч, тот самый диверсант из Винер-Нойштадта, был двулик и вел двойную жизнь? Что, если он подцепил эту актрису в Вене, где изображал молодого многообещающего художника, купив чью-то квартиру, заваленную рисунками и холстами, взрывал «мессершмиты», был пойман, но не убит (как-то убежал), не пожелал возвращаться в Айхбюхль к изнасилованной жене и, движимый раскаянием, в День дураков, чтобы замолить грехи, распустил зоопарк?

Видите ли, мы, авторы исторических книг, должны интересоваться как тем, что произошло в действительности, так и тем, что могло произойти. По моей версии, Северин Уинтер и Утч оказались бы родственниками, чем отчасти можно объяснить их будущую привязанность, каковая осталась, впрочем, для меня загадкой. Иногда я утешал себя тем, что просто у обоих было военное детство. Два тяжеловеса из Центральной Европы с грузом воспоминаний! Когда Утч бывала в плохом настроении, она все краски мира сводила к оргазму. А Северина Уинтера вообще ничто другое не интересовало. Но размышляя об этом, я понимаю, что у них было много общего, кроме войны.

К примеру, те свернутые в рулоны холсты и рисунки, что Курт Уинтер дал Катрине Марек, многое объясняют. По дороге в Англию она ни разу не взглянула на них, но на британской таможне ее заставили открыть сумку. На всех холстах была изображена обнаженная Катрина Марек, и весьма эротично. Это удивило Катрину не меньше, чем таможенников, ведь Курт Уинтер никогда не проявлял интереса к обнаженной натуре, как и к эротическому искусству вообще. Он в основном приобрел известность как тонкий колорист, а также имел печальную славу неудачливого, но восторженного подражателя двух австрийских художников – Шиле и Климта.

Смущенная, стояла Катрина Марек у стойки британской таможни, в то время, как таможенник с интересом внимательно рассматривал каждую картину и рисунок. Катрина была уже на сносях и выглядела, вероятно, изможденной, но таможенный чиновник, игриво улыбаясь, любезно пропустил ее на английскую землю (за взятку в один рисунок), очевидно, глядя на нее глазами Курта Уинтера, не замечая ни беременности, ни усталости.

Лондонские художники, которые, как предполагалось, должны помочь Катрине найти работу в театре, будут делать это вовсе не из уважения к искусству Курта Уинтера. Искусство он и не думал посылать в Англию, он отправил в Англию австрийскую актрису с плохим английским, беременную, неуклюжую и испуганную, в англоговорящую страну, где некому позаботиться о ней. Содержимое сумки могло послужить ей рекламой.

Художники, хозяева галерей и театральные режиссеры говорили Катрине:

«Хм, модель – это вы, не правда ли?»

«Я – жена художника, – говорила она. – Я актриса.»

А они говорили:

«Да, но для этих рисунков и картин моделью служили вы, так?»

«Да.»

И несмотря на ее девятимесячное бремя, являвшееся Северином Уинтером, они смотрели на нее с интересом. В итоге о ней как следует позаботились.

Северин появился на свет в Лондоне, в хорошей больнице, и произошло это в апреле 1938 года. Я присутствовал на его тридцать пятом дне рождения и услышал, как он говорил Утч, изрядно поднабравшись: «Если хочешь знать правду, мой отец был паршивым художником. Но в каком-то смысле он был гений. Он знал, что моя мать – паршивая актриса, и прекрасно понимал, что если мы отправимся в Лондон все вместе, то помрем с голоду. Поэтому он изобразил ее в самом лучшем виде, как только мог, а сам вышел из игры». Это Северин сказал Утч. Он положил ладонь ей на живот, чуть пониже пупка. Таким пьяным я его еще никогда не видел. «И это самое лучшее, что есть в нас всех, если хочешь знать правду». Я поразился, что Утч согласилась с ним.

Жена Северина, Эдит, никогда бы с этим не согласилась. Эдит – самая изысканная женщина из всех, что мне доводилось знать. В ней столько природного вкуса, что казалось, все вокруг нее должно быть такого же высочайшего вкуса. Поэтому Северин рядом с ней был просто как неуклюжий, невоспитанный медведь рядом с балериной. Высокая, грациозная, раскрепощенная женщина с красивым чувственным ртом. Движения ее мальчишеских бедер, рук с тонкими пальцами были естественны; длинные ноги с гладкой, шелковистой кожей, маленькие торчащие груди – все как у молоденькой девушки; и небрежно причесанные волосы. Всю одежду она носила так непринужденно, что можно было представить ее спящей в одежде. Впрочем, лучше, конечно, представить ее спящей без всякой одежды. Когда мы познакомились, ей было под тридцать, а ее браку с Северином Уинтером исполнилось восемь. Браку с человеком, на котором любая одежда сидела так, будто была не по размеру; его малый рост поражал несоответствием ширине плеч или, если угодно, ширина плеч поражала несоответствием малому росту. Было в нем пять футов восемь дюймов, а вес его, наверное, фунтов на двадцать превосходил прежние 157. Мышцы на груди и спине выпирали, как валуны. Предплечья его казались толще, чем чудные бедра Эдит. Воротники лучших в мире рубашек были ему тесны. Он боролся с маленьким, почти незаметным животиком, которого стеснялся и в который, именно поэтому, я любил тыкать. Твердый, обтянутый кожей, как футбольный мяч, животик. У него была массивная, в форме шлема, голова с густой темно-каштановой шевелюрой, насаженной на макушку, как лыжная шапочка, и спускающейся к ушам наподобие подстриженной лошадиной гривы. Одно ухо было изуродовано, и он старался его прятать. Его отличала наглая мальчишеская улыбка, а энергичный рот сверкал белыми зубами. Только причудливая, в виде буквы V, дырка зияла внизу: кусок зуба был отколот чуть ли не до самой десны. Большие карие, широко поставленные глаза, на переносице – шишка, заметная, только если сидеть от него слева, и вмятина там, где его нос перебили еще раз, заметная, только если смотреть на него прямо.

Он не просто выглядел как борец, вся суть его была борцовская, хотя в нем уживались черты прагматика и романтика. Его жесты были жестами прирученного дикаря; он был неотесан и великодушен; он изо всех сил старался держаться с достоинством, но часто попадал в глупейшее положение. На факультетских сборищах он блистал красноречием на двух языках, воинственно нападал на дилетантов и нуворишей от образования, исповедовал принцип «необходимо знать проклятое прошлое» и считал, что каждый студент должен пройти хотя бы трехгодичный курс иностранного языка. (Сам он преподавал немецкий.) Излишне говорить, что он вызывал насмешки, но посмеивались над ним осторожно: он был слишком силен, чтобы его задирать, его отточенный сарказм разил прямо в цель; кроме того, Северин обладал неким сомнительным даром – мог переплюнуть любого там, где требовались терпение и выносливость (например, на заседаниях ученого совета, где занудство почиталось за добродетель). Несмотря на то, что он работал на кафедре немецкого языка, знали его прежде всего как тренера по борьбе. И сам он упорно подчеркивал это, в особенности разговаривая с незнакомыми. Представляясь, о немецком никогда даже не упоминал.

– Вы работаете в университете?

– Да, тренером по борьбе, – говорил обычно Северин Уинтер. Однажды я видел, как Эдит съежилась от этих слов.

Он никогда не был зачинщиком драки. Но как-то на вечеринке, устроенной для новых сотрудников факультета, ему пришлось прибегнуть к своей аргументации: один из гостей, скульптор, попытался нанести апперкот в обманчиво выпирающий и, казалось, беззащитный животик Северина. Хотя скульптор был на голову выше и фунтов на десять тяжелее, после этого удара кулаком его собственная рука беспомощно отлетела назад – Уинтер даже не дрогнул.

– Нет, нет, – нетерпеливо объяснял он скульптору. – Вы должны всю силу вложить в плечо, перенести центр тяжести…

Он и не мыслил о возмездии, играл лишь невинную роль тренера.

Его проповеди спортивного образа жизни, скучные для всех, кроме его немногочисленных друзей, однажды заставили меня заподозрить, что он вовсе не был таким уж хорошим борцом, и, когда меня пригласили прочитать лекцию об историческом романе в университете Айовы, я подумал, что стоит разыскать там уинтеровского тренера. У меня вдруг возникло сомнение, не выдумал ли Джефферсон Джонс себе соперника, которого якобы каждый раз побеждал.

Сделать это оказалось проще простого, тренер занимал какой-то почетный пост, подвизаясь на кафедре атлетики, и я спросил, помнит ли он борца по имени Северин Уинтер, категория 157 фунтов.

– Помню ли я его? – сказал тренер. – О, он подавал большие надежды. У него было все необходимое, были амбиции и агрессивность, если вы понимаете, о чем я.

Я сказал, что понимаю.

– Но он проигрывал в главном, он не мог совладать со своей психикой. Не то чтобы он попадал под психологическое влияние противника, нет. Но он делал ошибки. Делал только серьезные ошибки. И не так уж много, – поразмыслив, решил тренер. – В крупном матче и одной вполне достаточно.

– Уверен, что достаточно, – сказал я. – Но ведь однажды он был вторым в соревновании Большой Десятки в весовой категории до 157 фунтов?

– Ага, – сказал тренер. – Но с тех пор весовые категории переменились. Сейчас это уже 158. Раньше было – 123, 130, 137, 147, 157 и так далее, а теперь стало 118, 126, 134, 142, 150, 158 и так далее, ну, вы понимаете.

Я не понимал, да и не очень-то хотел. Жизнь университетского профессора вязнет в мелочах, но что может быть скучнее бесконечной статистики спорта?

Иногда я козырял этим в разговорах с Уинтером:

– Неплохо, Северин, посвятить себя области, где изменения составляют один фунт за десять лет.

– А что твоя история? – отвечал он. – Сколько фунтов прибавила цивилизация? Думаю, около четырех унций со времен Христа и пол-унции со времен Карла Маркса.

Уинтер был образованным человеком, его немецкий был, конечно, безупречен, и преподавателем он был хорошим – при том, что далеко не все носители языка могут научить ему. И тренером он был хорошим, хотя получил эту работу случайно. Его взяли в университет как преподавателя немецкого, но он не пропускал ни одной тренировки и вскоре стал неофициальным помощником тренера – борца тяжелого веса из Миннесоты, который побеждал и в Большой Десятке, и в национальном чемпионате в то время, когда Уинтер выступал за Айову. Бывший чемпион-тяжеловес внезапно упал замертво от разрыва сердца, демонстрируя какой-то сложный прием.

– Сначала мне показалось, что он просто неправильно выполнил прием, – говорил Уинтер.

Оставшись посреди учебного года без тренера, кафедра атлетики предложила Уинтеру занять освободившееся место. Он признался Эдит, что это была его тайная мечта. Его команда продемонстрировала такие высокие результаты, что на следующий год он получил ставку главного тренера, вызвав лишь легкие пересуды среди тех, кто позавидовал его двойному заработку. Только его враги на кафедре иностранных языков и литературы могли заявлять, что Уинтер мало времени уделяет студентам, изучающим немецкий язык, из-за занятости на новой работе. Но в лицо, естественно, никто ему этого не высказывал. Желающих изучать немецкий стало, между прочим, намного больше, так как Уинтер порекомендовал всем членам борцовской команды брать у него уроки немецкого.

Уинтер утверждал, что занятия спортом помогают ему преподавать язык (он, правда, утверждал, что они помогают во всех его делах – так прямо и говорил, вслух, в разных компаниях, держа свою руку на тугой попке Эдит, хватая ее за плечи так, что та теряла равновесие, расплескивая содержимое бокала: «Спорт помогает мне абсолютно во всем!»).

Их взаимная привязанность казалась искренней, но странной. В первый вечер нашего знакомства, по дороге домой, мы с Утч, полные интереса к ним, обменивались впечатлениями.

– Боже, он выглядит как тролль, – сказал я Утч.

– Зато тебе явно нравится, как выглядит она, – сказала Утч.

– Он – просто похож на огромного карлика, просто пародия.

– Я тебя знаю, – сказала Утч; она положила тяжелую руку мне на бедро. – Тебе нравятся женщины ее типа, тонкие лица. Порода – так бы ты сказал.

– У него почти нет шеи, – сказал я.

– Он очень симпатичный.

– Ты находишь его привлекательным? – спросил я ее.

– Oja. Очень конечно.

– Конечно, очень, лучше сказать, – поправил я ее.

– Да, – сказала Утч, – а ты находишь привлекательной ее, правда?

– Oja. Очень конечно, – сказал я.

Ее сильная рука сжала мое бедро, мы рассмеялись.

– Знаешь, – сказала она, – ведь всю еду готовил он.

Нужно заметить, что в приготовлении пищи Северин не был варваром, только в поедании ее. После ужина мы уселись в гостиной на софе, изогнутой вокруг кофейного столика, и попивали бренди. Уинтер спокойно уминал фрукты и сыр, отрывал виноградины, налегал на груши. Бренди он перемежал с вином, оставшимся от обеда. Утч сидела сонная. Она положила босую ногу на кофейный столик, и Уинтер схватил ее за щиколотку, внимательно разглядывая икру, как будто это был кусок мяса, который следовало отделить от кости.

– Посмотрите на эту ногу! – воскликнул он. – Посмотрите на толщину этой щиколотки, на форму этой ступни!

Дальше он выдал что-то Утч на немецком, и она засмеялась, но при этом не была ни рассержена, ни смущена.

– Посмотрите на эту икру. Настоящая крестьянская нога, – сказал Уинтер. – Это нога полей! Это нога, которая обратит противника вспять!

Он опять заговорил по-немецки, ему явно нравилось сильное тело Утч. Она была ниже его – только пять футов шесть дюймов. У нее были округлые формы, крутые бедра, полная грудь, чуть намечавшийся животик и мускулистые ноги – крепенькая, никакого жира. Когда она стояла, на ее попе сверху, как на кресле, вполне мог сидеть ребенок. Лицо – типичное для жителей Центральной Европы: высокие скулы, тяжелый подбородок и большой рот с тонкими губами.

Утч ответила что-то Северину по-немецки; было приятно слушать напевный венский диалект, но хотелось бы понимать, о чем они говорят. Он отпустил ее ногу, но она оставила ее лежать на столе.

Я взял свечу, дал прикурить Эдит, потом прикурил сам. Ни Утч, ни Северин не курили.

– Вы, как я понимаю, пишете, – сказал я Эдит. Она улыбнулась мне. Конечно, я понял тогда, что это была за улыбка и куда мы все катимся. Только однажды я видел улыбку столь же самоуверенную. Пожалуй, Эдит улыбалась еще беззаботнее и обольстительнее, чем ангелочек по прозванью «Улыбка Реймса» на той открытке.

2. Итоги разведки: Эдит

(весовая категория 126 фунтов)

Не закончив подготовительной школы, Эдит Фаллер отправилась со своими родителями в Париж. Они были из нью-йоркских Фаллеров, и споров по поводу переезда не возникло; Эдит страшно обрадовалась, да и отец говорил, что не стоит тратить время на учебу, если есть возможность жить в Париже. Там она все же поступила в престижную школу, а когда родители возвратились в Нью-Йорк, она предпочла поездить по Европе. Потом Эдит вернулась в Штаты, и ее мать не без разочарования заметила, что девочка «губит свою естественную красоту всевозможными ухищрениями, только бы походить на писательницу». В течение двух лет учебы в колледже Сары Лоренс, Эдит сохранила этот «писательский» стиль, что и было ее единственным разногласием с родителями. Хотя на самом-то деле она выглядела точно так, как и во время путешествия по Европе; к писательству это не имело никакого отношения. Когда внезапно умер отец Эдит, она бросила учебу и приехала к матери в Нью-Йорк. Не желая дальше огорчать ее, она сделала все, чтобы вернуть свою «естественную красоту», и при этом обнаружила, что все равно может писать.

Эдит преуспела в поисках работы для матери – не то чтобы кто-либо из нью-йоркских Фаллеров нуждался в работе, нет, просто маме нужно было чем-то заняться. Один из поклонников Эдит возглавлял отдел комплектования в Музее современного искусства, и поскольку обе, и Эдит и ее мать, были почти дипломированными специалистами по истории искусства (ни та, ни другая, впрочем, так и не окончили колледжа), в этом отделе нашлась интересная работа на общественных началах – вопрос решился просто.

Все поклонники Эдит работали в самых различных сферах. Учась в колледже, она никогда не тратила времени на студентов; ее больше привлекало общество мужчин постарше. Тому, что работал в музее, было тогда тридцать четыре, а Эдит – двадцать один.

Шесть месяцев она прожила в Нью-Йорке вместе с матерью. Однажды вечером Эдит предложила пойти с ней в кино, но мама сказала:

– Знаешь, Эдит, я не могу. У меня куча дел.

Тогда Эдит почувствовала, что спокойно может возвращаться в Европу.

– Пожалуйста, не думай, дорогая, что ты должна выглядеть как писатель, – напутствовала ее мама, но Эдит уже переросла эти советы.

За год жизни в Париже Фаллеры приобрели друзей; в чьем-нибудь милом доме она вполне могла рассчитывать на комнату, в которой будет писать, а вечера можно заполнить массой интереснейших вещей. Эдит, серьезная молодая особа, никому не причиняла беспокойств. Постоянных поклонников в Америке у нее не осталось, и в Европу она ехала вовсе не за этим. Она ни разу по-настоящему не влюблялась, но, как позже мне говорила, вспоминая свой отъезд из Нью-Йорка, что в глубине души полагала – пожалуй, пришло время «по-настоящему влюбиться». Правда, сначала хотела написать что-нибудь значительное. Она признавалась, что понятия не имела, что за произведение это будет, и, более того, не представляла себе, хотя и пыталась, какой должна быть эта «первая настоящая любовь». До тех пор она спала только с двумя приятелями, одним из них был тот, музейный.

– И вовсе не для того, чтобы пристроить маму, – говорила мне Эдит. – Она бы и так нашла себе занятие.

Человек этот был женат, имел двоих детей, но заявил Эдит, что хочет оставить ради нее семью. Она порвала с ним, вовсе не желая, чтобы из-за нее он разводился с женой.

В Париже в первый же день Эдит пригласили погостить друзья ее родителей, они предоставили ей роскошную комнату и студию – живи сколько пожелаешь. Отправившись впервые за покупками, она немедленно купила фантастически дорогую пишущую машинку с французским и английским шрифтами. Она не выглядела как писатель, но посмотрите, как серьезна была она в двадцать один год!

Поначалу Эдит тратила уйму времени, отвечая на письма матери. Та была необыкновенно захвачена работой и занималась тем, что на жаргоне музейщиков называлось «закруглять современные серии». В Музее современного искусства экспонировались работы почти всех основных представителей крупных и малых направлений живописи двадцатого века, но некоторых второстепенных художников еще недоставало. Заполнить эти пробелы как раз и старалась мать Эдит.

О художниках, которыми она была так увлечена, Эдит никогда не слышала.

– Но мои собственные писания казались мне такими незначительными, – рассказывала Эдит, – что я испытывала жалость и сочувствие ко всем этим неизвестным художникам.

Наши родители, должно быть, в чем-то походили друг на друга. Моя мать заинтересовалась малоизвестными писателями как раз в то время, когда напечатали мой первый исторический роман. Конечно, большинство исторической беллетристики – произведения слабые, но мать чувствовала себя обязанной исследовать сферу моей деятельности. Раньше я никогда не читал исторических книг, но она взяла за правило посылать мне свои уникальные находки; и это продолжается по сей день.

Когда после опубликования первого романа я приехал домой повидать родителей, мать встретила меня в дверях, и впоследствии это стало ритуалом после выхода каждой книги. Стискивая мне руки, мама говорила, что только что закончила читать мою книгу, что поражена тем, как сильно она взволновала ее, а папа (мы уже пробираемся на цыпочках через гостиную) как раз сейчас заканчивает читать. Кажется, «пока что» прочитанное ему нравится. И мы крадемся через старый дом, приближаясь к отцу, сидящему в своем рабочем кабинете, как охотники подкрадываются к жертве, которая «как раз сейчас заканчивает» поглощение куска сырого мяса.

Бывало, мы окружали провалившееся рабочее кресло отца. Даже стоя позади него, я мог определить, что отец спит. У него была привычка зажимать стакан с виски между колен и удерживать его во сне; он умудрялся никогда не расслаблять мышцы и ни разу не пролил содержимое стакана. Вокруг громоздились раскрытые книги – те, которые он «как раз сейчас заканчивал». На коленях лежало как минимум две, причем одна из них – обычно моя, но невозможно было понять, какая именно повергла его в сон. Я ни разу не видел в этом доме книги, прочитанной до конца. Как-то отец обмолвился, что, заканчивая любую, он неизменно впадает в уныние.

Он был историк; тридцать шесть лет преподавал в Гарварде. Будучи студентом, я имел глупость записаться на его курс. Это был один из тех курсов «интеллектуальных проблем», которыми так гордился Гарвард. Цикл лекций посвящался вопросу «был ли русской революции необходим Ленин. Была ли она неизбежна? Могла ли она свершиться в другое время? Был ли Ленин действительно важной фигурой?» Как и в большинстве таких курсов, ответов никто и не ожидал. Пятнадцать студентов размышляли над этими вопросами. Размышлял об этом вслух и мой отец. На последней лекции (я называл его «сэр») я спросил, не может ли он высказать собственное мнение, ведь должен же он его иметь: был Ленин необходим русской революции или нет?

– Конечно нет, – сказал он и страшно разозлился.

Он поставил мне «С». Такой низкой оценки я никогда еще не получал ни по одному предмету. Потом я спросил, что он думает о моей писанине, при этом добавил, что знаю его отношение к историческим романам: ни то ни се – не литература и не история, – но в моем случае…

– Вот именно, – сказал он.

Моя первая книга была о великой чуме, опустошившей за год Францию. Я сосредоточился на одной-единственной деревне, и книга с точностью чуть ли не клинической, воссоздала страшную историю о том, как постепенно ушли в мир иной все семьдесят шесть жителей. Черная Смерть. Некоторые образы наводили ужас.

– Пока мне нравится, – сказал папа. – Я еще не закончил, но думаю, ты поступил мудро, взяв одну маленькую деревеньку.

Мама была моей поклонницей. Она заваливала меня дурными историческими романами с обязательной припиской: «Твои книги, по-моему, намного лучше!» И после каждой моей публикации ритуал повторялся. Я входил в дверь дома на Браун-стрит в бостонском Кембридже, в дверь того единственного дома, где вырос и куда всегда возвращался. Сначала один, потом с Утч, потом с нашими детьми, и моя мама неизменно нашептывала нам, приглашая войти:

– Мне так понравилась твоя книга, и твоему папе очень нравится. Он говорит, она лучше, чем предыдущая. Кажется, сейчас он как раз заканчивает…

И мы крались через гостиную, приближались к кабинету и видели спящего отца с неизменным стаканом виски между колен. Моя книга лежала среди прочих с виноватым видом, будто это именно она послужила причиной его сонного оцепенения.

Впрочем, выпитого до дна стакана я так у него никогда и не видел. Только моя мать, как и мать Эдит, относилась к любой, даже малозначительной работе всерьез.

Думаю, что матери, как правило, гораздо серьезнее отцов. Однажды, садясь ужинать, я хлопнул Утч по мягкому месту и случайно плеснул вина в стакан сына, где еще оставалось молоко.

– Ты хоть раз взглянул сегодня на своих детей? – спросила меня Утч. – Ну-ка закрой глаза и скажи, во что они одеты.

Но моя теория разбивается вдребезги, когда речь идет о Северине Уинтере. В их семье мамой был он.

Неделю спустя после того, как Утч уличила меня в смешивании вина с молоком, мы сидели на кухне у Уинтеров; повсюду носились наши дети, а Северин готовил рыбу по-французски в белом вине. Мы с Эдит беседовали за кухонным столом; Утч завязывала чей-то ботинок; а младшая дочь Уинтеров не спускала глаз с маминой серьги. Я тоже не слышал слов девочки, но внезапно Северин оторвался от плиты и крикнул:

– Эдит!

Она подскочила.

– Эдит, – сказал он, – твоя дочь, которая весь день с тебя глаз не сводит, уже в четвертый раз задает тебе один и тот же вопрос. Почему бы не ответить ей?

Эдит посмотрела на девочку, с удивлением обнаружив, что та сидит рядом. Но Утч была в курсе дела: она тоже слышала все, что говорил ребенок.

Утч сказала:

– Нет, Дорабелла, это не очень больно.

Эдит все еще сидела уставясь на дочь, будто только теперь осознав, что это ее собственная плоть и кровь.

– Мамочка, уши очень больно прокалывать? – загудел от плиты Северин.

И Эдит сказала:

– Да, немножко, Фьордилиджи.

Имя-то она назвала правильно, но девочек перепутала. Все это поняли и ждали, что Эдит исправит свою оплошность, но она молчала.

– Эдит, это Дорабелла, – сказал Северин.

Дорабелла засмеялась, и Эдит в изумлении уставилась на нее. А Северин, как бы оправдываясь перед нами сказал:

– Все понятно. Года четыре назад Фьордилиджи задала Эдит точно такой же вопрос.

Внезапно в этой кухне, полной людей, повисло неловкое молчание, только рыба скворчила на плите. Возможно, чтобы снять напряжение, которое мы всегда чувствовали, осознавая нашу странную близость, Северин сказал (надо же было ляпнуть такое!):

– А это не очень больно, когда язык присох к нёбу? Мы все засмеялись. Почему? Когда я думаю о нас четверых, то иногда вспоминаю слова, которые мой отец произнес в ответ на просьбу «Таймс» высказать мнение о новых веяниях в американской внешней политике, «особо осветив нюансы, которые обычные люди могут и упустить». «Там не меньше нюансов, чем в русской революции», – сказал отец. Никто не понял, что он имел в виду.

Характерная для моего отца попытка широкого обзора. Насчет Ленина я никогда с ним не соглашался. Ленин был необходим. Люди всегда необходимы. («Как мило с твоей стороны так рассуждать, – однажды сказал мне Северин. – Эдит тоже романтическая натура».) Я иногда думаю, что ужасные книги, проштудированные моей матерью, были намного ближе к правде, чем взгляды и представления отца. И Эдит и я выросли никудышными снобами – нам передалась наивность наших матерей.

Живя в Париже, Эдит прочла все, что смогла разыскать о малоизвестных художниках, упоминавшихся в маминых письмах. Нашла лишь некоторых, но старалась изо всех сил. Ей самой удалось написать немного, но зато она собрала достаточно материала, чтобы компетентно вести переписку с матерью. И тут к ней проявил неожиданный интерес отец семейства, в котором Эдит была обожаемой гостьей. Он всегда демонстрировал вежливую отеческую нежность, и ни в чем эдаком она не могла его заподозрить. Однажды утром он не рассчитал удара, очищая сваренное всмятку яйцо – оно катапультировало со своей подставочки и приземлилось прямо на персидский ковер. Жена побежала на кухню за губкой, а Эдит присела на корточки около его стула и принялась промокать салфеткой яичное месиво на ковре. Хозяин дома запустил руку ей в волосы и запрокинул голову, повернув к себе ее удивленное лицо.

«Я люблю тебя, Эдит», – прохрипел он.

Потом он разрыдался и выскочил из-за стола.

Его жена вернулась с губкой.

«Удрал? – спросила она Эдит. – Он так всегда расстраивается, когда что-нибудь испачкает».

Эдит пошла к себе и собрала вещи. Потом задумалась, надо ли написать матери и объяснить все. Пока она размышляла, что же ей делать, горничная принесла письмо. Это было очередное послание от мамы о малоизвестных художниках. Не могла бы Эдит оторваться от своей работы в Париже ради небольшой деловой поездки в Вену? Босс хочет «закруглить» очередное направление современного искусства. Конечно, у них было кое-что из венского сецессиона, имелся Густав Климт, который (так говорила мать Эдит) на самом деле вовсе не принадлежал поздневенскому модерну, поскольку являлся предтечей экспрессионизма. Из венских экспрессионистов у них были Эгон Шиле и Кокошка, и даже Рихард Герстль («Кто-кто?» – подумала Эдит). «У нас есть кошмарный Фриц Вотруба, – писала мама, – но нам нужен кто-нибудь из тридцатых годов, чьи работы случайны и подражательны настолько, чтобы представлять направление в целом».

Художник, на которого пал этот сомнительный выбор, учился в Академии у Герберта Бёкля. Пик его творчества приходился как раз на то время, когда нацисты оккупировали Австрию в 1938 году. В возрасте двадцати восьми лет он исчез. «Все его картины еще в Вене, – писала мама Эдит. – Четыре временно экспонируются в Бельведере, а остальные находятся в частных домах. Все они принадлежат сыну художника, который, кстати, хочет продать их, и чем больше, тем лучше. Но мы купим только одну-две. Тебе надо будет сделать слайды, и пока ничего не говори о цене».

«Сегодня же еду в Вену, – телеграфировала Эдит. – Рада передышке. Самое подходящее время».

Из аэропорта Орли она вылетела в Шелхат. Три года назад в декабре она побывала в Вене; тогда город ей страшно не понравился. Это был самый центрально-европейский город, который ей когда-либо приходилось видеть, и промозглая слякоть на улицах как нельзя лучше гармонировала с тяжелыми барочными фасадами. Эдит казалось, что дома там похожи на людей с землистым, нездоровым цветом лица в плохо сшитых, но претенциозных одеждах. Не было ни приветливости небольшого города, ни элегантности, свойственной большим городам. Было ощущение, что война только-только закончилась. По всему городу еще были развешаны указатели, сообщающие о расстоянии до Будапешта; раньше Эдит и не догадывалась, что была почти в Венгрии. Она провела тогда в Вене всего три дня и послушала лишь одну скучнейшую, хотя и неплохую, оперу «Кавалер роз», а в антракте какой-то мужчина приставал к ней самым непристойным образом.

Но сейчас, когда ее парижский самолет приземлился в Вене, было другое время года – ранняя, солнечная весна с запахом влажного ветра и синим небом, как у Беллини. Дома, прежде выглядевшие такими серыми, теперь играли множеством оттенков; толстенькие путти и скульптуры на зданиях представлялись застывшими в камне гостеприимными хозяевами. Люди высыпали на улицу, и казалось, будто население удвоилось. В самой атмосфере что-то переменилось, вид детских колясок намекал на новые возможности продолжения рода.

Водителем такси оказалась женщина, знавшая в числе прочих и английское слово «дорогая».

«Будьте любезны сообщить, куда вас доставить, дорогая».

Эдит показала адрес, указанный в письме матери. Она решила остановиться в гостинице недалеко от Бельведера, и ей было важнее всего узнать, где живет сын художника. Он окончил один из американских университетов несколько лет назад и вернулся в Вену к умирающей матери; а позже унаследовал все картины отца. Он собирался оставаться здесь до тех пор, пока не получит степень в университете, и намеревался продать как можно больше отцовских картин. Он написал очень грамотное и остроумное письмо в Музей современного искусства. Начал с того, что имя его отца, не очень знаменитого художника, возможно неизвестно сотрудникам музея, но они ни в коем случае не должны считать это серьезным упущением. Сыну художника было двадцать семь, на пять лет больше, чем Эдит. Она выяснила, что живет он в двух кварталах от Бельведера.

Такси доставило ее в гостиницу на Шварценбергплац. Рядом с гостиницей официанты устанавливали большие красно-бело-синие зонты «Чинзано» для летнего кафе. Но погода еще не позволяла подолгу просиживать на воздухе; солнце светило слабо, и у Эдит создалось ощущение, что она пришла на вечеринку раньше положенного и застала момент приготовления. Она поблагодарила водителя и услышала в ответ:

«О’кей, дорогая».

Эдит собиралась спросить еще кое-что: она не знала, как произносится имя сына.

«Как это сказать?» – спросила она водителя, протягивая мамино письмо. Имя было подчеркнуто: Северин Уинтер.

«Сээ-вээ-рин», – услышала она в ответ мурлыканье.

Эдит удивилась тому, как приятно звучит это имя.

«Сээ-вээ-рин», – напевала она в гостинице, принимая ванну и переодеваясь.

Западные фасады домов, выходящих на Шварценбергплац, все еще освещались солнцем. За пенящимися фонтанами возвышался русский военный мемориал. Эдит казалось странным, что давно ушел в прошлое тот день, когда мужчина запустил ей в волосы руку, сказал: «Я люблю тебя» – и выскочил в слезах. Она пошлет им обоим какую-нибудь прелестную дрезденскую статуэтку – и тут же поймала себя на том, что улыбается при мысли: вдруг подарок в дороге разобьется.

Она надела облегающую блестящую черную кофточку и мягкий серый кашемировый костюм. Вокруг запястья дважды обернула ярко-зеленый шарф и завязала его узлом; иногда она делала такие вещи, и это было эффектно.

«Сээ-вээ-рин Уи-и-интер?», – спросила она зеркало, приветственным жестом протягивая руку с ярким шарфом.

Телефон она терпеть не могла, поэтому решила не звонить – прогуляется и просто зайдет. Она попыталась представить себе сына малоизвестного художника. Интересно, предложит ли он ей выпить, пригласит поужинать или послушать оперу, или позвонит и договорится, чтобы для них открыли ночью Бельведер, – а может быть, он окажется бедным и неловким, и ей самой придется пригласить его отужинать? Она еще не решила, изображать ли ей умную деловую даму, сказать ли, что она приехала в Вену как представитель Музея современного искусства в ответ на письмо господина Уинтера по поводу картин его отца… или сразу признаться, что ее визит на самом деле совершенно неофициален.

Она была так рада уехать из Парижа, что еще толком не успела ничего обдумать; и вот теперь у нее появились сомнения насчет одежды. Она надела высокие, по колено, лакированные зеленые сапоги и решила, что выглядит неплохо. Пожалуй, лишь немногие одевались в Париже, как Эдит, а в Вене уж наверняка никто. В конце концов, Северин Уинтер бывал в Америке. Думая об Америке, Эдит всегда вспоминала Нью-Йорк. Она не знала, что Северин Уинтер в основном торчал в Айове, проводя время в лингафонном кабинете с наушниками или на борцовском мате – тоже в наушниках, но только защитных (из-за этого, а также по причинам генетическим, уши его были плотно прижаты к голове).

«Сээ-вээ-рин», – сказала она снова, будто пробуя на вкус суп.

Она вообразила худого бородатого человека, которому в его двадцать семь можно дать больше тридцати. В Америке она даже взглядом не удостаивала двадцатисемилетних выпускников университета и представить себе венца такого возраста просто не могла. Какими науками он занимается? Пишет диссертацию о малоизвестных художниках?

Теперь солнышко освещало уже только купидонов на крыше старых зданий вдоль Опернринг. Ей может понадобиться пальто. Пожалуй, стоило бы купить. Но вспомнив австрийскую одежду – либо кожаную, либо из толстой шерсти, – достала свою черную французскую пелеринку. Она выглядела немного претенциозно; но посмотрев в зеркало, решила, что отрекомендуется представителем нью-йоркского Музея современного искусства, только что прилетевшим из Парижа. Ведь почти так оно и было, правда?

Немного пройдя пешком, Эдит оказалась возле нужного дома на Швиндгассе, буквально за углом от Бельведера. Как-то внезапно стемнело. Улица была узкая, вымощенная булыжником; напротив находилось болгарское посольство, а рядом – заведение под названием «Польский читальный зал»; в соседнем квартале вниз по улице тускло светились окна кофейни, потерявшей былую элегантность. В вестибюле дома она прочитала на медных дощечках имена жильцов, поднялась по мраморной лестнице на один пролет и позвонила в дверь.

«Сээ-вээ-рин», – прошептала она себе.

Она приподняла подбородок, собираясь смотреть вверх, когда откроется дверь; ведь она решила, что он будет высок, худ и бородат. Удивительно, но пришлось ей смотреть чуть-чуть сверху вниз. Открывший дверь парень был чисто выбрит, одет в спортивные туфли, джинсы и футболку; выглядел он как самый дикий американский турист, попавший в Европу. Впечатление довершала крикливая университетская курточка, черная с кожаными рукавами и чересчур большой золотой буквой «I» на груди. «Американское барокко», – подумала Эдит. Наверное, это университетский приятель Северина Уинтера.

«Скажите, Северин Уинтер здесь живет?» – неуверенно спросила Эдит.

«Конечно, я живу здесь», – сказал Северин.

Он отпрыгнул назад – скорее как боксер, поддразнивающий противника, нежели как хозяин, приглашающий гостя войти в дом. Но улыбка его была совершенно обезоруживающей, немного мальчишеской. Она заметила сломанный, со щербинкой чуть ли не до десны, зуб и не оставила без внимания его темные густые и пушистые волосы. «Медвежонок», – подумала она, входя.

«Меня зовут Эдит Фаллер, – сказала она и неожиданно для себя смутилась. – Я приехала посмотреть картины вашего отца. Вы ведь писали в Музей современного искусства?»

«Да-да. – Он улыбнулся. – Но я не думал, что они на самом деле кому-то нужны».

«Что ж, я пришла взглянуть на них», – сказала она и почувствовала себя неловко, оттого что ее слова прозвучали слишком холодно.

«И вы пришли вечером? Разве в Нью-Йорке не принято смотреть картины при дневном свете?» – спросил он.

Она снова смутилась, но потом поняла, что он шутит, и засмеялась – он был забавен, этот медведь. Эдит вошла в гостиную, где висело столько картин, что она сначала не могла толком разглядеть ни одной; там было множество книг, фотографий и всевозможных безделушек. Эдит подозревала, что гостиная – это лишь верхушка айсберга, одна из гор материка. Комната была так заставлена вещами, что она не заметила в ней людей, и когда поняла, что он представляет ее присутствующим, слегка вздрогнула от неожиданности. Там была женщина лет так от сорока девяти до шестидесяти двух; с плеч у нее свисала какая-то неряшливая хламида с разрезом, кое-как подобранная и подпоясанная; казалось, одеяние это наспех скроено из покрывала в стиле «арт нуво». Это была фрау Райнер.

«Подруга моей матери, – сказал Северин Уинтер. – Тоже была натурщицей».

Испещренное морщинами мрачное лицо и огромный рот – вот и вся натура, которую в данный момент являла собой фрау Райнер; тело ее терялось в складках странного наряда.

Далее последовали два практически неразличимых человека, их имена ошеломляли не меньше их внешности и напоминали название незнакомого блюда, которое вы никогда бы не рискнули заказать, предварительно не спросив совета. Им было лет по шестьдесят с лишком, и выглядели они как шпионы, или гангстеры, или вышедшие в тираж боксеры, проигравшие большинство своих матчей. Тогда Эдит еще не знала, что Северину Уинтеру они приходились чуть ли не любимыми дядюшками. Звали их Зиван Княжевич и Васо Триванович, старые четники, улизнувшие и от Тито, и от партизан в самом конце гражданской войны в Югославии. Они-то, наравне с Катриной Марек, и участвовали в воспитании Северина Уинтера, учили его борьбе и советовали ему поехать тренироваться в Америку, чтобы когда-нибудь положить на лопатки русских. В молодости они выступали за команду Югославии в вольной борьбе. Васо Триванович завоевал бронзовую медаль на Олимпийских играх 1936 года в Берлине, да и Зиван Княжевич был не хуже.

Как настоящие рыцари, Васо и Зиван поцеловали Эдит руку. А фрау Райнер протянула ей свою, да так высоко, что Эдит догадалась – надо поцеловать; неожиданно для себя она так и сделала. Рука напоминала шкатулку для колец; духи, к ужасу Эдит, оказались такие же, как у нее самой. Похоже, ей на сей раз изменил вкус.

Вокруг деревянного с инкрустацией массивного стола с упругой грацией мускулистого оленя без устали двигался Северин Уинтер.

«Хотите стаканчик „Кремзер Шмит“? – спросил он Эдит. – Или пива?»

Пиво она не любила, а «Кремзер Шмит» прозвучало для нее как сорт сарделек, но она рискнула и с облегчением обнаружила, что это отлично охлажденное и вполне приличное белое вино.

«Дядюшки» болтали друг с другом по-сербохорватски. Даже Эдит понимала, что их немецкий очень сомнителен; один из них к тому же оказался туговат на ухо, и, обращаясь к нему, приходилось кричать. Фрау Райнер улыбалась во весь рот, глядя на Эдит, словно та была овощной закуской, которую предстояло съесть. За Северином, который выгодно отличался от окружающих, приятно было наблюдать. Он казался обаятельным принцем. Ей еще не доводилось видеть человека столь раскрепощенного. С жуткого патефона доносилась музыка Моцарта, и Северин ни секунды не сидел спокойно: он раскачивался в кресле, вскидывал голову. Эдит не могла понять, почему он носит эту ужасную куртку, может, у него шрамы на руках?

Фрау Райнер засыпала Северина вопросами, которые он для Эдит переводил на английский.

«Фрау Райнер думает, что в Вене вы не могли найти такую пелеринку», – сказал он.

«Это из Парижа», – сказала Эдит, и фрау Райнер кивнула.

«А ваши сапоги не иначе как из Нью-Йорка».

Прямо в точку.

Эдит, однако, не могла вспомнить ни одного американского колледжа, начинающегося на «I». А какой безвкусный желтый цвет!

Потом все оказались на улице. Эдит подумала, что они выглядят клоунской командой. Борцы-ветераны в темных шпионских пиджаках и не то в шинелях, не то в маскировочных чехлах для орудий вели себя как расшалившиеся школьники в раздевалке спортивного зала, они пихались и толкали друг друга. Фрау Райнер подхватила Северина под руку справа, а Эдит естественно очутилась слева. Он на ходу исполнял для них роль переводчика.

«Шиле иногда обедал здесь, – сказал он Эдит. Фрау Райнер тут же уловила слово „Шиле“ и загудела ему в ухо что-то по-немецки. – Она говорит, – переводил Северин, – что в последний год жизни Шиле она, будучи еще ребенком, позировала ему».

«Он умер в двадцать восемь лет», – припомнила Эдит и почувствовала себя полной идиоткой. Северин посмотрел на нее так, будто она заявила: «Во время дождя становится сыро».

«Но я этому не верю, а вы как хотите», – сказал Северин.

«Чему-чему? Тому, что ему было двадцать восемь? Тому, что он умер?»

«Я не верю, что фрау Райнер позировала ему, будучи ребенком. Все, что он написал в последний год, хорошо известно, и там нет ее изображений даже среди набросков. Если только работа вышла столь неудачной, что он ее уничтожил, хотя это не входило в его привычки. Фрау Райнер часто позировала художникам – правда, не так часто, как моя мать, и очень жалеет, что Шиле и Климту могла служить моделью только в детском возрасте».

Фрау Райнер опять сказала что-то Северину, и он перевел:

«Она признает, что Климту не позировала никогда».

Фрау Райнер что-то еще добавила.

«Но она утверждает, что однажды с ним разговаривала, – прошептал Северин Эдит. – Это, может быть, и правда, но она тогда была слишком мала, чтобы запомнить».

Эдит удивила его манера близко придвигаться во время разговора. Он не мог беседовать, не касаясь ее, не стискивая, не подходя вплотную к ней, но она не чувствовала в этом ничего двусмысленного и сексуального. Так же он вел себя со старыми четниками.

Истинная правда: разговаривая, Северин не мог держать руки при себе. Позже меня раздражало, как он лапал Утч, – я имею в виду прилюдно, на вечеринках. Он просто мучил ее во время разговора. Конечно, мы с Эдит вели себя более сдержанно. Впрочем, надо признать, что он и меня лапал точно так же. Всегда либо обнимал за плечи, либо хватал за руку и держал ее, отмечая пожатием конец каждой фразы. Иногда он щипался; я даже помню, что он схватил меня за бороду. Уж такие у него были манеры, он был постоянно в движении. Я не согласен с Эдит насчет его абсолютной раскованности. Иногда мне кажется, окружающие просто не замечают, до такой степени он застенчив, и принимают его застенчивость за раскованность.

Так или иначе, Эдит он показался существом благодушным. Когда он говорил, то казался значительно старше, когда улыбался – был ребячлив, и это ей нравилась.

Я думаю, можно проникнуться добрыми чувствами к человеку просто потому, что видим, как хорошо к нему относятся его друзья. Эдит почувствовала, как обожают его фрау Райнер и борцы.

– Но он все равно понравился бы мне, – заявила Эдит, – потому что был первым мужчиной, шутившим со мной. Я хочу сказать – он был смешной. Он не из той породы клоунов, что высмеивают все вокруг, нет. Просто он был сам смешной. И почти во всем находил что-то забавное, смешное, даже во мне, а ведь я, конечно, считала себя очень серьезной.

Что ж, оставим домыслы. Я думаю, что с Эдит произошло то, что рано или поздно происходит со всеми: она узнала ревность.

Они пошли в сербский ресторан, где многочисленные посетители знали: Васо и Зиван – герои, и поэтому все хлопали их по плечу и бросали в них стебельки сельдерея. На Эдит, Северина и фрау Райнер тоже падали лучи их славы. В ресторане звучала томительная струнная музыка, в пище было слишком много специй, и вообще там было слишком много всего, но Эдит понравилось.

Северин Уинтер рассказывал ей о своих родителях (уверен, что и сказку про зоопарк рассказал); он рассказал ей о побеге Зивана и Васо из Югославии; рассказал о фрау Райнер – как она была самой модной натурщицей в городе (Эдит уже начинала этому верить).

«Всему, что она знала, она научилась у моей мамы», – сказал Северин. А потом объяснил, что буква I на его куртке – от названия штата[1] и что самый больший рубеж, который он взял, – это второе место в соревнованиях Большой Десятки, в весовой категории 157 фунтов.

«А сколько вы весите сейчас?» – спросила Эдит.

Он выглядел огромным, хотя в те времена был еще относительно строен.

«Сто пятьдесят восемь», – сказал он. Она не поняла, шутка это или всерьез. С ним всегда было так.

Потом он навалился на стол и сказал:

«Давайте утром, а? Посмотрим Бельведер, объездим несколько квартир – старые друзья моих родителей сохранили лучшие картины отца. Ему, по-моему, не везло с их продажей. Во всяком случае, денег он на этом не нажил. Вы представить себе не можете, как я рад, что вы приехали».

Эдит смотрела на его глаза, волосы, на сломанный зуб.

«Я умираю – хочу уехать из Европы, – сказал он ей. – Здесь все гибнет. Очень хочу вернуться в Америку, но мне надо скинуть сначала картины отца. Это такая проблема, честное слово».

И тут Эдит поняла, что он говорит о деньгах, ведь он беседовал с представителем нью-йоркского Музея современного искусства, только что прибывшим из Парижа, чтобы посмотреть и оценить картины Курта Уинтера. Она вдруг сообразила, что не имеет ни малейшего представления о том, сколько может заплатить музей, но наверняка немного. Боже, а может, Курта Уинтера они вообще согласятся принять только как подарок?!

Ведь бывает и так, не правда ли? К тому же мама сказала: одну, максимум две картины.

Почему-то она коснулась его руки. Эта его чертова привычка оказалась заразной. Но прежде чем она успела что-либо ответить, к Северину прильнула фрау Райнер, куснула его за ухо, взяла за подбородок и сочно поцеловала прямо в губы. Эдит увидела, как скользнул внутрь ее язык. Северин не выглядел удивленным – просто прервали его беседу, но фрау Райнер бросила на Эдит такой взгляд, под которым та сникла. Она почувствовала себя девчонкой. Да уж, подруга матери. И Эдит выпалила:

«Я весь вечер смотрю на ваше платье, но не могу разобраться в фасоне».

Фрау Райнер удивилась, что Эдит обратилась к ней; и, конечно, не поняла, о чем речь. Но все сказанное адресовалось Северину…

«Не Густав ли Климт придумал эту модель?» – поинтересовалась она.

На слово «Климт» фрау Райнер сделала стойку, а Эдит продолжала:

«Я хочу сказать, это вполне в его манере: блестящая позолота, и маленькие квадратики, и форма глаз, как в египетском искусстве. Но мне кажется, вы драпируетесь не так, как задумано».

Она замолчала, смущенная; раньше ей несвойственно было так вести себя.

И Северин ответил, сохраняя на лице свое мальчишеское выражение, но несколько покровительственным тоном, к которому она привыкла, имея дело с более старшими по возрасту поклонниками.

«Не хотите же вы, чтоб я в самом деле это перевел?» – спросил он и при этом улыбнулся, показав ей смешную щербинку. – Впрочем, если хотите, я переведу.

«Пожалуйста, не надо, – сказала она. И в порыве откровенности добавила: – Просто я подумала, она слишком стара для вас».

Это произвело на него впечатление. Тогда он впервые сильно смутился. Она почувствовала себя неловко и едва не сказала: мне-то что до этого?

Домой они ехали, набившись в одно такси. Фрау Райнер сидела у Северина на коленях; дважды она принималась лизать его ухо. Эдит зажали между ними и то ли Зиваном, то ли Васо – она так и не научилась их различать.

Эдит они высадили у гостиницы.

«Ah, Geld», – сказала фрау Райнер, глядя на здание гостиницы. Познаний Эдит в немецком оказалось достаточно, чтобы понять слово «деньги».

«Ну, вы знаете, каковы они, эти музеи современного искусства», – сказал Северин по-английски.

Это он сказал для Эдит, не для фрау Райнер, так что Эдит поняла: ему ясно, что у нее деньги есть. Может, и в идее Музея современного искусства он усматривает что-то смешное?

Она чувствовала себя прескверно. Но когда она выползала из машины – при этом один из борцов, как телохранитель, придерживал распахнутую дверцу машины, – Северин поднял фрау Райнер со своих колен, водрузил ее на сиденье, обошел вокруг машины и сказал Эдит:

«Я с вами согласен. И буду ждать вас у Бельведера в десять».

Он так быстро пожал ей руку, что она не успела ответить рукопожатием, и немедленно вскочил обратно в машину. Борцы-ветераны что-то кричали ей хором, но она, уже войдя в холл гостиницы и отразившись в двадцати обрамленных золотом зеркалах, вдруг засомневалась, что имел в виду Северин Уинтер, согласившись с ней. Платье фрау Райнер? Или что она стара для него? Эдит прошла в свой номер и залезла в ванну. Она злилась на себя. Она была явно не в своей тарелке и поэтому вела себя неестественно. Она решила, что все они очень странные люди, жители большого города, которые, как написала ее мать, «так и не приняли всерьез двадцатый век». Точное замечание. Однажды я спросил Северина, не воспринимает ли он так называемую сексуальную свободу как вывих. «Я весь двадцатый век воспринимаю как вывих», – сказал он. И сверкнул на меня дыркой от выбитого зуба. Он никогда не говорил всерьез!

Прежде чем лечь спать, Эдит просмотрела все свои тряпки, пытаясь выбрать, что же надеть завтра в Бельведер. И тут разозлилась еще больше: никогда она так долго не мучилась, выбирая наряд. Лежа в кровати, она наблюдала, как по потолку проносятся огни, пробиваясь через высокие окна и плотные складки густо-бежевых гардин. Зачем я так часто хожу в черном? – размышляла она. Прежде чем уснуть, она подумала: хорошо бы завтра Северин Уинтер не надел в Бельведер свою ужасную куртку с буквой.

Все-таки мне довелось увидеть эту куртку. К тому времени, как Утч и я познакомились с Северином, он из нее уже вырос. В буквальном смысле. Я полагал, что куртку давно выбросили или упрятали куда-то подальше. Однажды, когда мы сидели на ступеньках нашего дома, на тротуаре появилась Эдит и села между нами. Северин очень переживает «из-за всего этого», сказала она. Мы с Утч как раз говорили о том же. Вот и Эдит тревожилась по поводу «всего этого». Мы знали, что Северин несчастлив, но прямо причины он не объяснял, и мы сразу не разобрались, наши отношения были для всех еще внове.

– Я думаю, надо поговорить, – сказала Эдит. – Нам всем четверым, вместе.

Мы сидели на ступеньках и ждали Северина. Он отвозил дочек к кому-то в гости поиграть. Наших детей тоже дома не было. Стояла ранняя весна, и было довольно прохладно.

– А Северин не против такого разговора? – спросила Утч у Эдит.

– В любом случае поговорить мы должны, – сказала Эдит.

Вот так мы сидели и ждали. Северин остановил машину прямо перед нами, заглушил мотор и посмотрел на нас троих, устроившихся на ступеньках. На лице его была ухмылка. Я поймал себя на том, что держу за руку и Эдит и Утч. Он сидел в машине, улыбаясь будто в объектив фотоаппарата, а когда вышел и направился к нам – я почувствовал, как напряглась рука Эдит. Вот тогда-то я и увидел его в этой чертовой куртке с буквой. Рукава еле закрывают локти, а сама куртка едва доходит до пояса. Футболка, джинсы, кроссовки – все было привычным, превратилось чуть ли не в униформу, но куртку я никогда раньше не видел, хоть и знал о ней. Даже проклятая погода в тот день была точно такой, как тогда в Вене!

Северин не успел подойти к крыльцу. Эдит спрыгнула и подбежала к нему, когда он еще стоял у машины.

– Где ты ее нашел? – крикнула она, ухватившись за куртку.

Лицо ее было обращено к нему, так что мы не могли видеть, рада она или рассержена. Она дернула его за рукав, потом обняла. Затем, я думаю, он слегка подтолкнул ее к машине, а может, она шагнула к машине сама и он просто поддержал ее под локоть. Она села на место пассажира, точно в профиль к нам, так что по ее лицу я ничего не понял. Северин вскочил на место водителя и торопливо помахал нам. По-моему, в нашу сторону он при этом не смотрел.

– Потом! – крикнул он.

Эдит даже не пошевелилась, и они уехали.

– Северин редко уступает водительское место, – после сказала Эдит.

– Что же ты об этом думаешь? – спросил я.

И Эдит сказала:

– Я с самого начала считала, что он очень хороший водитель.

Верный приверженец прошлого, Северин Уинтер вдруг откопал свою старую куртку с буквой и украл у нас нашу сцену прежде, чем мы смогли ее разыграть.

3. Итоги разведки: Утч

(весовая категория 134 фунта)

9 июля 1945 года союзники оккупировали и четвертовали город. Американцы и англичане заграбастали лучшие жилые кварталы, французы прибрали к рукам рынки и районы лучших магазинов, а русские, у которых были далеко идущие реалистические планы, обосновались на рабочих окраинах и в центре города, поближе к посольствам и правительственным зданиям. Каждый из присутствующих на этом великом пиршестве проявил свои специфические вкусовые пристрастия.

Все знают, что русские не смогли потрудиться в Вене так, как они потрудились в Берлине; но не все, возможно, знают, как они старались. В шестнадцати из двадцати одного района города во главе полицейских управлений встали коммунисты – какое-то русское чудо. За десять лет оккупации не менее одной трети антисоветски настроенных горожан просто пропали без вести. Возможно, они не различали, где чья зона, забрели не туда и потерялись. Так или иначе, но канцлер Фигл вынужден был признать: «Ничего другого нам не остается, кроме как написать против длинного списка имен „пропали без вести“. Еще большее чудо.

Если только ты не коммунист или не имеешь особых склонностей к стрельбе и насилию, ты никогда не захочешь жить в советской зоне. Судьба Утч была предопределена. Семи лет от роду, у нее уже появилась причина вступить в коммунистическую партию; пусть ее страж, капитан Кудашвили, и не кажется героем многим добропорядочным жительницам Айхбюхля, но Утч он спас. Он не был отцом, но он выступил в роли повивальной бабки и помог корове родить ее.

Капитан Кудашвили жил, конечно, в советской зоне, в четвертом районе. К счастью для Утч, он оказался идеалистом. Раньше ему не приходилось видеть послевоенный детский приют. Утч не приходилось видеть Вену. День, когда капитан Кудашвили шел с ней по Аргентиниерштрассе (приют находился рядом с Зюдбанхоф), был первым за долгое время днем, который она провела вне коровника или казармы. Я думаю, что если ты пару дней провел в корове, то тебе приятно находиться где угодно, лишь бы не в ней. А дома вдоль Аргентиниерштрассе напоминали ей своими орнаментами книги, сворованные ее мамой.

Свидетельство о рождении Утч Кудашвили прикрепил к лацкану ее пальто. Он повязал ей шарф, снятый с мертвого солдата, четырежды обернув ей шею, и все равно шарф болтался чуть ли не до земли. Когда они пришли в приют, Утч догадалась, что ей предстоит здесь остаться. Кудашвили, конечно, предупредил ее об этом, но тогда она еще не понимала по-русски.

Приютская толпа демонстрировала отсутствие целого поколения: изобиловали старики, желавшие сдать детей; поколение родителей (потерянное поколение) погибло во время войны. Только один Кудашвили представлял поколение родителей; все глазели на него. Одна старая женщина подошла к нему и плюнула прямо на грудь, но это из-за советской формы. Другая бабуля в это время пыталась избавиться от пятерых или шестерых детей. Служитель приюта держал одного, другой вязал двоих, но все равно двое или трое все время висели на бабке. Только ей удавалось пробраться к двери – кто-то из детей настигал ее. Все внуки орали, но Утч поразили вовсе не орущие дети. Поразили те, кого уже оставили. Они не плакали, они даже не двигались. Они были немы и безучастны, и Утч казалось, что никакого другого выражения на их лицах никогда не будет.

Кудашвили уже собирался подписывать что-то, но Утч схватила его за руку. Она не отпускала его, кусала и пыталась опутать своим длинным шарфом. Кудашвили не протестовал – возможно, ему никогда не нравилась сама идея детских приютов. Он поднял девочку и унес оттуда. Даже сегодня она утверждает, что, покидая приют, она кричала всем: «AufWiedersehen!»[2]

Пока они шли обратно по Аргентиниерштрассе в четвертый район, Кудашвили отколол ее свидетельство о рождении и положил в бумажник среди собственных документов. На его груди промеж медалей плевок старухи сиял как яичный белок. Кудашвили почистился носовым платком. Потом снял одну из медалей и приколол Утч на лацкан пальто. Эта медаль за боевые заслуги хранится у нее до сих пор: как мне говорили, капитан Кудашвили отличился, героически защищая великий город Киев, столицу Украины. Но, возможно, это был лишь знак отличия.

Итак, Утч вернулась обратно в четвертый район со своим покровителем, капитаном Кудашвили, и целых десять лет, пока войска союзников стояли в оккупированной Вене, она прожила в квартире с капитаном, а также со взятой по случаю экономкой, нянькой и прачкой по имени Дрекса Нефф. В отличие от большинства жителей Вены, фрау Нефф было наплевать на русских, но капитан Кудашвили ей нравился. Эта старая язвительная женщина, брошенная мужем перед войной, приобрела известность тем, что за двадцать шиллингов в неделю оказывала одному юноше, слишком хилому, чтобы стать солдатом, некоторые дополнительные услуги, когда он заходил за бельем своей матери.

Дрекса Нефф ругала Утч, насмехалась над ней, но и заботилась при этом. Кудашвили на всякий случай сам водил каждое утро Утч в школу, а Дрекса Нефф забирала и отводила домой. Когда дети в школе начали болтать лишнее, Дрекса Нефф научила отвечать им: «Капитан Кудашвили – человек высокоморальный, хоть и русский, и уж получше многих ваших так называемых отцов». Утч, конечно, никогда такое не произнесла.

Именно Дрекса Нефф подготовила Утч к тому, чтобы стать русской. Дрекса считала, что учеба в школе – потеря времени для Утч.

«Можно подумать, там тебя научат, как жить в России теперь, – говорила она, ведя девочку из школы, – ведь именно туда он и заберет тебя, Leiebchen , если только не оставит здесь, но ты должна знать, что герр Кудашвили человек высокоморальный и не оставит тебя где ни попади».

Так что Утч стала присматриваться к своему опекуну и учиться русскому языку, так же как и игре под названием телефон. Она научилась никуда не уходить, не позвонив по 06-036-27… Тогда не было прямой связи – Утч должна была назвать номер оператору. Она выучила наизусть: «Null sechs, null sechsunddreizig, siebenundzwanzig». Это был рабочий телефон капитана Кудашвили; она никогда не знала, где находится эта работа, и он никогда не отвечал на звонок сам. Она звонила, а потом ждала ответа – в квартире или в прачечной, где в облаках пара стирала и болтала Дрекса Нефф.

Обычно Утч сопровождали двое мужчин. Они были не из русских, они никогда не носили форму, но работали на русских. Утч помнила, что они наблюдали за ней неотрывно. Иногда, вместо того чтобы идти рядом, они шли на некотором расстоянии, и если вдруг с ней кто-то заговаривал, двое внезапно подходили, и этот человек тут же извинялся и исчезал.

Гораздо позднее она поняла, кто они и почему нужно было ее защищать. Большинство людей в русской зоне нуждались в охране, но Утч, которую называли «той дочкой, или кто она там, русского капитана», приходилось охранять от антисоветчиков. Ее охранники были членами самой ужасной гангстерской банды в Вене – банды Бенно Блюма, занимавшейся торговлей на черном рынке ценнейшими нейлоновыми чулочками, сигаретами – это если говорить только об их малом бизнесе. Но к чему они по-настоящему были причастны, так это к «исчезновению» той самой трети антисоветского населения Вены. Их малый бизнес процветал, охраняемый в русской зоне полицией в благодарность за предоставляемые русским особые услуги. Они убивали людей. Вполне возможно, что капитан Кудашвили как раз этим и занимался, и соседи Утч, скорее всего, догадывались об этом. Никто из жителей Вены, знавших историю Утч, не желал ей зла, но она была связана с Кудашвили, а ему, конечно, зла они желали. Банда Бенно Блюма ввозила сигареты и нейлоновые чулочки, а вывозила людей, и навсегда. Пожалуй, Утч была наиболее оберегаемым ребенком в четвертом районе.

Северин Уинтер, который никогда не любил быть вторым, заявлял, что вовсе не Утч, а он был самым оберегаемым ребенком в четвертом районе. Его, конечно, защищали не русские, а от русских – его ситуация была более типичной. В конце войны мать привезла его из Лондона; у нее все еще оставалось много работ Курта Уинтера, и часть из них находилась в Вене. Она приехала со слабой надеждой найти самого Курта Уинтера и настаивала на том, чтобы ей вернули квартиру на Швиндгассе, хотя друзья и объясняли, что квартира находится в русской зоне. Она настаивала. Где же еще сможет найти ее муж?

В Лондоне, во время войны, Катрина Марек в театре не играла и больше на сцену не вернулась. В Лондоне она работала натурщицей и в 1945 году в Вене продолжала этим заниматься. К тому времени как Северин начал учиться в школе для мальчиков, она уже была хорошо известна. Она не хотела, чтобы ее сын забыл английский язык. «Вот твой шанс выбраться из этой старой конюшни, из этого вонючего хлева», – сказала она и настояла на том, чтобы он ходил в американскую школу в американском секторе, а затем возвращался домой в русскую зону. Это было все равно что дразнить красной тряпкой быка, но были у Северина сопровождающие, которые знали свое дело. Друзья его матери, самые востребованные натурщики в Вене, охраняли его. Северин уверяет, что их, как и его мать, художники в Венской академии буквально раздирали на части. Катрина познакомилась с ними, когда один живописец попросил ее поработать вместе на смешанном сеансе. И это были, конечно же, Зиван Княжевич и Васо Триванович, борцы с Берлинской олимпиады 1936 года. В период оккупации Вены Васо и Зиван еще могли похвастаться молодостью и силой. К тому же их окружал ореол партизанского прошлого, а стойкая нелюбовь к русским удовлетворялась ежедневными путешествиями по русской зоне.

Но Северин Уинтер – полное дерьмо, если думает убедить меня, будто два бывших борца могли тягаться с бандой Бенно Блюма. К счастью для борцов, пути их не пересеклись. Этих бывших атлетов непременно нашли бы распухшими в Дунае с нейлоновыми чулками на голове, закрученными вокруг шеи, – почерк банды Бенно Блюма.

Вообще-то удивительно, что пути их не пересеклись, – например, когда Утч каждое утро шла в школу с капитаном или за покупками с наемными убийцами Бенно Блюма, тащившими потом ее шоколад; это удивительно, что ни разу на улице ей не встретился крепкий темноволосый мальчик небольшого роста в компании борцов. Возможно, они просто этого не помнят.

Вполне вероятно, что хоть раз они повстречались, потому что десять лет Утч жила на втором этаже соседнего с болгарским посольством дома, прямо через Швиндгассе, где тоже на втором этаже жила Катрина Марек. Они могли заглядывать друг другу в окна.

И они пользовались услугами одной и той же прачки. Наверняка хоть однажды, когда Утч сидела, слушая Дрексу Нефф, или помогала ей складывать чистое белье, в облаках пара возникал Северин, сопровождаемый своими борцами, и спрашивал, не готово ли белье его матери.

– Мама сдавала в стирку мало вещей, – сказал Уинтер. – На ней вообще было мало одежды.

Такое вот заявление. Каждое утро Катрина Марек отправлялась позировать в длинном коричневом манто из ондатры, подаренном ей одним американским художником, которому она позировала в Лондоне. У манто был огромный воротник, который закрывал даже макушку, а из-под манто выглядывали оранжевые чулочки. Те самые – по крайней мере, точно такого же цвета, – которые носила модель Шиле, изображенная на холстах «Девушка в красной блузке» (1913) и «Женщина с пурпурным боа» (1915). У Катрины Марек было несколько пар таких чулочек. Ее обычная стирка и в самом деле не была обременительна. Центральное отопление тогда в Вене было редкостью, и Катрина, когда не позировала, оставалась в манто. Под манто были только чулочки и больше ничего.

– Приходя домой, мама одевалась, – говорил Уинтер. – А если приходила совсем уж поздним вечером, то нет.

Утч помнила, что слышала о Катрине Марек, но не могла вспомнить, видела ли ее когда-нибудь.

– Она была высокая? – спрашивала она Северина. – Блондинка? Да, я помню ее. Такое тонкое лицо…

– Она была брюнетка небольшого роста, – говорил Уинтер, – и такая же широкоскулая, как ты.

Он же, в свою очередь, не мог вспомнить капитана Кудашвили, хотя уверял, что часто о нем слышал.

– Ja, конечно, герр Кудашвили. Он был грозой района, генералом Швиндгассе. «Веди себя хорошо, – говорили мамы, – а то отдадим тебя Кудашвили». О, ja, он был блондинистее самого немецкого немца и здоров, как русский медведь. Он носил башмаки на толстенной подошве.

– Никогда, – говорила Утч. – Он был высокий и худой, с удлиненным печальным лицом и усами, как черная щетка. Глаза – серо-голубые, стального цвета.

– Ах, этот! – вскрикивал Северин. – Конечно, я его помню.

Но он не помнил. Зуб даю, что не помнил. Тот самый сломанный зуб Северина.

Но почему же они ничего не могли вспомнить? Детей тогда было не так много. Так что, являясь редкими, единичными экземплярами, дети должны были проявлять больше интереса друг к другу. Даже сейчас, когда их пруд пруди, они имеют такую привычку.

– Многое забывается, – говорила мне Утч.

Да, в особенности у нее. Она, наверное, испытывала неловкость за темную деятельность своего покровителя. И еще Дрекса усложняла для него ситуацию. Несмотря на ее болтовню, вечерами Кудашвили разрешал ей ужинать с ними.

«Вы, капитан, наверное, слышали, – говорила Дрекса, – про старого Гоца, у которого магазин авто-деталей на Аргентиниерштрассе? Ну, он много лет им владел».

«Гоц?» – спрашивал Кудашвили. Его немецкий был лучше, чем он пытался изобразить.

«Пропал, – говорила Дрекса. – В одночасье. Ночью. Жена проснулась – постель пустая. Она проснулась, потому что вдруг замерзла».

«Люди – несчастные, слабые существа, Дрекса, – говорил Кудашвили. – Надо выходить замуж за приличного человека, если не хочешь, чтобы он сбежал».

А Утч он говорил:

«Тебе повезло. Тебе не надо будет выходить замуж до тех пор, пока ты сама этого не захочешь».

«Ja, Утчка выйдет замуж за царя!» – кудахтала Дрекса. Она знала, что цари в России перевелись, но ей нравилось, когда капитан вскидывал на нее глаза и поднимал свои черные брови.

«Царей больше нет, Дрекса».

«Ja mein Hauptmann[4], и Гоца тоже нет».

– Ты ведь, наверное, поняла, что происходит, – как-то сказал Северин Утч.

– Да я и раньше понимала, – ответила Утч.

– Так какая же разница между ними и гестапо? – спросил Уинтер.

– Кудашвили заботился обо мне, – сказала она.

Однажды вечером мы засиделись после ужина в нашей гостиной. Когда мы пытались разговаривать вчетвером, часто возникала какая-то неловкость; в тот момент я беседовал с Эдит, а Утч – с Северином. Вчетвером все же общаться трудно. Главное тут – не скрытничать, но именно Северин все портил. Он либо сидел мрачный и молчал, либо втягивал Утч в долгие воспоминания о прошлом, предоставляя нам с Эдит роль слушателей. Если он был не в своей тарелке, то хотел, чтобы остальные чувствовали себя неловко. А иногда, у них дома, когда вроде бы завязывался непринужденный разговор, Северин вскакивал, подавал пальто Утч и уводил ее немедленно после ужина. Он вдруг изрекал:

– Пойдем, мы мешаем им говорить об их творчестве. Именно по его инициативе всегда получалось так: он уволакивал Утч к себе домой или оставался с ней в нашем доме, и тогда я оказывался с Эдит в их доме. Он вносил прусский порядок в наши отношения, а потом вышучивал их.

– Меня просто бесит, – сказал он однажды, когда мы трое были обескуражены его молчанием: за вечер он не произнес ни слова! – Мы просто тянем время, прежде чем разбежаться по постелям. Почему бы не исключить из расписания всю часть, связанную с общей трапезой, и тем самым сэкономить немного денег?

Что ж, мы так и поступили, и ему явно пришлась по вкусу холодноватость такого общения. Я приезжал к ним после ужина, а он выскальзывал через черный ход в тот момент, как я входил. А если он приезжал к нам первым, то садился, не снимая пальто, бормоча «да» и «нет», пока я не уезжал к Эдит. Утч говорила, что потом пальто он снимал.

Но уж лучше так, чем когда он сознательно пытался наводить на нас скуку, произнося за обедом монологи, а после обеда перенося их в гостиную с единственным намерением – усыпить нас. Однажды вечером он говорил так долго, что Эдит пришлось сказать:

– Северин, я думаю, мы все устали.

– О, – сказал он, – что ж, тогда давайте назовем ночь ночью и отправимся спать, – сказал он, обращаясь к Эдит. Он чмокнул Утч, потряс мне руку. – В таком случае, в другой раз. У нас ведь еще куча времени, правда?

Я помню один бесконечный вечер, начавшийся с того, что он сказал Утч:

– Ты помнишь демонстрацию протеста у греческого посольства в пятьдесят втором году?

– Мне было только четырнадцать лет, – сказала Утч.

– Мне тоже, но я помню все очень отчетливо, – сказал Северин. – Орда демонстрантов атаковала посольство Греции; они протестовали против казни Белояниса.

– Я не помню никаких Белоянисов, – сказала Утч.

– Ну, он был греческим коммунистом, – сказал Северин, – но я говорю сейчас о нападении на греческое посольство в Вене. Русские не позволили полиции послать вооруженный отряд на подавление беспорядка. Самое смешное, что протестующих привезли к посольству на советских грузовиках. Теперь помнишь?

– Нет.

– А еще смешнее, что русские разоружили всю полицию – по крайней мере, в нашем секторе. Даже резиновые дубинки отобрали. Интересно, может, это придумал Кудашвили.

– У меня плохая память, – сказала Утч.

– У Северина тоже, – сказала Эдит.

– Что, например, он забыл? – спросил ее Уинтер.

– Про свою мать, – сказала Эдит.

Утч и я спокойно жевали, в то время как Уинтер сидел с озадаченным видом.

– Что именно? – спросил он Эдит.

– Как она позировала, – спокойно сказала Эдит, – и что почти все время ходила голая.

– Конечно же я это помню! – вскричал он.

– Расскажи историю про манто и про охрану, – сказала Эдит. – Интересная история.

Но Северин принялся за еду.

Я знаю, какую историю имела в виду Эдит. По выходным, когда Северин не ходил в школу, Катрина вынуждена была брать его с собой. Он просиживал в разных мастерских, рисуя и малюя, в то время как настоящие художники пытались воспроизвести облик его матери. Одна из студий располагалась в русском секторе, и здание охранялось. Обычно, когда охранники пропускали кого-то в вестибюль, им давали чаевые, но Катрина, многие годы приходя туда почти каждую субботу, на чай не давала никогда. За руку с маленьким Северином она подходила к охраннику. Он опускал свою дубинку, улыбался, а она, в двух шагах от него, распахивала свое ондатровое манто и, сделав шаг-другой, снова запахивала.

«Хайль Сталин!» – говорила она при этом.

«Гутен таг, фрау Уинтер, – говорил охранник. – Гутен таг, Севи».

Но Северин никогда не отвечал.

Мне кажется, Северин слишком много думал о своей матери. Должен признаться, что я испугался, впервые увидев те эротические рисунки и картины Курта Уинтера, на которых была изображена мать Северина.

Тогда я впервые переспал с Эдит. Она позвала меня наверх; раньше я там никогда не был. Мы решили, что надо предельно осторожно вести себя с детьми, поэтому шли на цыпочках, а Эдит по дороге заглянула в их комнаты. Наверху в холле я увидел приготовленное для стирки белье. Я вошел в ванную взглянуть на зубные щетки. Там на двери висела ночная рубашка Эдит; я потерся об нее подбородком и понюхал. Потом увидел открытую коробку с геморроидальными свечами (они, конечно, принадлежали Северину).

В спальне Эдит было темно и аккуратно прибрано. Эдит зажгла свечу. Кровать призывно белела. Мы все четверо несколько дней планировали это. Северин тихонько утащил Утч домой, и мы с Эдит вдруг поняли, что остались одни не только в гостиной, но и во всем доме. Позже меня удивило заявление Утч, будто бы вовсе не так все начиналось. По ее версии, она разговаривала с Северином на кухне, а когда они вернулись в гостиную, то обнаружили, что мы ушли наверх, и якобы только тогда Северин увез Утч домой.

Но какая разница? Я внимательно осмотрел спальню. Я ожидал увидеть разбросанную кругом одежду, но все было в порядке. Зато лежали книги (мы с Утч никогда не читаем в кровати), и видно было, что свечи зажигали часто: на подоконнике застыли цветные пятна воска. Меня удивило, как была игрива Эдит, пока я раздевал ее; это было несвойственно ей, и я подумал, что в постели они с Северином хулиганят и дурачатся. В отличие от меня. И только когда лег рядом с Эдит на высокую, в стиле барокко, кровать Северина, я увидел эти чертовы рисунки и картины, развешанные по всем стенам – эротическое приданое, выделенное Куртом Уинтером жене для поездки в Лондон. И хотя Эдит вся была для меня новизна и волнение, я смотрел и смотрел на проклятые картины; никто не мог бы оторвать от них взгляд. Тогда я не знал всей истории Курта Уинтера; мы с Эдит говорили в основном о себе.

– Что за черт, – сказал я. – Кто это…

Я хотел спросить, кто художник, но Эдит думала, что я интересуюсь моделью.

– Это мать Северина, – сказала она.

Думая, что это шутка, я попытался засмеяться, но Эдит закрыла мое лицо своим легким телом и задула свечу, так что в этот вечер мне больше не довелось увидеть обнаженную мамашу Северина.

Мы, пишущие исторические книги, часто задаемся вопросом: а что, если бы? Что, если бы Утч и Северин встретились в те далекие дни? Что, если бы покровитель Утч повстречался с Катриной Марек? (В один из тех вечеров, уже после комендантского часа, мать Северина идет под руку по Швиндгассе с одним из обожавших ее художников, который как настоящий джентльмен провожал ее домой, если работал до темноты. Под прожекторами болгарского посольства капитан Кудашвили со своим печально-официальным лицом предстает перед ними и останавливает их. «Ваши документы? – спрашивает он. – На передвижение по городу после комендантского часа у вас должно быть специальное разрешение». Художник пытается предъявить ему холсты и мокрые кисти в качестве удостоверения личности. Кудашвили вежливо – а судя по всему, он был вежливым человеком – просит Катрину Марек распахнуть ее манто из ондатры. Кто знает, как тогда повернулась бы вся история?)

Но Утч и Северин не встретились тогда.

– Эта твоя идея – совершенно дурацкая, – сказала мне Утч однажды. – Понимаешь, если бы мы даже встретились, мы могли бы совершенно не понравиться друг другу. Ты слишком даешь волю воображению.

Возможно, и в самом деле это так.

Впрочем, они, конечно, вели совершенно разную жизнь. В марте 1953 года, к примеру, Утч присутствовала на похоронах. Северин – нет. Это были символические похороны – тело находилось далеко от Вены. Она помнит полное искренней скорби пение хора Советской Армии, помнит Кудашвили, утирающего слезы; многие русские плакали, но Утч по сей день думает, что Кудашвили плакал не столько из-за реальной потери, сколько от высоких чувств, вызванных хоровым пением. Сама она не пролила ни слезинки. Ей в то время исполнилось пятнадцать, и уже подросли груди, которые вскоре будут производить такое неизгладимое впечатление. Она думала, что это хороший способ умирать – символически, особенно по сравнению с другими смертями, которые ей довелось повидать.

Северину тоже исполнилось пятнадцать; они с мамой и с теми самыми олимпийскими борцами из Югославии напились тогда в стельку, будучи вне себя от радости. Поэтому пересечься дорожки Утч и Северина в тот день вряд ли могли. Несмотря на то, что пивная, где продолжалось празднование, была полна людей, Катрина оставила немного приоткрытыми полы своего манто. Северин же тогда впервые напился до рвоты. Мне рассказывали, что русская радиостанция весь день передавала Шопена.

Смерть, вызвавшая столько же радости, сколько и горя, – конечно же смерть Иосифа Джугашвили, грузина, более известного как Иосиф Сталин, который, если уж говорить «если бы», был как никто другой окружен миллионами «если бы».

А что, если бы Утч уехала в Россию? Если бы земля была плоская, то люди, как сказал один поэт, падали бы с нее все время. Тот поэт знал, что люди и так с нее падают. И капитан Кудашвили был из их числа. Конечно же он намеревался официально удочерить Утч и взять ее с собой в Советский Союз. Но мы-то, пишущие исторические книги, знаем, как реальность далека от наших намерений.

Кудашвили и оккупировавшие Австрию советские войска покинули Вену в 1955 году. Этот день стал национальным праздником Австрийской Республики; совсем немногие жители Вены сожалели о том, что больше не увидят русских. Утч было тогда семнадцать лет; ее русский был великолепен; ее немецкий был ее родным языком; она даже делала кое-какие успехи в английском, начав учить его по совету Кудашвили. Он, планируя ее будущую жизнь в России, собирался сделать из нее переводчицу, и хотя немецкий, конечно, пригодился бы, английский все же более востребован. Свои письма из России он заканчивал: «Как продвигается твой английский, Утчка?» Он хотел забрать ее в великий город Тбилиси, где она сможет учиться в университете.

Утч съехала с квартиры на Швиндгассе, но белье в стирку все равно приносила старой Дрексе Нефф, хотя это было ей не совсем по пути. В своем новом жилище, в Studentenheim[5] на Крюгерштрассе, Утч чувствовала себя счастливой, потому что впервые в жизни люди не говорили о ней как об «этой, кто она там, кудашвилиевской» или как о русской шпионке. Не прошло и трех месяцев после ухода русских, как Утч осознала свою привлекательность. Она поняла, что можно позавидовать такой, как у нее, груди, но надо научиться правильно ее «подавать». Она поняла, что ноги – самая невыигрышная, «крестьянская» часть ее тела и нужно научиться их прятать. Она поняла, что любит оперу и музеи – благодаря Кудашвили, – что одевается странно, тоже, видимо, благодаря его воспитанию. В школе, ставшей впоследствии частью Дипломатической академии, она числилась среди лучших учеников, но временами, когда не было писем от Кудашвили, подумывала, что хорошо бы иметь вторым языком не русский, а английский или французский. Больше всего ей нравилось одной бродить по Вене; она поняла, что ее предыдущие впечатления от города искажались самим фактом присутствия рядом с ней людей из компании Бенно Блюма. Она вовсе не скучала по ним, в особенности по своему последнему сопровождающему – лысому коротышке с дыркой в щеке. Эту дырку, похоже, оставила какая-то огромная пуля; но если это и в самом деле было так, то предполагалось и выходное отверстие. Оно отсутствовало. Кратер размером в пинг-понговый шарик, зиял под глазом как дополнительная глазница, по краям серо-черно-розовый и такой глубокий, что дна, если можно так выразиться, разглядеть не удавалось. Кудашвили сказал, что этого человека пытали во время войны электродрелью и что дырка в щеке – лишь одна рана из многих.

Получив свободу, Утч стала читать не только прокоммунистические газеты, но и многое другое. Каждую неделю публиковали что-нибудь про банду Бенно Блюма; каждую неделю ловили какого-нибудь приспешника. Популярность «мальчиков» Бенно могла сравниться только с популярностью не пойманных палачей и любителей опытов из лагерей смерти. Никакой ностальгии по своим бывшим защитникам она не испытывала.

Не скучала она и по Кудашвили, отчего чувствовала себя виноватой, и свои еженедельные походы в советское посольство совершала с некоторым беспокойством, хотя и подписала уже к тому времени все бумаги, необходимые для иммиграции, а также несколько раз клятвенно заверяла, что является членом коммунистической партии. Она допускала это, но однажды ей пришло в голову, что она собирается в Россию только ради Кудашвили, а не ради себя самой. Вот что удивительно в Утч: она ни разу даже не подумала о том, чтобы не поехать. Кудашвили любил ее и взял на себя ответственность за ее судьбу. Он не оставил ее в Айхбюхле, он не бросил ее в приюте среди тех детей с пустыми лицами; она была ему обязана.

Я не думаю, что Северин когда-либо понимал уникальность Утч. По ее мнению, делать что-либо из чувства долга – абсолютно естественно. О том, чтобы не делать, – и думать нельзя; при этом недопустимо жаловаться. Но ты свободен, только если никому ничего не должен. В свои семнадцать Утч была несвободна; но она не думала, что стоит себя жалеть из-за этого. Она все больше и больше любила Вену, но по первому зову Кудашвили уехала бы в Россию.

Свободу ей дали жители Будапешта. 25 октября 1956 года рухнуло много людских надежд. И хотя Венгрию от нацистов освободила Россия, венгры не считали, что должны отдать свою страну русским. Сама же венгерская революция была чем-то странным для Утч: с ее своеобразным взглядом на жизнь идея «смерть за свободу» представлялась ей как потакание ужасным желаниям. Она испытывала смятение при виде потока беженцев через границу – нескончаемого, как во время войны. В Вену, несмотря на заграждения из колючей проволоки и минные поля, перебралось сто семьдесят пять тысяч венгров.

Поток этот не иссяк и двумя днями позже, когда Вена впервые отмечала День Республики – первую годовщину ухода оккупационных войск. Кудашвили к тому времени уже целый год находился в России.

Через неделю после того, как Австрия отпраздновала свой первый День Республики, Утч отправилась в русское посольство и обнаружила, что все ее иммигрантские бумаги возвращены с запретительной резолюцией. Она попыталась узнать причину, но ей ничего не объяснили. Она вернулась в Studentenheim и написала письмо Кудашвили. Долгое время от него не было вестей. А вскоре она получила записку из русского посольства от М. Майского с предложением повидаться.

М. Майский пригласил ее на ланч в Русский клуб, рядом с Грабен. После того как подали рыбу, он сообщил ей новости. Капитана Кудашвили послали усмирять беспорядки в Будапеште, и во время ночного патрулирования университетского здания он был убит восемнадцатилетним снайпером. Утч тихо плакала на протяжении всего обеда и десерта. М. Майский вытащил фотографию Кудашвили. «Это тебе, моя милая», – сказал он.

Он также извлек из кармана небольшую часть кудашвилиевской зарплаты, завещанную Утч капитаном в случае его смерти. Она составляла четыре тысячи австрийских шиллингов, что соответствовало ста шестидесяти американским долларам. Майский пролистал толстую папку, отражавшую всю жизнь Утч вплоть до 1956 года. Он сказал, что жизнь ее – ярчайший пример страданий от фашистского гнета, и это делает спасение ее капитаном Кудашвили еще более значительным, а его смерть еще более трагической. Но он хочет, чтобы Утч помнила главное: у нее есть Коммунистическая партия, и в будущем она сможет поехать в Россию, если захочет. Она покачала головой; ее смутило слишком частое употребление слова «фашизм». Майский, посол России, обещал, что будет помогать ей как только может. Например, если в Вене русские будут нуждаться в переводчике, он постарается привлечь к работе Утч, «хотя все переводчики ужасно завистливы и не любят уступать», – предупредил он.

«Продолжай заниматься английским, – сказал М. Майский. – Это то, чего хотел он».

Утч знала, что они читали все ее письма, но она также знала, что немного денег за работу на русских ей не помешает. Она поблагодарила М. Майского за обед и пошла к себе в общежитие, где до 1963 года, кроме нее, почти никто не жил.

За эти семь лет английский ее совершенствовался, русский отшлифовался на практике, а на родном немецком она говорила лишь со своими двумя ухажерами, соседями по общежитию, одинаково в нее влюбленными. Прежде чем переспать с одним из них, около трех лет она потратила на то, чтобы узнать их обоих получше. Проведав о случившемся, другой так расстроился, что она переспала и с ним тоже. Но потом прекратила все это, так как не хотела причинять им боль; тем не менее они продолжали ухаживать за ней, вероятно надеясь, что она передумает и все начнется заново. Ухажеры продолжали жить вместе. Но Утч посчитала для себя неприемлемым – в таком юном возрасте – иметь двух любовников одновременно, и она нашла третьего юношу, со стороны – он был тенором, стажировавшимся в Венской опере, и некоторое время предавалась любви с ним. Когда двое первых узнали о новом романе, они однажды подкараулили тенора-стажера под лесами собора Святого Стефана, где он пел, и сказали, что вырвут ему связки, если он будет встречаться с ней, не сделав предложения. Может показаться странным, но Утч не нашла ничего предосудительного в ребяческой выходке своих старых приятелей. Их обидели, и они потребовали расплаты. Утч всегда переживала, когда кого-то обижали без причины, и посоветовала тенору сделать ей предложение, если хочет с нею встречаться. Вместо этого он перешел петь в другую труппу, и она решила, что это был вполне достойный способ никого не обидеть; возобновленные с новой силой ухаживания старых поклонников она мягко отклонила.

«Нет, Вилли, nein, Генрих, – сказала она им. – Я не хотела бы ранить кого-нибудь из вас».

Однажды вечером, Северин, чем-то похожий на Утч, здорово удивил нас, когда все вместе пытались обсудить наши отношения. Во всяком случае, Эдит и я пытались; Утч вообще редко высказывалась, а Северин просто с раздражением слушал. Мы говорили о том, что вовсе не один секс делает наш общий союз таким интересным, что новизна встречи так возбуждает, ведь как ни крути, а нашим семейным узам исполнилось восемь лет.

– Нет, я думаю, это секс, – внезапно сказал Северин. – только секс и ничто иное, только это и может существовать в подобных отношениях. В том, чтобы обижать кого-то, нет ничего романтического.

– Подожди, а кого обижают? – спросила его Эдит. Он посмотрел на нее так, будто они знали что-то такое, о чем при мне и Утч даже упоминать не стоило, но раньше он никогда не говорил Эдит об «обиде». Мы сразу условились: если любой из нашей четверки будет страдать, отношения немедленно прекратятся. Все соглашались, что на первом месте – наш брак и наши дети. И вот Северин (симулируя мученичество) выплескивает на нас эту двусмысленность как помои. Мы ведь договаривались, что наши отношения хороши, только если все довольны, если они дополняют брак или, по крайней мере, не разрушают.

И мы все закивали – конечно, конечно, – а Северин тогда, в самом начале, счел нужным сказать:

– Даже между двумя людьми трудно соблюсти сексуальное равенство, что уж говорить о четверых… Конечно, равенства быть не может, но должно же быть хоть его ощущение, иначе номер не пройдет. Это значит, что если трое из нас наслаждаются жизнью, а один мучается, то вся затея ни к черту не годится, так? И тот, кто прекратит все, не должен считаться виноватым, правильно?

Да, кивали мы все.

– Если ты несчастлив, мы должны прекратить, – сказала ему Утч.

– Не совсем так, – возразил он. – Ведь все другие довольны.

– Ну и делается это для радости, – сказала Эдит.

– Да, секс приносит радость, – сказал Северин.

– Ты можешь называть это как угодно, я буду называть по-своему, – сказала Эдит.

Ее независимость всегда смущала его.

– Ja, я тоже думаю, что это просто секс, – сказала Утч.

Я удивился, но потом подумал, что она всего лишь помогает ему выпутаться. Он всегда так подчеркивал свою непохожесть на нас.

– Послушай, Северин, если ты несчастлив, мы немедленно все это прекратим, – сказал я, подражая его интонации. – Ты несчастлив, Северин?

Но даже на допросе у Господа Бога Северин и тогда попытался бы увильнуть.

– Все не так просто, – изрек он. – Я не хочу, чтобы кто-то из нас слишком сильно увлекся.

Я понял, что эта фраза покоробила Эдит. Ведь она уже говорила ему, что абсолютно владеет собой.

– Думаю, никто из нас не потерял голову, Северин, – начал я. – И не собирается никого бросать или с кем-то убегать.

– О, это я знаю, – сказал он. – Я имел в виду совсем другое.

– Ну, а что же ты имел в виду? – спросила Эдит; он вывел ее из себя.

Он пожал плечами.

– По-моему, я один тревожусь за всех, – произнес он, – потому что никому больше ни до чего нет дела. Посмотрим, дайте срок. Всему свое время.

Я ужасно разозлился. Это было явной грубостью – хотя бы по отношению к Утч. Его манера сводить наши отношения «просто к сексу» могла бы оскорбить ее чувства. А поскольку по его поведению было заметно, как он несчастлив, я знал – Утч решит, что он несчастлив именно с ней. Эдит засмеялась.

– Что ж, нам, пожалуй, не стоит беспокоиться, – сказала она. – Ты беспокоишься за всех.

Я тоже засмеялся. Северин улыбнулся, но как-то криво. Позже Утч призналась, что она рассердилась на Эдит за этот тон – та как будто обращалась к маленькому ребенку; но я думаю, он это заслужил. Эдит сообщила нам – словно Северина не было в комнате, – что не стоит беспокоиться, если Северин иногда кажется несчастным.

– Он в принципе менее счастлив, чем мы, – как бы между прочим сказала Эдит, – и не следует искать причину. Просто мы более счастливые люди, вот и все, – сказала она и посмотрела на него – за подтверждением, наверное.

Однажды он говорил о себе то же самое, но теперь, когда это изрекла Эдит, он надулся, будто никогда свои собственные слова не воспринимал всерьез, а вот Эдит вынужден поверить.

Всем стало неловко, и Утч вдруг взяла пальто и встала между стулом Северина и софой, на которой сидели мы с Эдит.

– Кто из вас отвезет меня домой? – спросила она. – Кому я достанусь сегодня ночью?

Что ж, пришлось засмеяться. Я встал, пожал плечами и сказал Северину:

– Будьте любезны, это ваша привилегия.

Он встал, тоже пожал плечами, явно колеблясь, и мне показалось, что он вот-вот скажет: «Вези свою проклятую жену домой сам и отдай мою!»

Но, взглянув на больше всех веселившуюся Эдит, он сказал:

– Позвольте и мне когда-нибудь оказать вам подобную услугу.

Потом подхватил Утч на руки, запросто перекинул через плечо, и через секунду ее немного деланный смех замер за дверью.

По тому, как Эдит улыбнулась мне после этого, я почувствовал, что вовсе не время и не будущее нужно Северину. Наверное, любой из нас мог предъявить какие-то претензии, но в этом просто не было необходимости. (Любой из нас мог все прекратить, но мы чувствовали, что если кто и сделает это – так Северин.)

Обычно мы с Эдит, оставшись одни, подолгу говорили и о каждом из нас, и о писательском труде. Я читал ей кое-что из моей новой работы, иногда разбирал ею написанное. Порой лишь в два часа ночи мы спохватывались, что скоро вернется Северин, и тогда шли наверх, чтобы его приход не застал нас врасплох.

Обычно мы уже спали; он стучал в дверь спальни и будил нас, я одевался и ехал домой к Утч.

Но в тот вечер мы отправились в постель сразу, как только Северин увез Утч. Полагаю, мы опасались, что скоро все может кончиться. Когда я сказал об этом Утч, она ответила:

– Не пытайся уговорить меня, что это не секс.

– Мы с Эдит считаем, что это не только секс, – сказал я. – Во всяком случае, для нас.

Но думаю, что такие понятия, как «жалость к себе» и «жажда свободы», были для Утч весьма сомнительны. Больше любого из нас она с детства знала разницу между тем, что ты готов сделать для другого, и тем, что ты делаешь для себя.

4. Итоги разведки: Северин

(весовая категория 158 фунтов)

Новый спортивный комплекс объединял под своей крышей хоккейную площадку, три баскетбольных зала, бассейн, тренажерные залы, мужскую и женскую раздевалки и ужасный зал, где расставлены награды и фотографии героев спорта прошлых лет. Снаружи здание имело вид гробницы, характерный для общественных катков и современных библиотек. Ветераны иногда роптали, что неплохо было бы сохранить хоть что-то от стиля старого университета – кирпич и плющ, – но плющ никогда не осмелился бы вползти на это скользкое стекло и грубый бетон. Северину Уинтеру здание нравилось.

От старого спортивного комплекса остался обширный подземный лабиринт, состоящий из площадок для игры в гандбол и сквош, а также старые раздевалки, которые теперь отдавали в распоряжение гостей, возможно, чтобы морально их подавить. Этот лабиринт соединялся с новым подземельем, со сверкающими стальными шкафчиками для одежды и душевыми с хитроумными кранами, туннелем, выводящим в так называемую «старую клетку».

Зловещими очертаниями горбатого потолка-купола она походила на крематорий для спортсменов. Клетку обвивал плющ толщиной в девичье запястье; крыша напоминала стеклянный улей, но стекло почти не пропускало свет по причине почтенного возраста и пыли. Огромное округлое пространство с плотно утрамбованной гаревой дорожкой использовалось в основном для соревнований по легкой атлетике в закрытых помещениях; там пахло как в теплице, только вот растения не потеют. («Потеет все», – уверял Уинтер.) Чтобы метатели диска не повредили стеклянный потолок, внутри купола были натянуты просвечивающиеся сетки – как прозрачный саван. Там же играли в теннис.

По периметру клетки, выше гаревого трека, располагался деревянный, так что бегуны могли использовать оба; когда бежали по нижнему, надевали шиповки, по верхнему деревянному – кроссовки. На виражах трек был наклонным – предполагалась известная скорость бега; если же вы вдруг решали просто пройтись, то вас сносило к перилам. Люди уверяли, что если там слишком много бегать, то одна нога будет короче другой. («Если только вы не будете время от времени менять направление», – говорил Сами-знаете-кто.)

Когда клетка заполнялась спортсменами, стоял невообразимый шум. Трек гремел и трясся; на нижней гаревой дорожке палили стартовые пистолеты; стекла наверху гудели и трещали от ветра и снега. Единственным современным дополнением к клетке был расположенный под стеклянной крышей длинный прямоугольный зал, примыкавший к деревянному треку. Он ярко освещался длинными флюоресцентными лампами и обогревался двумя ревущими термопушками с термостатом. Стены зала были обиты малиновой тканью, а пол от стены до стены был устлан малиновыми и белыми борцовскими матами.

Уинтер утверждал, что борцовский зал был расположен идеально по «психологическим причинам». Перед матчем команда собиралась в своем углу клетки и наблюдала, как вытаскивают маты. Их уносили в один из ослепительных залов нового комплекса, хорошенько расправляли там и подгоняли друг к другу. В борцовском зале несколько матов оставляли, так что спортсмены могли размяться.

Когда подходило время, Северин выводил спортсменов оттуда и вел по скрипящему деревянному треку; уходя, он выключал свет, и огромная мрачная клетка погружалась в кромешную тьму. (Все соревнования Уинтер назначал на вечернее время.) Он вел своих борцов по длинному туннелю в новый зал. По обеим сторонам сырого туннеля к идущим время от времени прорывались яркие полосы света с площадок сквоша и гандбола, где, подобно узникам в странного вида камерах, несколько одиноких спортсменов играли в свои одинокие игры. В туннеле все отзывалось эхом. Постепенно Уинтер гасил все огни. Случайный игрок в сквош кричал ему порой: «Эй, какого черта?!» – и открывал свою камеру. Торжественное шествие шеренги борцов, одетых в халаты с капюшоном (идея Уинтера), действовало успокаивающе. Подчас игроки в сквош и гандбол выходили из своих убежищ и робко следовали за процессией. Таков был ритуал. Борцы шествовали в темноте тихо и безмолвно: что-то колдовское было в этом способе концентрации. Когда они приближались к свету в конце туннеля, Уинтер приостанавливался. Он оглядывал борцов с ног до головы так, словно мог видеть в темноте. «Wie gehts?[6]» – спрашивал он; в туннеле голос отдавался гулким эхом. Игроки в гандбол и сквош забивались в тень, не желая мешать ритуалу. «Wie gehts?» – рявкал Северин Уинтер. Дело в том, что все борцы занимались с ним также и немецким.

И стоящие в туннеле должны были дружно гаркнуть: «Gut![7]»

Тогда Уинтер резко распахивал дверь, и, как кроты на солнцепек, его борцы слепо следовали за ним, в новый зал, на яркий свет, в кричащую толпу, на сияющие малиново-белые маты. Зрителям всегда казалось, будто в каком-то застенке борцам промыли мозги и послали в этот мир с какой-то мрачной миссией. Так оно и было. Жители Вены поднаторели в психологии. Материал у Северина был не лучший в стране, и он честно признавал, что не является лучшим тренером. Университет вовсе не считался центром по подготовке борцов, но у себя дома команды Уинтера никогда не проигрывали. Конечно, он очень умно планировал матчи. Присутствие нескольких хороших борцов в команде объяснялось вовсе не рекрутерскими способностями Уинтера, а притягательностью, которую имело обучение в старом университете восточного побережья. Однако Уинтер хорошо знал свое дело и постарался, чтобы его запомнили тренеры в тех местах, где борьбой действительно серьезно занимались. И хотя некоторые тренеры, ровесники Северина, знали его как бывшего соперника, борцы помоложе понятия о нем не имели, они помнили только чемпионов. К Северину попадали и сильные борцы, но интересовала их прежде всего учеба в университете. Если бы они и в самом деле хотели заниматься борьбой, они бы не приехали учиться в Новую Англию. Короче, у него были спортсмены, но не фанаты. «У меня нет людей с настоящим инстинктом убийц, – жаловался Северин. – У меня парни, которые умеют думать. Если ты думаешь, то можешь вообразить свое поражение, и тогда точно так и будет».

Но я заметил ему, что эффект туннеля может пропасть у спортсменов, которые не умеют думать. «Знаешь, зачем я это делаю? – спросил он меня. – У всех великих борцов есть свои собственные туннели – длинные, темные, пустые блуждания по своим длинным, темным, пустым котелкам. Я просто создаю моим интеллектуалам маленькую иллюзию. Я просто изображаю Платона».

Он не подбирал для соревнований легкий график; он просто подпитывал свои иллюзии домашними состязаниями. Как минимум дважды за учебный год он брал команду в поездку для участия в трех или четырех соревнованиях университетской Большой Десятки или Большой Восьмерки. Там, конечно, он всегда проигрывал, но делал это с достоинством. Обычно он добивался победы лишь в двух или трех весовых категориях, и далеко не все из его проигравших ребят давали сразу уложить себя на обе лопатки. Такой уровень соревнований был необходим, чтобы его команда могла побеждать дома. В Новой Англии не существовало студенческой команды, которая могла бы победить его. В свое турне он включал Лигу Плюща и обычно ежегодно вставлял в график соревнований встречу с одной из очень сильных команд восточного побережья. Он очень четко вычислял слабейшую из сильнейших команд и раз в год устраивал для своих «туннельщиков» большую неприятность. Это могла быть команда армии или флота; а однажды – команда университета штата Пенсильвания. Конечно же, он проигрывал на выездных соревнованиях, а на чемпионате восточного побережья ему приходилось драться изо всех сил, чтобы отвоевать приличные места хоть в одной-двух весовых категориях.

Ежегодно он брал лучшего борца и тащил его в одинокую и очень унизительную поездку на национальный турнир. В первых же кругах парня заваливали, но Уинтер и не ожидал ничего другого, он относился к этим ребятам по-доброму и никогда не вводил в заблуждение. Каждый год он вывозил только одного борца – всегда находился хоть один, прошедший квалификацию, – только для того, чтобы списать расходы на эту поездку за счет учебного заведения. «Это темная лошадка, всякое может быть», – говорил он на факультете. Это была безобидная ложь.

Уинтер понимал, что в Стилуотер в Оклахоме, а равно как и в Эймс в Айове, он никак не сумеет перетащить всю старую клетку с ее длинным туннелем. «Там, – говорил он, – у них есть свои собственные туннели. – И он трепал ребят по их косматым головам. – Классные туннели, очень надежные».

Мне было интересно заглянуть в его туннель – извилист ли он? Какой длины?

Но именно Эдит пригласила нас в тот первый вечер на ужин. Ее цели были ясны: она хотела поговорить со мной о писательстве. В свои тридцать она все еще никак не могла разродиться романом, но ее рассказы – в основном о частных, скрупулезно прослеженных житейских взаимоотношениях – публиковались главным образом в небольших журнальчиках, а один даже как будто в «Харперс» или «Атлантик». У нее было заведено ежегодно посещать писательский семинар, хотя получить степень вовсе не стремилась. Она еще индивидуально занималась с кем-нибудь из писателей, работавших в университете. Но не со мной; я числился на историческом факультете и сказал ей, что никогда не вел писательского семинара и никогда не хотел. Впрочем, она так интересно рассказывала о своей работе, что я согласился кое-что посмотреть. В последние два года в университете работал знаменитый Хелмбарт, но Эдит сказала, что никогда не любила ни его самого, ни его книг. Я признался, что мне приятно это слышать. Хелмбарт с его надменным менторством в области так называемого «нового романа» вызывал у меня тошноту. Мы с Эдит были единодушны в том, что если предметом художественного произведения становится сам процесс его создания, интерес к нему падает; нас, конечно, интересовала проза, но не та, где предметом прозы становилась сама эта проза.

Мы хорошо поговорили. Мне было лестно узнать, что, по крайней мере, одну из моих книг она прочитала – третью по счету, об Андреасе Хофере. Она поинтересовалась, почему я, определяя жанр моей книги, настаиваю на термине «исторический роман», который вызывает у нее неприятные ассоциации. Но я утверждал, что книги, не отражающие конкретный исторический момент, не отражают ничего. Мы так и эдак обсудили эту тему; но я ни в чем не смог ее убедить. Она сказала, что Северин прочел все мои книги. Я не скрыл удивления и посмотрел на него, ожидая комментария, но он в это время разговаривал с Утч по-немецки. «Конечно, Северин читает все», – сказала Эдит. Я не совсем понял: то ли она имела в виду, что он просто всеяден, то ли восхищалась, как много он читает. Эдит, разговаривая, не сводит глаз с собеседника, и речь ее очень оживляется бурной жестикуляцией, – возможно, эта привычка заимствована у Северина.

Она сказала, что Хелмбарт потратил немало времени, обсуждая ее комплексы; при этом он никогда не говорил о ее стиле или характерах. Однажды он заявил, что нельзя начинать писать, пока не можешь «словесно обрисовать стол, его душу и его половую принадлежность». Думаю, что это тот самый бред, который и делает Хелмбарта королем «нового романа».

Анализируя мою книгу об Андреасе Хофере, Эдит проявила проницательность и, пожалуй, великодушие. Я поделился с ней своей досадой, что мою работу так и не оценили. Даже университет в список опубликованных трудов факультета не соизволил внести мои книги. В то время как книги Хелмбарта значились в списке наряду с обычными учеными статьями типа «Символы мебели у Генри Джеймса». Я всегда подозревал, что между такими статьями и книжонками Хелмбарта гораздо больше сходства, чем допустимо для солидного автора.

Эдит сказала, что восхищается энергией людей, подобных мне, – официально не признанных, но продолжающих творить.

– Да, – вдруг сказал Северин: я не думал, что он прислушивается к нашему разговору, – я согласен. Вы знаете, ваши книги очень трудно найти. Их уже не печатают.

К сожалению, это была правда.

– Как же вы их нашли? – спросил я. Кроме моей мамы и издателя, я больше не встречал никого, кто бы прочел все мои книги. (Утч и отца я подозревал в недочитывании до конца.)

– Здешняя библиотека скупает все, – сказал Северин. – Просто надо знать, как откопать их.

И тут я представил себе свои книги как некие археологические редкости. После этих слов Северина у меня появилось ощущение, что «откапывать» мои книги – куда больший подвиг, чем их писать. Больше он мне ничего не сказал, но позже я узнал, что и книги он любит оценивать в весовых категориях. Например: «Пожалуй, этот роман тянет на 134 фунта».

Следующим утром он подъехал к нашему дому на велосипеде. Утч с детьми ушла, и я думал, что он добавит еще что-нибудь про мои книги, хотя и подозревал, что он приехал повидаться с Утч. О моих романах так и не сказал ни слова. Он привез мне кое-какие рассказы Эдит.

– Она действительно очень хочет поработать с вами, – сказал он. – С Хелмбартом ничего не вышло.

– Да, она говорила мне, – сказал я. – Я тоже рад повстречаться с писателем. После студентов и сослуживцев это большая радость.

– Эдит очень серьезно относится к работе, – сказал Северин. – Хелмбарт такое устроил ей! Заявил, что должен переспать с ней, тогда он точнее поймет недостатки ее творчества.

Мне Эдит об этом не упомянула.

– Он, наверное, принял ее за очередную факультетскую дурочку, только и ждущую, как бы переспать со своим мэтром, – сказал Северин.

Я подозревал, по каким причинам он сообщил это, и засмеялся в ответ.

– Я сразу понял, что она интересуется только литературой.

Он тоже засмеялся.

Каждый день в хорошую погоду он ездил на велосипеде с десятью скоростями. Крутил педали миля за милей в открытом борцовском трико, которое они называют тельняшкой, потел, загорал.

– Когда Хелмбарт дошел до того, что уже не мог видеть Эдит, не прихватывая ее, ей пришлось это прекратить.

Мы оба опять засмеялись.

– Мы провели с вами чудесный вечер, – сказал я. – Вы замечательно готовите.

– Что ж, я сам люблю поесть, – сказал он. – И с удовольствием поговорил с вашей женой.

– У вас много общего, – сказал я, но он смутился.

– Нет, не слишком, – сказал он серьезно и снова засмеялся – пожалуй, нервно – и покрутил назад педали, переключая какие-то сложные рычажки в коробке передач, так что ему пришлось даже спешиться и что-то поправить. Мы договорились увидеться снова.

Гораздо позднее я узнал финал истории о щипках Хелмбарта. Эдит с самого начала рассказала Северину об этих приставаниях.

– В следующий раз дай ему коленкой по яйцам, – сказал ей Северин.

Но это, пожалуй, было не в стиле Эдит. Она все же полагала, что будет какая-то польза от общения с Хелмбартом, и попросила Северина самого поговорить с ним, но Северин сказал, что тогда этот дурак совсем «завернется» и во всей критике не будет и слова правды. Это мне показалось благоразумным. Так что Эдит продолжала отражать щипки и прихваты.

Потом как-то устроили большую вечеринку, где в основном собрался народ с факультета английского и факультета искусств. Поскольку Эдит числилась в писательницах, ее тоже обычно приглашали на такие сборища, и Северин всегда сопровождал ее; ему нравилось подсмеиваться над этими людьми. На вечеринке Хелмбарт опять стал приставать к Эдит. По ее словам, она одарила его взглядом, «крайне раздраженным», а потом подошла к Северину и сказала, что сыта по горло.

– Тогда впервые я захотела, чтобы Северин применил свою силу ради меня, – рассказывала она. – Мне самой было стыдно, до чего я разозлилась, потому что Северину агрессивное поведение совсем не свойственно. Не помню, что я сказала ему, но мне хотелось, чтобы он смешал с дерьмом этого Хелмбарта. Пожалуй, я ожидала, что он положит этого ублюдка на обе лопатки. Это было очень несправедливо с моей стороны. Северин всегда считал, что я сама могу позаботиться о себе, и этим придавал мне уверенности.

Северин похлопал ее по руке и протиснулся в толпу гостей, ища глазами Хелмбарта. Эдит, возбужденная, последовала за ним. Северин подошел сзади к Хелмбарту, который рассказывал какую-то историю троим или четверым гостям. Он был высокого роста – Северин едва доставал ему до плеча. Стоя позади него на цыпочках, Северин, наверное, походил на злобного эльфа. Он быстро ущипнул Хелмбарта за задницу и громко, со смаком поцеловал в ухо. Хелмбарт уронил закуску в бокал, подскочил на месте и покраснел. Увидев, что это Северин, он протянул бокал соседу – бокал упал. Теперь кровь отхлынула от лица Хелмбарта: он подумал, что ему придется драться с тренером по борьбе.

А Северин, нагло подмигнув, сказал:

– Как пишется, Хелмбарт?

Эдит стояла рядом, держа Северина под руку, и пыталась побороть смех. Но, увидев лицо Хелмбарта, Северин сам не выдержал и засмеялся, и Эдит тоже захохотала еще прежде, чем они вышли оттуда, буквально корчась от смеха.

– Это придало мне столько уверенности, что я обернулась и еще раз посмотрела на бедного сексуально озабоченного писателя. Он не смеялся, он выглядел так, будто ему кое-что оторвали. Мы с Северином продолжали хохотать. Дело происходило днем; дети были дома с няней, собирались обедать. Мы уехали. В машине я положила голову на колени Северину; я расстегнула молнию и взяла в рот. Он не переставая что-то говорил, что-то дико смешное; даже держа во рту, я не могла перестать смеяться. Мы вбежали через черный ход, пронеслись через кухню, где сидели дети, и побежали наверх, в спальню. Я заперла дверь, он включил душ в ванной, чтобы звук воды заглушил нас, а еще для того, чтобы дети думали, будто мы побежали наверх мыться. Впрочем, мы знали, что няньку обмануть не удастся. Боже, мы кинулись друг на друга как дикие звери. Помню, что лежала на кровати, бог знает сколько раз кончив, и смотрела, как из двери ванной валит пар. Мы вместе приняли душ и намылили друг друга так, что стали совершенно скользкими, а потом Северин затащил в ванну поролоновый коврик, положил его на дно, и мы проделали все снова в мыле, в пене, под штормовыми струями воды, на мокром коврике, чавкавшем подо мной, как огромная губка. Когда в конце концов мы спустились вниз, дети сказали, что няня убежала домой. По-моему, Фьордилиджи сказала: «Как долго вы мылись!» А Северин ответил: «Ну, это потому, что мы были очень грязные». И на нас снова накатил приступ смеха; даже Фьордилиджи, которая никогда не смеется, начала хохотать вместе с нами и уж конечно Дорабелла, которой лишь бы посмеяться. Мы хохотали, пока не заломило все тело. Помню, что даже на следующее утро у меня все болело; я просто не могла двигаться. Северин сказал: «Вот так себя чувствуешь после соревнований». Я подумала, что сейчас опять начну смеяться, и если это произойдет, то все повторится сначала. Мне в самом деле было страшно больно, и я пыталась сдержаться. Северин заметил это и повел себя очень деликатно; он медленно вошел в меня, и мы снова занялись этим. На этот раз ощущение было совершенно другое, но тоже очень приятное.

Бедный Хелмбарт, подумал я. Он даже не подозревал, на что посягает.

Конечно, Северин вовсе не безумствовал в отношении своей жены. Эдит не давала поводов для этого. Она вышла за него замуж и прожила с ним восемь лет, не заведя даже мимолетной любовной интрижки; была верна, и только такие редкие дураки, как Хелмбарт, не могли понять это с первого взгляда. Но я-то понимаю, почему он так старался.

Северин Уинтер был слишком самодоволен, чтобы ревновать. Мне он казался воплощением мужского начала – агрессивный и эгоцентричный, подавляющий партнера. Но ни Утч, ни Эдит никогда не соглашались со мной. Утч клялась, что это единственный мужчина, который действительно ведет себя с женщиной как с равной; я мог согласиться только с тем, что он одинаково агрессивен и эгоцентричен по отношению к обоим полам. Эдит говорила, что такое «равенство» может быть даже обидным. Казалось, Северин вообще не видит разницы между мужчиной и женщиной – и к тем и к другим он относится чисто по-мужски, так что женщины могли подумать, что они для него – тоже мальчишки, его студенты. Сомневаюсь, что многим женщинам такое нравится. А его манера непрестанно прикасаться к собеседнику – женщины от этого сразу расслаблялись, хотя и слегка недоумевали. В его прикосновениях не было ничего двусмысленного, в них абсолютно отсутствовала сексуальность, и женщины думали, что он совсем не замечал их женского естества вообще.

Северин был женат уже восемь лет, но однажды он нашел время и повод подумать, что могут быть еще более приятные пробуждения в других постелях, что вообще могут быть другие постели, что есть другие жизни, с которыми можно соприкоснуться. Эта мысль огорчила его. Понятно, как наивен он был. И когда он впервые осмелился поделиться своими размышлениями с Эдит, то расстроился еще больше, узнав, что его опасные мечты для нее вовсе не новость.

– Ты хочешь сказать, что у тебя были другие мужчины?

– О нет. Еще нет.

– Еще нет? Хочешь сказать, что думаешь о других мужчинах?

– О других ситуациях – скажем так.

– Ну и ну.

– Но не так уж часто, Севи.

– А, ну да.

Тогда впервые он понял, что с абсолютным равенством не всегда легко мириться. Он был из тех, кому неприятно убеждаться в собственной наивности. Я думаю, что чувство превосходства для таких людей естественно. Сколько ни говорили Эдит и Утч о равенстве, одного они не заметили: Северин считал, что оберегает Эдит от собственных сложных переживаний. Как же он был потрясен, узнав, что у нее тоже есть сложности!

Но если по натуре он не был ревнив, то в некоторых отношениях он был очень требователен. Ему представлялось абсолютно необходимым служить для Эдит источником самых глубоких эмоций. Он добивался, чтобы и ее работа принадлежала ему, и – я знаю – это очень ее раздражало. Думаю, что он тяжело переживал мои отношения с Эдит – и тогда, когда все было хорошо, и тогда, когда все было плохо, – в основном из-за того, что между нами возникала особая близость во время разговоров о творчестве. Правда, Северин любил говорить, что наши отношения – всего лишь секс. Он не был писателем, как мы, но Эдит уверяла, что он ее лучший читатель. Очень сомневаюсь; его стремление все рассортировать по весовым категориям было просто нелепо. Я даже не знаю, что его волновало больше – то, что мы с Эдит занимались любовью, или то, что теперь я стану источником идей для Эдит. Меня всегда это интересовало, хотя вряд ли он ощущал разницу. «Все взаимосвязано», – сказал бы он, сокрушая нас своей тяжеловесной философией.

– Я не против писателей, коллег, наставников, – сказал он Эдит в минуту гнева, – но, полагаю, тебе вовсе не обязательно с ними спать!

Он явно страдал от странного ощущения двойного предательства. То, что мы с Эдит подолгу разговаривали, мучило его больше, чем то, что мы спали вместе. Ну, а чего же он ожидал? Нельзя обладать всем сразу. Неужели он чувствовал бы себя лучше, будь Утч тренером по борьбе?

Но Утч, по крайней мере, была болельщицей. Уинтера очень огорчало, что борьба не увлекала Эдит. Он уговаривал ее сходить на соревнования, надоедал ей историями про своих ребят, пока она прямо не заявила, что спорт ее нисколько не волнует. Она понимала, почему он все это любит, и не имела к нему претензий, но сама отстранялась. «Все, что имеет отношение к тебе, касается и меня тоже», – сказал он ей. Она так вовсе не считала. «Я читаю все, что ты пишешь, я читаю многое из того, что пишут другие, и массу того, что ты не читаешь. И мы всегда все это обсуждаем!» – говорил он.

– Но тебе нравится читать, – заметила Эдит.

– Во многом я делаю это из-за тебя, – сказал он ей. – Что, собственно, заставляет тебя думать, будто я так уж люблю?

Я прекрасно понимал, что именно не нравится Эдит в его виде спорта. В Северине ее привлекали те черты характера, которые одновременно и отталкивали, и утомляли; будучи другой, она любила его петушиную задиристость, его вспыльчивость – но лишь до той поры, пока это не становилось уж очень навязчивым и не подавляло ее. Характер Северина особенно ощущали его борцы. В глазах Эдит они были просто сумасшедшими. Ей казалось, что они полностью поглощены собой, своим эго, особенно дававшим о себе знать на пике физической активности. Все это было слишком шумно, слишком серьезно, слишком напряженно. Больше драки, чем грации, хотя Северин настаивал на том, что борьба – не драка, а танец, но для Эдит борьба все-таки оставалась дракой. Для меня тоже. Кроме всего прочего, это просто скучно. Конечно, я весьма далек от спорта. Но всегда любил прогулки, они помогали мне думать. Эдит тоже не назовешь очень спортивной. Ей нравились тела борцов «от легкого до среднего веса», как говорила она, но крупные мужчины вызывали у нее отвращение. Хотя сама она была высокой, ей нравился небольшой рост Северина. Ей нравилась мускулистость борцов, необычное телосложение, то, что вес, в основном, концентрировался в верхней части туловища. Она предпочитала мужчин «без попы, узкобедрых». Северин был такого типа.

– Почему же я тебе нравлюсь? – спросил я ее однажды. – Я высокий и худой, даже борода у меня растет клином.

– Ну, это хорошо для разнообразия, – сказала она. – Приятно, что вы такие разные. А может, именно твоя борода мне нравится больше всего; мне нравится, что ты выглядишь старше.

– Я на самом деле старше, – сказал я. Я на четыре года старше Утч и Северина, на восемь лет старше Эдит.

Вкусы Утч были для меня загадкой. Она уверяла, что большинство мужских фигур ей нравятся. Она говорила, что и ей импонирует мой зрелый возраст, но больше всего ее привлекает моя нескрываемая любовь к женщинам. «Я не встречала человека более падкого на женскую красоту, хотя понимаю, что ты можешь быть назойливым», – говорила мне Утч. Она подразумевала, что я бабник, она на самом деле часто употребляла это слово. Что ж, я, наверное, в большей степени бабник, чем Северин Уинтер, точно так же как я в большей степени бабник, чем Папа римский.

– Но не кажется ли тебе при этом, что я вообще любезен с женщинами? – спросил я Утч.

– О ja, конечно. Ты позволяешь женщине оставаться женщиной, – сказала она; потом нахмурилась и добавила: – В своем роде женщиной. Может, женщины легко становятся твоими друзьями, так как видят, что ты не очень-то любезен с мужчинами. Они видят, что среди мужчин у тебя нет друзей, и доверяют тебе.

– А Северин? – спросил я. – Он с женщинами любезен?

Я просто шутил, мне вовсе не нужен был ответ.

– Ну, он другой, – сказала она и отвернулась. Она не любила говорить о нем.

Впрочем, о его борцах она говорить любила. Она знала их весовые категории, их стиль борьбы, знала все, что Уинтер рассказывал ей, а рассказывал он много. Частенько перед соревнованиями он расписывал весь предстоящий ход боя – самые ответственные моменты, прогнозы возможных побед и поражений. Утч могла сидеть на матче, запоминая свои впечатления специально для него, отмечая, чем и по какой причине ход борьбы в категории 142 фунта отличался от прогнозируемого. Я думал, что ему должно нравиться ее участие. Эдит и я надеялись, что это облегчит жизнь Эдит. Но нет, он заставлял нас всех приходить на соревнования. Утч объясняла нам, за чем следить в той или иной схватке. Я чувствовал, что надо мной совершают насилие; как будто нужно было, чтоб все трое любовались им, – и ему явно нравилось видеть нас троих на трибунах.

Любимым борцом Утч в команде был Тирон Уильямс, чернокожий из городка Лок-Хейвен в Пенсильвании, выступавший в весовой категории 134 фунта. Он казался вялым и даже сонным, но при этом отличался быстрой реакцией, а больше всего Утч умиляло, что он весил ровно столько же, сколько она. «Если ему нужен кто-то для тренировок, – дразнила она Северина, – пришли его ко мне». Хороший спортсмен, он всегда был начеку во время матча, но боялся больших соревнований. Он владел стремительным броском, а его медленные движения между вспышками энергии сбивали противника с толку. Однако нередко у него сдавали нервы. Он впадал в транс, отключался от действительности и, казалось, слышал тайный финальный гонг. Еще напряженно двигаясь по мату, валясь на него спиной и глядя в потолок с его слепящими огнями, он уже мысленно шел в душевую. Обычно его клали на обе лопатки, и тогда он словно просыпался, вскакивал на ноги, встряхивался, вскрикивал, хватался за уши, где еще стоял звон гонга, и глядел на противника так, будто увидел призрак.

Позже Северин терпеливо показывал ему снятые во время матчей пленки.

– Вот здесь начинается, Тирон. Вот здесь ты засыпаешь: видишь, голова запрокидывается, левая рука повисает, видишь? Ты видишь, что на тебя, ну… находит?

– Мамочка моя, – задумчиво говорил Тирон Уильямс. – Невероятно, просто невероятно.

И тут же впадал в новый транс, не в силах поверить увиденному.

– Смотри, видишь, – продолжал Уинтер. – Ты отпустил его коленку и зацепил руку, но ведь на самом деле ты хотел поддеть его руку снизу, Тирон, ведь правда? Тирон? Тирон!

Утч любила Тирона за эти его несчастные трансовые состояния. «Это так по-человечески», – говорила она.

– Утч могла бы отучить его от этого, – сказал я, дразня Северина. – Почему бы тебе не позволить Утч поработать над его трансами?

– Тирон Уильямс уснет, лежа на Утч, – ответил Северин.

Мне показалось это немножко грубоватым, но Утч лишь засмеялась.

– Пока что еще никто не засыпал, лежа на мне, – сказала она, демонстративно выгибая спину передо мной и Северином. Эдит засмеялась. Она вовсе не была ревнивой. В те дни мы все чувствовали близость друг к другу и пребывали в хорошем настроении.

– Почему он нравится тебе? – спросила ее Эдит. Она имела в виду Тирона Уильямса.

– Он как раз моего размера, – сказала Утч, – и мне нравится цвет его кожи. Как карамелька.

– Вкусно, – сказала Эдит, но без всякой двусмысленности.

У нее не было любимчиков среди борцов; все они для нее – одинаково милые скучные парни, и от этого они чувствовали себя с ней неловко. Каждый месяц Уинтер приглашал их всех на ужин. Эдит рассказывала, что ребята, спотыкаясь, бродили по дому, натыкались на мебель, сбивали картины на стенах. «Они умудрились даже разбить все пепельницы, хотя и не курят. Им, пожалуй, нужны мягкость матов и пространство площадки, чтобы проявить проворность».

Как минимум раз в неделю один из них приходил к Уинтерам домой для частных занятий немецким. Читая, наслаждаясь музыкой или подолгу нежась в ванне, Эдит слышала, как Северин увещевал кого-то из неуклюжих парней:

– Wir mussen nur auf Deutsch sprechen[8].

– Wir mussen nur auf… auf чего? – переспрашивал тот.

– Deutsch.

– О да. О боже, шеф, я чувствую себя полным идиотом.

– Nein, nein, du bist nicht…[9]

Северину нравился Уильямс, но неудачника он мог любить лишь до определенного предела, невзирая на странную причину его проигрышей. Ему больше нравились победители, и самым удачливым из них, несомненно, был Джордж Джеймс Бендер, вес 158 фунтов, родом из Ватерлоо, штат Айова. Три года подряд он побеждал на чемпионатах Айовы среди юношей, и местный университет, обладавший сильной командой, завербовал его. Это было еще до того, как новички начали допускаться к соревнованиям, и Бендер целый год выступал лишь на открытых турнирах. Там он всегда выходил победителем, он никогда не проигрывал. Предполагалось, что на следующий год он по полной программе примет участие в общенациональных первенствах, но на чемпионате Большой Восьмерки повредил колено. Он был удивительно усердным студентом; награждался какими-то призами за учебу еще в школе, а в университете Айовы был неизменным отличником; основным предметом Бендер выбрал для себя подготовительный медицинский курс, но на самом деле хотел заниматься генетикой.

На одном из общенациональных соревнований, ковыляя на костылях, Бендер представился Северину. «Профессор Уинтер? – сказал он; Северин на самом деле был профессором, но обычно так никогда не представлялся. – Наверно, в вашей группе есть несколько порядочных генетиков-младшекурсников, но у вас может быть и лучший генетик в мире».

– В моей группе? – переспросил Уинтер. Наверное, он подумал и о группе борцов, и о группе немецкого.

Он посмотрел на Джорджа Джеймса Бендера с его костылями и внезапно понял, что парень говорит о переводе и о том, чтобы выступать в его команде. Уинтер был наслышан о Бендере, конечно, как и любой тренер.

Но колено заживало медленно. В первый год после своего перехода он в любом случае не мог выступать за университет, а в середине этого учебного года предстояла вторая неизбежная операция на колене, и Северин страшно волновался все время. Бендер потихоньку тренировался вместе с командой – расшевеливал их всех, но Уинтер не разрешал ему возиться с тяжеловесами. Хотя в принципе Бендер уложил бы и их; но каждый может совершить ошибку, и Северин боялся, что кто-то из «этих неуклюжих футболистов» упадет на парня и снова повредит драгоценное колено. Кстати, Бендер повредил ногу не во время борьбы, а взяв чересчур большой вес на тренажере.

Уинтера мучил вопрос: если Бендер не слишком погрузится «в свою чертову генетику и прочие науки», станет ли он настоящим борцом? Он ожидал следующего учебного года Бендера с надеждами, которых ни на кого еще не возлагал. Лето Бендер провел дома, в Айове, ежедневно тренируясь с несколькими фанатиками из своей бывшей команды. Но когда в августе он вернулся на Восток, чтобы поработать лично с нашим известным генетиком, великим Шовалтером, Уинтер забеспокоился, потому что летом никого не осталось, с кем Бендер мог бы потренироваться.

Бендер расхаживал по университетской территории в длинном белом лабораторном халате. Сам он был почти так же бел, как его халат, – блондин с короткими рыжеватыми волосами и бородой, которая росла прядями, напоминающими редкие пшеничные колоски: раз в неделю он сбривал их и всегда умудрялся порезаться. У него были мутно-голубые глаза, он носил темные очки в толстой оправе. Выглядел он как крепкий мальчишка-фермер из прошлого века и, вполне возможно, прекрасно разбирался в генетике – великий Шовалтер ценил его как лучшего своего студента, – но в то же время мне не приходилось встречать юноши скучнее.

Северин решил, что сам будет бороться с Джорджем Джеймсом Бендером. Тренируя своих борцов, он пребывал в прекрасной спортивной форме, но ни разу ни с кем не пытался провести бой. Он сейчас был лишь немногим тяжелее каждого из них. Если бы ему отрезали голову, то он как раз оказался бы в своей прошлой весовой категории – 158 фунтов; но тем не менее он старательно поднимал штангу, каждый день бегал или носился на своем гоночном велосипеде. И все же Бендер был для него слишком сильным соперником, и Северин знал, что даже в былые годы, будучи стройным и полным азарта, он не сравнялся бы с Бендером. В августе, однако, в университете никого из спортсменов не было, да и в сентябре, когда борцы собирались, никто из них не подошел бы Бендеру – ни по физическим данным, ни уж тем более по классу.

В августе находиться в борцовском зале можно только ранним утром – до того, как через стеклянную крышу начинает палить солнце и превращать помещение в настоящую сауну с плавящимися матами. Но ранних утренних часов требовали и эксперименты Бендера в лаборатории генетики, так что он поступал в распоряжение Северина только к полудню.

Северин Уинтер был вне себя. Ближе к полудню температура поднималась до тридцати пяти градусов и выше, даже если распахивали дверь. До матов невозможно было дотронуться. «Они плавятся, – говорил Уинтер. – Что-то вроде жидкого пластика. При нагревании размягчается».

Каждый день он боролся с Бендером и старался продержаться как можно дольше, чтобы парень как следует потренировался. Когда Северину нужно было отдохнуть, Бендер давал круги по старому деревянному треку с невероятной скоростью, в то время как Уинтер лежал на теплых, мягких матах, уставясь на солнечный диск и прислушиваясь к собственному сердцебиению. Потом они начинали снова, и так до тех пор, пока Северин просто уже не мог продолжать. Он выползал из клетки и садился в тени, остывая, а Бендер наяривал свои круги. Жар так и валил из открытой двери, в его горячих волнах, как обычно бывает на раскаленном шоссе, искажались пропорции предметов. Автоматический опрыскиватель смачивал гаревую дорожку, чтобы она не пылила.

– В такую погоду, почему бы этому дураку Бендеру не побегать на улице? – спросил я Северина.

Территория университета была тенистой, дорожки пусты, от реки тянуло ветерком.

– Ему нравится потеть, – сказал Уинтер. – Тебе этого никогда не понять.

Однажды, прогуливаясь с детьми возле спортивных площадок, я увидел Северина у дверей клетки, без сил привалившегося к стволу старого вяза. «Послушай его, – с трудом выдавил из себя Северин: он почти не мог говорить, не справлялся с дыханием. – Загляни».

Я заставил себя переступить порог и войти в эту дымящуюся паром темную берлогу. Воздух там просто сшибал с ног. Гулким эхом отзывался ритмичный бег по треку, напоминающий движение какого-то механизма. Джордж Джеймс Бендер был виден лишь на половине круга, потом он исчезал над моей головой. Тренировочный костюм был надет поверх резинового, с эластичным воротом и с эластиком на кистях рук и щиколотках; промокшие от пота спортивные туфли чавкали, как у моряка на палубе.

Уинтер похлопал себя по влажной макушке.

– Туннель, – сказал он с восхищением. – Знаешь, что должно быть в голове, чтобы делать это?

Я понаблюдал за Бендером несколько секунд. Он бежал тяжело, с упорством морского прилива, как древний гонец, который умрет только достигнув цели, но ни секундой раньше.

– Не думаю, что в голове у тебя сейчас может быть хоть что-то, – сказал я.

– Да, так оно и есть, – сказал Уинтер. – Но попробуй когда-нибудь. Попробуй добиться, чтобы в твоей голове была абсолютная пустота. Этого люди не понимают. Нужно иметь мозги, чтобы не думать вообще о том, что ты делаешь.

Уинтер очень серьезно относился к борьбе.

В те жаркие августовские дни я иногда ходил смотреть, как Бендер мучает Северина. Иногда Уинтер так обессилевал, что не мог произнести ни слова, и Бендер сам предлагал остановиться. «Пойду брошу пару кругов», – говорил он, отлипая от Уинтера, который оставался лежать точно в той позе, в какой Бендер оставлял его, постепенно начиная ощущать руки и ноги, восстанавливая дыхание. Увидев меня однажды, он шевельнул пальцем, подзывая, и только через некоторое время смог выговорить: «Пришел посмотреть… как меня… мочалят?»

Он усмехнулся. На зубах появилась розовая от крови пена; саданув его своей тяжелой рукой или ногой, Бендер, видно, разбил ему губу. Даже через носки ощущался жар мата – словно идешь по горячей влажной губке. Всех посетителей Уинтер заставлял снимать обувь при входе.

– Северин, – сказал я ему, когда он еще с трудом мог завершить начатую фразу, – довольно странное развлечение для тридцатипятилетнего человека.

– Он будет национальным чемпионом, – умудрился выговорить Северин.

– А ты займешь второе место, – сказал я.

Он позволял лишь себе шутить насчет своих «вторых мест» и не любил, когда на эту тему шутил кто-то другой, так что я решил сменить тему. Но, думая рассмешить его, выбрал неудачную аллегорию.

Я рассказал ему о французском асе времен Первой мировой войны Жан Мари Наварре, который уверял, что ненавидит убийство. Наварр заявлял, что он просто трюкач; когда он не мог обнаружить точное местонахождение немецких самолетов, он устраивал шоу высшего пилотажа для зрителей в окопах. Он провел более двухсот пятидесяти воздушных боев под Верденом и к маю 1916-го у него на счету было двенадцать сбитых немецких самолетов. Но вскоре его ранили, и последующие военные годы он провел в госпиталях. Он отличался жутким характером; брат его погиб; сам он частенько брал оздоровительные отпуска – этакий денди с женским шелковым чулком на голове вместо шляпы. В Париже он преследовал на своей машине жандарма, шедшего по тротуару. Он пережил войну, но спустя год погиб, проделывая один из своих трюков: пытался пролететь на самолете под Триумфальной аркой.

Когда я увидел, как задела Северина эта история, я смутился.

– По-моему, здесь нет ничего смешного, – сказал он.

Конечно ничего. Даже в шутках надо было принимать его правила.

Как и в вопросе, связанном с трансами, где никто ни с кем не соглашался. Утч любила поговорить о том, как могла бы научить Тирона Уильямса контролировать себя, но ее методы были неприемлемы для Северина. А Эдит частенько дразнила Северина Джорджем Джеймсом Бендером, которому, по ее мнению, Северин отдавал слишком много времени.

– Джордж Джеймс Бендер впадает в самые глубокие трансы, – сказала Эдит. – Мне кажется, его мозг находится под постоянным очищающим душем.

– Не надо снобизма, – ответил Северин. – Это своего рода способ сконцентрироваться. Это не то, что нужно тебе, чтобы писать, но вполне сходно по затратам энергии. Конечно, Бендер – простой парень, очень наивный. Он скромный, не очень привлекательный – во всяком случае, не тот тип, что нравится женщинам. Он, по всей вероятности, девственник…

– Девственник? – сказала Эдит. – Севи, я не думаю, что у него вообще когда-нибудь встает!

Но она, казалось, пожалела о своей шутке, лишь только произнесла ее, хотя Северин усмехнулся. Его это будто не задело, но и я и Утч заметили, как внимательна была к нему Эдит весь вечер; она дотрагивалась до него, гладила больше, чем обычно, и именно она сказала, что устала и хотела бы расстаться пораньше. Мы с Утч отправились домой, а Эдит осталась с Северином. Никто не испытывал разочарования; нам еще предстояло часто видеть друг друга, и всем надо было проявлять великодушие. Но в машине я сказал Утч:

– Что ты об этом думаешь?

Я подозревал, что в будущем мы еще коснемся вопроса о том, у кого стоит, а у кого не стоит.

– Хм, – сказала Утч, женщина, обожавшая междометия.

Мы легли в постель; она тоже сказала, что устала. Я лежал без сна на своей стороне кровати, не так уж и желая продолжать эту тему, но все же спросил, думая, впрочем, что Утч уже спит:

– У Северина ведь нет никаких проблем с этим, правда? Ну, когда он с тобой?

Ответа не последовало. Я решил, что она и вправду спит.

Я сам уже почти заснул, когда Утч сказала:

– Нет.

Я подумал об этом; сон опять пропал, и она тоже явно не спала. Я размышлял о разном, о чем, право, не хотелось спрашивать, но вышло так, будто она прочитала мои мысли.

– Знаешь, – сказала она, – мне лично кажется, что у Северина стоит всегда.

Это разрядило легкое напряжение между нами, словно небольшое пространство кровати находилось в электрическом поле. Я засмеялся.

– Ну, я подозреваю, Утч, что время от времени все же опускается или хотя бы слегка расслабляется, ты просто не замечала.

Я думал, что сострил, но она сказала: – Нет.

Тогда я проснулся окончательно и сказал:

– Если никогда не опускается, значит, он никогда не кончает, ведь так, Утч? Он, наверное, не кончает.

– И ты еще говоришь, что Северин слишком любопытен, – сказала Утч. – Ты говоришь, он слишком многое выспрашивает у Эдит.

Это точно, я знал, что не стоит спрашивать лишнего. Но упорствовал:

– Утч, он кончает?

Довольно долго она молчала. Но наконец произнесла: – Да. Я зачем-то добавил:

– Во всяком случае, с тобой.

Утч потянулась ко мне и положила мне руку между ног. В связи с нашим предыдущим разговором мне стало неловко, что именно в этот момент я не был возбужден. Через некоторое время она убрала руку; так она говорила «спокойной ночи». И мы вместе погрузились в плотную, можно даже сказать мудрую тишину, которая достигается только долгими годами прочного брака. Мы оба делали вид, что спим, пока и вправду не заснули.

5. Предварительная диспозиция

Сначала мысль о том, что моя жена Утч и Северин занимаются любовью, очень возбуждала. Она распаляла былое желание, которое не исчезло совсем, но приходило, пожалуй, не слишком часто. Эдит говорила, что чувствует то же самое, мысль о муже и Утч освежала ее восприятие. Что ж, аппетит у одного разжигает аппетит у всех. Вполне возможно. Утч говорила, что иногда по отношению ко мне у нее возникали те же ощущения, но не всегда эффект был таким уж устойчивым. Происходящее же с ним представлялось тайной, покрытой мраком.

Северин был слишком маленького роста, чтобы стоя заниматься любовью с Эдит. Не то чтобы уж очень она это любила, быстро добавляла Эдит, но, признаться, мне было интересно узнать, что для него в этом вопросе есть какие-то физические препятствия. Нам с Эдит нравилось заниматься любовью, стоя под душем; обычно это происходило еще до того, как мы шли в постель, где все повторялось снова. Поначалу это вышло случайно, но потом стало ритуалом. («То, что нам известно от начала и до конца, – говорил Северин, – это ритуал».)

Эдит клала руки мне на плечи, и я тихонько намыливал ей грудки. Она взбивала пену у меня на затылке и пускала пенные струи по спине и вдоль всего тела. Я обмазывал всю ее плотной, как густой яичный белок, пеной, и потом мы смывали ее под душем или соединялись в пене. Для секса в ванне пропорции наши были просто идеальны. (Северин, я думаю, просто не мог бы достать.) Она подныривала мне под руки, крепко прижималась к моей груди, а я прижимал ее к прохладным мокрым плиткам, потом она протягивала руки и бралась за вешалку для полотенец за моей спиной, но за нее было держаться трудно, и чаще всего Эдит просто еще крепче прижималась ко мне.

Мы шли в постель чистые, пахнущие мылом, что-то нашептывая друг другу, поглаживая, поглядывая друг на друга в свете горящих свечей, потом курили, потягивали прохладное белое вино, пока желание не появлялось снова. Но в постели не всегда было так хорошо. Она мне говорила, что «распростертый» Северин для нее просто идеален по размеру («и сверху, и снизу, и боком»). Под душем же приятен и нов был я.

Я никогда не слышал, как он стучит в дверь, всегда меня будила Эдит. После первого же стука Эдит говорила: «Одну минуточку, любимый» – и будила меня. Я любил этот ее сонный запах – как будто секс размещался по отдельным клеточкам, и капли любовного сока умудрялись сохраниться в своем гнездышке и издавали аромат. В такие моменты мне очень хотелось снова заняться любовью, прежде чем одеться и уйти, но она никогда не позволяла. Она говорила, что Северин не любит долго ждать, пока я уйду; конечно, это не так уж приятно. Я часто вызывался уйти первым. Я говорил ему, что не против будить его с Утч. Говорил, что и подождать не прочь. Но нет, эта роль предназначалась ему. Только однажды он согласился, что приду я, а он останется с Утч до моего прихода. И я опоздал – как будто это так уж важно! Обещал в три – в четыре, но мы с Эдит проспали. Я вернулся домой около пяти и обнаружил его меряющим шагами тротуар перед нашим домом, замерзшего и злого, но не оставшегося с Утч. Он вскочил в свою машину и уехал прежде, чем я смог произнести хоть слово.

Всегда холодно, если встаешь с постели в три или четыре часа утра. Обычно, поцеловав на прощание Эдит, я тащился вниз. Ее дыхание всегда было немного кислым от сна, сигарет и вина, это был терпкий запах, как запах самой постели, и он всегда возбуждал меня. Внизу Северин вытряхивал пепельницы, споласкивал стаканы, загружал посуду в моечную машину. Разговаривать ему никогда не хотелось, даже просто сказать «спокойной ночи» не мог. Однажды, когда, судя по его судорожным движениям у раковины, я понял, что одевался слишком долго, он предложил мне взять с собой банку холодного пива. «Помогает прохаркаться», – сказал он.

И я шел домой к Утч, чье дыхание было сладким и до тошноты фруктовым. Наша кровать обычно была вся разворочена, матрасы чуть ли не на полу. И тогда уже я рысью бегал по дому – не вытряхивая пепельницы, а собирая огрызки яблок и хвостики от груш, сырные корки и шкурки салями, виноградные косточки и бутылки из-под пива. А ведь он прекрасно знал, как ненавижу я, когда едят в спальне! «Но и ты ведь знаешь, как он не любит, когда Эдит курит, – говорила Утч. – По его словам, ты оставляешь по всему дому пепельницы, дымящие, как печные трубы».

Некоторое преувеличение. Он был еще и маньяком-филофонистом, и его явно приводило в бешенство то, как я обращался с грампластинками. Он всегда сначала вкладывал их во внутренние конверты, так что получалось, что ты дважды должен вынимать каждую пластинку и дважды вкладывать обратно.

– Он думает, ты нарочно портишь его коллекцию, – сказала Утч.

– Также как с этими чертовыми формочками для льда, – сказал я ей. – Он ругает Эдит за то, что мы не заполняем их снова, господи боже. Мы пользуемся льдом, чтобы охладить вино, а он хочет, чтобы формочки заполнялись в ту же секунду, как только лед в них кончается.

– А вы так спешите, что даже не можете заполнить формочки? – сказала Утч.

– Господи Исусе! – воскликнул я.

Когда в эти предрассветные часы я видел Утч, распростертую на кровати, погруженную в себя, пылкую и истомленную, меня притягивала и она сама, и та страсть, которую, как я предполагал, Северин пробуждал в ней. Я подходил к Утч, всякий раз поражаясь желанию – в третий или четвертый раз за ночь.

Иногда она мне отвечала тем же, будто аппетит ее тоже не знал предела, будто запах Эдит исходивший от меня, возбуждал ее и делал наши знакомые тела по-новому волнующими. Но часто Утч стонала в ответ и говорила: «О боже, я не могу, ну пожалуйста, я больше не могу. Принеси мне стакан воды!» И она тихо лежала как раненая, боящаяся кровотечения, глаза ее выражали испуг, она прижимала мою руку к своей груди, пока не засыпала.

Эдит говорила, что, как и я, чувствовала желание, когда Северин ложился наконец в постель; она хранила для него тепло в том месте постели, где лежал я, и не могла заснуть, представляя его с Утч, хотя он подолгу ходил взад-вперед внизу уже после моего ухода. Когда он ложился, она мурлыкала и нашептывала ему что-то; ей нравилось его нюхать. А ведь мы находились в том возрасте, когда тело, становясь зрелым, пахнет уже не столь сладостно. «Секс-носы» – как-то назвал нас Северин.

Но Северин забирался в постель, как солдат, ищущий уюта в сыром окопе. Прежде всего ему требовалось очистить комнату от бокалов, формочек для льда, пепельниц, свечей. Эдит говорила, что все это он трогал брезгливо, как заразу. Потом целомудренно укладывался на свою половину постели; когда Эдит касалась его, он как будто съеживался. Она терлась об него, а он старался не вдыхать ее запах. Застенчиво, обиженно она отодвигалась и спрашивала:

– У тебя что, был неудачный вечер?

– А у тебя удачный?

– Я хочу знать, как было у тебя.

– Нет, ты не хочешь. Тебе это все равно.

Вот так. Конечно, он не всегда бывал так откровенно мрачен, но он мог извратить самые искренние эротические поползновения. («Ты чудно пахнешь», – сказала ему Эдит однажды. «А ты воняешь», – ответил он.)

Но надо признаться, что у него бывали моменты, когда чувственность наших отношений возбуждала его и прекращала его юношеские метания. Впрочем, эти моменты случались так редко, что я прекрасно помню их все наперечет. К примеру, мы однажды вместе проводили уик-энд на Кейп-Коде в доме матери Эдит. Были только вчетвером, без детей: их мы успешно сплавили. Стоял конец сентября, и огромный дом был наполнен солнцем и прохладой. Большинство жителей, подобно матери Эдит, уже переселились обратно в Нью-Йорк или Бостон.

Мы выехали на машине Северина так рано, что прибыли еще до ланча. Конечно, Эдит и Северин хорошо знали это место, но именно Утч первая оценила нашу изолированность и уединенность, она первая разделась догола на пустом, обдуваемом ветром пляже. Я заметил, как посмотрела на нее Эдит. Вернувшись в дом, обе обнаженные женщины еще рассматривали друг друга, а Северин принялся за приготовление паэльи. Я вскрывал свежих устриц на закуску. Все как бы невзначай прикасались друг к другу и очень шумели. Северин клешней омара попытался схватить Утч за попу. В белом поварском переднике, надетом на голое тело, он стоял, положив одну руку на стройное бедро Эдит, а другую – на полное округлое бедро Утч. Руки его двинулись вверх, и он сказал мне:

– Нью-йоркское филе гораздо более постное, чем среднеевропейское, но хороший повар может приготовить их одинаково вкусно.

– И все же вкус будет разный, – сказал я.

– Да здравствует разница! – сказала Эдит и положила руку Северину под передник, где, помимо всего прочего, наткнулась на руку Утч.

Я угостил Эдит устрицей. Я угостил устрицей Утч. На мне были шорты, и Эдит расстегнула на них молнию; Утч стянула их вниз и сказала Эдит:

– Почему эти мужчины прячутся от нас?

– Я – повар, – сказал Северин, – просто не хочу, чтобы что-нибудь подгорело.

– А я вскрываю устриц, одно неверное движение руки…

Внезапно Эдит обняла Утч за бедра.

– Ты такая монументальная, Утч, просто потрясающе! – воскликнула она, в ответ Утч обняла ее.

– Действительно, после меня это нечто, – добавила Эдит, оглянувшись на Северина.

Он пыхтел и шипел у плиты. Потом поднял передник и стал им обмахиваться. Своей широкой разлапистой рукой Утч провела по животу Эдит.

– Ты такая длинная, – сказала она с восхищением. Эдит засмеялась и притянула к себе Утч. Ее макушка доходила лишь до шеи Эдит. Утч с удивительной легкостью подхватила Эдит на руки.

– И ты совсем ничего не весишь! – воскликнула она.

– Утч может и меня поднять тоже, – сказал я.

С низким всхрапом Утч подхватила меня, и Эдит посмотрела на нее обеспокоенно.

– Боже, Утч, – сказала Эдит.

Северин снял свой передник и обмотался связкой сосисок. Он прислонился к Эдит, она взвизгнула и отпрыгнула, ощутив кожей прикосновение холодных, гладких сосисок.

– О господи, Северин…

– У меня целая связка членов для тебя, дорогая, на выбор, – сказал он, а итальянское кушанье за его спиной уже начало дымиться и попыхивать.

Когда Северин и Утч снова пошли купаться, мы с Эдит занялись любовью на длинном вельветовом диване в гостиной. Потом мы лежали там сонные, а Северин с Утч пришли просоленные океаном, с прохладной кожей; они дрожали. Их вид вызвал и у меня желание искупаться, но Эдит не хотела. Все же я спрыгнул с дивана и голый побежал через бледно-зеленую лужайку и дальше по песку, который был еще теплый от накопленного за день солнца. Вечерело. Вода обжигала; я орал как безумный, но мой голос слышали только чайки. Я помчался обратно домой, где меня ожидало столько плоти.

Когда через террасу я прошел в гостиную, все еще освещенную солнцем, то понял, что никто особенно по мне не соскучился. Я предусмотрительно ушел в кухню и согревался у кастрюль Северина, пока они не закончили. Все трое! Позже Утч мне рассказала, что, холодные и трясущиеся, они примостились на диване рядом с Эдит, которая гостеприимно раскрыла свои объятия, не испугавшись холода, и им было приятно исходившее от нее тепло. Она прильнула к Утч и целовала ее, а Северин гладил и трогал их обеих. Неожиданно Утч оказалась под ними, Северин целовал ее рот, Эдит тоже целовала ее глубоко-глубоко. Утч почувствовала, что кончает, и захотела ощутить Северина внутри себя. Эдит была не против и поддерживала голову Утч; потом она прильнула к ее губам, их языки нежно ласкали друг друга, а Северин в это время довел Утч до оргазма. Утч сказала, что тогда Эдит тоже чуть не кончила. Потом наступила очередь Эдит, и поскольку Северин все еще был возбужден, он лег на Эдит, а Утч, в свою очередь, поддерживала ее голову. Северин быстро кончил и откатился в сторону. Но Утч знала, что Эдит еще надо помочь, и она помогла. Эдит была такая легкая, что Утч спокойно могла манипулировать ее телом; она приподняла ее за бедра, подставила под них свои плечи и стала слегка дотрагиваться языком там, где Эдит была влажнее и солонее самого океана. Когда Эдит закричала, Северин накрыл ее рот своим. Я услышал лишь короткий вскрик, прежде чем скворчащая на плите еда вновь завладела моим вниманием. Потом в кухне рядом со мной появился Северин, и шедший от него запах переборол запах устриц. Он подтолкнул меня в сторону гостиной.

– Давай, – сказал он, – ты ничего не смыслишь в приготовлении пищи. Предоставь это мне. Иди и поддерживай дам в состоянии… счастья.

Он смущенно закатил глаза. Это было самое честное, прямодушное и интимное высказывание, которое мне довелось от него услышать за все время.

– Давай-давай, – снова сказал он и опять подтолкнул меня.

Он погрузил деревянную ложку глубоко в кастрюлю и извлек оттуда странную и изысканную смесь цыпленка, свинины, колбасы, омара, содержимого ракушек – и направил дымящуюся ложку себе в рот. Кусочек красного перца свисал у него с подбородка, а я пошел к дивану, где Утч и Эдит лежали, плотно прижавшись друг к другу; они трогали грудь и волосы друг друга, но когда я вошел, они подвинулись и дали мне уютно улечься между ними. Они такое творили со мной! И я не сопротивлялся.

Потом нам захотелось подвигаться и искупаться, и втроем мы пробежали по лужайке, уже темно-зеленой, и далеко в море заметили мерцающие на бакенах огни. Мы вошли в воду и, обернувшись, увидели в светлом проеме двери фигуру Северина с удивленно вытянутой шеей. И тут он пронесся во весь дух через лужайку и, как прыгун в длину, перемахнул через ближайшую песчаную дюну. Сразу видно – чемпион по многоборью: готовит, ест, пьет, борется и трахается.

– Вот вы где, любовнички! – крикнул он.

Волна накрыла нас и опрокинула горизонт. Северин моментально исчез, потом выскочил и обнял нас троих; вода нам доходила до груди.

– Еда готова, ребята, – сказал он, – если только вы способны перестать трахаться хоть на какое-то время.

Вульгарный человек. В самом деле мы прекратили и достаточно долго были поглощены нормальным, цивилизованным процессом поглощения пищи, что вместе проделывали неоднократно, так что чувство неловкости прошло, оставив нас робко-счастливыми.

Северин обозрел свою тарелку, усомнился в мягкости свинины, оклеветал возраст цыпленка, посетовал на технологию приготовления итальянских колбасок, сказал, что ракушки и есть ракушки, а мидии все-таки лучше, и назвал омара непобедимым Джорджем Джеймсом Бендером океана.

– Не порти мне аппетит, – сказала Эдит. – Обуздай свое воображение.

– Это отпуск от обуздания, – сказал Северин. – У других я не вижу стремления к обузданию.

Он ущипнул меня клешней омара за ляжку; я сделал то же самое; он засмеялся.

– Это не отпуск, – сказал я. – Это начало. Получился тост. Эдит встала и залпом выпила свое вино так, как обычно пила Утч. Но Северин сказал:

– Нет, это просто каникулы. Что называется, тайм-аут.

Утч молчала; я видел, что она выпила лишку. Эдит заявила, что ей нужны сигареты.

– Что ж, это только тайм-аут? – добавила она. – Я собираюсь всегда наслаждаться жизнью.

Северин сказал, что пойдет и купит ей сигареты.

– Какие самые худшие? Какие самые сильные, вонючие, дерущие глотку, забивающие легкие? Я принесу тебе целую коробку, и мы насильно заставим тебя выкурить их все за этот уик-энд. Ты можешь курить их одну за другой, пока они не иссякнут. Может, это тебя вылечит.

– Пойди с ним, – сказала мне Эдит. – А то он купит мне сигар.

– Ты не должна курить, – сказала Утч. – Ты же знаешь, это ужасно расстраивает его.

На лице Утч застыла улыбка, и я знал: завтра она не вспомнит ничего из того, что говорила сегодня. Ее левая рука удобно устроилась в салате. Эдит улыбнулась ей и вынула ее руку из салата. Утч подмигнула в ответ и послала Эдит воздушный поцелуй.

В машине Северин сказал:

– Боже, надо бы поторопиться, а то наши дамы отправятся в постель без нас.

– Тебя это очень беспокоит? – спросил я. – Мне лично кажется естественным, что они испытывают друг к другу такие чувства. Не знаю почему, но я отношусь к этому спокойно.

– Не знаю, что естественно, а что нет, – сказал Северин, – но, пожалуй, и меня это не беспокоит. Просто не хочу, вернувшись, обнаружить, что нас в спальню не допускают. Я проделал весь этот путь сюда вовсе не для того, чтобы провести уик-энд с тобой.

Но он шутил и на самом деле не сердился.

Мы немножко поспорили по поводу того, что купить Эдит: «Лаки Страйк», «Кэмел» или «Пэл-Мэл». Северин хотел «Пэл-Мэл», потому что это самые длинные сигареты и, соответственно, больше дерут горло. На обратном пути я собирался поведать ему о том, как мне хорошо, и что наше будущее представляется мне просто прекрасным, и что я настроен очень оптимистически, но он внезапно заявил:

– Нам нужно следить, чтобы кто-нибудь из нас не слишком-то увлекся.

Это прозвучало сродни его высказыванию про каникулы, и я не знал, как к этому отнестись.

– Зачем Утч так много пьет? – спросил он меня. – Почему ты ей позволяешь доходить до такого состояния?

Я ответил:

– Ну, ты понимаешь, чрезмерное увлечение одним ведет к перебору и в другом.

– Да, я замечал это у четырехлетних детей, – согласился он.

– Перестань, – сказал я. – Понимаешь, меня на самом деле возбуждает мысль о том, что Утч была с тобой. А то, что я с Эдит, – ну, это тоже распаляет Утч по отношению ко мне.

– Полиморфная перверсия, – констатировал Северин. – Что-то в этом роде. Обычная фаза детской сексуальности.

– Да перестань же, – потребовал я. – Разве тебя это не возбуждает? Разве ты не чувствуешь себя сейчас на сексуальном подъеме?

– Помнится, и раньше бывали минуты, когда я готов был трахнуть даже козу.

Я разозлился на него.

– Надеюсь, ты не имеешь в виду Утч.

– Надеюсь, я и Эдит не имел в виду.

– Знаешь, Северин, я просто пытаюсь узнать тебя немножко лучше.

– Трудновато, – сказал он. – И поздновато. Я хочу сказать, что все это вовсе не вытекало естественным образом из нашей дружбы. Но все началось, и теперь друг Эдит – только ты, первый и последний.

– Так или иначе, у меня никогда не было много друзей среди мужчин, – сказал я. – У тебя, я знаю, есть. Мы разные.

– У меня есть несколько старых друзей, – сказал он, – но их нет сейчас рядом. Сейчас только ты. Раньше были.

– А друзья среди женщин? – спросил я. – Я имею в виду – после Эдит и до Утч?

– Не так много, как у тебя.

Но это он сказал наугад. Он ничего не знал.

– Сколько это «не так много»?

– Считая коз? – спросил он, и в голосе прозвучал его разящий юмор. – Если тебе действительно интересно, спроси у Эдит.

– Ты хочешь сказать, ей все известно? – спросил я.

– Все. У нас нет секретов.

– Некоторые, возможно, предпочли бы не знать всего, – сказал я. – В том числе мы с Утч, нельзя, впрочем, сказать, что мы часто изменяем друг другу, или как ты там это называешь, но если у одного и случается небольшая интрижка, другой ничего не желает об этом знать. Ведь когда не знаешь, не волнуешься. А если это в самом деле всего лишь пустячок, то и говорить не стоит. Зачем расстраиваться понапрасну.

– У меня не может быть «всего лишь пустячка», – сказал Северин. – Какой смысл заниматься пустяками? Если у меня возникает связь с другой и никто ничего не замечает, даже Эдит ничего не чувствует, значит, отношения эти – полная ерунда. Я хочу сказать, если у тебя серьезные отношения с женщиной, зачем тебе еще какие-то пустячки? Когда у тебя уже так сложилось с одной, то именно по этой причине тебе хочется иметь такие же прочные отношения еще с одной. Вот в чем проблема, – добавил он.

Однажды я спросил Эдит:

«Ты рассказываешь ему все про нас?»

«Если он спрашивает, – ответила она. – На его усмотрение. – Она улыбнулась. – Почти все. Он ведь всегда знает, о чем спросить – вот я и рассказываю».

В машине я спросил его:

– А тебе не кажется, что это – вторжение в частную жизнь? Не думаешь ли ты, что это – посягательство на чью-то независимость?

– Какую независимость? – спросил он. – Я сознательно в определенной степени жертвую независимостью, если добровольно живу с кем-то. И от этого человека ожидаю того же. (Позже я вспомнил, как он кричал: «Кое-кто, черт возьми, хочет урвать здесь все самое лучшее!»)

В доме было меньше огней, чем раньше.

– Ей-богу, они там лижутся, честное слово, – сказал Северин.

Но я знал, сколько Утч выпила до нашего ухода, мы оставили ее слишком пьяной, и нисколько не удивился, застав ее распростертой на диване, размякшей явно от вина, а не от любовных утех с Эдит. А та сидела рядом с похрапывающей Утч и заплетала ей косичку. Косичка вовсе ей не шла.

– Брунгильду свалили крепкий мед, или злые силы, или и то и другое, – сказала Эдит.

Она закрутила волосы, влажные после мытья, в светло-зеленое полотенце, которое взяла из ванной, соседствующей с Зеленой комнатой. Как в какой-нибудь старинной английской усадьбе, комнаты в доме имели названия: Зеленая комната, Комната под сводами, Большая красная гостиная его сиятельства, Желтый будуар ее сиятельства. Я не был знаком с матерью Эдит, но Северин прекрасно ее пародировал, даже Эдит так считала. Когда по приезде он показывал нам комнаты, то тут же их переименовывал. Там была Комната грязных сновидений с односпальной кроватью, Комната жарких приливов (она принадлежала матери Эдит, жаловавшейся на подобные симптомы) и комната под названием «Кончи, если можешь», по соседству с вышеназванной, потому так и именованная (испытание первых брачных ночей, по заявлению Северина. Эдит при этом засмеялась). Еще там была Комната Великого Мучительного Оргазма, самая отдаленная и желанная из верхних комнат, когда в доме были гости.

– В ней поставлены рекорды по оргазмам, – заявил Северин. – Дочери с трудом кончают рядом с комнатами своих матерей.

Там стояла железная кровать, печально известная способностью разваливаться. С поблескивающей подножки свисал на веревочке гаечный ключ для аварийных починок.

Обвязавшись зеленым полотенцем, Эдит тем самым дала понять, что Великий Оргазм принадлежит нам.

– Любимый, – сказала она, нежно дотрагиваясь до Северина, – возьмите «Кончи, если можешь», ладно? Ведь когда мамы нет здесь, комната вовсе не заслуживает своего названия, правда?

Позже Эдит сказала мне, что, когда я вышел в туалет, он небрежно кивнул в сторону Утч: «В смысле, кончи, если она сможет, так? Сколько платят сиделке? Почему он должен получить эту услугу бесплатно?»

Вернувшись и сообразив, что они дуются друг на друга, я предложил уложить Утч в постель, и Северин согласился.

– Она должна немножко поспать, и все, – сказал я.

– Будут ли особые инструкции? – спросил он.

Мне показалось, он шутит, но в его словах чувствовался яд. А Эдит нас покинула и ушла спать. В чью кровать, интересно?

– Она в Зеленой комнате, – сказал мне Северин. – Я позабочусь об Утч; ни о чем не беспокойся.

Я отправился в Комнату Великого Мучительного Оргазма, где обнаружил Эдит, сидящую в кровати с сигаретой и пылающую гневом.

– Ему не удастся испортить уик-энд мне, – сказала она, – или кому-либо из нас, хотя он очень старается.

И я напомнил ей, что произошло между нами днем: мы все наслаждались друг другом, как ни удивительно. Она улыбнулась; наверное, она здорово сердилась на Северина, когда он ее огорчал, но сейчас на меня ее гнев не распространялся.

– Ну, давай, – сказала она устало, – просто поговори со мной.

Но потом она решила тихонечко спуститься вниз и пожелать Северину спокойной ночи. Я не понял зачем, но не стал возражать. Я обозревал зеленые стены, зеленые занавески, коварную железную кровать, гаечный ключ, свисающий с нее. Потом услышал, как внизу в холле Эдит постучала в дверь комнаты «Кончи, если можешь».

– Крепкого вам сна! – радостно крикнула она Северину. – Кончи, если можешь!

Когда она вернулась, я не смог сдержать раздражения и сказал ей, что провоцировать Северина – быстрейший способ закончить все наши отношения. Тогда она надулась на меня. В тот момент я очень хотел заняться с ней любовью, зная, что Северин с Утч не могут, но видел, что она сердита теперь на всех и вряд ли мне что выгорит.

Я уже решил, что она спит, как вдруг услышал шепот:

– Ты абсолютно ни при чем. Это касается лишь нас с Северином. Не беспокойся. Понимаешь, он сам не знает, чего хочет, и чаще всего он недоволен собой.

Еще через несколько минут она пробормотала:

– Он думает только о себе.

Мы оба уже спали, когда Северин разбудил нас стуком в дверь.

– Спокойной ночи, – крикнул он. – Пользуйтесь гаечным ключом только по назначению. Только для починки кровати! Спокойной ночи!

Но Эдит начала стонать, кричать, завывать, подскакивать на старой железной кровати – так она никогда не делала. Она старалась для него.

– Боже! – закричала она и своими длинными тонкими руками ухватилась за железные прутья кровати.

Северин, наверное, был на полпути к Утч, когда кровать рухнула под нами, но он услышал. Эдит сидела на полу и хохотала; во всяком случае, я думал, что она хохочет, хотя это был странный смех. Кровать, абсолютно отделившись от спинки и перекосившись, сбросила нас вместе с матрасом на сбитый ковер и, раскрутив ночной столик, саданула его о кресло.

– С вами все в порядке? – спросил Северин за дверью.

Эдит все еще смеялась.

– Да, спасибо, – сказал я и стал думать, как починить кровать. Я понятия не имел, на что мог сгодиться этот чертов ключ.

Эдит свернулась на кресле и, испуганно глядя на меня, сказала:

– Если ты сможешь починить ее, я тебя трахну. Никогда раньше я не слышал, чтоб она так грубо выражалась. Но кровать была безнадежна. Я никогда не разбирался, что куда входит, если говорить о механике, и уже хотел предложить ей перейти в другую комнату, как услышал, что внизу, в холле, рвет Утч.

– Все в порядке, – утешал ее Северин. – Пусть желудок опорожнится, и тебе станет легче.

Мы слушали, как выворачивает Утч. Мне, конечно, следовало быть там; Эдит торопливо чмокнула меня, и я спустился в холл.

В ванной, рядом с комнатой «Кончи, если можешь», Северин держал Утч над унитазом.

– Мне очень стыдно, – слабым голосом сказала Утч и опять принялась за свое.

– Я здесь, Утч, – сказал я.

– А мне плевать, – сказала она.

Ее охватил новый приступ, а потом Северин оставил нас одних. Мы унаследовали «Кончи, если можешь», и я услышал, как он с Эдит перешел в Жаркие приливы. Чинить железную кровать Северину явно не хотелось, тем более в такой поздний час, хотя я знал, что раньше он чинил ее неоднократно.

Мы с Утч обнялись в «Кончи, если можешь», а Эдит с Северином устроились в соседней Комнате жарких приливов. Я слышал за стенкой голос Эдит и знал, что именно так он звучит, когда она кончает. Сильная рука Утч пригвоздила мою поясницу. Каждый знал мысли другого: все мы планировали этот уик-энд как отдушину в наших ночных приходах и уходах. Мы думали, будет приятно почувствовать себя настоящими любовниками, и в кои-то веки просыпаться вдвоем.

Но я проснулся с Утч, ее дыхание пахло рвотой. Эдит шутила по этому поводу за завтраком, но Северин сказал:

– Ну, не знаю, для нас это все равно было ново, Эдит. Я всегда мечтал поиметь тебя в мамочкиной комнате.

– Бедная мамочка, – сказала Эдит.

Днем все слегка развеселились; Утч сняла джемпер. Северин, делая бутерброды, мазнул самодельным майонезом по ее легкодоступному соску, но слизать никто не захотел, и Утч пришлось воспользоваться салфеткой. Эдит снимать блузку не стала. Северин объявил, что идет купаться, и Утч пошла с ним. Мы с Эдит обсуждали Джуну Варне и оба были согласны с тем, что в «Найтвуде» чувствуется некая худосочная аморальность; это искусство, но не болезненно ли оно? Вдруг Эдит сказала:

– Я представляю, что они творят там на пляже. Интересно, разговаривают ли они хоть о чем-нибудь?

– А почему тебя волнует это?

– Меня не волнует, – сказала Эдит. – Просто идея Северина в том, чтобы мы были в равных условиях, и эта идея как-то прижилась, а ведь он знает, что ночью у нас с тобой ничего не было.

– Пожалуй, Утч думает, что было, – сказал я. – Она, наверное, считает, что пропустила ход.

– Ты не сказал ей, что произошло?

– Нет.

Она подумала секунду и пожала плечами.

Когда они вернулись, Эдит спросила как бы невзначай:

– Ну и что же вы там поделывали?

При этом она сунула руку Северину в плавки и изо всех сил сжала.

Северин поморщился, в его глазах показались слезы, тогда она отпустила его.

– Ну, мы радовались нашему отпуску.

Опять это слово!

– Отпуску от чего? – спросила Эдит.

– От детей и от действительности, – сказал он. – Но в основном от детей.

Тогда я толком не знал, как много значат для него дети.

За спиной Северина над полочкой с кухонными ножами висела жалкая картина, изображавшая обезглавленную рыбу. Рыбья чешуя напоминала цветные квадратики картин Густава Климта. Это, конечно же, был оригинал Курта Уинтера – Музей современного искусства не захотел приобрести картину. За годы у матери Эдит скопилось немало работ второстепенных живописцев. Ее не волновало наследие Ван Гога, но она переживала, когда музей отказывался от Харинга, Бадлера или Курта Уинтера. В итоге она скупила многое из того, что было отвергнуто.

– Она очень милый человек, – сказала Эдит. – Особенно ее огорчали плохие картины, и ей было неловко за художника, даже если он уже умер.

Это точно. Ни одной приличной картины Курта Уинтера у нее не обнаружилось, она купила все самые плохие.

Эдит преуспела не больше. Тогда, в Вене, как и планировал Северин, они встретились в Бельведере, на этаже современного искусства. И хотя он держался церемонно, подтверждая ее худшие опасения, они все же совершили экскурс в историю живописи. Задержавшись у огромного квадратного полотна Густава Климта «Дорога, ведущая к замку Каммер на Аттерзее», 1912 год, Северин сказал:

«Видите этот зеленый цвет? У моего отца его просто не было. У моего отца деревья были деревьями, а зеленое – зеленым».

«Должна вам сказать, что я вовсе не официально…» – начала было Эдит.

«Это Климт, 1901 год, „Юдифь с головой Олоферна“, – сказал Северин. – Георг, его брат, сделал раму с надписью».

«Музей современного искусства ничего не говорил по поводу цен, – упорно гнула свое Эдит. – Им вообще нужна только одна картина. Сколько денег вы запросите? Вы что, отправитесь прямо в Америку? Может, стоит сначала попутешествовать?»

«Шиле, „Подсолнухи“, 1911 год, – сказал Северин. – Неожиданно для Шиле».

«Мы с мамой, может быть, осилим одну-две картины. А на что именно пойдут деньги? Ну, например, вы попробуете найти работу? У вас диплом по какой специальности?»

«Вам нравится „Поцелуй“?» – спросил Северин.

«Что?»

«Поцелуй», 1908 год. Это одна из моих любимых картин Климта».

«О, моя тоже», – сказала Эдит.

Некоторое время они оба любовались картиной, но именно «Юдифь с головой Олоферна» спровоцировала Эдит спросить:

«Как вы думаете, Климт любил женщин?»

«Нет, – сказал Северин. – Но, думаю, он их жаждал, они мучили его, интриговали, прельщали».

На такие мысли наводила сильная челюсть Юдифи, ее открытый рот, влажные зубы, пугающе черные волосы. Тело ее казалось зыбким, длинные пальцы вцепились в волосы Олоферна; она непринужденно прижимала к животу его отсеченную голову, затененный пупок Юдифи находился на уровне его закрытых глаз. Ее нежные девичьи груди круглились высоко, упруго. Одна грудь была обнажена, другая прикрыта тонкой тканью; позолота располагалась так, чтобы не закрывать соска. За спиной Юдифи виднелись какие-то растения, обрамлявшие ее холодное лицо. Однако, отрезанная голова Олоферна на полотне казалась препарированной вторично: только глаз и часть щеки – это все, что мы видели.

«Расскажите, что вы об этом думаете», – попросила Эдит.

«Это женщина, от которой можно и смерть принять. При том, что и она не прочь это сделать».

«Это сделать»? То есть обезглавить?»

«И это тоже».

Они засмеялись. Эдит пребывала в необыкновенно шаловливом настроении.

«Прежде чем отрубить голову, она отдалась ему – видно по улыбке», – сказала Эдит.

Но от картины исходило какое-то бесстыдство, заставлявшее подозревать нечто большее или худшее, и ей захотелось шокировать Северина.

«А может, она попыталась заняться с ним любовью уже после того, как обезглавила», – сказала она.

Северин уставился на картину, и она спросила:

«И что, по-вашему, она предпочла, до или после?»

Но ответ Северина просто обескуражил ее:

«Во время».

Потом он повел ее в Музей двадцатого века. Однако и там они не стали обсуждать картины Курта Уинтера.

«Фрау Райнер тоже поедет в Америку?» – спросила Эдит.

«Зачем нужны старые друзья? – сказал Северин. – Старые друзья не путешествуют с тобой. Старые друзья остаются, когда ты уезжаешь».

«Вы собираетесь ехать в одиночестве?»

«Ну, может, я возьму с собой шестьдесят или семьдесят картин отца».

«Моя мама занимает не вполне официальную должность», – сказала Эдит. (Она и не подозревала, какой пружинистой делают походку мужчины спортивные туфли.)

«Фрау Райнер живет с вами?» – спросила она.

Теперь они стояли около «Семьи Шёнберг» Герстля, 1908 год.

«Малоизвестному художнику, – сказал Северин, – написавшему это, конечно же стоило умереть. Ни одна из его картин не выставлялась при жизни. А у моего отца после 1938 года, разумеется, не было возможности совершенствоваться…»

«А вы не хотите оставить за собой квартиру матери? Ну, для отпуска хотя бы?» – спросила Эдит.

«Для отпуска? – отозвался эхом Северин. – Если живешь, как тебе нравится, то само понятие отпуск теряет смысл. Однажды мы с мамой решили поехать в Грецию. Когда мы паковали вещи, Зиван и Васо спросили ее, не собирается ли она там немного попозировать. „Конечно, – сказала мама. – Конечно, если кто-то захочет рисовать“. Понимаете, мы ехали отдыхать, а моей маме нравилось то, чем она занималась, и ей не от чего было отдыхать на самом деле». «А что вы любите?»

«Иностранные языки, – сказал он. – Мне хочется, чтобы каждый говорил на двух-трех языках, используя их одновременно. Даже один язык может выразить многое; но мы сделаем нашу речь еще ярче, если станем изъясняться на нескольких. Я люблю все сложное. К примеру, еду. Я бы хотел стать великим поваром. Хотел бы научиться готовить все самое лучшее – изысканные кушанья, потрясающие кушанья, деликатесы, все самое питательное, все, что возможно! Я люблю поесть».

«Вы бы хотели иметь свой ресторан?»

«Что? – спросил он. – Избави бог, нет. Я хочу готовить для себя и, конечно, для близких друзей».

«Но как же зарабатывать на жизнь?» – спросила Эдит.

«Для меня самый простой способ – преподавать немецкий. Я бы охотнее учил поварскому делу, но на этом не сделаешь много денег. Еще я хотел бы тренировать борцов, но у меня нет соответствующего образования. Во всяком случае, – сказал он, – гораздо важнее, как я живу, чем то, что я делаю. Для меня важнее всего качество жизни; я не стремлюсь много зарабатывать. В идеале я бы хотел жениться на богатой женщине и готовить для нее! Я бы ежедневно занимался спортом, что было бы полезно для нас обоих, и я находил бы время, читать для того, чтобы быть источником информации, идей и для обогащения языка. О боже! Я бы предпочел быть свободным, чтобы посвятить себя самым основополагающим вещам. Если бы мне не нужно было думать о доходе, я мог бы обеспечить качественное общение, качественную еду и качественный секс! Ох, простите».

«Продолжайте», – сказала Эдит.

Эдит собиралась стать писательницей, и для нее было важнее то, что она делала, чем то, как она жила, – так ей, во всяком случае, казалось. Ей никогда не хотелось готовить, но поесть она любила. Этот человек заявлял, что фактически его мечта – стать женой!

«Пожалуйста, продолжайте», – сказала она ему.

«Я думаю, вы просмотрели здесь все работы отца, – сказал Северин. – Остальное – частная коллекция. Мы могли бы сначала пообедать».

«Я люблю поесть», – сказала Эдит.

«Можно пообедать у меня дома, – сказал Северин. – Я как раз приготовил суп-гуляш и пробую новую приправу для спаржи».

«И у вас дома есть еще картины Курта Уинтера», – ободряюще сказала Эдит.

«Но некоторые из них не продаются».

«Я думала, продается все».

«Только то, что имеет художественную ценность, – сказал Северин. – Все, имеющее художественную ценность, продается».

Порнографические изображения Катрины Марек, конечно, этой ценности не представляли; они имели отношение лишь к биографии его матери; Катрина Марек занимала спальню, искусство – гостиную.

«Осмотритесь пока», – сказал Северин, подогревая суп-гуляш.

Самое интересное она обнаружила, конечно, в спальне: разнообразная эротика окружала аккуратно прибранную кровать. Если бы она не знала, что моделью являлась его мать, то, наверное, все это ее бы сильно взволновало. Она даже подумала, лучше б там была изображена посторонняя женщина. Наверное, Катрину Марек Эдит воспринимала как соперницу. Она села на кровать. Рядом с кроватью стояло несколько гирь, которые никогда не изгладятся из ее памяти так же, как и язык фрау Райнер у Северина в ухе.

Когда Северин вошел в комнату объявить, что обед готов, он уже не держался так холодно-формально, и Эдит со страхом осознала, что стоит ему дотронуться до нее, и она позволит ему все. Он открыл окно. «Очень мило, – подумала Эдит. – А теперь он…»

«Отлично, – сказал Северин, извлекая миску с салатом из ящика за окном. – Там прохладно, – объяснил он, – мне никогда не хватает места в холодильнике».

Он помахал перед ней стебельком спаржи, блестящим от масла и уксуса.

«Попробуете?» – спросил он.

Она открыла рот и закрыла глаза; он взял ее за подбородок, отклонил немного назад ее голову и положил стебелек ей в рот. Оказалось очень вкусно. Когда она открыла глаза, он уже хлопотал в кухне, вопрошая:

«Вино или пиво?»

Эдит не хотелось вставать. На некоторых рисунках Катрина Марек, казалось, мастурбировала; Эдит подумала, что она никогда не делала так, как мама Северина.

«Вино или пиво?» – опять крикнул Северин.

Она снова легла на кровать и, услышав, что он идет, закрыла глаза.

«С вами все в порядке?» – спросил он.

«Я сказала вам неправду».

Она ждала, что ощутит его тяжесть рядом с собой на кровати, но он продолжал стоять. Глаз она не открывала.

«У меня нет официальных полномочий покупать какие-либо картины вашего отца, и моя мама – совершенно неофициальное лицо из Музея современного искусства. Я вообще ничего не знаю про этот музей, кроме того, что там никому особо не нравятся картины Курта Уинтера. А вот эти, – сказала она все еще с закрытыми глазами, указывая рукой куда-то в сторону стены, – ей-богу, они просто невероятны».

Она почувствовала, как он сел на кровать рядом с ней, но глаз не открыла.

«Эти не продаются», – сказал он тихо.

«Они никогда не должны покидать вашей спальни», – сказала она.

«Они и не покинут», – сказал Северин.

Эдит открыла глаза.

«Вы не сердитесь на меня? Я чувствую себя виноватой за эту историю с мужем».

«Я никогда не верил в эту затею, – сказал он, и это слегка рассердило ее.

Он сидел к ней в профиль, стараясь не глядеть на лежащую женщину».

«Ну а вы, и ваша мама, – сказал он. – Вы говорили, что могли бы сами купить что-то».

Эдит села. Она подумала, что он, наверное, вообще никогда до нее не дотронется, даже если она разденется.

«А все-таки что бы вы сделали, если бы у вас вдруг появилась куча денег?»

«Мне много не нужно, – сказал он. – Было бы достаточно и того, чтобы хватило перевезти те картины, которые не могу продать».

Он огляделся по сторонам и улыбнулся. Ей нравилась эта улыбка.

«А это немало, – сказал он. – И еще мне нужны деньги, чтобы найти хорошую работу в Америке, а не какую попало. И, – он усмехнулся, – еще мне хочется съездить в Грецию, прежде чем я займусь всем остальным. Я бы поехал хоть сейчас, – сказал он и лег на кровать, закрыв глаза. – Я хотел бы останавливаться в небольших чистеньких гостиницах, я хотел бы добраться до моря. Там сейчас тепло, но еще не начался туристический сезон. Никакой расточительности, но и без самоограничений! Вкусно есть и пить, покупать хорошие книги и читать, лежа на солнышке, купаться. А когда наедут туристы, я бы вернулся, собрал вещи и уехал в Америку…»

«И простился бы с фрау Райнер?»

«И с Васо, и с Зиваном. Скажу им, что я скоро вернусь, это будет означать, – сказал он, открывая глаза, – что вернусь прежде, чем они умрут. Но, возможно, и не вернусь».

Он опять закрыл глаза, потом добавил:

«Прежде всего Греция. Именно туда я хочу поехать».

«А сколько картин вам надо продать, чтобы поехать в Грецию?» – спросила Эдит.

Он открыл глаза. Эдит нравились его глаза, когда они были открыты, но ей нравилось смотреть и на его рот, когда он закрывал глаза.

«Закрой глаза и ответь мне, – сказала Эдит. – Сколько картин?»

Казалось, он думает. Она тихонько соскользнула с кровати, пошла в кухню, погасила огонь под гуляшом и принесла вино и два бокала. Он все еще лежал с закрытыми глазами. Она сбросила с себя туфли, налила обоим вина и снова устроилась на кровати рядом с ним. Ей хотелось курить, но он, такой белозубый и широкогрудый, мог это не одобрить. В бедрах он был неправдоподобно узок

«Возможно, пять больших полотен, – сказал он, – но из тех, о которых я думаю, двух вы не видели».

«Я верю на слово, – сказала она, – но я хотела бы еще кое-что выбрать себе и маме».

Он открыл глаза, и она протянула бокал. Он отпил. Она забрала бокал и жестом приказала ему снова лечь и закрыть глаза. Он подчинился.

«Два условия», – сказала она, когда он лег.

Он открыл было один глаз, но она закрыла его рукой. Ей хотелось оставить руку на его лице, но, поразмыслив, устроила ее на кровати совсем близко к его лицу. Она знала, что он должен почувствовать аромат духов у нее на запястье. Ее пальцы ощущали его мерное дыхание.

«Первое условие, – сказала она и сделала паузу, – чтобы одна из пяти картин была вот эта, одна из этих – не смотри, ты знаешь, что я имею в виду. Обещаю, она никогда не станет достоянием общественности; я никогда не продам ее, никогда не дам выставить ни в одном музее. Откровенно говоря, я хочу повесить ее в своей спальне».

«Какую именно?» – спросил он. Эдит посмотрела на ту, которую ей хотелось иметь. «Ту, где она на спине с вытянутой ногой, а другая согнута в колене. Она ощупывает себя легонько, как я думаю, но лицо ее повернуто к нам, и она прижимает пальцы ко рту, будто посылает нам воздушный поцелуй, а может, зажимает рот, чтобы не закричать». «Она пробует себя», – сказал Северин. Тут же Эдит поняла, что это именно так. «Она в одном оранжевом чулке? – спросил он. – С правой ноги чулок сполз наполовину? Глаза закрыты? Эта картина?»

«Да, – сказала Эдит почти шепотом. – Эта мне нравится больше всех».

«Нет, эту я не могу вам отдать, – сказал он ей. – Мне она тоже нравится больше всех».

Он не открыл глаз даже для переговоров. Эдит удивилась, но как ни в чем не бывало продолжала торг, хотя про себя подумала, что проиграла по всем статьям. Она усомнилась, знает ли себя.

«Второе условие, – сказала она, – состоит в том, что ты должен ответить на вопрос – да или нет. Никаких обязательств, просто сказать да или нет».

«Да», – сказал Северин.

Когда она взглянула на него, его глаза были открыты. Она попыталась прикрыть их рукой, но он поймал ее и крепко прижал к груди.

«Да», – снова сказал он.

«Но я еще ничего не спросила», – сказала она, отворачиваясь. Он не закрывал глаз и не отпускал руку.

«Все равно да», – сказал он.

Он уже догадался, подумала она и почувствовала себя униженной. Она отняла руку и решила больше ничего не спрашивать. Он ужасный человек, все время дразнит ее, не знает меры насмешкам.

Но он сказал:

«Теперь одно мое условие. Мы отправимся в Грецию вместе».

Она посмотрела на него. Это и был ее вопрос: хочет ли он, чтобы она поехала с ним?

Она пожала плечами.

«Почему я должна согласиться? И времени у меня нет».

Она встала с кровати, нашла свою сумочку и закурила.

«Суп-гуляш готов?» – спросила она.

«Если только вы его не выключили», – сказал он и лег ничком.

Эдит пошла в кухню, включила огонь и немного погремела тарелками, но Северин не появился. Она посмотрела на фотографию его матери с фрау Райнер и двумя югославскими борцами. Они строили рожи фотографу, каковым, невзначай подумала Эдит, возможно, был Северин. Те трое, что остались в живых, на фотографии выглядели намного моложе. Во всяком случае, можно было догадаться, что некогда у фрау Райнер была, что называется, фигура, – на фотографии все были голышом. Они стояли у красиво накрытого, сервированного для нескольких перемен стола с ножами и вилками в руках. Васо и Зиван надели на голову салфетки, а между пухлыми грудями фрау Райнер угрожающе накренился стакан. Мать Северина выглядела старше и скромнее прочих, она стояла, робко улыбаясь в объектив, застенчиво прикрывая руками низ живота. Ничего похожего на изображение Катрины Марек в спальне; обнаженная, она казалась одетой. «Это ты фотографировал?» – крикнула Эдит в спальню.

Она ожидала, что он спросит: «Что именно?» А она ответит: «Вот это». Тогда он встанет с этой опасной кровати и придет. Но он не ответил.

«Еда готова!» – крикнула она.

Ничего не услышав в ответ, она вернулась в спальню; он лежал точно в той же позе.

«Если вы не хотите, можете не покупать никаких картин, – сказал он в подушку, – а если вам нравится эта, – он неопределенно махнул рукой в сторону картины на стене, – берите так».

«Я хочу поехать с тобой в Грецию», – призналась Эдит.

Он лежал не шевелясь.

«А я хочу тебя», – сказал он.

Ладно, решила Эдит, он сказал достаточно. Она спустила на пол юбку и переступила через нее, потом сняла через голову блузку, так что волосы затрещали. Тогда она еще носила лифчик. Она расстегнула его и, сняв, повесила на спинку стула. Потом кинула свои трусики прямо на Северина, который все еще лежал на кровати как поверженный вепрь. («Трусики колыхались, повиснув у него на ухе, как спущенный парашют», – написала она в одном из своих самых претенциозных рассказов.) Она собиралась хорошенько рассмотреть его, но он, внезапно сев, сам уставился на нее; и тут он подскочил, неловко сунул трусики обратно ей в руки и бросился вон из комнаты. Она думала, что умрет от стыда. Но он крикнул ей из кухни:

«Господи Исусе, гуляш! Неужели ты не слышишь?»

«Выкипел и сгорел», – прошептала она сама себе.

Потом залезла под одеяло и ощутила знакомый запах духов – без сомнений, это были духи фрау Райнер – прямо на подушках. Он даже не посмотрел на меня, подумала она.

Но он оставил ее ненадолго – он вернулся, раздеваясь прямо на ходу и роняя одежду.

Не так много мужчин она знала, чтобы понять, что спортсменам, как и женщинам, то и дело приходится переодеваться, и поэтому движения их ловки и привычны. Раздетый, он встал перед кроватью, чтобы дать ей посмотреть на него. Она думала, что такое свойственно только женщинам. Она откинула одеяло, чтобы он тоже мог посмотреть на нее. Пожалуй, он оглядел ее слишком быстро, но дотронулся до нее просто чудесно и проворно залез в кровать. Что ж, это у них семейная традиция – расхаживать в чем мать родила, а на нее, может, в следующий раз он посмотрит подольше. Прежде чем он набросился на нее с поцелуями, не останавливаясь ни на секунду, она успела произнести: «Пожалуй, ты мне понравишься». И, конечно, она оказалась права.

Через пять дней они отправились в Грецию. Они могли бы уехать и раньше, но Эдит хотела сделать слайды с картин Курта Уинтера и отправить их матери. «Мама, – писала она, – я надеюсь, музей купит одну-две картины. Мы с тобой уже купили с первого по четвертый номер, а номер пятый я пока тебе не посылаю. Я еду в Грецию; мне нужно вернуться к своей работе». В день их отъезда фрау Райнер и югославские борцы устроили им ритуальное прощание. Эдит и Северин еще лежали утром в постели, где, собственно говоря, они и провели почти целиком все пять дней, как вдруг Эдит услышала шепот и шаги.

«У фрау Райнер все еще есть ключ от квартиры, – пробормотал Северин, и Эдит нахмурилась, – мама дала ей, а кроме того, Васо и Зиван за это время, наверное, тоже скопили небольшую коллекцию ключей».

Эдит спросила, что они там делают. Северин прислушался. Доносившиеся из-за двери звуки явно были ему знакомы. Он закрыл глаза.

«Это что-то вроде семейной шутки», – сказал он ей.

«Что именно?»

«Сейчас увидишь, – сказал он озабоченно. – Это превратилось чуть ли не в традицию. Ты должна это воспринимать как знак большого уважения».

За дверью слышались смешки и топот.

«Во всяком случае, придумано это давно», – нервно заметил он.

Он обнял ее за плечи и, глядя на дверь, улыбнулся. Дверь распахнулась, и в комнату вплыла фрау Райнер, голая, мясистая и пышущая румянцем, как с картин Рубенса. Ее внесли Васо и Зиван, тоже голые. Около кровати они выстроили группу, в которой Эдит узнала ту же мизансцену, что и на фотографии. Не хватало только матери Северина; место для нее оставалось между Васо и Зиваном. В руках все они держали вилки и ложки, а у Васо и Зивана на голове были салфетки. А вот стакан между грудей фрау Райнер отсутствовал, грудям уже было не удержать его достаточно крепко.

«Gute Reise», – прокаркала фрау Райнер, и старые борцы прослезились.

«Они желают нам счастливого пути», – сказал Северин Эдит.

Позже она узнала, что фотография была сделана на прощальном ужине в честь Северина, когда он уезжал в Айову за спортивными достижениями.

И так они стояли вокруг кровати, плача, обнимая и целуя друг друга без разбора. Эдит обнаружила, что одеяло сползло на пол и она лежит перед ними голая, как и они. Старые борцы, казалось, вовсе не замечали этого – профессиональная сдержанность, возможно, – но она видела, что фрау Райнер внимательно обозрела ее молодое тело, с искренним восхищением и бешеной завистью одновременно. Вдруг Райнер с пугающей страстью обняла Эдит.

Приплюснутая грудью фрау Райнер, грудью, видавшей виды, не раз служившей ареной истории, Эдит внезапно вспомнила про письмо своей мамы, где та писала, что «родных у него никого не осталось». Фрау Райнер буквально положила Эдит на обе лопатки, лицо Эдит было мокро то ли от слез, то ли от пота фрау Райнер. Дама была как минимум на две весовые категории тяжелее Северина. Эдит схватилась за ляжку Северина, которая, впрочем, с легкостью могла оказаться ляжкой Васо или Зивана, в этой суете ничего невозможно было разобрать. Она надеялась, что фрау Райнер все же не придушит ее. Мама ошибалась. Нет родных? Эдит знала, что Северин обладает поистине неукротимым чувством семьи. Нам всем следовало быть начеку.

Я должен признаться, что мое собственное чувство семьи очень пострадало от нашего общения вчетвером. Меньше всего в этот период я вспоминал о детях, и это тревожило меня. У нас, конечно, были и другие приятели, и своя собственная семейная жизнь. Но про детей я не вспоминал вообще. Однажды, когда я был с Эдит, в дверь спальни тихонько постучала Дорабелла. Я вздрогнул при мысли, что Северин вернулся домой раньше, хотя трудно было представить, чтобы он так деликатно стучал. Произошло поспешное распутывание коленей и разнимание других частей тела; Эдит волновалась, чтобы Северин ничего не услышал.

– Мамочка? – сказала Дорабелла.

Я спрятался под одеялом, а Эдит впустила ее.

Ей приснился сон; ребенок описывал его ровным, спокойным тоном, но ручка нервно постукивала по холмику перед мамой, каковым был я.

– Т-с-с, – мягко сказала Эдит, – не разбуди папу. Девочка тронула меня.

– А почему папа так спит?

Она начала стягивать одеяло, но Эдит остановила ее.

– Потому что ему холодно, – сказала она.

Ребенку приснились воющие собаки и свинья, визжащая под машиной. Свинью раздавило, но не насмерть, а собаки выли потому, что их донимал свинячий визг. Дорабелла бегала и бегала вокруг машины, но ничем не могла помочь свинье.

– А потом оказалось, что это я под машиной, – сказала девочка, и голос ее дрожал от несправедливости происшедшего. – И это я, оказывается, так визжала и заставляла собак так выть.

Рассказывая, она била меня маленькими кулачками.

– Бедная Фьордилиджи, – сказала Эдит.

– Я Дорабелла, мамочка! – закричала девочка. Эдит включила свет.

– А, Дорабелла, – сказала она. – Какой ужасный сон.

– Это ведь не папочкина рубашка, нет? – спросила Дорабелла.

– Папа поменялся, – без заминки ответила Эдит.

– А на что? – спросила Дорабелла, после чего, помню, наступила тишина.

Фьордилиджи и Дорабелла – дети Уинтеров, конечно. Своих собственных детей в тот период я вообще вспоминаю с трудом.

– На что он поменялся? – снова спросила Дорабелла.

Я забыл детей, но я помню ту тишину.

6. Кто сверху? Кто снизу?

Однажды, когда мы все были вместе, я посмотрел на своих мальчиков и провозгласил:

– Посмотрите только на Джека (мой старший, худенький и гибкий, с личиком более хорошеньким, чем у Эдит). Посмотрите на его спину; видите этот грациозный изгиб? Он выглядит как лучник на гравюре эпохи Возрождения; он гнется так же, как его лук. Джек – тонкая натура. Он любит музыку. Надеюсь, он станет художником.

А Северин ответил:

– Если он разовьет мышцы плечевого пояса, он может стать борцом в весе 142 фунта.

Северину нравился Барт, мой младший. Он был коренастый, унаследовал от Утч широкие скулы и небольшой рост. Между прочим, если бы наше знакомство с Уинтерами состоялось раньше, я мог заподозрить Северина в отцовстве, потому что телосложение мальчика скорее напоминало его, чем мое.

Что же касается врожденной нечувствительности Барта к боли – он был словно защищен панцирем, непробиваемым, как у черепахи, – то я мог только догадываться об ее происхождении. «Это от Утч, конечно, – говорил Северин. – Она нечувствительна к боли, как ленточный червь».

Как он мог знать? Что он хотел сказать этим? Джек был старше, однако в воду входил всегда последним; он был крупнее, но при потасовке Барт вцеплялся в него зубами и не отпускал. Когда Барт ломился в дверь, то делал это так, будто дверь сама должна была распахнуться перед ним. Я содрогался, глядя, как двигается этот ребенок: возможность столкновения, казалось, бежит впереди него. Аккуратный, грациозный Джек был любопытен, внимателен и скромен. Он медленно просыпался. Как-то он сказал мне:

– С тобой бывает так, что грустно и хочется плакать, даже если ничего плохого и не случилось?

Да, конечно, это мой сын; я хорошо знал его. Он мог час чистить зубы, так как в ванной висело зеркало и он вглядывался в свое отражение, словно надеялся разгадать смысл существования.

А Барт выглядел этаким неотесанным крестьянским пареньком из садов Айхбюхля, с крепкими щиколотками и запястьями и с неискоренимой жизнерадостностью. Не успев проснуться, он уже требовал завтрака.

Когда мы брали детей в город, Джек смотрел вверх, разглядывая силуэты крыш, высматривая девушек в окошках и духов в небе. Барт глядел под ноги, в лужи, искал, не упало ли что-нибудь туда.

Девочки Северина наряжались для Джека, писали ему любовные записки и говорили: «Сядь, Джек, и давай сыграем во „Что угодно для души“». С Бартом они боролись, играли и возились как со щенком. Дорабелла сказала Эдит, что выйдет замуж за Джека. Фьордилиджи засмеялась и заявила, что тогда она станет его любовницей.

– Любовницей? – удивилась Эдит. – Ты даже не знаешь, что это такое.

– Знаю, – сказала Фьордилиджи. – Любовница получает подарки.

Северин сказал:

– Барт – наш человек Он станет отличным поваром и будет есть много-много.

– Он похож на книжный шкаф, – сказал я, – но на писателя не похож.

– У него будет весовая категория, по крайней мере, 177 фунтов, – сказал Северин. – Посмотрите на грудную клетку этого ребенка!

– У него чудесный характер, – сказала Утч. Такого мальчика, как Барт, могли любить только мать и борец.

– А вот Джек, – сказала Эдит, – станет погубителем женщин. Он будет для них настоящая чума.

Я надеялся, что он вырастет хорошим сыном и покажет мне некоторых из них. У него ресницы были длиннее, чем у Эдит и Утч, вместе взятых.

– Почему вы дали детям такие американские имена? – спросила Эдит Утч.

– Они проще, – сказала она, – и мальчикам нравятся. Какой американский ребенок захотел бы называться Гельмутом или Флорианом?

– А мне нравятся итальянские имена, – сказала Эдит. – После того как я назвала старшую девочку Фьордилиджи, мне пришлось вторую назвать Дорабеллой.

– Если бы родился мальчик, мы бы назвали его – Данте, – сказал Северин. – Но я рад, что у нас девочки.

Мальчишки – ужасные эгоисты.

Он все пытался научить девочек читать.

«Вы должны быть умными, – говорил он им, – и вы должны быть добрыми. Потому что, если вы добры и глупы, люди станут вас обижать».

– Мне нравится все итальянское, – сказала Эдит.

– Ты никогда не была в Италии, – напомнил ей Северин, а нам пояснил: – Больше всего на свете Эдит привлекают незнакомые вещи.

– Неправда! – сказала Эдит. – Разве знакомые вещи я выбрасываю на помойку?

– Поживем – увидим, – сказал Северин.

Конечно же, он глядел в мою сторону, но я не сводил глаз с Джека и Барта. Меня поражало, как два человека, одинаково мною любимые, могут быть такими разными.

– В этом нет ничего удивительного, – сказала Эдит.

– Есть, – не согласилась Утч. – Кого-то одного всегда любишь больше.

– Ну вот, опять, – сказал Северин, – снова застряли на чувствах.

Да, он мог быть забавным. Но за чей счет?

«Он вовсе не жесток, – как-то сказала Эдит, рассердившись. – Надо просто прекратить попытки понять его. Я так и сделала, и теперь он мне нравится гораздо больше. Терпеть не могу мужчин, считающих, что они должны все понимать».

По ее словам, она жалела, что мы с Северином никогда не сможем стать друзьями.

Теперь изменился и стиль ее письма. Неудачно, показалось мне, но она возражала с невозмутимым спокойствием. Поначалу она откликалась на мою критику, теперь же проявляла полнейшую независимость. Я чувствовал, что здесь поработал Северин – сказывались его тяжеловесное теоретизирование, его уничижительные комментарии по поводу так называемых исторических романов!

Я часто слышал, как Северин говорил своим борцам: «Если вы не можете подняться с пятой точки, вы не сможете победить». Но речь не об этом.

Помню, как-то мы вчетвером ночевали у Уинтеров вместе с детьми. Мы притащили матрасы в телевизионную комнату и оставили там детей. Они зачарованно созерцали разные ночные ужасы и всю ночь жевали чипсы. Утром мы никак не могли найти Северина. Я был один в детской, куда приполз из чьей-то кровати, чтобы поспать в одиночестве.

Мы искали и искали. В конце концов Эдит обнаружила Северина в телевизионной комнате, спящего на матрасах в обнимку с детьми. Они грудой, вповалку лежали на нем. Он перебрался туда под утро, когда услышал крики моего младшего сына, напуганного каким-то телевизионным кошмаром. Крики эти испугали и остальных детей. Северин оторвался от теплого тела одной из женщин, напялил первую попавшуюся под руку одежду и лег с детьми, пообещав не уходить до утра. Одеждой, попавшейся под руку, оказался халат Эдит, прозрачный, розовый в цветочек. Эдит позвала нас посмотреть. Дрожащие дети медленно просыпались и жались к нему как к большой подушке или как к большой дружелюбной собаке, а Северин Уинтер лежал между ними в халате Эдит и выглядел как штангист-трансвестит, провалившийся сквозь крышу начальной школы наподобие бомбы.

Утч надела длинную запахивающую юбку Эдит, так как не могла найти свою, и мы отвезли наших мальчиков домой.

– Уверен, она найдется, – сказал я.

– Я помню, где сняла юбку, – сказала Утч, – но ее там нет.

Я вел машину, положив руку на колено Утч, а может, на юбку Эдит. Все эти сравнения ужасно нравились мне! Но это было позже.

С Кейп-Кода мы мчались в потоке других машин, возвращавшихся с уик-энда. Встречные фары освещали наши лица. Мы с Эдит расположились на заднем сиденье; у себя на животе, под рубашкой, я чувствовал ее прохладные пальцы. Звук двигателя и шорох колес по асфальту создавали удобный фон, так что мы могли говорить друг с другом, не понижая голоса, и Северин с Утч нас не слышали. Ничего особо секретного, впрочем, мы не обсуждали, но просто было что-то очень интимное в этой поездке домой. Огни встречных машин, вспыхивающие на мгновение, а потом оставляющие нас в темноте, вносили какую-то особую таинственность, избранность, изолированность от всего мира. Утч и Северин целомудренно сидели поодаль друг от друга на переднем сиденье – конструкция машины просто не оставляла им иного выбора. К тому же Северин настоял, чтобы все пристегнули ремни. Он, впрочем, наверное, догадывался, что мы с Эдит выскользнули из них и сидели, тесно прижавшись друг к другу. До меня порой долетали певучие интонации его голоса, иногда перекрывавшего звук мотора, шум колес и мой собственный голос, но когда я попытался прислушаться, то понял, что он говорит по-немецки. Рассказывает какую-то историю? Еще одну старую венскую сказку? О чем они говорили?

– Ни о чем, – сказала мне потом Утч. Мне показалось, что она обиделась. – Это только тебе кажется, что у меня с Северином много общего. Если бы ты жил, скажем, в Вене и встретил американца из Кембриджа, штат Массачусетс, разве ты решил бы, что у вас есть еще что-то общее, кроме языка и некоторых воспоминаний?

Вот так. Спросишь простую вещь, а в ответ получишь речь.

Но я видел нашу спальню после его ухода и видел мою жену после его ухода. Следами их общения были яблочные огрызки, пустые бутылки, корки хлеба и сыра, виноградные косточки, перекрученные простыни и матрасы, вздыбленные и перекошенные так, будто на кровати давала представление целая балетная труппа! Я находил подушки в дальних углах комнаты, а однажды обнаружил плетеный стул, на который обычно кидаю свои брюки, на корзине с грязным бельем, перевернутый вверх ногами. На каждой ножке стула висело по ботинку (моему), а стул напоминал четырехногое существо с человеческими ногами, возможно, зверски убитое и истекающее кровью среди грязного белья.

– Похоже, вы поладили, – сказал я Утч. Она засмеялась.

– Конечно, – сказала она, тихонько щелкая меня по носу, – ты можешь думать все, что угодно, – потом слегка хлопнула меня по руке и добавила: – Потому что тебя не переделать. – Она никогда не злоупотребляла этими жестами, вынесенными из спортивных раздевалок, – этими щипками, ударами под ребра и дерганьями за ухо, – до тех пор, пока не повстречалась с ним.

После Бостона движение ослабло, и мы ехали почти в темноте. Я молчал. Немецкий Северина звучал как музыка. Я уверен, слушали мы оба, хотя Эдит понимала ничуть не больше меня. Утч ничего не отвечала, а он говорил и говорил. Я не помню, в какой момент он выключил радио (пытался услышать, о чем говорили мы с Эдит? хотел, чтобы слушали его?), но Эдит попросила снова включить. Чтобы он ее услышал, она подалась вперед и заодно поцеловала его сзади в шею.

– Пристегните ремни, – сказал он.

– Не можешь ли опять включить музыку? – спросила Эдит, игнорируя его просьбу.

– Нет. Сначала пристегните ремни. Утч сидела не поворачиваясь.

Немного погодя Северин включил приемник. Эдит, будто знала, что в конце концов он это сделает, не откидывалась назад до тех пор, пока не заиграла музыка. Ремень она так и не пристегнула. В конце концов Северин замолчал. Я нежно дотронулся до груди Эдит, потрогал соски, ущипнул слегка. Мне хотелось, чтобы она засмеялась, но она сидела рядом напряженная, как будто все еще в ожидании музыки. Из приемника раздавались жуткие звуки, волна плохо принималась. Потом Утч настроила приемник. Для этого ей пришлось отстегнуть ремень, и когда она стала снова его пристегивать, Северин сказал ей что-то по-немецки. Она ответила, он что-то возразил. Она не стала застегивать ремень, а он отстегнул свой. Эдит сжала мою руку; она была напряжена. Северин опять заговорил с Утч.

– Nein, – сказала она.

Мы поехали быстрее. Я посмотрел на красный язычок спидометра. Когда он погасил освещение на приборной панели, я почувствовал, как Эдит еще больше сжалась, и услышал как Утч что-то мягко сказала по-немецки. Я поймал себя на том, что думаю о тренерском методе Северина, об этих его проходах по туннелю в кромешной тьме. Мне казалось, что мы едем с огромной скоростью и можем в любой момент ворваться в городские огни и снующую толпу. Утч повторила то, что сказала до этого. Я чувствовал, что Эдит вот-вот подастся вперед, и что? Похлопает его по плечу, поцелует в шею, пристегнет ремень Утч?

Когда Северин заговорил снова, Утч на этот раз не сказала «Nein». Она склонила голову к его коленям и устроилась где-то у самого руля. Скорость не уменьшилась. Эдит отстранилась от меня, схватила свой ремень и затянула вокруг талии; звякнули металлические детали. Неужели Утч в этот момент взяла в рот? Не может быть! Ведь и я и Эдит были рядом. Может, просто Северин хотел, чтобы мы так думали?

Нельзя, чтобы так продолжалось. Это могло плохо кончиться. Я сказал:

– Интересно, как там дети?

Эдит улыбнулась. Я знал, что только так его достану.

– Вас не беспокоит, что мы оставили их одних на ночь, а сами уехали так далеко? Они, конечно, уже большие, но все равно страшно, да?

Вопрос в основном был адресован Северину; Эдит, конечно же, не ответила. Утч выпрямилась на своем сиденье.

(Позже она сказала:

– Мне нужно было бы опустить окошко и сплюнуть сразу же после того, как села. Это бы тебя убедило. Ты ведь именно об этом думал, правда? Надо было поддержать твои подозрения.

Я возмутился:

– Тогда зачем он попросил тебя сделать это?

– Он просто попросил положить голову ему на колени.

– Что он хотел, чтобы мы подумали?

– Думайте все, что вам угодно, – сказала она.)

Боже! И поделом ему, ведь так часто он укорял Эдит в недостатке любви к детям, будто они священные идолы, которых она недостаточно боготворит. Его идея любви соединилась с идеей вины.

Тогда, в машине, он сказал металлическим голосом:

– Думаю, с детьми все в порядке. Конечно, я беспокоюсь о них, я всегда о них беспокоюсь.

Приборная панель снова засветилась; красный язычок спидометра поник.

– Ведь ты сначала не хотел ехать сюда, не хотел оставлять детей, поэтому я и спросил, – сказал я. – Мне просто интересно знать, если с ними все в порядке, а я уверен, что все в порядке, не захочешь ли ты совершать такие прогулки почаще. Я думаю, что иной раз хорошо так вот выбраться. Чудесный уик-энд, не правда ли?

Эдит и Утч не произнесли ни слова, а Северин, должно быть, уже обдумывал новые условия, вернее, новые поправки к старым условиям, которые он выложит Эдит, как только они останутся одни. Он, должно быть, уже репетировал. Говорил, что не хочет, чтобы Эдит проводила со мной больше времени, чем он с Утч. И что мы должны обо всем договариваться заранее, чтобы он мог «подготовиться». (Он не любил сюрпризы.) И что быть так долго и так далеко от детей – это вовсе не то, что он хотел бы повторить. Без детей мы лишены некой перспективы – так он любил заявлять. Но чего он все же боялся? Да, конечно, я знаю, он боялся за детей. Но чего еще?

Из Вены он повез Эдит в Грецию на «зорн-уитвере» 1954 года и пересек границу Югославии в Езерче только потому, объяснил он ей, что ему понравилось название и захотелось посмотреть, что это такое. Только по этой причине. Я глянул на карту и обнаружил, что Езерче вовсе не лучшее место для пересечения границы, если едешь в Грецию. Видимо, не всегда ему требовалось планировать все заранее. Ведь тогда они просто взяли и отправились в Грецию.

Я пытаюсь представить их молодыми любовниками. Эдит, конечно, много рассказывала мне об их романе. Но больше всего меня удивила их машина «зорн-уитвер» 1954 года. Эдит рассказывала, что переключатель скоростей хлюпал, как вантуз в руках слесаря-сантехника. О таком я не слыхивал. Местами днище проржавело и виднелась проносившаяся под колесами дорога. Модель была из первых с откидным верхом, складывающаяся сзади холщовая крыша протекала. Именно в 1954 году выпуск этой модели прекратился. Северин сказал, что «Зорн» был военным предприятием, а после войны стал выпускать машины для сельского хозяйства и дорожного строительства. Он утверждал, что «Уитвер» – разорившаяся компания по производству мотоциклов, которая, без сомнения, производила и просто колеса. Кто мог поверить этому? Эдит в машинах не разбиралась. Северин Уинтер зашел слишком далеко: они отправились в Грецию на каком-то допотопном рыдване.

Они ехали на юг, и становилось все теплее. У Северина был нюх на воду; он знал, где свернуть с основной дороги, чтобы найти озерцо. Стоило им проголодаться, тут же перед глазами возникала какая-нибудь деревенька. Как только они заговаривали о народных промыслах, им тут же попадался домик с резными шкафами и огромными кроватями с пуховыми перинами – и даже с домашними животными, вышитыми на чехле и наволочках. В маленькой гостинице во Фракии он показал Эдит туалет, украшенный в народных традициях: ручка для слива воды была искусно выполнена в форме пениса.

Они открывали для себя секс в колыбели демократии. Они испытывали различные кровати. Одно время Эдит отдавала предпочтение кровати в Любляне, но Северину больше понравилась кровать в Пирее – там было тепло и доносились звуки моря. Всю ночь они слышали, как снуют пароходы и вода плещется о борт, как «трущиеся друг о друга ляжки», – рассказывал Северин Утч. Утром прямо под окном открывался рыбный рынок. Эдит лежала в кровати и слушала, как ножи отсекают рыбьи головы, как галдят продавцы. Чпокающий звук отделяемых рыбьих внутренностей казался оглушительно-громким; гомон толпы то затихал, то нарастал снова. Она знала, что продавцы любят отсекать головы рыбам в тот самый момент, когда назначают окончательную цену. Чпок! Кто после этого будет торговаться?

По утрам они тоже занимались любовью, иногда дважды за утро, прежде чем встать. Сразу после раннего ужина опять отправлялись в постель, и если ласки отгоняли сон, то поднимались и шли куда-нибудь поужинать еще раз. Потом занимались любовью снова. Иногда они и в середине дня за городом находили «какую-нибудь» воду. Этот эвфемизм они очень любили.

Первый рассказ Эдит был лишь слегка завуалированным описанием их поездки из Пирея в деревню. (Это было прежде, чем они отправились путешествовать по островам.)

Рассказ начинался с рыбного рынка в Пирее.

Тогда я в первый раз услышала этот звук: торговцы отсекали рыбьи головы, но я знала, что они все распродадут и уйдут прежде, чем я встану и увижу булыжник мостовой. По утрам мы занимались любовью и вставали поздно. Продавцы рыбы собирались и уходили, но пока служитель гостиницы не промывал из шланга тротуар, булыжник был покрыт рыбьей кровью и слизью, он фосфоресцировал чешуей, пестрел синими кишками. Конечно, нельзя, сказал нам метрдотель гостиницы, чтобы грязь оставалась до вечера, ведь потенциальные гости могут испугаться запаха и подумать, что вся эта жижа – результат печального самоубийства, прыжка с четвертого этажа гостиницы или ритуального закланья неудачливого любовника, пойманного и растерзанного на части на месте преступления.

Я – сама осмотрительность, поэтому заставляла Северина увозить меня за город: хоть в нашем каменном мешке достаточно прохладно днем, однако горничные могли бы подслушивать под дверью. Ночью и утром нам было прекрасно в гостинице, но к полудню мы были уже в пути. Наша машина была на редкость маломощна. Часто мы тащились за каким-нибудь еле движущимся драндулетом, а то и за лошадиной повозкой, потому что никак не могли сделать рывок и обогнать их. Дорога извивалась, руки и шея Северина почернели от солнца. Мы ехали к парому в Патрасе, ибо где паром, там и вода, а искали мы именно воду. Я, правда, читала где-то, что одну девушку увезли в больницу со страшными судорогами из-за того, что она занималась любовью в море: в одну из фаллопиевых труб попал пузырек воздуха. Возможно ли вообще такое? Я лично не верю.

В Греции куда ни поедешь – везде тебя преследует солнце. Он снял рубашку, я расстегнула блузку и завязала под грудью. Грудь у меня маленькая, но твердая; живот был черный от солнца. Переднее стекло в машине, старомодное, без наклона, слегка увеличивало все в размерах. За моим сиденьем, где таилось немного тени, мы держали дыню в ведре с водой. Сначала вода была холодной как лед, потом слегка нагревалась. Когда я отрезала по кусочку, держа ее на коленях, она приятно холодила живот. Я окропляла плечи Северина водой, как во время крещения. Это была страна дынь. В деревнях и на столах, расставленных на обочинах, дыни могли соперничать только с баклажанами. Он говорил, что дыни побеждали по размерам, а баклажаны – по цвету.

Глядя на скучный, сухой ландшафт с небольшими пригорками, утыканными оливковыми деревьями, мы обсуждали, далеко ли море и почувствуем ли мы его запах прежде, чем увидим. Потом мы уперлись в большой, раскачивающийся грузовик, полный дынь. Пришлось резко снизить скорость. В кузове на горе дынь сидел грек подросток. Застывшая на его лице улыбка свидетельствовала о том, что его умственное развитие остановилось в четырехлетнем возрасте. Должно быть, с его наблюдательного пункта мои груди и живот выглядели замечательно, и, когда мы хотели дать газу и обогнать грузовик, парень решил не лишаться этого зрелища. Вскочив, он замахнулся огромной дыней, грозившей угодить нам прямо в голову; его идиотская ухмылка подтверждала, что нам придется сильно пожалеть, если все-таки попытаемся обогнать.

Тридцать четыре километра, до самого парома, восседая на груде дынь, он демонстрировал мне себя. Мы ничего не могли сделать. Кроме его дефективного лица, там было на что посмотреть. Я отрезала еще кусок дыни. Мы подумывали остановиться и дать грузовику отъехать подальше, но, признаюсь, мне хотелось узнать, что еще сделает парень.

Как раз перед тем, как петлявшая дорога разделилась на четыре полосы, чтобы вместить все машины, идущие к парому, парень упал со стоном на спину, примяв дыни, и лежал, корчась среди зеленоватых шаров, пока не извергся прямо в воздух. Его добро наподобие птичьего помета плюхнулось на ветровое стекло со стороны пассажира – шлеп! Я дернулась, будто мне дали пощечину.

Потом дорога стала шире, встречных машин не было, и мы поравнялись с грузовиком, собираясь обогнать его. Парень больше не пытался пугать нас; он неподвижно распластался на куче дынь и даже взглядом не проводил нас, когда мы проезжали. Мог бы хотя бы сплюнуть. Я оглянулась и увидела водителя грузовика – пожилого мужчину с таким же ужасным лицом, как у мальчишки. Он грязно ухмылялся, глядя на меня, силясь приподняться со своего сиденья и, выгнувшись у опущенного окошка, показать мне свое хозяйство!

– Яблоко от яблони… – сказала я, но у моего водителя руки были напряжены, а пальцы, сжимавшие руль, побелели. Лицо Северина ничего не выражало, словно, увидев голодающих, он боялся и сам ощутить голод.

Купаться ему не хотелось. Чтобы чем-то заняться, мы переплывали на пароме Коринфский залив туда и обратно; стоя на палубе, перегнувшись через перила, мы рассуждали об истории и цивилизации. Я призналась, что происшествие на дороге возбудило меня, но он сказал, что в те минуты чувствовал себя таким одиноким, будто сам занимался онанизмом. Я никогда не понимала, почему у мужчин столько проблем с этим.

Впервые в жизни мои собственные ощущения потрясли меня. Я поняла, что могу заниматься любовью – где угодно. Мы продолжали курсировать по заливу. Желание мое было мучительно; я тискала его столько, сколько он позволял, и шептала, что по возвращении в гостиницу я заставлю его кончить прежде, чем он успеет в меня войти.

Он, однако, умудрился не сделать этого. Вывернулся.

В этом все дело! Северин вечно выворачивался. Когда мы собирались вчетвером, он постоянно дулся на нас, стараясь заставить меня и Эдит почувствовать себя виноватыми, пытаясь спровоцировать Утч к завершению всей этой истории. Утч умоляла его сказать, чего он хочет. Хорошо, говорила она ему иногда, мы прекратим все, если хочешь, но ты должен сказать хоть что-нибудь. Он хранил полное молчание, и она знала, как поступить, чтобы вывести его из такого состояния. Конечно, именно этого он и ждал от нее. Почему она не видела? Я поражаюсь, как ловко он обращал чувство жалости к себе в нечто притягательное.

«Когда он в таком настроении, – говорила Утч, – единственное, что я могу сделать, чтобы прекратить это, так только затрахать его».

Я пожаловался Эдит, но она сказала: «Ну и что такого? Прежде чем думать о том, что правильно, а что нет, лучше подумать о лекарстве».

Но секс – не панацея.

Мы были в часе езды от дома, обе женщины спали, когда Северин остановил машину, чтобы пописать. Когда он вышел, Утч тоже выскочила из машины, ринувшись в рощицу невысоких темных деревьев, сгрудившихся у обочины, как солдаты. Мы стояли на дороге совершенно одни, будто никто больше не возвращался домой после уик-энда, как будто никто вообще никуда не ездит на уик-энд. Я даже точно не знал, где мы находились.

Когда Утч проснулась, я попросил ее пересесть назад, к Эдит. Я хотел поговорить с Северином. Я тихо сидел рядом с ним, пока не убедился, что Эдит и Утч заснули. В каждом городке, который мы проезжали, была церковь, каждая – с подсвеченным шпилем. В конце концов, я сказал:

– Мне кажется, что ты давишь на нас. Ты все решаешь за всех. А ведь нас четверо.

– А, это ты здесь? – сказал он. – Я сначала подумал, что это у Утч так изменился голос.

Ха-ха.

– Наши свидания происходят в одно и то же время, в одном и том же месте. Это твоя идея. Тебе так хочется, тебе так приятно, но мы тоже имеем какие-то права, тебе не кажется?

– Мне все время снится один и тот же сон, – сказал он. – Хочешь расскажу?

«О, сейчас начнутся все эти сопли страдальца!» – подумал я, но сказал:

– Конечно, Северин, давай.

Я знал, что на сексуальные темы трудно говорить напрямую.

– Это сон о моих детях, – сказал он.

Сто раз я слышал его рассказы о детях, почти всегда в спортивных терминах; он называл их своим слабым местом, своей уверткой, своим дисбалансом, привычным вывихом, который вечно будет его подводить. Но он не мог представить себе – как это не иметь детей? Он говорил, что они – замена авантюрной, бродячей жизни. С детьми его жизнь всегда полна тревог – он был благодарен за это, извращенец! Он полагал, что его любовь к Эдит почти рациональна (это как понимать), но в том, как он любит детей, нет ничего рационального. Он говорил, что люди, не имеющие детей, пребывают в наивном заблуждении, считая, что контролируют свою жизнь или, по крайней мере, это могут.

Я возражал, говоря, что он придает «контролю» слишком уж большое значение; я уверял, что люди, не имеющие детей, просто находят иные способы лишиться «контроля».

– На самом деле, – сказал я, – люди считают такой контроль скорее обременительным. Если ты имеешь возможность хоть иногда переложить его на другого, то чувствуешь себя намного лучше.

Мне приходилось видеть, каким холодным, аналитически-оценивающим, изучающим, мертвым взглядом рассматривают его борцы своего противника. Когда я сказал об этом Северину, он посмотрел на меня таким же взглядом. Хотя он не мог не чувствовать всей нелепости этого контроля, он был предан избранной им идее.

– Спаси нас Бог от идеалистов, от всех искренне верящих, – однажды сказала Эдит.

«Спаси нас Бог от Северина Уинтера!» – подумал я.

Его сон, как он говорил, отчасти основывался на реальных событиях. Опять он тащился за грузовиком с дынями и не мог его обогнать. Жизнью его распоряжался упрямый мастурбирующий грек, сидевший на груде дынь, страшный, способный продержать его в хвосте у грузовика вечность, поганивший самый воздух своим мерзким семенем, пачкающий ветровое стекло и все вокруг, пока безумная непристойность этой сцены не придала Северину силы обогнать грузовик. Внезапно дыни, на которых сидел грек, превратились в детей Северина и начали падать через борт грузовика на шоссе. Северин Уинтер видел, как «детей» бросило на его машину и расплющило на ветровом стекле.

– Неплохо для сна? – спросил он.

«Неплохо для увертки? – подумал я. – Для неустойчивой опоры? Для привычного вывиха?»

– Господи, спаси нас, – пробормотал я.

Он опять выключил свет на приборной панели, но я понимал, что он смеется. Я хотел сказать: не надо мне аллегорий, давай просто факты. Кто контролирует это? Все мы или только ты?

Машина остановилась. Мы приехали.

– Я бы предоставил тебе выбор – кого с заднего сиденья ты хочешь забрать сегодня, – сказал Северин, – но неудобно перед няней, и я дико соскучился по детям.

– В самом деле, мы как-нибудь должны сесть и поговорить, – сказал я.

– Конечно, в любое время, – сказал он.

Я полез на заднее сиденье, чтобы растолкать Утч, но она уже проснулась. Я сразу понял, что она слышала весь разговор. Вид у нее был испуганный. Я легонько потормошил Эдит и поцеловал ее в волосы над ухом, но она крепко спала.

Когда Утч подошла к Северину, он пожал ей руку. Вот такова его идея равенства. Утч хотела, чтоб ее поцеловали. Он сказал:

– Спокойной ночи. Мы все обсудим позже.

Я знал, что наши вещи кочевали из дома в дом – то одежда Эдит обнаруживалась в моем чемодане, то Утч оставляла свои перчатки у них в доме, – и это просто бесило его. Эдит рассказывала, что однажды утром он полез в свой ящик и достал оттуда мои трусы.

– Это не мои, – с негодованием сказал он.

– Я просто кладу на место все, что нахожу в доме, – спокойно сказала Эдит.

– Это его! – бушевал он. – Он что, не может держать при себе свои блядские трусы? Какого черта он разбрасывает здесь свое грязное белье?

Он растянул мои трусы так, что туда могли бы влезть двое, резинка чуть не лопнула, затем смял их в комок и бросил в угол.

– Им нравится оставлять после себя свои вещи, чтобы у них был повод прийти обратно. Она тоже так поступает, – ворчал он.

Эдит показалось все полной ерундой. В то же утро она отнесла трусы Утч. Обе нашли это очень смешным.

Вскоре я вынул из ящика те же самые трусы. Что-то с ними было неладно. Они оказались пополам разрезанными бритвой, так что стали похожи на абсурдно короткую юбочку. Так сказать, причинное место в свободном полете.

– Утч, – сказал я, – что случилось с моими трусами? Она сказала, что это те, которые принесла Эдит.

Позже я спросил Эдит, не она ли разрезала их, просто в шутку? Конечно нет. И это была не шутка. В этом весь он. Символы его не отличались утонченностью.

– Черт бы его побрал! – завопил я. – Чего он хочет? Если он хочет прекратить все, почему бы просто не сказать об этом? Если он так чертовски страдает, почему же он тянет всю эту канитель? Ему нравится быть мучеником?

– Пожалуйста, – мягко сказала Утч. – Мы все прекрасно знаем, что если кто-то и прекратит все, то именно он.

– Он просто издевается над нами, – сказал я. – Проверяет меня и Эдит, вот и все. Он так ревнует, что уверен, будто мы не сможем прекратить это, вот и смотрит, сколько еще мы выдержим. Может, если мы с Эдит предложим прекратить все, тогда он поймет, что никто не собирался никого обижать, тогда он почувствует облегчение и вновь ощутит желание. Но Утч покачала головой.

– Нет, пожалуйста, ничего не надо делать, – сказала она. – Оставьте его в покое, пусть все остается как есть, как он хочет.

– Как он хочет! – возмутился я. – Тебе ведь тоже не все нравится, что хочет он, я ведь знаю!

– Верно, – сказала она. – Но это лучше, чем вообще ничего.

– Вот что, я думаю, мы с Эдит должны сказать, что прекращаем наши отношения прямо сейчас, и, может быть, это убедительно.

– Пожалуйста, – сказала Утч. Она чуть не плакала. – Тогда он и правда может все прекратить. – Еле выговорила она это и разрыдалась.

Я испугался. Обнял ее и стал гладить по волосам, но она продолжала всхлипывать.

– Утч? – спросил я, с трудом узнавая собственный голос. – Утч, разве ты не могла бы остановиться, если было бы нужно? А?

Она обняла меня, прижалась лицом к моему животу и повисла на моем колене.

– Нет, – прошептала она, – я вряд ли смогла бы. Я не перенесу, если это все кончится.

– Да, но если бы мы были вынуждены? – спросил я. – Конечно, ты смогла бы, Утч.

Но она ничего не ответила и продолжала плакать. Я держал ее в объятиях, пока она не уснула. Все это время я думал о том, что наши с Эдит отношения пугают Северина, а Утч, казалось, сохраняет хладнокровие. Все это время я думал, что Северин бесится из-за того, что у нас с Эдит слишком много общего. Подразумевалось, что у него с Утч слишком мало. Так что же происходит?

Несколькими неделями раньше на большом банкете я почувствовал, что Северина злило повышенное внимание к нему Утч и то внимание, которое мы с Эдит оказывали друг к другу, хотя всегда держались скромнее, чем они. Утч, немного пьяненькая, повисла на Северине, прося потанцевать с ней, и ему стало неловко. Позже, этой ночью, когда он вернулся домой и разбудил нас с Эдит, он сказал мне вслед: «Позаботься о своей жене». Меня взбесил его начальственный тон, и я вышел, не произнеся ни слова. Может быть, он имел в виду, что я не должен позволять ей пить так много, а может, она пожаловалась ему на невнимание к ней. Но когда я выложил это Утч, она покачала головой и сказала: «Понятия не имею, о чем он говорил».

Теперь я подумал, не предупреждал ли он меня о глубине чувств Утч к нему? Поистине, его тщеславие не имеет пределов!

Поздно ночью я перенес Утч на кровать и уложил ее прямо в одежде. Я знал, что разбужу ее, если начну раздевать. Я позвонил Эдит. Это случалось редко, и у нас был условный сигнал: я набирал номер, после первого гудка вешал трубку, немного выжидал и потом снова набирал. Если она не спала и слышала первый звонок, то тут же брала трубку. Если гудок в трубке раздавался дважды, – значит, она либо спит, либо не может разговаривать, и я вешал трубку. Северин от этого никогда не просыпался.

На сей раз она ответила:

– В чем дело?

В голосе слышалось раздражение.

– Я просто думал о тебе.

– Знаешь, я устала, – сказала она. – Они что, ссорились там?

– Я очень беспокоюсь, – признался я.

– Потом поговорим, – сказала Эдит.

– Он не спит?

– Спит. А в чем дело?

– Если он хочет все прекратить, – сказал я, – почему же он этого не делает?

Ответа не последовало.

– Эдит? – сказал я.

– Да? – сказала она, но было ясно, что на мой вопрос не собирается отвечать.

– Он хочет прекратить? – спросил я. – Если да, а ведет он себя, ей-богу именно так, то в чем же дело?

– Я ему уже предлагала, – сказала она.

Я знал, что она говорит правду, но каждый раз мне было больно слышать это.

– Но он не принял твоего предложения, – сказал я.

– Нет.

– Почему?

– Должно быть, ему все нравится, – сказала она, но, даже не видя ее лица, я понял, что она лжет.

– Странные вещи ему нравятся, – сказал я.

– Он считает, что я использую силовые приемы, – сказала она.

– Что?

– Он считает, что обязан мне.

– Ты никогда не говорила об этом, – сказал я.

Мне очень не понравились все эти разговоры о силовых приемах и что кто-то кому-то обязан. Это было серьезное упущение – не знать. Я полагал, Эдит рассказывает мне все, что важно знать любовникам.

– Да, не говорила, – призналась она. Судя по ее тону, и не собиралась.

– А тебе не кажется, что хорошо бы мне знать?

– Есть множество вещей, о которых не стоит говорить, – сказала она, – и, думаю, это правильно. Северин уверен, что женам и любовницам надо рассказывать все, но ведь ты так не считаешь, почему же я должна говорить?

– Все важные вещи я рассказываю.

– Правда?

– Эдит…

– Спроси Утч, – сказала Эдит.

– Утч? – переспросил я. – Откуда ей знать?

– Северин все рассказывает, – сказала Эдит.

– Я люблю тебя.

– Не волнуйся, – сказала она. – Что бы ни случилось, все утрясется.

Я хотел услышать вовсе не это. Она, похоже, примирилась с чем-то, а с чем – я не понимал.

– Спокойной ночи, – сказал я. Она повесила трубку.

Я попытался разбудить Утч, но она лежала в постели, как тяжелая, округлая, плотная дыня. Мне даже захотелось укусить ее. Я покрывал ее поцелуями, но она лишь улыбалась в ответ. Силовые приемы? Еще один борцовский термин. Мне не нравилось, когда так говорят о любовных отношениях.

Утром я спросил у Утч, что такого знает Эдит о Северине или он думает, что она знает.

– Если Эдит захочет, – сказала Утч, – она сама тебе расскажет.

– Но ведь тебе что-то известно. Я тоже хочу знать.

– Ну и что? – сказала Утч. – Северин так захотел; если бы ему хотелось, чтобы знал ты, он бы рассказал тебе. А если бы Эдит хотела, она сама бы рассказала.

– Но если бы она не хотела, то и не сказала бы, что я могу обо всем спросить у тебя.

– Нет, это невозможно, – сказала Утч. – Я пообещала Северину, не говорить. Постарайся узнать в интерпретации Эдит.

Она отодвинулась от меня. Я знал эту ее позу – коленки подтянуты, локти спрятаны, волосы скрывают лицо.

– Смотри, – сказала она; я знал, что сейчас произойдет, – мы с тобой живем по твоим правилам. Ведь именно ты сказал: «Если ты с кем-то встречаешься, я ничего не хочу об этом знать. Если я с кем-то встречаюсь, тебе не нужно знать». Так?

– Так, – сказал я, прильнув лицом к ее волосам. – И, кажется, я знаю, что все годы у тебя никого не было, верно? – сказал я.

– Не спрашивай, – сказала она. Она блефовала. Я был в этом уверен. – А я, кажется, знаю: у тебя их было несколько, – добавила она.

– Верно, – сказал я.

– Я не спрашиваю.

– Да, ну а я спрашиваю, Утч.

– Ты меняешь правила, – сказала она. – Я думаю, о таких изменениях ты должен оповещать хоть немного заранее.

Она придвинулась ко мне и положила мою руку себе между ног. (Самое важное правило – бери, когда тебе предлагают.)

Там у нее было уже влажно; она начала тереться об мою руку.

– О ком из нас ты сейчас думаешь? – спросил я ее. Не было ли это жестоко?

Но она сказала:

– Обо всех вас, – и засмеялась. – О двоих, троих, четверых одновременно.

Она быстро взяла в рот, сдавив коленями мои уши. На вкус Утч напоминала мускатный орех, ваниль, авокадо; зубами она действовала очень осторожно. Интересно, только со мной Эдит теряла контроль в такой позе? Неужели Северин и вправду говорил ей: «Вы оба хорошо устроились. У вас идеальный роман, и вы ни в чем не виноваты, а мне и Утч предоставляете возможность лишь развлекать друг друга. Нам не очень-то приятно чувствовать себя лишними, согласна?»

Как он мог говорить так об Утч? Утч, которая вкуснее жареной телятины, вкуснее подливки для жаркого; рот ее достаточно велик, чтобы вместить любые иллюзии.

Я спросил ее:

– Тебе кажется, что тобой манипулируют? Как раз это, наверное, чувствует и Северин? Но ведь я знаю, что до Северина у тебя не было других любовников, правда?

Она сильнее прижалась ко мне.

– Я никогда не спрашивала тебя про Салли Фротш, – сказала она, – хотя раньше ты никогда так внезапно не менял своего отношения к приходящим няням.

Она говорила отрывисто, поскольку рот ее был занят. Я был поражен ее информированностью.

– А эта Гретхен или как там ее звали? Вольнослушательница по какому-то там предмету?

Я не верил своим ушам.

– А эта бедненькая разведенная миссис Стюарт? Я никогда не думала, что ты так здорово чинишь обогреватели.

Она аккуратно взяла всего меня в рот и не отпускала.

Знала ли она о других? Не то чтобы их было очень много, и уж конечно, все это было несерьезно. Я не мог вспомнить, когда бы подозревал ее в любовной интрижке; никогда ни к кому я не ревновал ее. Но кто может дать гарантии? По крайней мере, я знал, что у Эдит до меня ничего не было. Я хотел освободить рот Утч, чтобы поговорить, но она сжала мои уши еще сильнее. Наверное, этот жест означал: «Лучше спроси Эдит еще раз». Я пытался сопротивляться, но ритм ее движений был слишком интенсивен. А Северин? Конечно, этот моральный абсолютист без промедления потащит Утч на маты.

«Спроси Утч», – сказала Эдит. Я пытался. Когда я кончил, ее рот стал мягким, как чашечка цветка. И хоть я дважды чувствовал, что она на грани, я все же знал, что она еще не кончила.

– Ничего, – прошептала она. – Я свое получу потом.

Интересно, от меня или от него? Я пошел в ванную и выпил три стакана воды.

Когда я вернулся в спальню, она как раз пыталась получить свое. Перевозбудившись, она могла кончить только сама. Эта грань у нее была очень зыбкой, и иногда я мог помочь ей немного, а иногда сохранял нейтралитет. Нельзя слишком вовлекаться в это. Я лег рядом, но не касался ее. Смотрел, как она трогает себя: глаза закрыты, поразительная сосредоточенность. Иногда, если я дотрагивался до нее в такой момент, это было как раз то, что ей требовалось, но подчас могло все испортить. Я понял по ритму, что она уже близка к завершению. Дыхание ее замирало, потом опять становилось чаще; губы привычно округлялись. Иногда какое-нибудь слово могло подтолкнуть ее к финалу, любое слово, тут главное – звук моего голоса. Но когда я посмотрел на ее зажмуренные глаза и напряженное лицо, то понял, что и в самом деле понятия не имею, кого из нас двоих она сейчас видит, да и только ли из нас? Я хотел крикнуть ей в лицо: «Это он или я?» Но знал, что отвлеку ее. И вот она уже кончала, она издавала горловые звуки, становившиеся все ниже, ее диафрагма двигалась, как у рычащего льва. Она замедлила ритм, как будто выпевая по нотам свой стон. Она кончала, и ничто не могло помешать ей; я мог делать все что угодно – кричать, кусаться, даже снова войти в нее. Ничто бы ее не отвлекло. Но я не стал делать ничего такого. Я искал в ее лице разгадку, прислушивался, не назовет ли она имя – или мое, или его, или чье-то еще.

Но то, что она сказала, было даже не по-английски.

– Noch eins! – крикнула она, извиваясь, ударяя по кровати.

Мне было понятно это; я посетил в Австрии достаточно много баров, чтобы знать это выражение. Его произносишь, когда у тебя кончилось пиво, а ты хочешь еще. «Noch eins!» – кричишь ты, и официант приносит тебе «еще раз».

Утч лежала, расслабившись, одной рукой все еще трогая себя, а другую поднеся к губам. Я знал, что она пробует себя; она говорила, что ей нравится собственный вкус. В этой позе она была похожа на Катрину Марек на рисунке Курта Уинтера.

Нас, авторов исторических романов, часто поражают бессмысленные совпадения, и я подумал: а знаю ли я вообще Утч? Были ли мы, все четверо, достаточно мудры, чтобы постараться узнать друг о друге больше, чем уже знали?

Я лежал рядом со своей женой, которая хотела еще раз. Мне же казалось, что она выглядела вполне удовлетворенной.

7. Битва Карнавала и Поста

Однажды ночью Северин взял Утч в борцовский зал. Во время ужина мы все заметили, что он не был таким угрюмым, таким язвительным, как обычно, не так усердно пытался заставить нас чувствовать вину за его молчаливые страдания. Подавая Утч пальто, он подмигнул Эдит. Я заметил, что это удивило ее. Она привыкла к мученическому виду этого сукиного сына, как будто говорившего: «Вот, иду выполнять свои обязанности». Он давал понять, что секс с Утч – это всего лишь еще одна его супружеская обязанность, выполняя которую, он как бы делал нам всем одолжение.

Но в тот вечер он постоянно дотрагивался до Утч и что-то тихо говорил ей по-немецки. Мы оба, и я, и Эдит, поражались его предупредительности. Я заметил, что Эдит приглядывалась к нему внимательнее, чем обычно. Может, он хотел пробудить в ней ревность? Она не раз говорила ему, что не из самых ревнивых. «Конечно, не из самых, – сказал он. – Все отлично устроились. Ты нашла себе любовника по вкусу, а я должен проводить время с этим несчастным коровообразным созданием, к которому и ревновать-то не стоит». Но Утч вовсе не была «несчастным коровообразным созданием»! Этот сноб, эта свинья, этот высокомерный ебарь! Я видел мою спальню после его уходов; там мало что говорило о снисходительности.

Но в этот вечер – ради разнообразия – он был сердечен, игрив, комично разыгрывая из себя сластолюбца. Он игриво пожелал Эдит доброй ночи и, помогая Утч надеть пальто, ухватил ее за грудь.

– По-моему, это новая увертка, – сказал я Эдит после их ухода.

Она проследила, как свет фар скользнул по стенам, но ничего не сказала.

– Видишь, что происходит? – настаивал я. – Он пытается вызвать в тебе ревность. Возбудить в тебе те же чувства, что испытывает сам.

Она покачала головой.

– Он ведет себя неестественно, – сказала она. – Он перестал быть самим собой с тех пор, как все это началось.

Я попытался разубедить ее:

– Мне кажется, он постепенно привыкает. Сейчас он позволит себе расслабиться с Утч.

Эдит закрыла глаза; она мне не верила, но и не возражала.

– Так или иначе, это все же лучше, чем когда он ходит и стонет, – сказал я, – ожидая, чтобы мы спросили: «В чем дело?», а он тогда бы ответил: «Ни в чем».

Видно, мне не удалось убедить Эдит.

Мы приняли наш любовный душ и отправились в постель, но она никак не могла успокоиться. Она хотела позвонить ко мне домой и спросить Северина о чем-то, но о чем – мне не говорила. Я возражал. Мы можем позвонить в самый неподходящий момент, и он подумает, что все это сделано умышленно.

– Ерунда, – сказала Эдит; она сердилась на меня.

Северин приехал позже обычного. Я вышел пописать, а вернувшись, обнаружил, что он уже занял мое место. Он ухмылялся, лежа рядом с Эдит прямо в одежде. У меня создалось впечатление, что он ждал за дверью, пока я встану, ради этой шутки. Он разделся под одеялом, сбив всю постель, разбудив Эдит. Она всполошенно вскочила, уставилась на нас, покачала головой, и опять завернулась в одеяло.

– Я вижу, ты в хорошем настроении, – сказал я. Мне было неудобно одеваться при нем, и это его явно забавляло.

– Прихвати с собой пепельницу с окурками, когда пойдешь, о’кей? – попросил он.

Я решил играть по его правилам в этот раз и сказал:

– Кстати, я хотел поговорить с тобой по поводу яблочных огрызков. Право, я не против крошек в постели, но огрызки и сырные корки – это уж слишком.

Он засмеялся.

– Что ж, сегодня ты не найдешь ничего такого, – сказал он. – Мы были донельзя аккуратны.

Его зубы поблескивали в темноте. Мне очень хотелось поцеловать Эдит на прощанье. Спала ли она? Может, рассердилась? Я задул свечку на комоде.

– А-ах! – издала звук Эдит, как будто он внезапно дотронулся до нее.

– Спокойной ночи, Эдит, – сказал я в темноте. Когда я проходил мимо постели, он протянул руку и схватил мое запястье. Я испугался; было не больно, но я знал, что он может продержать так целые сутки. Наверно, это просто теплое пожелание спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Северин, – сказал я. Он засмеялся и отпустил меня.

В машине я продрог. На какую-то секунду отчетливо и ясно я представил себе, как вернувшись домой, вижу мертвую Утч на нашей кровати. Ноги и руки вывернуты и связаны в какой-то затейливый узел. Все остальное в доме «донельзя аккуратно».

Я плечом распахнул дверь – Утч, одетая, сидела за кухонным столом с чашкой чая и доедала солидный завтрак. Уже почти рассвело. Когда я вошел, она улыбнулась; вид у нее был счастливый и сонный.

– В чем дело? – спросила она. – Что случилось?

– Я думал, не случилось ли что-нибудь с тобой. Она засмеялась.

«Они явно весело провели ночь», – подумал я.

– Чем занимались? – спросил я, больше всего удивившись тому, что она одета. Заглянув в дверь спальни, я увидел, что кровать аккуратно застелена, такая же гладенькая, как днем, подушки взбиты.

– Мы были в борцовском зале, – сказала Утч. Она рассмеялась и покраснела. Потом рассказала мне все.

Северин припарковал машину позади нового спорткомплекса и помигал фарами. Когда из служебного входа вышел сторож, Северин сказал:

– Это я, Харви. Буду ночевать сегодня наверху.

– О’кей, шеф, – сказал сторож

Утч поняла, что Северин проделывал это уже не в первый раз.

Ровно в полночь они прошли по темным коридорам. Он знал каждый поворот. Они разделись и оставили одежду в раздевалке. Утч немного замерзла. Они надели чистые борцовские халаты, малиново-белые, с капюшонами. По угрожающего вида туннелю они прошли как средневековые рыцари, свершающие какое-то действо. Он поцеловал ее; под халатом почувствовал ее тело.

В этой кромешной тьме Северин ни разу даже не задел за стену. Утч казалось, что рука его тянется к двери как раз в тот момент, когда они подходят к ней. Лунный свет мягко освещал гаревую дорожку старой клетки, а тени на куполе казались резными листьями плюща. Старый деревянный трек скрипел, когда они шли по нему. Растревоженные голуби хлопотали на карнизах, как старушки. Где-то зазвенела старая перекладина для прыжков в высоту. Утч похолодела, но он продолжал идти ровно, в заданном ритме. И ночью здесь все было хорошо знакомо Северину.

В борцовском зале маты в зыбком лунном свете были похожи на кровавого цвета озеро. Утч сказала, что ей это нравится, но немного пугает. Он снял с нее халат; маты были такие же теплые, как ее кожа. Они «катались по всему залу», сказала она; она попробовала разные позы йоги; он показал ей некоторые упражнения на растяжку. Обогреватели непрерывно гнали теплый воздух, и скоро оба вспотели. Утч говорила, что она никогда не чувствовала себя такой гибкой. Потом Северин вошел в таинственно белеющий круг на центральном мате, пальцы его ног уперлись прямо в светлую линию. Он ждал ее: он был серьезен. Утч сказала, что ощутила некоторое беспокойство, хотя, конечно, доверяла ему. Она стояла на противоположной стороне круга и глубоко дышала. Она наклонила голову и вытянула шею. Его руки безостановочно двигались на фоне облитых лунным светом бедер. Она разминала пальцы так, как обычно делал Тирон Уильямс перед поединком.

– Wie gehts? – спросил Северин своим туннельным голосом.

– Gut, – сказала Утч хрипло, но громко.

И тут Северин услышал какой-то свисток в голове и двинулся через круг по направлению к ней – не быстро и даже не совсем точно к ней. Опять она почувствовала что-то вроде страха, но когда он выбросил руку и схватил ее сзади за шею, она ожила: поднырнула ему под грудь и попыталась ударить его по коленям изо всех сил. Он отпрянул, потом опять стал наплывать на нее; она размахнулась, целясь ему в голову, но это была ошибка, и он схватил ее. Он так быстро перекинул ее через себя, что она и ахнуть не успела; движение было сильным, но четким и не причинило ей ни малейшей боли. Он держал ее плотно, не давая шевельнуться. Его круглое мощное плечо уперлось ей в пах, рука протиснулась между ног, ладонь лежала на позвоночнике. Она дернулась, но в ту же секунду обнаружила, что лежит на мате. Она попыталась встать на колени. Он придавил ее к мату. Грубым его никак нельзя было назвать: ей казалось, будто у нее два тела, двигающихся согласно друг с другом. Напряжения не было, просто его вес распластал ее. Руки ее тяжелели, пытаясь поднять его; ее спина ощущала тяжесть его груди. Голова ее безвольно поникла, и она почувствовала его губы на своей шее. Она утопала в мягком мате. В лунном свете их тела блестели, даже, казалось, фосфоресцировали. Мат отдавал тепло обратно. Тела их были скользкими. Они сгибались словно сами собой. Все вокруг было скользким, но она как-то умудрялась упираться пятками. Над его уютным плечом она видела луну, плывущую по лабиринту плюща. То ли голуби ворковали слишком громко, то ли она не узнавала собственного голоса. Она клялась, что легкие взмахи голубиных крыльев приподняли ее над матом. Она кончала, она кончала, она ждала его – когда он кончит, она думала, что по взмаху руки невидимого судьи они оба плашмя упадут на мат. Вместо этого она просто снова почувствовала его сокрушительную тяжесть, и наступила странная тишина, только огромные лопасти обогревателей без устали вращались, но звук этот был настолько монотонный, что его трудно было назвать шумом. Они откатились друг от друга, но пальцы их соприкасались. Она не помнит, кто начал смеяться первым, когда он взял полотенце и стал вытирать то, что они оставили на мате. Он отбросил полотенце в угол, и Утч представила себе, как там всю ночь размножаются полотенца. На следующий день удивленные борцы увидят целую гору полотенец.

Их смех прокатился по старому треку, эхом отозвался в пещерах под бассейном. Потом они плавали, грелись в сауне; и снова плавали. Я представлял себе, как они осваивали новую территорию, как собаки оставляя повсюду метки.

– Боже, вы хоть разговаривали? – спросил я.

Утч улыбнулась.

Воображаю, сколько яиц они съели – раковина была полна скорлупками до самого верха.

– Ja, мы немного разговаривали.

– О чем?

– Он все время спрашивал, как дела: «Wie gehts?» А я все время отвечала: «Gut! Gut!»

Насколько хорошо? – хотел я спросить с холодной саркастической улыбкой, но невозмутимость Утч среди хлебных крошек и пятен от желтка лишала меня дара речи.

Над нашим кухонным столом висит репродукция картины Брейгеля «Битва Масленицы и Поста». Я затерялся в образах минувшего. Я вообразил себя на картине Брейгеля. Я вошел в его мир; я уменьшился в размерах, надел деревянные башмаки и прошелся по нидерландскому городку.

– С тобой все в порядке? – спросила Утч, но я уже пребывал в 1559 году.

Я вдыхал аромат пекущихся вафель (Пепельная среда[10] была на носу, и обычай требовал масленичного гулянья). Я поеживался, вышагивая в своих лосинах. Мой гульфик слегка натирал.

На великой картине я проталкиваюсь через толпу простолюдинов, мрачных, в темных одеждах. Они топчутся около церкви, но набожностью тут и не пахнет. Женщины торгуют рыбой. Пост и его дружки – тощая баба, монахиня и монах – вот-вот подерутся. Толстяк, оседлавший бочку, весь пропахший кислым элем, символизирует Карнавал. Он крутит на вертеле поросенка, его окружают гуляки в масках со всеми атрибутами веселья и разврата. Около таверны народу гораздо больше, чем у церкви. Я смотрю представление комедии «Грязная невеста». Кажется, кто-то меня трогает, щиплет за зад, улыбки всех женщин одинаково похабны. Я проталкиваюсь через толпу, меня хватают чьи-то руки. Надо быть осторожным, чтобы не наступить на алчущего нищего, калеку, слепца, карлика, горбуна. Тела их повсюду. Женщина в шляпе странницы умоляет меня: «Великодушный сэр, подайте несчастным». Ее рот – темная яма.

Из двадцатого столетия Утч спрашивает меня:

– Ты идешь спать?

Откуда я знаю? Я только придумываю свою жизнь, но на картине я всегда узнавал себя: я вон тот, хорошо одетый. Состоятельный бюргер? А может быть, аристократ? Я никогда точно не мог определить мой статус. Я – в черном плаще, дорогом, подбитом мехом; волосы подстрижены как у школяра, на груди – расшитый кошелек, из кармана торчит молитвенник в богатом переплете, на голове мягкая кожаная шляпа. Я прохожу мимо слепца, но он не просто слеп. Он ужасен, у него нет глаз! Лицо его как бы не завершено – жестокий умысел художника: там, где должны быть глаза, бледная, прозрачная пленка над провалами глазниц. Я даю ему монету, не взглянув на него. Группа монахинь провожает меня застывшими улыбками. Может быть, я – щедрый благотворитель? Они чего-то ждут от меня? Меня преследует, а может, просто идет за мной мальчик, или карлик, и несет что-то вроде мольберта или вращающегося табурета – обычной принадлежности пианино. Это мне? Я художник? А может, я усядусь где-нибудь и начну играть? Между прочим, на картине я – единственный явно не крестьянского происхождения, единственный, у кого есть слуга. И то, что он несет, скорее всего, моя церковная скамеечка. Прочие на картине тоже тащат какие-то сиденья в церковь – грубую крестьянскую мебель. Но только у меня есть слуга, который несет мою вещь. Может, я стряпчий или даже мэр.

Я так и не удосужился выяснить это. Мне приятнее гадать о своей личности и предназначении. Вот я иду от церкви к таверне; это мне представляется очень мудрым. Однажды я придумал историю одного дня, проведенного мною на старой нидерландской площади. Этот сюжет предназначался для моего второго исторического романа, но он так и не был написан. Я продвинулся с ним не дальше того, что попросил взаймы у отца. Это было в 1963 году. Я окончил университет, был молодым разносторонне образованным специалистом, но мне не хотелось впрягаться в работу сразу. Я собирался поехать в Вену, посмотреть оригинал Брейгеля, уточнить характер главного героя и выбрать из масленичной толпы второстепенных действующих лиц. Книгу по мотивам картины Брейгеля я думал назвать «Битва Карнавала и Поста». На какой-нибудь странице книги все персонажи должны были сойтись вместе, как изображено на картине. Я сразу решил, что хорошо одетый господин с молитвенником в кармане – это я, автор книги.

«Не понимаю, как такая наукообразная и претенциозная идея могла прийти тебе в голову», – сказал мне отец.

«На следующий год я буду искать себе преподавательскую работу, – сказал я, – но пока мне хочется отдохнуть и дать хороший старт книге».

«Почему бы тебе вообще не забыть про нее? Разве первой не достаточно? – спросил он. – Лучше я дам тебе денег просто на отдых, на гульбу».

Я решил промолчать: я знал, какого он мнения об исторических романах.

«А ты не хочешь сначала все выяснить насчет картины, а потом уж ехать в Вену? – спросил он. – Может, ты обнаружишь, что главный герой – городской сборщик налогов или фламандский хлыщ! Ведь существует иконография всех картин Брейгеля. Господи, почему бы тебе не проявить хоть малую толику профессионализма и не постараться осознать, что ты делаешь, прежде чем всерьез начнешь это делать?»

Он не понимал; для него все сводилось к плану диссертации, который можно одобрить или отвергнуть. Сотни раз я объяснял ему, что меня волнует не столько история сама по себе, сколько то, к чему она побуждает. Но он был безнадежен – упрямый, законченный фактуалист.

Он дал мне денег; в конце концов, он всегда давал.

«Вообще-то ты получишь все, что тебе нужно», – сказал он. – Боже мой, Вена, – добавил он с отвращением. – Почему не Париж, не Лондон или Рим? Послушайся моего совета и постарайся весело провести время, прежде чем остепенишься. Потом, я думаю, ты женишься. О боже, я уже вижу ее: какая-нибудь графиня, но только по названию. Нищая любительница изящного. Вся ее семья буйных гемофиликов хочет переехать из Вены в Нью-Йорк, но не может оставить своих лошадей. Послушайся моего совета, – сказал отец из своего удобного кресла. – Если уж тебе нужно подцепить кого-нибудь, бери лучше крестьянку. Из них получаются хорошие жены; это сливки женской половины человечества».

Книги, журналы, бумажки сползли с его колен; моя мать, удивленная стояла рядом с ним. Я думал о картине Брейгеля, об отце и о том, в качестве какого персонажа он мог бы появиться на ней: свитки в обеих руках, безногий инвалид, попрошайка – сидит, зажав между культями свой кубок с дурным вином.

«Ты хочешь из картины шестнадцатого века высосать роман! – кричал отец. – Все образование – коту под хвост, лучше уж тогда порезвись. Почему бы тебе не попытаться найти восточную женщину? Из них выходят отличные жены».

После этого артобстрела я уехал в Европу. В аэропорту я попрощался с мамой (отец отказался провожать).

«Слава богу, у тебя достаточно денег, и делай, что хочется», – сказала она мне.

«Да, конечно».

«Я молю бога, чтоб ты вспоминал отца в лучшие его моменты».

«Да-да».

Я попытался припомнить таковые.

«Слава богу, ты получил образование, что бы там отец ни говорил».

«Конечно».

«В последнее время он сам не свой».

«Бог?» – сказал я, хотя знал, что она имеет в виду отца.

«Шутки в сторону».

«Да-да».

«Он слишком много читает. Это его подавляет».

«Я пришлю тебе открытки с видами Вены, – пообещал я. – Самые красивые, какие только смогу найти».

«Просто сообщай нам хорошие новости, – сказала мама, – но ничего не пытайся писать на обратной стороне открыток. Там никогда не хватает места».

«Да-да», – сказал я, вспомнив что еще раздражало моего отца: когда ему писали на открытках. «Они что, думают, будто так могут что-то сообщить?» – орал отец.

При прощании он дал мне записку. Я заглянул в нее, только когда самолет уже пошел на снижение. И тут невзирая на тряску зазвучал поставленный стюардессами «Голубой Дунай» Штрауса. Слащавая и прилипчивая мелодия, шедшая неизвестно откуда, перепугала всех, а стюардессы улыбались своей маленькой шутке. Пассажир, сидящий рядом со мной, пришел в ярость.

«А-а-ах! – воскликнул он, оборачиваясь ко мне; он знал, что я американец. – Я сам венец, – сказал он, – и я люблю Вену, но мне неловко, когда они начинают заводить этого несчастного Штрауса».

Проходившей мимо улыбающейся стюардессе он сказал:

«Почему бы вам не разбить эту жуткую пластинку?»

Он был чем-то похож на моего отца, и тут я вспомнил про записку. Как только самолет коснулся земли, я прочел ее: «Привет толстомясой Вене. Наилучшие пожелания городу-китчу. С любовью, старый добрый папа».

А остальное – история. Эдит Фаллер и я прибыли в Вену и влюбились в своих гидов. Северин сам вызвался быть гидом Эдит, а в моем случае – Утч была нанята официально.

Я познакомился с ней, когда пришел в музей смотреть картины Брейгеля и попросил стандартную экскурсию на английском языке. Я сказал, что особенно интересуюсь залами Брейгеля и что не против пропустить Рубенса и иже с ним. Стоял ноябрь, каменно-серый и барочно-холодный. Туристический сезон закончился; Вена закрывала свои двери. Гида обещали предоставить без промедления и даже сказали, что можно заказать экскурсию именно по Брейгелю. («Он один из наших общих любимцев».) Я чувствовал себя так, будто в изысканном ресторане жду, когда мне подадут чего-нибудь попроще. И подешевле. Я вспомнил советы отца и подумал, что и правда неплохо бы приехать подготовленным и прошагать через залы Брейгеля с видом крупного специалиста по Северному Возрождению. Интересно, размышлял я, не задумал ли я свой исторический роман просто как обычный турист? Когда мне представили гида, я был удивлен ее русской фамилией, которую прочитал на табличке, прикрепленной на ее высокую грудь.

«Фройляйн Кудашвили? – спросил я. – Это разве не русская фамилия?»

«Грузинская, – ответила она, – но я австриячка. Меня удочерили после войны».

«А как вас зовут?»

«Меня зовут Утчка, – сказала она. – Я еще не встречала американцев».

«Утчка?»

«Ja, это диалект. В словаре вы этого слова не найдете».

И не только этого слова нет в словарях, я уверен, нет и тех, которыми можно описать то, что мы с Утч делали в те первые ноябрьские дни 1963 года. Есть ли, к примеру, слова, которыми можно обрисовать лица бывших ее соседей по Studentenheim на Крюгерштрассе? Каждое утро мы втроем брились у выстроенных в ряд сверкающих раковин. У Вилли росла козлиная бородка, до которой он боялся дотронуться бритвой, будто это сонная артерия; у Генриха усы были не толще вен на запястье. Я следил за движениями их лезвий и напевал. После того как я провел с Утч третью ночь, Вилли со слезами на глазах сбрил свою козлиную бородку. После четвертой ночи Генрих кастрировал свои усы. Потом однажды Вилли выдавил из тюбика весь крем для бритья в свои вьющиеся белокурые волосы и так злобно покосился на меня через плечо, что рука моя дрогнула и я чуть было не поранился. После недели, проведенной с Утч, я спросил ее:

«Эти ребята там внизу, которых я встречаю каждое утро в Herrenzimmer[11], ты их знаешь?»

«Ja».

«Ага, и кем они тебе приходятся?» – спросил я.

И тогда Утч рассказала о своем опекуне капитане Кудашвили, о прачечной фрау Дрексы Нефф, о похоронах Сталина. А каждое утро, когда я брился, Вилли и Генрих сбривали понемногу свои волосы. Шла уже вторая неделя моего пребывания в Studentenheim, когда Вилли сбрил грядку пуха у себя на животе и несколько раз энергично проредил светлую поросль над пупком.

«Их поведение становится все более вызывающим, – сказал я Утч, – кажется, они меня недолюбливают».

И Утч рассказала мне о банде Бенно Блюма, а особенно подробно про человека с дыркой в щеке, ее последнего охранника. На следующее утро Генрих, взглянув через мое плечо в зеркало, быстрым взмахом руки сотворил просеку в темном лесу на своей груди, но по дороге отсек притаившийся там кончик соска. От крови крем для бритья окрасился в розовый цвет; он мазнул им себе бровь и состроил мне рожу.

«Пожалуй, я отращу бороду, – сказал я Утч. – Тебе нравятся бороды?»

Мы ходили в зоопарк и в оперу; животные, так же как и любители оперы, были погружены в себя и ни на кого не обращали внимания. Она показала мне маленькие улочки, знаменитый Пратер, парки с оркестрами, сады, старый дом, где жил Кудашвили, Советское посольство. Но стоял ноябрь – приятнее было сидеть дома. Комната в Studentenheim совершенно не походила на девичью; Утч, между прочим, уже исполнилось двадцать пять; и из материнского дома она ничего не сохранила на память. Она росла в доме офицера Советской армии и, уже позже, – среди словарей и книг по истории искусства. Совсем немного она повзрослела рядом с Вилли и с Генрихом, хотя я долгое время и не знал этого. У нее была узкая односпальная кровать, такая же устойчивая и крепкая, как сама Утч, но она позволяла мне класть голову между ее грудей.

«Тебе удобно? – все время спрашивал я. – Тебе хорошо?»

«Конечно, – отвечала она. – А вам, американцам, всегда бывает удобно?»

По утрам мне все-таки нужно было чистить зубы, а потому приходилось посещать Herrenzimmer. Пока росла моя борода, Вилли и Генрих все лысели, и я сказал Утч:

«Такое ощущение, будто они символически хотят показать, что мое присутствие лишает их чего-то».

Я услышал продолжение рассказа о человеке с дыркой в щеке, еще один символ. Утч сублимировала в нем всех своих охранников, бывших в ее детстве во время оккупации. Этот человек преобразился даже в самого Бенно Блюма. Он снился ей. Она клялась мне, что даже теперь он иногда мерещится ей: появляется то в окне проезжающего такси, то в проходе дребезжащего трамвая, и уж конечно всегда прикрываясь газетой. Однажды, проводя экскурсию по музею, она увидела его и там. В нижнем углу огромного полотна Тициана он появился в облике падшего ангела, он маячил там, несчастный и лишенный благодати, как будто ожидая разоблачения.

Две недели Утч еще продолжала ходить на работу, и я должен был волочиться в хвосте ее экскурсий. Но в ноябре туристы разъезжались по домам или собирались на юг; гидов увольняли. Она говорила, что любит эту работу, далекую от политики. Зимой она часто работала по приглашению советского посла М. Майского. Ей доводилось быть переводчиком у балетной труппы, у струнного ансамбля, у фокусника, у полковника в штатском и у целого ряда «дипломатов» неясного ранга и с неясными целями. Многие предлагали ей брак в России. Но ее планы на будущее всегда были достаточно скромны.

«Я могу быть либо коммунисткой в Вене, – сказала она мне, – либо коммунисткой в Советском Союзе».

«Либо ты можешь поехать со мной в Америку», – сказал я.

«Я не думаю, что Америка – подходящее место для коммунистов», – сказала Утч.

«Но почему обязательно быть коммунисткой?»

«А почему бы и нет? – спросила она. – Кто еще заботился обо мне?»

«Я буду о тебе заботиться».

«Но я совсем не знаю американцев», – сказала она.

В ее комнате было полно цветов; ей нравился зеленый цвет. День и ночь мы могли болтать и пыхтеть и при этом дышать кислородом. Но уже стоял ноябрь, и некоторые растения медленно умирали.

Однажды утром в Herrenzimmer Генрих побрил голову. Моя борода к этому времени уже отросла почти на полдюйма. Череп Генриха своим сиянием слепил мне глаза.

«Я думаю, что мы с Утч уедем в Америку», – сказал я им.

Он, казалось, не понимал английского и уставился на меня, набрал полный рот крема для бритья, а потом выплюнул его в раковину. Его мнение было предельно ясно. Я повернулся к раковине и, присмотревшись к своей зубной щетке, увидел, что все ворсинки на ней сбриты; пока я объяснялся с Генрихом, Вилли свершил это черное дело. Я перевел взгляд на Вилли, стоявшего у соседней раковины; он менял лезвие бритвы и ухмылялся. Он тоже, казалось, не понимал английского.

«Интересно, – сказала Утч. – Вилли и Генрих целых семь лет изучали английский в школе. Иногда они говорят по-английски со мной».

«Воображаю».

– Was ist[12] «воображаю»?

И вот мы пошли в золотой и красно-парчовый офис М. Майского в Советском посольстве. М. Майский был стар и морщинист; он смотрел на Утч с невыразимой нежностью и горечью – так больной дядюшка смотрит на свою дюжую племянницу.

«Ох, Утчка, Утчка», – повторял он.

Он говорил и говорил по-русски, но она попросила его перейти на английский, чтобы я тоже мог понять, о чем речь. Он печально обозрел меня.

«Вы, молодой человек, хотите забрать ее у нас? – спросил он. – Ох, Утчка, Утчка, что бы сказал бедный Кудашвили? Америка! Плакал бы он горько!»

Утч исправила порядок слов в его английском предложении.

Майский согласно покивал, у него были глаза на мокром месте.

«Ох, Утчка, Утчка, ведь ты росла на моих глазах! А теперь вот…»

«Я влюблена», – сказала Утч.

«Да, – глупо добавил я. – Я влюблен тоже».

«Как могло такое произойти?» – недоумевал Майский.

Костюм его был ярко-серым, если такое можно вообразить; галстук, поблескивающий картонным глянцем, тоже был сер, такими же были и его глаза, его когда-то белая рубашка, затемненные стекла очков и даже щеки.

«Сэр, – сказал я, – я думаю, Утчке надо будет говорить, что она больше не коммунистка и даже что никогда ею не была, чтобы ей разрешили въезд в мою страну. Но мы надеемся, вы понимаете, что это чистая формальность. Она рассказывала мне, как вы помогали ей».

«То есть ты отрекаешься от нас? – вскричал Майский. – Ох, Утчка, Утчка…»

«Я думала, вы поймете», – сказала Утчка, ничуть не тронутая стенаниями бедного Майского. Я, кстати, был очень ими растроган.

«Утчка! – воскликнул Майский. – Если ты едешь в Америку, значит, Бога нет!»

«Его и так нет», – сказала Утчка, но Майский возвел глаза к небу, как будто вызывал его. Я подумал, что дальше, возможно, он обратится к пролетариям всех стран, но он просто покачал головой.

А за окном стоял ноябрь; Майский изучал ноябрьский пейзаж.

«Меня так все огорчает, – сказал он, – эта погода, цены, отношения Запада с Востоком, а теперь еще это. Огорчает, что жизнь всюду становится хуже, хотя, впрочем, там, куда вы едете, может оказаться даже интересно, потому что там все это происходит гораздо быстрее».

Он вздохнул, выгнул окостеневшую спину и издал какой-то серый стон.

«Меня огорчает и забвение моральных ценностей современной молодежью. Сексуальная свобода, детское самодовольство, опасность новых войн, странная мода заводить так много детей. Я полагаю, что вы тоже собираетесь завести детей?»

Я почувствовал себя виноватым за все, что так огорчало Майского, но Утч сказала бодро:

«Конечно, у нас будут дети. Это вы просто от старости».

Я содрогнулся. Как бессердечна эта молодая особа, которую я собираюсь привести домой! Она явно лишена всякой сентиментальности. Я представил, как поразится моя мама. Но, возможно, Утч польстит моему пессимисту-отцу.

Позже Утч сказала:

«Кое-что в отношении Америки на самом деле очень меня волнует».

«Что же?»

«Ужасающая бедность, автомобильные аварии, расовая дискриминация, преступления на сексуальной почве…»

«Что?»

«Там все готовят на этих, как их, барбекю?» – спросила она.

Я представил себе Америку такой, какой она видит: страна подгорелых барбекю, завывающих полицейских сирен, насилия, на каждом шагу разбитые автомобили и голодные черные дети по обочинам дорог.

Мы раздобыли для Утч необходимые бумаги в американском консульстве. Человека, с которым мы там беседовали, огорчало все то же, что не давало покоя М. Майскому, но мы с Утч пребывали в хорошем настроении. Возвратившись домой, Утч порепетировала свою речь-отречение. Когда я вошел в туалет, Вилли сбривал брови.

«Вот сейчас, – сказал я, – Утчка репетирует свой въезд в Соединенные Штаты».

«Пойди порепетируй свой собственный въезд». – сказал он.

Тут вошел Генрих с обнаженной грудью, встал у зеркала и направил на себя тюбик с кремом для бритья, словно это был дезодорант: обе подмышки он заполнил густой пеной, отвернулся от зеркала и похлопал руками по бокам, словно какая-то неуклюжая дикая птица. Пена обрызгала стены, медленно стекала по его ребрам, пачкала башмаки.

«Я думаю, тебе прежде надо жениться на ней, а потом уж увозить куда бы то ни было», – сказал Генрих.

«Ja, – сказал Вилли, он выглядел удивительно: эдакий только что вылупившийся совенок, – это единственно приличный выход из положения».

Я вернулся к Утч и спросил, согласна ли она. Мы сравнили наши взгляды на брак. Мы поговорили о верности как о главном принципе семейной жизни. Мы расценили «романы» как двойное предательство, унижающее обоих. Мы заключили, что любые «формальности» – это преднамеренное убийство чистой страсти. Как люди могут обойтись без формальностей, осталось за пределами наших рассуждений. Мы поразмышляли и о неблагоразумии тех пар, которые обмениваются партнерами. В целом, получился свод правил непростительно скучной игры, чрезвычайно старомодной и лишающей людей всяких эротических импульсов. (Все вопросы философии – пустяк для влюбленных.)

Для того, чтобы мы смогли пожениться, потребовались кое-какие разрешения от американского консульства. Поскольку Австрия – католическая страна, а я не католик, да и Утч давно перестала быть католичкой, нам проще всего оказалось пожениться в нейтральной церкви, принимающей любых прихожан. В американском консульстве нам сказали, что большинство американцев в Вене именно там вступают в брак. Она называлась «Американская Церковь Христа» и находилась в одном из современных зданий; священником был американец из Сандуски, штат Огайо. Он рассказал, что воспитывался как член униатской церкви.

«Но это не важно, – добавил он, улыбаясь. Он сказал Утч: – Детка, им там, в Штатах, очень понравится твой акцент».

Сама церковь располагалась на четвертом этаже, и мы поднялись туда на лифте.

«Многие молодые люди предпочитают подниматься по ступенькам, – сказал нам священник. – У них больше времени пораскинуть мозгами. В прошлом году одна пара передумала на лестнице, но никто никогда не менял своего решения в лифте».

«Что стало у них с мозгами?» – переспросила Утч.

«Ну, разве она не прелесть? – сказал священник – У вас дома все будут без ума от нее».

Для свершения процедуры требовалась подпись свидетеля – у нас им был церковный сторож, грек по имени Гольфо, который еще не научился писать свою фамилию. Он подписался так: Гольфо X.

«Надо дать ему на чай», – сказал священник

Я дал Гольфо двадцать шиллингов.

«Теперь он хочет вам сделать подарок, – сказал священник. – Гольфо бывает свидетелем на многих свадьбах и всегда делает подарки».

Гольфо подарил нам ложку. Это была не серебряная ложка, но на ней было эмалевое изображение собора Св. Стефана. Наверное, мы могли бы притвориться, что венчались именно там.

Священник проводил нас немного.

«Вам надо быть готовыми к маленьким ссорам, – сказал он. – И даже к тому, что можете стать несчастными».

Мы кивнули.

«Но я сам женат, и это прекрасно. И тоже на венке, – шепнул он мне. – Я думаю, из них получаются лучшие жены на свете».

Я кивнул. Внезапно возникла пауза, священник замолчал.

«За угол мне нельзя, – сказал он. – Дальше – сами. Теперь вы самостоятельные люди!»

«А что там, за углом?» – спросил я, полагая, что он говорит метафорически, однако имелся в виду вполне реальный угол Реннвег и Меттернихгассе.

«Там, за углом, – кондитерская, – сказал он. – Я на диете, но не смогу удержаться от куска орехового торта, если увижу его в витрине».

«Я хочу торт с кофейным кремом», – решила Утч и потащила меня вперед.

«В этом городе слишком много сладостей, – посетовал священник, – но знаете, чего мне недостает больше всего?»

«Чего?»

«Гамбургера, – сказал он. – Это лишает меня ощущения дома».

«Гамбургеры – это барбекю, да?» – спросила Утч.

«О, вы только ее послушайте, – воскликнул он. – Вот это девушка!»

Когда мы возвращались из церкви в Studentenheim, вдруг ногти Утч впились мне в запястье, она затаила дыхание и вскрикнула – но видение, которое ей померещилось, исчезло за поворотом. Ей показалось, что она увидела человека с дыркой в щеке. Мы, пишущие исторические романы, знаем, что прошлое может оживать и становиться как бы реальным.

«Но он выглядел как живой, – сказала Утч. – Он вроде даже стареет раз от разу, сейчас он и впрямь выглядит на десять лет старше, чем когда ушли русские. Он поседел, немного согнулся и все такое».

«А сама дырка? – спросил я. – Она меняется?»

«Дырка есть дырка, – сказала Утч. – Она ужасна. Сначала кажется, что это тень так падает, но она не исчезает. Потом думаешь, что это какая-то грязь, но она уходит вглубь, как раскрытая дверь. И глаз немного скошен в сторону дырки и скула какая-то не такая».

«Кошмар», – сказал я.

Мы обсудили, как часто и в связи с чем возникает видение. Случайно ли, что он появился сегодня, когда она порывает со своим прошлым? Может, видение – часть ее самой, не желающая расставаться с прошлым?

Нет, она не думает, что есть какая-то закономерность. Она пожала плечами; она не размышляла над этим. Я предположил, что этот человек как бы заменил ей отца. Ведь его нанял Кудашвили для ее защиты; а поскольку никуда не денешься от того, что Кудашвили умер, вот она и заменила его в своем сознании наиболее очевидным воплощением безопасности. Годами она следила по газетам за арестами людей банды Блюма, и я сказал ей, что если она когда-нибудь увидит фотографию человека с дыркой в щеке среди убитых или арестованных, то, вероятно, почувствует огромную потерю.

«Только не я», – сказала Утч. (Много лет спустя она скажет: «Психологию лучше всего применять к растениям».)

Зарядку она делала как мужчина – приседала, отжималась. Конечно, так делал зарядку капитан Кудашвили. Мне, безусловно, нравилось наблюдать за ней.

«Как сказать по-немецки „мы поженились“?» – спросил я.

«Wir sind verheiratet».

Я пошел вниз, но не застал там Генриха и Вилли; было не время бриться. Кто-то из них оставил жестянку с кремом. Я встряхнул ее и подумал, что хорошо бы написать во всю ширину зеркала: «WIRSINDVERHEIRATET!», но, пожалуй, крема не хватит. И тут, когда из кабинки туалета позади меня вышел человек с дыркой в щеке, жестянка выпала у меня из рук.

Он был довольно стар, и дырка оказалась точно такой, как ее описала Утч. Было непонятно, отчего она темная: то ли от глубины, то ли оттого, что был еще и ожог. Эта жуткая дырка притягивала взгляд.

«Wir sind verheiratet», – сказал я ему, поскольку именно эту фразу только что репетировал.

«Да-да, я знаю», – устало и раздраженно сказал он. Он медленно подошел к раковинам и, опершись на одну из них, пристально поглядел на себя в зеркало. – Она рассказывала вам обо мне, я догадываюсь по тому, как вы смотрите на меня».

«Да, – сказал я, – но она думает, что вы – плод ее воображения. Так же думал и я».

«Хорошо, хорошо, – сказал он. – Очень хорошо. Работа подошла к концу, вы увозите ее, а я слишком стар и беден, чтобы и дальше следовать за ней. Америка! – внезапно вскричал он, как от боли. – Хотел бы я, чтобы меня кто-нибудь увез в Америку!»

Он смотрел на меня в упор. На гангстера, или наемного убийцу, или телохранителя он не был похож; он выглядел как обносившийся ювелир, который, пренебрегая собственным здоровьем, тратил деньги лишь на дорогие кольца и ожерелья для женщин, вечно покидавших его. Лучше бы он купил изысканную брошь, чтобы прикрыть дырку; да, может, и простой булавки хватило бы; только трудно было бы ее приколоть. Мне показалось, он пришел без пистолета.

«Что вы думаете о моем английском?» – спросил он.

«Довольно хорош», – сказал я.

«Ja, неплох, – подтвердил он. – Она изучала его, и я тоже. Она ходила по музею, и я ходил. Она садилась на трамвай – я старался следовать за ней. Обычно она не видела меня, но иногда я был недостаточно осторожен. Я старею, вот в чем дело».

«Почему вы преследуете ее? – спросил я. – Вы все еще работаете на русских?»

Он плюнул в раковину и покачал головой.

«Что русские, что американцы – все едино, – сказал он. – Я обещал Кудашвили. Я обещал присмотреть за ней, пока она не воссоединится с ним. Откуда я знал, что его убьют? Я обещал присматривать за Утчкой. Но не более. Кто думал, что ей понадобится целых двадцать пять лет, чтобы выйти замуж?»

«Боже, – сказал я. – Вам надо было рассказать ей все».

«Она ненавидит меня, – сказал он. – Это несправедливо, конечно. Да, я работал раньше на Бенно Блюма, ну и что? А потом я работал на Кудашвили. Она что, думает, он ангел?»

«Скажите ей об этом сейчас, – сказал я. – Докажите ей, что вы существуете на самом деле. Но сначала, пожалуй, я пойду как-то предупрежу ее…»

«Ты ненормальный, что ли? – воскликнул он. – Все кончено. Больше она не увидит меня, так зачем ей знать? Она думает, что я – сон. Просто скажите ей, что больше я ей не буду сниться. И это правда. Вы на ней женились, теперь и присматривайте за ней».

«О, конечно, конечно», – заверил я. Его слова показались мне искреннее, чем те, что говорил нам священник. И обещание мое прозвучало горячее моей клятвы верности у алтаря.

Вдруг он нагнулся над раковиной, быстро, с какой-то болью взглянул на свое отражение в зеркале, потом отошел, рыдая, и осел возле кабинок, тихо плача, содрогаясь всем телом.

«Я вас обманываю, – сказал он. – Все эти годы я надеялся, что хоть раз она взглянет на меня без ужаса и не вскрикнет, как при виде чудовища. Когда она была девочкой, она смотрела на мое лицо так, словно не видела в нем ничего особенного, будто ей просто немного жаль, что со мной такое случилось. Она была чудесным ребенком, должен вам сказать».

«Так в чем же вы меня обманываете?»

«Я наблюдал, как она ввязалась в историю с этими двумя малолетками. Сначала я думал, что убью их обоих. Потом думал, что убью тебя, но ты просто втрескался в нее, я вижу. Я тоже в нее втрескался».

«Вы любите ее?»

«Ja, – выдавил он, – но теперь все кончено! И лучше ни слова не говори ей об этом, или я найду тебя хоть под землей. Даже если это будет какая-нибудь Оклахома, – сказал он, – я найду тебя и глаза повыцарапаю».

«Оклахома?»

«Не важно! – продолжал всхлипывать он. – Я позабочусь о ней. Сам Кудашвили не смог бы о ней лучше позаботиться! Однажды он сказал мне, что ни минуты не будет спускать с нее глаз до тех самых пор, пока она не выйдет замуж за подходящего парня, а я спросил: «А что, если она влюбится в неподходящего?» И он ответил: «Убью его, конечно». Я люблю ее довольно сильно, должен признаться».

«Любите?» – спросил я.

«Ja, – яростно крикнул он. – Что ты знаешь об этом? Ты можешь только трахаться!»

Он выпрямился, одернул пиджак и поправил узел галстука. Я ошибся: когда он приводил в порядок галстук, я увидел у него пистолет. Из зеленой кожаной кобуры, висевшей на плече, высовывалась костяная рукоятка.

«Если ты когда-нибудь расскажешь ей обо мне, – сказал он, – я услышу это на другой стороне земного шара. Если ты будешь плохо заботиться о ней, я почувствую это по тому, как рукоять пистолета войдет в мою руку. Я представлю себе, что пуля уже в твоих легких, я так явственно воображу себе это, что ты и вправду умрешь».

Я ему поверил; пожалуй, эта вера до сих пор не развеялась. Когда он проходил мимо меня, верхний свет тщетно пытался проникнуть в его кошмарную дыру.

«До свиданья, – сказал я. – И спасибо, что вы присматривали за ней».

Должно быть, я не внушал доверия, потому что он вдруг решил представить доказательства серьезности своих намерений. Он прошел вдоль ряда раковин и открыл все краны, потом прошел по всем кабинкам и в каждой дернул за цепочку, и Herrenzimmer огласился звуками бурлящей воды. Когда он вытащил свой пистолет, я решил, что пополню жуткую статистику Бенно Блюма.

«Поставь крем», – приказал он.

Я поставил жестянку на раковину рядом с собой; он прицелился и выстрелил; жестянка, вращаясь, как волчок, пролетела вдоль ряда раковин и приземлилась в последней, подпрыгивая в потоке воды. В ней, в самой середине, зияла дырка. Оттуда текли и капали остатки крема. Постепенно шум воды в унитазах прекратился; один за другим он закрыл все краны, а жестянка все еще кровоточила.

«Auf Wiedersehen», – сказал он.

И плотно прикрыл за собой дверь. Когда я выглянул в длинный коридор, его уже не было. Ни Генрих, ни Вилли, ни Утч не видели, как он уходил.

Вернувшись в комнату, я обнял Утч, сказал, что никогда ее не обижу, что со мной она всегда будет в безопасности.

«Я собираюсь жить с тобой, да, – сказала она. – Но мне совершенно не нужно, чтобы ты был моим сторожем».

Я не стал ничего объяснять.

Нам оставалось только одно. Мы взяли напрокат машину, и я повез Утч в Айхбюхль, город, где она родилась, даже дважды, если можно так сказать. Она не была там с тех пор, как Кудашвили увез ее.

На окраине Винер-Нойштадта, где был пойман отец Утч, посягавший на самолеты, мы проехали мимо гигантских нетронутых развалин завода «мессершмитов». Его окружала колючая проволока. Кое-где просматривались надписи verboten[13], потому что это место сильно бомбили, и не все бомбы взорвались. Два-три раза в год какая-нибудь взрывалась; возможно, этому способствовали кошки, белки и бродячие собаки. Опасались, что, если это место не закрыть, сюда могут забрести и подорваться дети. Расчистка развалин была долгой и опасной работой; бульдозеры здесь не годились. У обочины лежал огромный снаряд, безжизненный, как разграбленный корабль. На окраине города простиралась широкая, изрытая выбоинами, уже никому не нужная взлетно-посадочная полоса – даже по сегодняшним меркам самая большая в Европе, больше, чем в Орли или в Хитроу. Можно было бы запросто отремонтировать ее, но жители Винер-Нойштадта выступили против; они уже достаточно наслушались самолетного рева. За монастырем в Кацельсдорфе, где мама Утч заимствовала книги, мы нашли деревеньку Айхбюхль, где появилось много новых домов – загородные виллы докторов и юристов из Вены. И там все еще обитали крестьяне, но, как всегда и везде, все крестьяне были лишь частью пейзажа, сливаясь с местностью. Приходилось пристально вглядываться, чтобы понять, чем они действительно занимаются. В Айхбюхле они выращивали яблони, разводили пчел, иногда закалывали свинью или, реже, теленка. Они делали собственную колбасу; они выращивали собственные овощи; они охотились на фазанов, кроликов, косуль и диких кабанов. У каждого был подвал для картошки, в котором хранились и картофель, и яблоки, и капуста, и свекла; у каждого был виноградник, и делали свое вино; у каждого было хоть несколько кур-несушек, но собственные коровы были только у двоих, и у них брали молоко и сливки. Там был только один Gasthof, единственное заведение, где выпивали и закусывали единственным блюдом в меню. В тот день, когда мы туда зашли, был сербский фасолевый суп, черный хлеб и на выбор пиво или вино. Был полдень. Чуть выше по дороге маячило нечто вроде сарая, но Утч не хотела туда смотреть и не хотела ни кого расспрашивать про маленькую дочку фрау Тальхаммер, которая так поразила советского офицера.

Пожилая дама, хозяйка заведения, похоже, не узнала ее, не заметив никакого сходства с матерью. Она лишь слегка заинтересовалась тем, что я американец; еще один американец был здесь лет восемь назад, я не был первым. Какие-то старики играли в карты и пили вино. Утч спокойно смотрела на них; я знаю, она думала о мужчинах, которые изнасиловали ее мать, и я сказал:

«Пойди скажи, кто ты такая. Посмотри, какая будет у них реакция. Разве ты не для этого приехала сюда?»

Но она ответила, что у нее атрофировались все чувства. Эти старики, были вовсе не теми мужчинами, которых она рисовала в своем воображении. Те мужчины, которых она представляла себе, были ее возраста, а значит, ни в чем не могли быть виноваты; все, кто по возрасту подходил, были стариками, а потому тоже уже не были ни в чем виноваты. Отхлебнув супа, она добавила:

«Все, кроме вон того».

Она смотрела в упор на одного из игроков – такой же старый, как они все, это верно, но бодрее и грубее на вид. Этот старик не вызывал сочувствия, но внимание привлекали его крупные, мускулистые руки, тогда как плечи и шея не были жилистыми. У него была тяжелая нижняя челюсть, а глазки бегали быстро, как у юноши. Время от времени он с интересом поглядывал на Утч. Мне захотелось уйти, но Утч решила понаблюдать за этим человеком: она думала, что найдет в себе силы заговорить с ним.

Похоже, под взглядом Утч он чувствовал себя неловко; он ерзал на стуле, как чесоточный, или будто ноги ему сводила судорога. Когда он встал, стало ясно, что костыли, прислоненные к краю скамейки, – его; у него не было ног. Когда он вылез из-за игрального стола, я понял, почему его шея, плечи и руки – как у молодого. Он вихляясь подошел к нашему столу: нелепая марионетка, акробат с ампутированными конечностям. Он балансировал перед нами на костылях, слегка покачиваясь, иногда выставляя чуть вперед или назад один из них, чтобы стоять ровнее. Верхняя часть костыля, упиравшая под мышки, была обмотана лоскутами одеяла, а там, где опирались ладони, дерево было словно отполировано. Вся поверхность костылей была исписана инициалами, именами; ее украшали вырезанные на ней рожицы, изображения животных, сложная, исполненная немалого исторического значения резьба – как на портале древнего собора. Он улыбнулся, глядя вниз, на Утч.

Потом она рассказала мне, что он спросил, знакомы ли они и не приехала ли она навестить кого-нибудь.

«Все растут так быстро», – так он выразился.

Она сказала: нет, она здесь впервые. А, значит, ошибся, сказал он. Когда он ушел, Утч спросила у хозяйки, как он потерял ноги. Война. Вот все, что ответила эта пожилая женщина. Русские? Она допускает, что это могло произойти на русском фронте – там частенько теряли конечности.

Когда мы вышли, один из игроков подошел к нам.

«Не слушайте ее, – сказал он Утч. – Он потерял ноги прямо тут, в деревне. Русские это сделали. Они его пытали, потому что он не говорил, где спрятались его жена и дочери. Они сунули его под яблочный пресс. Он не сказал, но они все равно их нашли».

Я не мог понять, зачем этому старику понадобилось рассказывать подобную историю незнакомым людям. Утч уверяла, что перевела она все точно. Из Айхбюхля мы выехали, пока не начало темнеть. Утч сидела рядом и тихо плакала. Я остановил машину у реки, просто чтобы обнять ее и успокоить. Речка называлась Лейта – чистая, мелководная, с каменистым дном, очень красивая. Утч еще поплакала, пока мы не осознали, что оба смотрим в упор на корову. Она отбилась от стада и паслась у обочины. Корова с любопытством взглянула на нас.

«О боже», – всхлипнула Утч.

«Успокойся, – сказал я. – Это просто корова».

Корова смотрела на нас ласково и глуповато; для коров не существует истории.

В конце концов Утч громко рассмеялась – я полагаю, что она должна была рассмеяться.

«До свиданья, мама!» – сказала она корове.

Потом я повел машину по дощатому мостику через Лейту, и все другие коровы почтительно смотрели на нас, когда мы грохотали по доскам.

«До свиданья, мама!» – крикнула Утч, когда я увеличил скорость.

Во всем чувствовался ноябрь. Виноградники опустели. Картошку и другие корнеплоды собрали и уложили в погреба. Сидр также, несомненно, уже приготовили.

Большую часть ночи Утч проплакала в своей комнатке, полной цветов, а я занимался с ней любовью, когда она хотела этого. Потом час-другой она отсутствовала, и я подумал, что она принимает ванну внизу. Но, вернувшись на рассвете, Утч сказала, что прощалась с Генрихом и Вилли. Что ж, самое время было прощаться. На следующий день мы уезжали.

Утром в туалете я тоже попрощался с Генрихом и Вилли. Они вели себя тихо, вежливо и больше не проказничали. Я сказал, что очень жалею о случившемся с их кремом для бритья, но они отказались принимать какие-либо извинения.

«У тебя выросла хорошая борода, – сказал мне Вилли. – Не надо ее сбривать».

Потом мы с Утч сели в такси и поехали в аэропорт. Низкое серое небо – неважный день для полета. В аэропорту я купил «Геральд трибюн», но газета была старая, за вчерашний день, 22 ноября 1963 года. Мы ждали вечернего самолета. По громкоговорителю объявляли что-то на немецком, итальянском, русском и английском, но я не слушал. В баре было полно американцев. Многие из них плакали. В последние два дня я насмотрелся на множество странных вещей, и у меня не было причин полагать, что им придет конец. Как и все, я смотрел на экран телевизора. Там прокручивали одну и ту же явно любительскую пленку. Изображение было плохое, говорили на немецком. Я заметил большую американскую открытую машину и женщину, выкарабкивающуюся с заднего сиденья и прыгающую на грузовик сзади, чтобы помочь какому-то человеку перелезть оттуда в машину. Что-то непонятное.

«Где находится Даллас?» – спросила меня Утч.

«В Техасе, – сказал я. – А что случилось в Далласе?»

«Президент умер», – сказала Утч.

«Какой президент?» – спросил я.

Я думал, она имеет в виду президента какой-нибудь компании в Далласе.

«Ваш президент, – сказала Утч. – Ну, этот, герр Кеннеди».

«Джон Кеннеди?»

«Ja, – сказала Утч. – Герр Кеннеди умер. Его застрелили».

«В Далласе?» – спросил я.

Почему-то я не мог поверить, что наш президент когда-нибудь отправится в Даллас. Я уставился на Утч, которая даже имени президента не знала. Что должна она думать о той стране, куда ехала? В Европе, конечно, они все время убивают свою элиту, но не в Америке.

Впереди меня рыдала крупная дама в мехах. Она объяснила, что она республиканка из Колорадо, но, несмотря на это, всегда любила Кеннеди, так-то вот. Я спросил ее мужа, кто это сделал, и он сказал, что, наверное, какой-нибудь выродок, у которого не было приличной работы. Я видел, что Утч в смятении, и попытался объяснить ей, что это событие вовсе не типично, но оказалось, что она больше переживает из-за меня.

Когда позднее мы пересаживались во Франкфурте на другой самолет, мы узнали, что кем бы ни был убийца Кеннеди, его самого кто-то застрелил – в полицейском участке! Это мы тоже видели по телевизору. Утч даже глазом не моргнула, хотя большинство американцев продолжали плакать, потрясенные, испуганные. Для Утч, я думаю, это было не в новинку – именно так сводили счеты в Айхбюхле. Никто не объяснил ей, что в других частях света поступают иначе.

Когда мы приземлились в Нью-Йорке, какой-то журнал уже напечатал ту самую фотографию миссис Кеннеди, которая потом много месяцев будоражила умы. Фотография была большая, цветная – в цвете, конечно, лучше, потому что кровь тогда выглядит особенно убедительно; на фотографии вид у вдовы был горестный и ошеломленный, и она не заботилась о том, как выглядит. Она всегда так много внимания уделяла своей внешности, что именно поэтому, я думаю, людям хотелось видеть ее такой. Словно подглядываешь за ней голой. Перепачканный кровью костюм; чулки, пропитанные кровью президента; рассеянный взгляд. Эта фотография показалась Утч просто отвратительной; всю дорогу до Бостона она проплакала. Люди вокруг нас, возможно, думали, что она оплакивает президента и страну, но на самом деле было не так. Она оплакивала это лицо на фотографии – такое печальное, полное такого горя, что все уже безразлично. Подозреваю, что Утч оплакивала и Кудашвили, и свою мать, и эту жуткую деревню, откуда она родом и которая была деревня как деревня. Пустое лицо вдовы президента заставило ее вспомнить все это.

В Кембридж мы поехали на метро.

«Это все равно что Strassenbahn, но только под землей», – объяснил я, но ее не интересовало метро. Она сидела напряженно и держала на коленях смятую фотографию миссис Кеннеди. Журнал она выбросила.

На Гарвард-сквер все скорбели по Кеннеди. Утч смотрела на окружающее во все глаза, но ничего не видела. Я рассказывал о своих маме и папе. Будь чемоданы полегче, мы прошли бы пешком весь длинный путь до дома по Браун-стрит; но они были слишком тяжелыми, и мы взяли такси. Я все говорил и говорил, но Утч прервала меня:

«Не надо смеяться над матерью».

Мама встретила нас в дверях, держа в руках ту же проклятую фотографию миссис Кеннеди, что и Утч. Словно это был один из тех паролей, по которым распознаешь своего человека, даже если на самом деле вы с ним подразумеваете совершенно разное.

«Ну, вот и ты, уехал и вернулся», – воскликнула мама и раскрыла объятия Утч.

Утч кинулась в эти объятия с рыданиями. Мама удивилась: уже много лет никто не плакал на ее груди.

«Иди к отцу», – сказала мне мама.

Рыдания Утч казались безутешными.

«Как ее зовут?» – прошептала мама, убаюкивая Утч.

«Утчка», – сказал я.

«О, очень миленькое имя, – проворковала мама, закатывая глаза. – Утчка, Утчка».

Я увидел свою жену только через несколько часов. Мама прятала ее от меня и от отца. Иногда мама появлялась, чтобы сделать какое-нибудь заявление вроде «Когда я думаю о том, что случилось с матерью этого ребенка…» или «Она замечательная девушка, и ты не заслуживаешь ее».

Я посидел с отцом, который объяснил мне все, что будет со страной после убийства Кеннеди в ближайшие десять лет, и все, что должно произойти, не случись этого убийства. Разницу я так и не уловил.

Утч вернули мне только к обеду; какова бы ни была причина ее истерики, она уже полностью владела собой, была спокойна, очаровательна и кокетлива с отцом, который сказал мне:

«По-моему, ты сделал правильный выбор. Боже, когда мама забегала и засуетилась, я подумал, что ты привез какую-то беспризорницу, жертву катастрофы».

Когда старый зануда перестал наконец бормотать, дом уснул.

Я выглянул на темную улицу. Должно быть, я рассчитывал увидеть там человека с дыркой в щеке, следящего за моим окном. Но для истории нужно время; мой брак был еще совсем новеньким. Некоторое время мне было суждено прожить без этого человека.

Следующим утром отец спросил:

«Как идут дела с дурацкой книгой по Брейгелю?»

«Никак», – признался я.

«Ну, и слава богу», – сказал отец.

«Я теперь обдумываю другую, – сказал я. – О крестьянах».

Тогда мы оба еще не знали, что эта идея воплотится в мой третий исторический роман, в книгу об Андреасе Хофере, герое Тироля.

«Пожалуйста, не рассказывай мне об этом, – сказал отец. – Могу тебе польстить: что касается женщин, твоим вкусом я восхищаюсь. Мне кажется, он здорово превосходит твой литературный. «Битва Карнавала и Поста», надо же! Похоже, что у Поста дела плохи. Эта девочка – вечный карнавал! Менее постную фигуру трудно себе представить. «И да здравствует Карнавал!» – гаркнул он.

Старый развратник

Но он был прав. Конечно, Утч – карнавальный персонаж во всем.

Например, как она спала. Она не сворачивалась клубочком, чтобы защитить себя; она раскидывалась во все стороны. Если я хотел свернуться возле нее калачиком – пожалуйста, но сама она не из тех, кто сворачивается. Эдит спала как кошка – уютно устроившись, вся в себе, настоящая крепость. Утч лежала, растянувшись так, словно загорала на пляже. Если спала на спине, то сбрасывала одеяло. А на животе она спала в позе человека, плывущего брассом. На боку же она походила на спортсменку, преодолевавшую барьер. Среди ночи она могла вдруг выпростать руку и поразить ударом настольную лампу или смести со столика будильник

Как-то попытался пошутить с Северином насчет причудливых поз, принимаемых Утч во сне, но он сказал серьезно:

– Ну и что ж? Я сам так сплю. Вот так, и все.

Мы с Эдит уютно и аккуратно укладывались рядом. Часто со смехом представляли, как Северин с Утч пытаются уместиться на одной кровати.

– Совершенно неудивительно, что они пошли в борцовский зал, – сказал я Эдит. – Это самая большая кровать в городе.

Эдит внезапно села и включила свет. Я зажмурился.

– Что ты сказал? – спросила она.

Голос ее прозвучал как из могилы. Я ни разу не замечал, чтобы ее лицо выглядело уродливым; возможно, это была реакция на внезапный резкий свет.

– Он повез ее в борцовский зал, – сказал я. – На прошлой неделе, помнишь, когда мы заметили, что они ведут себя как-то странно. Они ездили в борцовский зал.

Эдит задрожала и обхватила себя руками; казалось, ее сейчас стошнит.

– Я думал, Северин рассказывает тебе все, – сказал я. – А в чем дело? Разве это им не подходит? Разве ты не представляешь их катающимися по матам?

Эдит спустила с кровати ноги, встала и зажгла сигарету. Она уперлась кулаками в бедра; раньше я не замечал, какая она худенькая; на кистях и запястьях у нее выступили синие вены.

– Эдит? – спросил я. – Что страшного в том, что они пошли в борцовский зал?

– Он знает, что страшного! – завопила она.

Она, казалось, была вне себя, и было неловко смотреть на нее. Она металась возле кровати.

– Как мог он сделать это! – восклицала она. – Ведь он знал, что мне будет больно!

Я ничего не мог понять; я встал с кровати и подошел к ней, но она испуганно отпрянула, как-то боком подошла к кровати, легла и натянула на голову одеяло.

– Пожалуйста, иди домой, – прошептала она. – Сейчас же уходи. Я хочу побыть одна.

– Эдит, ты должна объяснить мне, – сказал я. – Я не знаю, что случилось.

– Туда он приводил Одри Кэннон! – простонала она.

– Кого? Что?

– Спроси у него! – выкрикнула она. – Иди! Пожалуйста, уходи, иди домой. Пожалуйста!

Я заковылял вниз, на ходу одеваясь, нашел ключи от машины и поехал домой. Я слышал, как она заперла за мной дверь спальни. Нет ничего более удручающего, чем обнаружить, что ты совершенно не знаешь человека, которого, казалось, прекрасно знаешь.

Машина Северина, как обычно, загораживала въезд. По крайней мере, они не в борцовском зале. Подходя к дому, я услышал немецкую песенку Утч. Это была ее песенка оргазма, но сейчас она звучала дольше обычного. Через стены моего дома, через закрытые окна я слышал, как кончала моя жена. Замечательное место для половых извращенцев, любящих подслушивать чужой половой акт, – лужайка перед моим домом. Что-то полетело на пол. Северин сопел как парнокопытное. У Утч прорезалось сопрано, чего никогда не подозревал, я никогда не слышал от нее подобных звуков.

Я посмотрел вдоль темной улицы и представил пошлый разговор, который мог бы состояться со случайным прохожим.

«Ничего себе, кто-то лихо там развлекается!» – сказал бы он.

«Это точно», – сказал бы я, и мы бы еще послушали.

«Вот это да! Она сейчас треснет!!» – сказал бы он.

«Это точно».

«У того парня есть силенки, – сказал бы он с завистью. – У него, должно быть, неплохой болт».

А я бы сказал:

«Да нет, это все ерунда, дерьмо собачье. Болт тут не самое главное».

А он бы прислушался к финальной арии Утч и сказал:

«Правда? Ну, если болт тут не самое главное, тогда кто знает то, чего я не знаю».

Наконец Утч замолчала. Я услышал ее надтреснутый голос и увидел, как замигал, угасая, тусклый свет в спальне. Несомненно, свечу загасило их дыхание. Я подумал о детях, о том, как могут они испугаться, если когда-нибудь проснутся от этих звуков. Я подумал о том, как много времени прошло с тех пор, как я думал о детях. И поискал на темной улице своего обвинителя, человека с дыркой в щеке. «Слышу, слышу», – сказал бы он. Как это он тогда выразился? «Я почувствую это по тому, как рукоять моего пистолета войдет в мою руку». Пожалуй, самое время было ему появиться для спасения Утч. Я бы не удивился, если бы его увидел. Я чувствовал, что позволил ее обидеть, не отдавая, впрочем, себе отчета, в чем именно заключается обида.

Я громко хлопнул дверью, войдя в свой дом, открыл стенной шкаф и погремел вешалками, хотя вешать мне было нечего. Северин удивил меня: он голый выскочил в гостиную, готовый искалечить взломщика.

– Успокойся ради бога, свои, – сказал я.

Я с облегчением подметил, что его болт выглядит более или менее как любой другой. Утч вышла вслед за ним и протянула ему трусы. Она уже успела влезть в халат. По моему виду они, наверное, поняли, что что-то случилось.

– Эдит очень расстроена, – сказал я. – Может, это моя вина. Я сказал ей, что вы были в борцовском зале.

Северин зажмурился; Утч дотронулась до его плеча.

– Но никто не просил меня не говорить ей этого, – сказал я.

Они так и стояли там: Северин с зажмуренными глазами, а Утч – глядя на него. Ясно, они знали причину негодования Эдит. Я разозлился: выходит, один я блуждаю в темноте.

– Кто такая Одри Кэннон? – злобно спросил я. Утч сняла руку с плеча Северина и села на диван.

– Ну, давай, Северин, – сказал я. – Я уже знаю, что ты брал ее тоже в борцовский зал.

Может, я высказался уж очень прямолинейно, но, взглянув на Утч, я испугался. Она смотрела на меня с сожалением, что лишь подтверждало ее осведомленность. Она уговорила меня, что на самом деле мне не хочется это знать, но я упрямо продолжал спрашивать:

– Кто такая Одри Кэннон?

8. Герой-любовник спортивного зала

В сентябре те борцы, которые не играли в обычный или американский футбол, накручивали круги на беговой дорожке стадиона или топтали опавшую листву на тропинках университетской территории. Позже у них будет возможность набегаться по треку старой клетки; но до тех пор, пока стояла теплая погода, они бегали на свежем воздухе. Не у всех ведь были такие странные пристрастия, как у Джорджа Джеймса Бендера.

Они играли в баскетбол – смешные коренастые фигурки колотят по мячу, никогда не попадая в корзину и сотрясая щиты. Двое бросаются за мячом, пока один из них с разбегу не врезается в стену. Все, кроме борьбы, или наводило на них скуку, или вызывало досаду, но тем не менее к октябрю они уже пробовали себя в разных видах спорта, подтягивались, немного сгоняли вес – и тогда приходили в борцовский зал, включали термостат и начинали «кувыркаться».

Если летом они не тренировались, а никто, кроме Бендера и ему подобных, этого не делал, Северин не допускал их к поединкам. Он говорил, что надо подождать, пока они не восстановят форму. Они собирались в зале и проделывали все движения и захваты, но вполсилы. Только иногда, разыгравшись и увлекшись, переходили вдруг к настоящему поединку, но чаще всего это был просто тренинг. Они также могли сидеть на мягких матах, прислонившись к упругим стенам, и доводили температуру в зале до тридцати – тридцати пяти градусов, и тогда двигались как в замедленной съемке.

Случайно заглянув в зал и видя, как предупредительны друг с другом противники, можно было подумать, что это какая-то пантомима, пародия на борцовскую команду. Они валяли, бросали и таскали друг друга, тяжело и неуклюже, словно старики. Некоторые из них, устав от пробежек на свежем воздухе или утомившись от тяжелых гирь и штанг, просто спали. Они приходили в эту теплицу, надев специальные двухслойные костюмы, с полотенцами на голове, чтобы хорошенько попотеть, и даже во сне истекали потом. Примостившись у стен в углу, чтобы не сползать на пол, они лежали как огромные медвежьи туши.

Северин Уинтер, их тренер и профессор немецкого языка, заходил в борцовский зал, просто чтобы взглянуть на них, как папаша, созерцающий своих деток в инкубаторе. Он не считал, что этот метаболизм бездействия символизирует саму жизнь – такую, какой он ее знал. В ту пору еще нет. Он даже почти стеснялся своих борцов: видя в какой форме они находились, он не мог гарантировать им ничего, кроме надежды и нескольких новых немецких слов для пополнения их словаря. (В такие периоды он умудрялся преподать несколько уроков немецкого прямо в борцовском зале.)

Но в то предсезонье – до появления Бендера в его команде, и перед тем, как мы с ним познакомились, – Северин потерял всякую надежду.

– Я знала, что его покинула надежда, – сказала мне Эдит. – Он начал много говорить тогда о возвращении в Вену. Это был сигнал, что надежда утрачена.

– Нет-нет, – не соглашался Северин. – Сначала была бессонница. Все началось с бессонницы.

Я бы объяснил ему, что после восьми лет совместной жизни бессонница – меньшее из зол. Если бы мы были знакомы тогда, я бы посоветовал ему средства менее радикальные, чем выбрал он. Когда моя машинистка, секретарша с исторического факультета, перепечатывала мой третий исторический роман, я совершенно не спал и знал, что так будет продолжаться до тех пор, пока работа не закончится. Я обнаружил, что единственное место, где я мог спать, – это ее маленькая квартирка, где слышался стрекот пишущей машинки. Ее звали мисс Ронквист. Я сказал Утч, что сам печатаю на большой факультетской машинке и единственное время, когда она в моем полном распоряжении, – ночь. Звонить туда невозможно, так как после полуночи все телефоны на кафедре автоматически отключались. Для перепечатки текста потребовалось очень много времени – мисс Ронквист быстро уставала и за вечер могла напечатать только страниц пять. Маловато для машинистки, но зато она знала, как помочь мне уснуть. И когда книга была закончена, я вернулся ночевать домой, к Утч, и спал прекрасно. Все было хорошо, никто не жаловался.

Раньше Северин не страдал бессонницей, и его реакция оказалась неадекватной. О человеке многое можно сказать, узнав, как он справляется с бессонницей. Моя реакция на бессонницу, как и на жизнь в целом, – поддаться. Больше всего у меня натренирована пассивность; мое любимое слово – «уступи». Но Северин Уинтер никогда не мог уступить, и, столкнувшись с бессонницей, он стал бороться.

Это началось однажды ночью после того, как они с Эдит занимались любовью. Ее клонило в сон, а он был бодр, как свежезаряженная батарейка.

«Мне нечем заняться», – провозгласил он и встал с кровати.

«Ты куда?» – спросила Эдит.

«Не спится».

«Ну, почитай что-нибудь, – сказала Эдит. – Свет мне не мешает».

«Да ничего не хочется сейчас читать».

«Тогда напиши что-нибудь, а потом прочти, что ты написал».

«Писатель – ты. Одного достаточно».

«Почему бы тебе не дождаться, когда я усну, – сказала Эдит, – а потом попробовать, сможешь ли ты так нежно заняться со мной любовью, чтобы я не проснулась?»

«Я уже пробовал так прошлой ночью».

«Правда? И что?»

«Ты не проснулась», – сказал он.

Он надел спортивные шорты и кроссовки и немного постоял так, как бы не зная, что делать дальше.

«Пожалуй, сделаю круг на велосипеде, – решил он. – Это меня утомит».

«Время – за полночь, – сказала Эдит, – и на твоем велосипеде нет фар».

«Встречные машины я увижу. Или услышу, если они вздумают подкрадываться с погашенными фарами».

«Чего бы они стали это делать?» – спросила Эдит.

«Не знаю! – крикнул он. – А чего вот я делаю это?»

«Не знаю», – призналась Эдит.

Писатель – я, подумала она. Мне бы обладать его энергией. И быть такой же сумасшедшей.

Но я не думаю, что кто-то из них осознавал, в чем дело. Когда я сказал Северину, что сочувствую его бессоннице, он заявил, что я ничего не понял.

– Я ведь не ты, – сказал он. – Я вообще не мог спать. Я шел и брал велосипед. Вот так это и началось.

Была теплая ночь ранней осени. Он проехал через спящие окраины, его гоночный велосипед – вжик-вжик – прострекотал мимо людей, мирно отдыхающих в своих кроватях. Только несколько окон светилось, и там он притормаживал, но разглядеть ничего не мог. Он был рад, что едет без огней, это делало путешествие более тайным. В городе он ехал вплотную к тротуару, а за городом мог услышать шум редких машин и просто съехать с дороги. В ту первую ночь он проехал много миль – исколесив всю университетскую территорию, он направился за город, а потом обратно. Уже почти наступило утро, когда он отпер спортивный зал и завел велосипед в раздевалку. Он надел борцовский халат, вошел в зал, лег на большой теплый мат и проспал до тех пор, пока солнце не пробилось через стеклянную крышу и не разбудило его. Он посидел в сауне, искупался и приехал домой как раз вовремя, чтобы принести завтрак Эдит в постель.

«Это было чудесно! – сказал он ей. – Как раз то, что мне нужно».

Однако это не помогло. Несколько ночей спустя он снова мерил шагами дом. Снаружи, притаившись около садовой беседки, стоял его белый гоночный велосипед и слегка светился в лунном сиянии, похожий на поджарого призрачного пса. «Он ждет меня», – сказал Северин Эдит. Вскоре три-четыре ночи в неделю он стал проводить на велопрогулках. Как часто бывало с Северином, он превратил привычку в испытание на выносливость. Он ставил рекорды дальности, выбирая отдаленные городки и стараясь вернуться до рассвета. Так он дошел до прогулок в сорок миль. Но до зари всегда успевал хоть часок поспать в борцовском зале.

Эдит не возражала. Он занимался с ней любовью перед уходом и возвращался домой еще до того, как она просыпалась; свежий после купания и сауны, он часто будил ее так же, как и прощался. Раз в неделю недостаток сна сокрушал его, так что после ужина он впадал в спячку и дрых до середины следующего дня. Просто физиология брала свое.

Послушать его, так все было в полном порядке до тех пор, пока он, проезжая мимо старой клетки, не увидел свет в окнах борцовского зала. Сначала он подумал, что сторож забыл погасить свет, но рядом стояла незнакомая машина. Северин Уинтер направлялся в соседнее графство и решил, что потом все равно завернет в борцовский зал, чтобы выспаться, тогда и проверит, кто там. Но все же свет в зале беспокоил, и, не успев отъехать далеко, он развернулся и отправился обратно. Что бы ни делал там этот полуночник, к спорту это явно не имело отношения. Он представил себе весь юмор ситуации, если застукает там совокупляющуюся парочку дзюдоистов, второпях сбросивших на мат свои идиотские пижамообразные костюмы.

Он хотел сразу направиться туда, но потом решил, что для выбранной им роли солиднее будет нацепить на себя борцовское обмундирование. Тихо пробираясь по туннелю, он напомнил себе, что надо дать взбучку сторожу. Даже с факультета никто не имел права находиться в зале после десяти вечера, а поскольку Северин был единственным человеком, кто пользовался залом в самые поздние часы, он расценил это как посягательство на свои привилегии.

Как грабитель, он крался по старому треку, а у закрытой двери в борцовский зал его подозрение подтвердилось: там играла музыка. Северин был хорошо образован и родом из Вены – он узнал «Бабочек» Шумана. «По крайней мере, у захватчиков имеется вкус», – подумал он. Он терялся в догадках, что за развратный акт карате ожидает его, какой странный обряд откроется его взору. Он тихо вставил ключ в замочную скважину. Ему не терпелось узнать, что можно делать там под аккомпанемент Шумана.

Маленькая темноволосая женщина в обтягивающем черном трико танцевала в полном одиночестве. Очень тонкая, жилистая, мускулистая. Движения – нервные и грациозные, как у антилопы. Проскользнув в дверь, он осторожно прикрыл ее за собой, и женщина не заметила его. Она усиленно работала под настойчивое стаккато. Ее эластичный наряд насквозь промок от пота; она запыхалась, но дышала глубоко. Шуман несся из портативного магнитофона, стоявшего на стопке полотенец в углу, а она металась по залу в спортивном танце, похожем на гимнастические упражнения. Северин прислонился к мягкой стене борцовского зала, как если бы позвоночник его оказался слишком чувствительным к Шуману.

Он знал, кто она такая, но что-то здесь было не так. Он ведь знал, что она калека. Звали ее Одри Кэннон; она преподавала на факультете танца и драматического искусства и служила метафорой всего самого странного и невероятного. Раньше она танцевала, но в результате какого-то таинственного несчастного случая, никогда не обсуждавшегося, не только лишилась всякой грации, но и попросту стала неуклюжей. Она ходила, прихрамывая, а точнее – она ковыляла по университетской территории. Конечно, было жестоко – делать из нее метафору. Кто-то, к примеру, мог сказать о неком несбыточном, невероятном проекте: «В этом столько же смысла, сколько в том, что Одри Кэннон учит меня танцам».

Она была одинокая, довольно хорошенькая и миниатюрная, но такая застенчивая, неуверенная в себе и травмированная, что никто толком ничего не знал о ней. Она отклоняла приглашения на вечеринки и каждый уик-энд уезжала в город; болтали, что у нее там любовник. Эдит уверяла, что лучшая версия истории Одри Кэннон принадлежит Северину. В ней не было язвительности – чистая догадка. Северин говорил, что прошлое этой женщины «сияет на ее лице, как недавний грех»; он считал, что ее несчастье, без сомнения, связано с каким-то романом, а свои тридцать с лишним лет она прожила намного веселее, чем все они, вместе взятые; роковой случай, возможно, произошел прямо на сцене, когда она танцевала со своим любовником; ревнивая женщина в зале (специально учившаяся стрелять) метко ранила ее в ногу, чтобы с грацией было покончено раз и навсегда. Северин заявил, что Одри Кэннон все еще красива, но из-за хромоты чувствует себя уродливой. «Балерины ведь помешаны на грации», – сказал Северин. Его мнение явилось для всех сюрпризом; остальные отказывали ей даже в простой привлекательности. (Эдит описывала ее как «неврастеничку»). Но Северин уверял, что ее красота – в утерянной грации. Он утверждал, что можно любить прошлое человека. Мы, пишущие исторические романы, никогда не бываем столь сентиментальны.

Увидев танцующую Одри Кэннон, Северин Уинтер подумал, что она, должно быть, находится в каком-то гипнотическом трансе. На его борцовских матах танцевала вовсе не хромоножка. Но когда музыка кончилась, Северин испытал еще одно потрясение: Одри рухнула без сил на середине мата, глубоко и тяжело дыша, а потом, немного отдохнув, встала и захромала в угол к магнитофону, вновь превратившись в ту же калеку, какую он знал.

Он застал ее, эту замкнутую женщину, в очень интимный момент. Увидев замершего у стены Северина, она вскрикнула, но Северин прыгнул на мат со словами: «Не бойтесь, не бойтесь, это я, Северин Уинтер! Мисс Кэннон! Мисс Кэннон!» А она лежала, съежившись на мате, и конечно думала, какое впечатление произвел ее танец.

Они долго разговаривали. Он увидел ее в минуты полной беззащитности, и ей ничего не оставалось, как поведать ему всю свою жизнь. Но он никогда не рассказывал ни мне, ни Эдит, какой была эта «вся жизнь». Он не обманул ее доверия. «Я думаю, что когда скрытный человек рассказывает о себе все, ты с ним становишься связан совершенно неожиданным и особым образом», – говорил он. Но Эдит с горечью напоминала ему, что он всегда считал Одри Кэннон красивой; и утверждала, что он испытывал к ней какие-то чувства еще до той драматической встречи. Я никогда не слышал, чтобы он отрицал это.

Одри Кэннон могла танцевать на борцовских матах, потому что они были мягкие; они пружинили под ее небольшой тяжестью, и она не теряла равновесия, как на обычной ровной поверхности. Конечно, это была иллюзия. Я думаю, она могла танцевать на матах потому, что впадала в какой-то транс; мне кажется, что борцовский зал Северина вообще вызывает трансы. Она сказала, что заново научилась танцевать там. Харви, сторож, делал для нее исключение.

– Но мы просто разговаривали! – упирался Северин. – В ту первую ночь она мне просто рассказывала все. Мы проговорили всю ночь.

– Ни сауны, ни купанья?

– Нет, просто говорили!

– Что и является самой худшей формой неверности, – сказала Эдит.

Так оно и есть; больше всего то же самое беспокоило Северина в наших с Эдит отношениях.

В ту первую ночь, однако, ничего более интимного, чем разговоры, действительно не произошло. Если не считать того, что она продемонстрировала Северину свою хромую ногу: мускулистую, с высоким подъемом, но с отсутствующей плюсной и без трех пальцев. Боже, ну и история! Танцовщица с изуродованной ногой!

А он рассказал ей историю, которую сочинил про нее. Интересно, сказал ли он, что всегда считал ее красивой?

– Нет! – закричал он. – Все было вовсе не так. Я в основном был нужен… чтобы слушать.

Оказалось, ревнивица вовсе не отстреливала ей пальцев. Одри Кэннон повредила ногу много лет назад, скашивая траву на своей лужайке. Она была в сандалях, и косилка с вращающимися ножами наехала на ногу. Ей начисто срезало три первых пальца, изуродовало два оставшихся и вырвало плюсну почти целиком. Из-за огромной потери крови она даже не поняла, что произошло. Когда в больнице ей все объяснили, она не могла поверить и решила, что слишком старательный хирург поспешил с ампутацией.

Пожалуй, я знаю, какая часть ее истории произвела на Северина наибольшее впечатление: когда она вернулась домой из больницы, газонокосилка стояла в саду, там, где она ее оставила, там же валялась изуродованная сандалия. Заглянув под газонокосилку, она обнаружила там пальцы и плюсну, похожую на половинку персика.

– Ее бывшие пальцы! – сказал он. – И знаете что? Все было облеплено муравьями!

Бог мой, ну и любовная история!

– Но если вы только говорили в ту первую ночь, почему ты не рассказал об этом Эдит, когда пришел домой? – спросил я, – ты же не сказал ни слова.

Северина огорчило, что его подозревают, будто им все заранее подстроено. Но он, должно быть, понимал, что за беседой последует со временем многое другое. Я думаю, он знал об этом, когда еще ничего не знал о ней, кроме того, что она красива.

Такое всегда знаешь.

Однако он любил подчеркивать, что после той первой встречи он вернулся к своим велопробегам. Зная, что она в борцовском зале, проезжая мимо и видя свет в окнах, он тем не менее ехал дальше, добираясь до все более отдаленных городков, крутил педали и не позволял себе приближаться к залу до рассвета, до тех пор, пока не был уверен, что Одри Кэннон уже прихромала к себе домой. Ведь не было же ничего предосудительного в этой привычке отслеживать ее, правда? Маленькие вмятинки на мате. Ее темные волоски в сауне. Рябь, еще не исчезнувшая с поверхности бассейна.

Утром, возвращаясь домой, к Эдит, он проезжал мимо квартиры Одри Кэннон. Просто чтоб посмотреть, правильно ли припаркована ее машина. Проверить, хорошо ли закрыты жалюзи на ее окнах.

Какой дурак. Я знаю, как мы умеем сами себя убеждать. Один из способов – делать вид, что, наоборот, пытаешься разубедить себя. Северин мог хоть целый день твердить мне, что у него все не так, как у меня.

– Я влюблялся в нее! – кричал он. – Я не собирался откусить кусок пирога и вульгарно отчалить, как бы это сделал ты!

Но какая-то часть его понимала, во что он вляпывается. Никакие эвфемизмы тут не помогут.

Факт тот, что однажды ночью, когда он проезжал мимо спортивного комплекса, ноги просто перестали слушаться его, отказывались жать на педали. У него сжалось сердце при мысли, что он направляется в другой, дальний городишко. Он объехал вокруг старой клетки, он постоял в тени деревьев, он миновал ряды теннисных сеток, помесил шинами грязь бейсбольной площадки, но опять оказался на том же месте, откуда выехал. Внезапно он устал от велосипеда. Возможно, это было совпадением: в эту ночь, прежде чем выехать, он не занимался любовью с Эдит.

Интересно, принял ли он душ, прежде чем переодеться в чистый халат? Уверен, что да. И только ли по чистой рассеянности он надел халат прямо на голое тело? Проскользнув в прикрытую дверь, он увидел, что Одри Кэннон не танцует. Шуман звучал, но она отдыхала. Или медитировала? Или ждала, когда наконец Северин Уинтер решится? Интересно, сказал ли он: «Гм, я пришел узнать, нельзя ли мне посмотреть, как вы танцуете?» Интересно, вскочила при этом Одри Кэннон на свои полторы ноги?

Конечно, есть позы, при которых изуродованных пальцев вообще не замечаешь.

Так было покончено с велосипедными тренировками и с хваленой выносливостью и выдержкой Северина. Вернувшись домой, он опять проигнорировал Эдит. Еще бы, он ездил бог знает как далеко, устанавливал новые рекорды. На следующий день он проспал дома до полудня. Как долго, гадал он, Эдит будет терпеть это?

Я не думаю, что он все видел ясно. Вне борцовского зала, вне реального мира, зрение подводило его. Он ясно видел, думал и четко действовал лишь под залитым лунным светом куполом, внутри очерченного круга на борцовском мате, но свою сметливость он оставлял вместе с одеждой в раздевалке.

Переживания и заботы Северина всегда видны как на ладони, он ничего не способен скрыть. «Я плохой лжец, – говорил он мне. – У меня нет твоего таланта».

Он должен был понимать, что рано или поздно Эдит все узнает. Думал ли он, как долго она будет верить, что он ночи напролет ездит под дождем на велосипеде? А после Дня благодарения начались снегопады. Некоторое время она думала, что Северин просто потакает своему мазохизму – последние судороги борца, давно прошедшего пик своей спортивной карьеры, еще одно испытание на эту его идиотскую выносливость.

Чему еще удивляться, если он купил спасательный костюм для летчиков, этакий блестящий оранжевый комбинезон на молнии, рассчитанный на то, чтобы продержаться на плаву в океане или работать на морозе? Симпатичный беленький велосипед погнулся, заржавел и скрипел на ходу. Днем Северин чинил и смазывал его. В кухне он повесил карту – отмечая те дороги, по которым он уже якобы путешествовал. То, что, возвращаясь, он был уже ни на что не способен, – это понятно, но то, что его способности отказывали ему и перед прогулкой, – для Эдит было невыносимо. И что за музыку он насвистывал теперь все время?

Хотя его борцам предписывалось коротко стричь ногти, но некоторые были неряшливы, так что царапинам на спине и плечах Северина Эдит не очень удивлялась. Но не на заднице же! Без сомнения, это были ее царапины. Никто, кроме нее, оставить их не мог. Но постепенно Эдит уверилась в том, что не только она одна могла их оставить.

Дважды она бросала пробный шар, скрывая страх за шутливой интонацией:

«Иногда у меня такое ощущение, что у тебя есть любовница».

Не знаю, каков был ответ, но не могу себе представить, что он способен был ответить что-нибудь как ни в чем не бывало.

Окончательно она убедилась в своих подозрениях, видя, как он вел себя с детьми. Он слишком долго укладывал их в постель, рассказывал им на ночь больше сказок, чем обычно, и часто она заставала его в их комнате уже после того, как они засыпали. Он просто смотрел на них. Однажды даже плакал.

«Ну разве они не восхитительны?» – сказал он.

Она поняла этот взгляд: он прощался с ними и в то же время внутренне противился этому.

Декабрьской ночью, когда за окном мело, Эдит проснулась от стука жалюзи. Ветер завывал под крышей, как коты во время драки. Деревья сгибались чуть не до земли. Вряд ли велосипед мог устоять против такого ветра. В три часа ночи она решила вывести машину и поехала по грязным, скользким улицам. Рассказам про спортзал, про борцовские маты, про сауну и купанье она всегда верила. Обнюхивая его в поисках посторонних запахов, она чуяла только хлорку. В борцовском зале она увидела свет и узнала припаркованную машину. На щитке висела пара балетных туфелек. Туфли были разного размера, как и ноги Одри Кэннон.

Эдит посидела в машине за замерзающими стеклами, глядя на темный, мрачный силуэт здания. Странно, но она подумала о том, как рассердится Северин, узнав, что в такую ночь оставила детей одних. Она вернулась. Покурила в гостиной и послушала музыку. Потом покурила в спальне и вот тут-то и обнаружила запасные ключи Северина. В связке были ключи и от машины, и вторые ключи от дома, и от клетки, и от борцовского зала…

Она не хотела туда ехать. В то же время она представляла, как встретится с ними лицом к лицу. Ей не хотелось застукать их прямо там, тихонько прошмыгнув в дверь; но, с другой стороны, она представляла, как здорово можно их напугать. Допустим, они идут по старому треку… Интересно, она всегда хромает? Интересно, на них будет что-нибудь надето? Эдит пойдет по треку к ним навстречу…

Нет. Она снова закурила.

Она представила, как поймает их в туннеле. Он, конечно же, поведет свою хромоногую балерину по туннелю – он всегда любил покрасоваться. Собравшись с силами, Эдит встанет посреди темного туннеля и будет ждать, пока он не наткнется на нее. Его изумленные руки ощупают ее лицо; он, конечно, узнает ее скулы. Может, он закричит; потом закричит Одри Кэннон, и Эдит закричит тоже. Они все трое, кричащие в этом гулком туннеле! Потом Эдит повернет выключатель и предстанет перед ними, внезапно ослепив их светом.

Наверное, каким-то образом ее отчаяние разбудило Фьордилиджи.

«Ты куда?» – спросила девочка.

Эдит не сообразила, что выглядит так, будто собирается уходить. На ней все еще было надето пальто, и, когда девочка ее спросила, Эдит поняла, что она действительно идет. Она сказала Фьордилиджи, что вернется до завтрака.

По пути Эдит думала о пахнущих хлоркой волосах Северина. Увидев, что свет еще горит, она вошла внутрь, освещая себе путь зажигалкой. Но скоро газ в ней кончился, и Эдит поплакала несколько минут, пока не поняла, что оказалась в мужской душевой. Оттуда она вышла к бассейну, нашла, где включается подводное освещение, включила его, потом выключила, взобралась по ступенькам на трибуну и села в углу на первом ряду. Интересно, думала она, они включат свет или будут купаться в темноте?

Ей казалось, что она сидела там довольно долго, прежде чем услышала их голоса. Они шли из душа со стороны сауны. Она увидела их силуэты: один – короткий, широкий, и другой – хромающий. Один за другим они нырнули в бассейн, а, вынырнув, встретились на середине бассейна. Эдит удивило, что они включили свет; она думала, что Северин предпочтет темноту, но этот Северин был ей незнаком. Они были грациозны и игривы, как тюлени. С особой горечью она подумала, что Северину, должно быть, нравится маленький рост Одри Кэннон; каким сильным, наверное, он чувствует себя с ней; он и так был сильным, но с этой женщиной он был еще и большим. В какую-то секунду ей захотелось спрятаться; ей стало так стыдно, что захотелось исчезнуть.

Потом Одри Кэннон увидела Эдит, сидящую в первом ряду нижней трибуны, и вскрикнула. В гулком бассейне ее пронзительный голос приобрел стереоэффект. Она сказала: «Это Эдит, это, должно быть, Эдит», – и Эдит с удивлением поняла, что вскочила и устремилась к ним по ступенькам; через секунду она уже стояла у самой воды. Ярко освещенные, болтающиеся в сверкающей ярко-зеленой воде Одри Кэннон и Северин казались беззащитными – как рыбки в аквариуме. Эдит пожалела, что не собрала потихоньку аудиторию – хорошо бы заполнить трибуну, ну, например, борцами из его команды, студентами и преподавателями немецкой кафедры и конечно привести детей. «Позже я и правда жалела, что у меня не хватило смелости привести с собой хотя бы Фьордилиджи и Дорабеллу, – говорила она. – Только мы втроем… Возможно, в пижамах».

«Он правда думал о вас», – сказала ей Одри Кэннон, но Эдит бродила по краю бассейна, словно ожидала только повода, чтобы накинуться, искала руки, которые можно растоптать; как будто она была кошка, собравшаяся сожрать всю рыбу.

Когда Северин попытался вылезти, она спихнула его обратно. Она плакала и кричала на него, хотя позже не могла вспомнить, что именно кричала. Он молчал, топчась в воде. Он удерживал на себе внимание Эдит, а Одри Кэннон в это время выползла из воды в дальнем углу бассейна и захромала по направлению к душу. Тогда Эдит видела ее в последний раз: ее узкую, костлявую спину, сухощавые ноги старой девы, маленькие торчащие груди, волосы – темные, густые, как горячий шоколад. Мучительная, гротескная хромота корежила ее тело, выворачивала острые бедра и маленькие, как у двенадцатилетнего подростка, ягодицы.

«Вот поймать бы тебя, ты, хромоножка! – закричала Эдит ей вслед. – Поймать и размозжить твои гнилые кости!»

Но Северин вылез наконец из бассейна, став для Эдит большой, неподвижной мишенью. Она начала бить его кулаками, пинать и царапать; она укусила его в плечо и в конце концов вонзила бы зубы ему в глотку, но он вложил ей в рот большой палец и удерживал на расстоянии вытянутой руки. Она буквально вгрызлась в этот палец, а Северин еще и уворачивался от ее коленей. Из ран струйками текла кровь. На ней были подаренные им тирольские сапожки, и она истоптала ему каблуками пальцы. Она пинала, кусала и била его изо всех сил, пока не устала так, что не могла поднять руки. Она чувствовала во рту вкус его крови. Она видела слезы, струящиеся по его лицу, или это просто была вода из бассейна? Она поняла, что делает именно то, что он, возможно, больше всего, и ждет от нее, и что, если она снова столкнет его в бассейн, он, пожалуй, рад будет утонуть. Боль которую, он причинил ей, была невыносима, но очевидность его вины бесила ее еще больше.

По дороге домой она, нарушив молчание, сказала, что больше не позволит ему видеть детей, что он будет умолять ее показать хотя бы их фотографии. Он всхлипывал. Она понимала его бессилие, и та невероятная власть, которую она имела над ним, заставляла ее ощутить себя чудовищем; эта власть сделала ее жестокой, но в то же время чутье подсказывало, что ей необходимо любить его.

«Ты страшно меня подкосил», – сказала она ему.

«Я сам себя подкосил», – сказал он, и волна раздражения снова нахлынула на нее. Она вонзила ему в щеку ногти и медленно провела вниз – выступила кровь; он даже не пытался отвернуться. Она ужаснулась тому, что могла сделать такое, и еще больше ужаснулась тому, что он позволил ей это сделать.

«Вся эта история возложила на меня огромную ответственность», – говорила она мне.

Несколько недель она подумывала оставить его, прикидывала так и эдак и пыталась то сделать ему больно, то простить – он все принимал как должное. «Он был просто на себя не похож», – говорила Эдит. Он полностью полагался на ее милость. Возразил он, лишь когда она начала нападать на Одри Кэннон. Он сказал почти неслышно:

«Я любил ее. И в то же время любил тебя».

Как трогательно!

Однажды ночью Эдит сказала, что хочет позвонить Одри Кэннон. Когда она попыталась набрать номер, Северин нажал на рычаг; Эдит стала бить его трубкой по пальцам, разбила ему нос до крови и обмотала шею телефонным проводом. Но задушить Северина Уинтера невозможно, не с такой шеей быть задушенным. Он не пытался защищаться, но позвонить не дал.

– Что бы ты делал? – спросил я его. – Чем бы все кончилось, если б Эдит не поймала вас?

Эдит спасла его, и он это знал. Все это время он хотел быть пойманным. Должно быть, ему странно было оказаться в ситуации, где он полностью пассивен.

Одри Кэннон переехала в город и стала давать частные уроки. Она объявила, что сохраняет свою должность в университете только до тех пор, пока не найдет другой работы. Мне говорили, что иногда она появлялась в городке, но показать мне ее никто не смог. И Эдит, и Северин утверждали, что больше никогда ее не видели.

Намного позже того памятного заплыва обнаженной Одри Кэннон в университетском бассейне и незадолго до нашего знакомства с Уинтерами, Эдит и Северин снова стали заниматься любовью. В первый раз она колотила его по спине, вырывала волосы, пинала своими твердыми пятками, но она любила его снова.

Потом она плакала и говорила, что никогда не простит ему тех часов, когда она лежала в их спальне одна, без сна, и, мучаясь, представляла себе силу страсти к хромой танцовщице, заставившую честного человека лгать.

После того как они переспали во второй раз, Эдит сказала, что отомстит ему.

«Я заведу любовника, – сказала она, – и сделаю так, чтобы ты об этом знал. Я хочу, чтобы ты со мной в постели только и думал, хорошо мне или, может, скучно а, может, он это делает лучше. Я хочу, чтобы ты представлял, что я все рассказываю ему, а тебе – нет, и ты не знаешь, что он говорит мне».

«Но ведь это ты только сейчас придумала?»

«Нет, – сказала она. – Я ждала, пока ты на самом деле снова захочешь меня, когда снова начнешь получать от меня удовольствие».

«Так оно и есть сейчас».

«Конечно, я вижу, – сказала она. – Но теперь я хозяйка положения. Я это чувствую, и ты тоже. Мне это нравится не больше, чем тебе, но я собираюсь воспользоваться этим, потом все пройдет, и у меня больше не будет преимущества».

«Все равно преимущество всегда есть у кого-то».

«Вы послушайте, кто бы говорил!» – ответила она.

Позже ночью она проснулась – кровать была пуста. Северин Уинтер плакал в кухне.

«Успокойся, я не сделаю этого, – мягко сказала она ему. – Иди в постель. Все кончено. – И обняла его. – Не беспокойся, я люблю тебя».

Но потом она прошептала:

«Я должна сделать это, но я не сделаю».

А еще чуть погодя добавила:

«Может быть, и не сделаю. Ты всегда говорил, что хочешь знать, о чем я думаю».

Ей казалось, они оба закрыли свои раны свежими пластырями и созерцали эти пластыри друг на друге.

«Мы стали застенчивее», – рассказывала мне Эдит.

А Северин сказал мне:

– Так что видишь, ты и Утч были неизбежны. Мы и раньше говорили с Эдит о таком общении вчетвером, и я всегда думал, что это нас интересует лишь как сама идея, но в то же время у нас обоих были сомнения. Вероятно, мы оба считали, что лучше уж это, чем тайный роман, но если партнеры попадутся не совсем подходящие, это будет ужасно. Ну, я никогда не считал, что вы с Утч очень нам подходите, мне, во всяком случае. Но поскольку у Эдит имелись и другие мотивы… понимаешь?

– Что ты хочешь сказать? – спросил я. Утч уже ушла спать. При ней, я думаю, он не стал бы говорить всего этого. – Если ты хочешь сказать, что Эдит завела роман со мной только для того, чтобы отомстить тебе, то я этому не верю.

Он пожал плечами.

– Ну, не только отомстить. Всегда есть и побочные причины… для всего.

– Мы с Эдит искренне нравимся друг другу, – сказал я.

– Если бы между нами не произошло всей этой истории, – сказал он спокойно, – то у тебя с Эдит вообще никогда бы не было никаких отношений. Но я не имел права просить ее не делать этого.

– А как насчет Утч? – спросил я.

– Утч мне очень симпатична, – сказал Северин, – и я никогда ее не обижу.

Симпатична! Ну и осел! Не доводилось мне раньше видеть такой симпатии.

– Ты имеешь в виду, что у тебя нет собственных причин продолжать наши отношения? – спросил я. – Ты хочешь, чтобы я поверил, будто ты просто делаешь одолжение Эдит?

– Мне все равно, чему ты там веришь, – сказал он. – Я просто объясняю, почему все это началось. Дело в том, что у меня и Эдит положение было неравное, понимаешь?

– Я понимаю только то, что ты ревнуешь, – сказал я. – Какая разница, как это началось. Я вижу, каково тебе теперь.

Но Северин лишь покачал головой и сказал «спокойной ночи». Интересно, подумал я, пустит ли его Эдит.

Он упорствовал в этой своей теории насчет неравного с Эдит положения, словно мы здесь были вообще ни при чем. Он унижал нас. Подразумевалось, что вся ответственность лежит на нем.

– Это было не только твоим решением, – кричала ему Эдит.

– Это было только моей нерешительностью. И я никогда уже не допущу такого неравенства. Теперь все в порядке, – сказал он нам лучезарно. – Я чувствую, что теперь все выравнивается.

– Ты чувствуешь, – презрительно сказала Эдит. – Везде всегда ты. Наверное, ты теперь и спать больше ни с кем не будешь?

– Нет, никогда, – сказал он.

В нем было достаточно фанатизма, так что можно было поверить ему или хотя бы поверить, что он верит себе.

– Я больше не хочу говорить с тобой на эту тему, – холодно сказала Эдит. – И отказываюсь тебя слушать.

– Не надо обращаться с ним как с ребенком, – сказала ей Утч.

– Он и есть ребенок, – сказала Эдит.

– Посмотрите, – сказал я, – нас тут четверо, и существуют четыре версии всего происходящего, так всегда бывает. Глупо надеяться, чтобы все друг с другом согласились. Мы не можем одинаково смотреть на вещи.

– Возможно, версий даже пять или шесть, – сказала Эдит, – или девять, а то и десять.

Но Северин не мог успокоиться.

– Нет, – сказал он, – я лучше вижу, чем вы, потому что я никогда не был так уж увлечен.

Я чуть не убил его за то, что он произнес это при Утч. Он и в самом деле был ребенком.

– Ну и пусть я ребенок, – сказал он. – Я согласен.

– Опять ты, – сказала Эдит сурово. – Все делается для тебя!

Но это было позже. А в тот вечер она его впустила. На следующее утро, после того как все дети ушли в школу, они приехали к нам. На меня Эдит не посмотрела; она взяла Утч за руку и улыбнулась ей. Увидев на лице Эдит синяк, я схватил Северина за руку и сказал:

– Если вчера вечером тебе что-то не понравилось, ты мог бы ударить меня, прежде чем уйти. Конечно, и я тебе не противник, но все же я мог оказать большее сопротивление, чем Эдит.

Он посмотрел на меня с сомнением. Отметина цвета сливы красовалась у Эдит на скуле, глаз слегка заплыл; синяк был внушительный, как хороший роман.

– Это случайность, – сказала Эдит. – Мы спорили, и я просто хотела отодвинуться от него. Я дернулась и налетела на что-то.

– На стену, – пробормотал Северин.

– Кофе? – предложила Утч.

– Я не собираюсь рассиживаться, – сказала Эдит Северину, но села за кухонный стол. – Мы хотим все прекратить, – обратилась она к сахарнице.

– Это я хочу прекратить, – сказал Северин. – Это плохо влияет на меня и на Эдит.

Мы с Утч молчали.

– Мне очень жаль, – сказал Северин, – но ничего не получается. Я уже говорил, что всегда ощущал, ну, давление, что ли, заставляющее меня продолжать это. Не то чтобы Эдит или кто-то другой давил на меня, нет; я просто вынужден был участвовать в том, что в принципе мне никогда не нравилось. Я чувствовал, что должен делать это для Эдит. Но она никогда не подталкивала меня к этому, это не так.

– Это так, – сказала Утч.

Я удивился. Эдит сидела, поджав губы.

– Не так, правда, не так, – спокойно сказал Северин. – Это все я сам. Я думал, так все будет выглядеть естественнее, но не получилось. Я думал, у нас с Эдит отношения наладятся, но этого тоже не вышло.

– Отношения? – спросил я. – А что же в ваших отношениях было не в порядке перед тем, как все это началось?

– Вся эта история испортила наши отношения с Эдит, – сказал Северин. – Я чувствую себя страшно неловко.

– Ты ни в чем не виноват, – сказала ему Утч. – Никто ни в чем не виноват.

– Это я ударил Эдит, – сказал Северин, – раньше я никогда этого не делал. Это ужасно. До того как все началось, я никогда не терял контроля над собой до такой степени.

– Я тоже виновата, – сказала Эдит. – Ему пришлось меня ударить.

– Нет, я не должен был.

– Может, и должен, – сказала Утч.

Что, черт возьми, она несла!

– Так или иначе, – сказал Северин, – все кончено. Это лучшее, что мы можем сделать.

– Вот так просто, да? – сказал я.

– Да, вот так просто, – сказала Эдит, глядя на меня. – Это лучшее, что мы можем сделать.

– Можно поговорить с Эдит наедине? – спросил я Северина.

– Спроси у Эдит.

– Потом, – сказала мне Эдит.

И опять у меня возникло старое чувство, что чем больше мы друг друга узнаем, тем меньше знаем.

– А я сейчас бы хотела поговорить с Утч, – сказала Эдит.

– Ja, выйдите, – сказала нам Утч. – Идите на улицу, пройдитесь.

– Сходите в кино, – посоветовала Эдит. – На две серии, – добавила она.

Северин сидел, уставившись на свои руки.

Потом Утч крикнула что-то Северину на немецком; он пробормотал:

– Es tut mir leid[14].

Но Утч кричала и кричала. Я взял Северина за руку и заставил его встать, в то время как Эдит потянула Утч в нашу спальню. Через несколько секунд мы услышали их плач, ведь язык, на котором они говорили, был не похож ни на английский, ни на немецкий.

Северин подошел к дверям спальни и встал там.

– Утч? – окликнул он. – Лучше некоторое время не видеться. Тогда будет намного легче.

Дверь открыла Эдит.

– Забудь ты свои глупости, – выпалила она ему. – Это ведь не как с Ульманами. Это не то же самое.

Она хлопнула дверью.

– Кто это – Ульманы? – спросил я Северина, но он отпихнул меня и вышел на улицу.

– Я должен пойти в борцовский зал, – сказал он мне. – Не думаю, что ты хочешь со мной.

Как приглашение это явно не звучало. По крайней мере, Эдит и Утч способны были разговаривать друг с другом. Удивительно.

– Какие еще, к черту, Ульманы? – крикнул я.

– К черту – кто? – спросил он.

– Северин, – сказал я, – представь, что отношения между тобой и Эдит не наладятся; представь, что это вовсе не мы портим их, а вы сами или что-то еще. Что тогда?

– У нас с Эдит все в порядке, – сказал он, уходя. Машину он оставил ей.

– Я не могу сидеть дома, – сказал я. – Им нужно побыть одним. Я пойду с тобой.

– Как хочешь.

Для низкорослого, коротконогого человека он шел довольно быстро. На полпути к клетке я уже выдохся; я думал о его легких, которые потребляют больше кислорода, чем ему положено, кислорода, который мог бы достаться другим людям.

– Чем ты ее ударил? – спросил я.

Сливовая отметина на лице Эдит была почти прямоугольной формы, но слишком большая для кулака. Я не мог представить, что Северин Уинтер способен ударить кого бы то ни было открытой ладонью.

– Да просто валялось что-то в спальне.

– Что?

– Книга, – сказал он.

Конечно, он знает, как обидеть писателя.

– Какая книга? – спросил я.

– Какая-то старая книга. Я просто ею воспользовался. Я не прочел названия.

Мы уже подошли к спортивному залу; идти внутрь я не собирался. Нам навстречу шли два уинтеровских борца. Я узнал их по кривым ногам, по отсутствию бедер и зада, по плечам, неловко приподнятым к ушам, – как волы в ярме.

– Ульманы были до или после Одри Кэннон? – спросил я.

– Ты не имеешь права знать того, что мы сами тебе не рассказываем, – ответил он.

– Господи, Северин. Ведь все это ужасно расстроит Эдит и Утч!

– Если мы будем продолжать, это расстроит их еще больше, – сказал он.

Борцы поравнялись с нами. Один из них, этот болван Бендер, приветственно съездил Северина Уинтера по спине своей быстрой кошачьей лапой. Второй, ухмыляющийся, с обезьяньими руками, звался Яковелли. Он слушал мой курс введения в историю Европы, и однажды мне пришлось объяснять ему, что Дордонь – это река во Франции; Яковелли думал, что это имя короля. Дордонь Первый, наверное.

– Привет, шеф, – сказал Яковелли. – Здравствуйте, профессор.

Он был одним из тех, кто к профессорскому званию относился как к фельдмаршальскому. Но он, казалось, даже не подозревал, что и Северин Уинтер имеет это же звание.

– Я позвоню тебе, – сказал я Северину.

– Ja, – ответил он.

Наблюдая, как он идет к залу со своими борцами по бокам, я не мог сдержаться, чтобы не крикнуть:

– Я знаю, что это была за книга. Это была моя книга!

Я как раз только что дал Эдит мой первый исторический роман о французской деревне, уничтоженной чумой; в магазинах его давно не было, и она его не читала. Мы говорили о том, как начинали писать, и я хотел, чтобы она посмотрела мои первые опыты. Хорошая книга для удара по лицу! Более четырехсот страниц, тяжелое оружие. (Позже он скажет Эдит: «Этот самонадеянный ублюдок думал, что это была его книга. Как будто книга наилегчайшего веса может оставить на человеке хоть какие-то следы, не говоря уж о синяке». Но это была моя книга. Должна была быть моя!

Ясно, что они спорили обо мне, когда это все случилось. Лучшего символа просто не придумать.)

Но Северин проигнорировал меня. Он даже не повернулся, так и продолжал идти своей медвежьей походкой. Обернулся только Бендер, как будто я его звал. Его неподвижный взгляд был так же безжизнен, как и здание, в которое они входили: серое, бетонное, стальное, стеклянное, с хлорированной водой, продезинфецированными матами, с противогрибковыми мазями и присыпками. Это был мир Северина Уинтера, и я точно знал, что не принадлежу этому миру.

Вот и все. Северин скрылся в своем борцовском зале. Я пошел в библиотеку и ждал там, пока, по моим подсчетам, Эдит и Утч не переговорят обо всем. Хотя трудно было вообще вообразить их беседующими.

Когда я пришел домой, дети играли в кухне, а Утч готовила. Она делала что-то сложное, хотя вряд ли настроение у нее было праздничным.

– Найдите чем заняться в другом месте, – сказал я детям. – Не крутитесь у мамы под ногами.

Но Утч сказала, что хочет видеть их рядом; тогда она не чувствует себя в одиночестве. Я резал редиску, а Джек читал нам старое издание «По Европе за пять долларов в день». Он читал о том, как лучше провести время с детьми в разных городах, потом сообщил, где бы хотел побывать. Барт ел редиску с той же скоростью, с какой я ее резал; время от времени он плевался в Джека.

Во время обеда Утч болтала с Джеком, а Барт подпихивал в мою сторону не доеденную им пищу. Я подумал, что мы очень давно не обедали вместе с детьми. После обеда, когда Джек пообещал приготовить ванну для Барта так, чтобы не намочить себе голову, Утч сказала:

– Когда дети уйдут спать, я просто умру. Пускай они побудут с нами. Может, сходим все вместе в кино?

Я принял ванну вместе с Джеком и Бартом; два мокрых, скользких щеночка. Потом я взял трусы, и они оказались именно теми, что Северин разрезал бритвой. Я выбросил их и удивился, что этого еще тогда не сделала Утч. Теперь она плескалась в ванне с Бартом и Джеком; казалось, она никогда не прекратит болтать с ними. Другие трусы, которые я достал из ящика, тоже оказались разрезанными, а также третьи и четвертые. Все мои трусы превратились в юбочки.

Я влез в свои старые брюки, вообще не надев белья, и мы отправились в кино. Это был фильм без всякого секса, с умеренной дозой жестокости – как раз такой, на который можно пойти с детьми. Некто Роберт попадает в условия дикой природы, встречается с разными дикими существами, белыми, индейцами и животными, – все они учат его выживать. Фильм о выживании, я думаю. Роберт учится делать руковицы из шкурок белок, шкурками кроликов обматывает ноги, на голове для тепла носит индейский скальп. Он сталкивается с разными людьми – людьми более слабыми, чем он, людьми странными или робкими, или теми, кто становятся такими не усвоившими суровых уроков матери-природы, как усвоил их он. На лоно девственной природы Роберт попадает чисто выбритым блондином, моложавым в ладно сидящем на нем костюме. Потом он обрастает бородой, лицо покрывается морщинами и, облачаясь в шкуры животных, сам становится похожим на животное, отрастившее толстую шкуру – защиту от внешнего мира. Он учится ничего не бояться и ничего не чувствовать. Видимо, в умение выживать входит и умение многое замечать. К концу фильма Роберт не адаптируется к дикой жизни и настолько хорошо ко всему приспособился, что с безразличием переносит насилие и надругательство над своей женой и детьми и их убийство.

Фильм трактовал все события очень серьезно, и именно так его воспринимала аудитория. Кроме Утч. Она знала кое-что о том, как выжить, и с первых же сцен убийства начала смеяться.

Джек прошептал:

– Почему это так смешно?

– Потому что это неправда, – объяснила ему Утч. Вскоре Джек стал смеяться всякий раз, как смеялась его мама, а Барт, привыкший к комиксам, смеялся вместе с ними. Я чувствовал себя отвратительно, но смеялся еще громче. Мы единственные вели себя так и почувствовали враждебность зала, особенно во время самой смешной сцены. Я должен был отвести Барта в туалет и пропустил ее начало, но когда мы вернулись, я увидел, что Роберт готовился открыть дверь в старый сарай. Он медлит, так чтобы публика могла почувствовать нарастающее напряжение. Мы знали, что за дверью сарая – сумасшедшая мать со своими убитыми детьми, аккуратно уложенными, как кульки с провизией. Индейцы устроили резню, и эта женщина пряталась в сарае и убивала всех, кто туда заглядывал, а потом втаскивала тела внутрь в ожидании новых индейцев. Было неясно, кто убил ее детей: она сама или индейцы. Роберт собирался открыть жуткую дверь, и нам, наверное, оставалось надеяться, что он к тому времени уже достаточно хорошо усвоил уроки матери-природы и как-нибудь словчит. Конечно, чтобы не попасть впросак, было бы разумнее вообще не открывать эту дверь, но он явно собирался это сделать.

Какие-то девочки впереди нас пытались предупредить Роберта. Вот он уже кладет свою руку в беличьей шкурке на задвижку.

– Нет-нет! – простонали девочки.

Но с другой стороны зрительного зала какой-то голос проревел:

– Давай, давай! Открывай ее, ты, кретин чертов! Утч и дети захохотали и я вслед за ними, хотя этот безумный голос я узнал сразу. Конечно же, он принадлежал Северину Уинтеру.

Когда фильм кончился, я поторопил Утч и детей сесть в машину. Не то чтобы я хотел избежать встречи с Уинтерами, просто шел дождь.

– Перестань тянуть меня, – сказала Утч. – Мне нравится дождь.

Мы уже отъехали, а они только еще вышли на улицу.

– Вон Фьордилиджи! – сказал Джек.

– И Дорабелла! – взвизгнул Барт.

– Открывай! – крикнула Утч и засмеялась, но ее смех заставил меня вздрогнуть.

Когда дети ушли спать, Утч сказала:

– Я не собираюсь распускаться.

– В любом случае, черт с ними, – сказал я.

– А, теперь уже «с ними», да? – сказала Утч. Потом она взяла меня за руку и сказала:

– Нет, мы все-таки будем друзьями, правда?

– Через какое-то время, – сказал я. – Наверняка.

– Я знаю, сначала будет трудно, – сказала она, – но потом мы сможем спокойно видеться без всякого секса, правда?

– Надеюсь, – сказал я. – Мы снова возвратимся к тому, чтобы быть друзьями.

– Вот кретин чертов, – сказала она.

Потом она покачала головой и заплакала. Я обнял ее.

– Мы никогда не были друзьями, – сказала она. – Мы всегда были просто любовниками, так что возвращаться нам не к чему.

Я подумал о косматых робертах, открывающих двери тут и там, переступающих через трупы, об их лицах, постепенно принимающих выражение тупого терпения. Это и называется – выжить, это считается подвигом.

– Я даже не уверена, были ли мы любовниками, – выкрикнула Утч.

– Конечно были, – сказал я ей.

– По-моему, мы просто трахались! – буквально завопила она.

– Нет-нет. Подожди. Время все изменит.

– Ты и вправду думаешь, что история что-то значит, – горько сказала мне Утч.

Интересно, кто доказал ей обратное…

– Не прикасайся ко мне, – сказала она, но потом смягчилась, – некоторое время.

Я разделся.

– Мне нужно купить новые трусы, – сказал я, но она молчала.

– Как ты мог допустить, чтобы такое произошло со мной? – крикнула Утч, лицо у нее было испуганным, обиженным, в голосе звучал укор. – Ты вообще обо мне не думал! Ты совершенно обо мне не заботился!

Она плакала. Интересно, подумал я, кричат ли в эту ночь друг на друга Эдит и Северин.

– Даже сейчас ты думаешь о ней, – сказала Утч.

(Та несчастная женщина-убийца в деревянном сарае с мертвыми детьми вокруг нее ухмыльнулась Роберту и сказала: «Хорошо, что я такая умная. Я знаю, где спрятать детей, чтобы никто их не обидел».)

Утч как-то странно взглянула на меня, ухмыльнулась и выхватила из моей руки разрезанные трусы.

– Я сделала это, – сказала она и положила их себе на голову. Получилась шляпа.

– Я знаю, что это ты, – сказал я.

Я пытался утешить ее, но она качала головой, глядя на меня так, будто я чего-то не понимаю. Потом я догадался, что те, первые трусы разрезала тоже она, а не Северин. Она заметила, как исказилось мое лицо, и быстро закивала.

– Да-да, – радостно сказала она. – Правильно, это я! Казалось, она рада, что наконец рассказала об этом, но потом опять ударилась в слезы.

– Я люблю его, – всхлипывала она. – Разве ты не видишь, в какую ужасную беду мы попали?

– Все будет хорошо, – сказал я.

Она засмеялась, но тут же начала плакать и плакала, пока не уснула.

Потом Джеку приснился кошмар, и он проснулся в слезах. Ему приснился жуткий эпизод из фильма. Дикари рассказывают друг другу страшные случаи, которым они были свидетелями, и один из них вспомнил, как видел, что у человека со вспоротым животом вытащили кишки и помахали ими перед носом собаки, которая попыталась их заглотнуть, а потом побежала, и кишки тянулись за ней, и это было омерзительно. Но я объяснил своему чувствительному мальчику, что на самом деле мир вовсе не таков. Я сказал, что больше ему не привидится этот сон.

– Все будет хорошо, – сказал я. Ох уж эта ложь, с которой мы засыпаем.

Барт спал, как черепаха в своем панцире, его не беспокоили ночные кошмары. И Утч тоже спала. Я дождался, пока угомонится Джек. Я подождал, когда, по моим подсчетам, Северин тоже уснул. Спать я не мог и был уверен, что и Эдит не может. Я прогулялся с сигаретой по своему притихшему дому. Я видел, как Эдит ходит с сигаретой по своему. Я должен был поговорить с ней, я должен был услышать ее голос. Выждав, на мой взгляд, достаточно долго, я попробовал наш условный сигнал по телефону. Набрал номер, повесил трубку. Подождал. Я видел ее, стоящую у телефона, прикуривающую новую сигарету; она убрала за ухо выбившуюся прядь волос. Я чувствовал, как она положила руку на телефонную трубку, дожидаясь моего второго звонка. Запястье ее – такое тонкое, такое хрупкое. Я снова набрал номер. Все было как обычно, но звонок не успел прозвенеть даже один раз, трубку сразу схватили.

– Эдит спит, – сказал Северин Уинтер.

9. Синдром второго места

Когда все это кончилось, но до того, как забылось, чувства оживали в супермаркете, обострялись на автомобильных парковках, вызывали ощущение неловкости везде, где бы мы ни встречались вчетвером. Конечно, эти встречи не имели ничего общего с прежними, теми, когда мы были вместе. А дети хотели, как и раньше, играть друг с другом. Редкая неделя проходила без случайных встреч; встретившись, мы поражались, как стали далеки друг от друга, что еще больше выбивало из колеи.

Во время короткого разговора с Эдит – мы одновременно оказались в очереди к какому-то окошку – я сказал:

– Мы с Утч надеемся, что скоро снова сможем видеться с вами. Конечно, сначала будет трудно.

– Только не мне, – сказала она весело.

– Ах, вот как.

– Забудь, – сказала она. – Это именно то, что сделала я.

На самом деле у нее и в мыслях этого не было. Совершенно очевидно, что она пыталась освободиться от своих чувств ко мне; ей не оставалось ничего другого – Северин доставал ее.

Молчание Утч саднило как открытая рана. Она как-то сказала, что Северин, повстречавшись с ней, даже не посмотрел ей в глаза.

– Я ему противна, – сказала она и оттолкнула меня, когда я попытался ее обнять.

Сначала бессонница просто заставляла ее ложиться все позже, и спала она, не снимая нижнего белья. Потом стала совершать прогулки по ночам.

– С каких это пор ты так полюбила гулять? – спросил я, но она только пожала плечами; ей не хотелось рассказывать мне, где гуляет. Я знал, что с бессонницей надо поступать тактично.

За несколько месяцев до этих последних событий мы планировали превратить уик-энд национального первенства по борьбе в любовную интерлюдию. Мы с Эдит собирались остаться со всеми детьми, а Утч должна была поехать с Джорджем Джеймсом Бендером и Северином в Стилуотер, штат Оклахома, чтобы стать свидетельницей искупительной победы. Мы все согласились с тем, что Бендер будет пребывать в своем туннельном трансе и не обратит внимания на постороннюю, но чем-то знакомую женщину, остановившуюся в соседнем с Северином номере. Нас с Эдит могли бы часто видеть вместе, но если мы целый день окружены детьми, то вряд ли общественное мнение найдет в этом что-то предосудительное, чего так опасался Северин. В конце концов он согласился: Утч будет болеть, а он будет пестовать Бендера; когда же Бендер будет засыпать мертвым сном гладиатора, Северин и Утч смогут сотрясти устои мотеля, посрамив виброкровать.

О, Стилуотер, штат Оклахома, – как Париж он освещал Утч будущее. Но этого так и не случилось.

– Для тебя это время тоже виделось как Париж, – сказала Утч. – Ты ждал этого, чтобы остаться с Эдит, чтобы будить ее по утрам, сдерживать свои чувства весь день, готовясь к ночи. Так что не говори, что только я ждала.

– Конечно нет, – сказал я. – Мы все этого ждали.

– Он не ждал, – сказала Утч. – Я думаю, Северин боялся этого.

Я пытался утешить ее, но она просто уходила на очередную прогулку.

Все время, пока Северин с Бендером были в Стилуотере, она гуляла. И однажды вечером она дошла до дома Уинтеров, чтобы увидеться с Эдит. Не представляю зачем. В доме Уинтеров было полно борцов, кока-колы, гамбургеров и чипсов. Яковелли, и Тирон Уильямс, и все другие борцы Северина, не претендующие на чемпионские звания, нянчили детей; Эдит уехала в Стилуотер вместе с Северином и Джорджем Джеймсом Бендером.

Эдит в Стилуотере? Лебедь на птичьем дворе!

Я никогда не был в Стилуотере, традиционной борцовской вотчине «ковбоев Оклахомского университета». Как он выглядит? Плоская земля, утрамбованная скотом, ковбоями и борцами, источающая нефть? От одного названия дрожь пробирала: Стилуотер. Так и видишь оазис, заболоченную лагуну, цепочку мотелей с кондиционерами и жаждущих выпивки борцов, оседлавших лошадей и толкущихся вокруг единственного салуна – живительного источника. Бедняжка Эдит!

– Зачем она поехала, если ей не хотелось? – спросила Утч.

– Потому что он не пожелал оставить ее здесь одну. Он не доверяет ей, – ответил я.

– Откуда ты знаешь?

– Он никогда не доверял ей, – сказал я. – Пока все это длилось.

Только по газетам мы могли следить за тем, что там происходило, но «Нью-Йорк таймс» не очень-то интересовалась соревнованиями по борьбе.

Во вторник было написано только следующее:

БОРЦОВСКАЯ КОМАНДА УНИВЕРСИТЕТА ШТАТА АЙОВА – ФАВОРИТ ЧЕМПИОНАТА

СТИЛУОТЕР, Оклахома. (АП). Сегодня здесь начинается национальный чемпионат по борьбе среди университетских команд. Хозяин соревнований, Оклахомский университет, третье место в рейтинге, надеется победить действующего чемпиона – университет Айовы. Среди участников также «Бобры» из Орегона (вторые в рейтинге) и «Оклахомцы» – команда университета Оклахомы (четвертые). Но из трех многократных чемпионов из Айовы в личном зачете Уильям Баззард (32-0-1) в категории до 158 фунтов на этот раз, как полагают, первенство уступит. Он «посеян» вторым после Джорджа Джеймса Бендера (20-0-0), ставшим чемпионом в Аннаполисе на турнире Восточного побережья двумя неделями раньше. Тогда Бендер, уложив на лопатки 18 соперников из 20, был признан выдающимся борцом.

Никакой информации о том, что привело в Стилуотер Эдит. Никакой информации о том, что она делает там целыми днями. Посетила ли она местный исторический музей? Видела ли она портрет самого большого быка из зарезанных когда-либо в Оклахоме?

В пятницу «Нью-Йорк таймс» предлагала больше голой статистики. Уильям Баззард из Айовы, весовая категория до 158 фунтов, пробился через отборочный турнир, положив на лопатки парня из Йейля уже на 55-й секунде первого периода и по очкам победил борца из Колорадского университета (15:7). Майкл Уорник из Лехайя, ставший вторым после Бендера на турнире Восточных штатов, прошел дальше, победив чемпиона Большой Десятки из Миннесоты (4:4, 5:4 в овертайме), и положил на лопатки армейского курсанта во втором периоде за минуту и 36 секунд. Хироси Мацумото из Орегона управился с Куртом Строудом из Вайоминга за минуту и 12 секунд первого периода. А потом повозил по ковру студента-иранца из калифорнийского университета – 11:1. Джордж Джеймс Бендер легко добыл две чистые победы, поочередно положив на лопатки Акиро Синдзё из Портленда в третьем периоде и Леса Маккёртена, главную надежду Оклахомы, в первом. Эта четверка, кстати, успешно преодолела и четвертьфиналы.

И все в том же духе. Как только люди не умирают со скуки от всего этого. Я представлял, как Северин сидит над фруктовым салатом за столом, усыпанным бумажками с результатами матчей, с прогнозами и подсчетами по поводу Мацумото и нашептывает что-то Бендеру, у которого распух подбородок, костяшки пальцев тоже вспухли и перебинтованы, а глаз затек и слезится – в него ткнул «надежда Оклахомы». Бендер неумело ковыряется тонкой вилкой, неуместной в его пальцах-сардельках, в салате из креветок. «Следи за тем, сколько ты ешь этого дерьма», – говорит ему Северин. Эдит сидит между ними, печально глядя на своего омара. «Ты должна была знать, что не стоит заказывать омара в Оклахоме», – покровительственно говорит он ей. А что еще там могло происходить? Утч пошла проведать, как поживают дети Уинтеров с борцами. Нас не попросили присмотреть за ними, и я понимал, что Утч обижена.

– Похоже, дети вполне счастливы, – доложила она по возвращении. – Гамбургеров они едят вдоволь.

Возможно, непропеченных, подумал я, но Утч продолжала:

– Ребята говорят, что, если Бендер побьет японца в полуфинале, он победит. Потому что Баззарда он всякий раз побеждал еще в Айове.

– Думаешь, меня это очень волнует? – спросил я. Она надулась. Я знаю, она бы хотела быть там.

– Он в любом случае мог взять тебя, – сказал я ей. – Ты, в конце концов, жила бы в своем номере. Но у него паранойя, он не может поверить, что все кончилось, хотя он сам же все и прекратил. Боже, неужели он думал, что я буду пробираться к нему в дом каждую ночь, чтобы насиловать его жену?

– Если б я была там, – сказала Утч, – я бы пробралась в его комнату и изнасиловала его.

Признаться, я был поражен и не нашелся, что ответить. Она опять пошла гулять. Я представил себе Эдит, гуляющую по Стилуотеру: пьяные ковбои, глазеющий на нее скот, завывающие койоты.

Как сообщалось в субботнем выпуске «Нью-Йорк таймс», весовая категория до 158 фунтов поредела, как и прогнозировалось. В полуфинале Уильяму Баззарду из Айовы пришлось нелегко с Майком Уорником из Лехайя, но он выстоял, победив Уорника с разницей всего в два очка – 12:10. (Итак, Баззард оказался в худшем положении, чем Бендер, который в финале чемпионата Восточного побережья положил Уорника на лопатки). В третьем периоде полуфинала Бендер победил (9:0) Хироси Мацумото из Орегона, выбив ему плечо, – в результате, вышел в финал, так как соперник отказался продолжать борьбу.

– Ну вот, – сказала Утч, – только один японец мог доставить ему некоторые неприятности. Он с ним и разделался.

– Разделался! – сказал я с негодованием, поскольку ненавидел проклятый жаргон. – Надеюсь, этот Бендер застрянет в лифте и не сможет прийти на матч. Надеюсь, он съест зараженной телятины и его будет долго рвать. Надеюсь, его соблазнит жена ковбоя и он погибнет под ее тяжестью. Я воздвигну алтарь в честь Уильяма Баззарда и буду молиться всю ночь. Надеюсь, Бендер запутается в генетических проблемах – в основном, своих собственных. Надеюсь, Северин будет так унижен, что больше ему не придет в голову тренировать!

– Прекрати, – сказала Утч. – Пожалуйста, прекрати. Что ж, нам теперь ненавидеть их, что ли?

В воскресенье в «Нью-Йорк таймс» никакой информации не было. Финальный матч должен был состояться в восемь вечера, время штата Оклахома, а результаты могут появиться в газете лишь в понедельник.

– Я могу позвонить домой Уинтерам и спросить у парней, – сказала Утч. – Я уверена, они знают.

– Господи, снова – парни! – сказал я. – Звони, если это так необходимо.

– Ну, я могу, конечно, и подождать, – сказала Утч и действительно звонить не стала.

У меня кончились сигареты, и уже за полночь мне пришлось пойти в пиццерию «Мама Падуцци». Только там работали допоздна, завлекая гуляк-студентов и прочих сомнительных личностей. Рядом с автоматом, выплевывающим сигареты, я встретил Эдит. Северин возненавидел курение еще больше, так что теперь, когда у нее кончались сигареты, он даже отказывался идти за ними. Эдит чувствовала себя в пиццерии настолько неловко, что даже обрадовалась мне. Два прыщавых юнца крутились рядом, глазея на нее.

– Ты вернулась, – сказал я.

– Это не так уж далеко.

– Я думал, что на другой планете, – сказал я.

– О, это точно.

Мы рассмеялись, потом, должно быть вспомнив, когда в последний раз мы смеялись вместе, она отвела взгляд.

– Я не выключила фары, – сказала она.

Мы вышли, в машине она выключила фары и сидела, уставившись на руль.

– Я не должна была тебя видеть, ни при каких обстоятельствах, – сказала она. – Но не получается.

– Если бы Северин мог хоть когда-нибудь просто поговорить с Утч, – сказал я. – Ей плохо, правда, она… ну, увлечена им, так сказать.

– Я знаю, – раздраженно сказала она. – Разве ты не знал этого раньше? Северин не может поговорить с ней. Я не думаю, что сможет это вынести. Он не захочет причинять ей новые страдания.

– У него нет никакого права ненавидеть нас, – сказал я.

– Это меня он ненавидит, – сказала она.

Я дотронулся до ее руки, но она отдернула ее.

– Иди и позаботься об Утч. Со мной все в порядке, я не страдаю. Я не люблю тебя.

– Ты не должна была говорить этого, – сказал я. Она завела машину. Я видел, что она плачет. Но о ком?

Придя домой, я нашел записку от Утч: она ушла повидаться с Эдит. Но я знал, что Эдит она дома не застала. В четыре утра я поехал за Утч к Уинтерам. Она свернулась калачиком на диване у них в гостиной и не захотела ехать со мной домой. Северин уже спал.

– Он давным-давно ушел наверх спать, – сказала мне Эдит, – и я тоже собираюсь.

Она сказала, что Утч может остаться на диване, если захочет, и Утч осталась. Через час я уехал, поскольку она явно не собиралась со мной разговаривать.

Не знаю, как обо всем происшедшем в Стилуотере написала «Нью-Йорк таймс», но в понедельник я прочел университетскую газету, где, конечно, дали подробную информацию.

ПОРАЖЕНИЕ БЕНДЕРА В ФИНАЛЕ.

ОТСТАВКА УИНТЕРА

Интересный заголовок, подумал я, не веря своим глазам. Думаю, что и Уильям Баззард не мог поверить произошедшему. Цитировали Бендера, который сказал: «Я просто не смог». Уильям Баззард, бывший приятель Бендера по команде университета Айовы, сказал, что с первой же минуты понял: «Бендер не готов к поединку». Бендер выглядел вялым. Баззард сказал: «Джордж здорово задавал мне жару когда-то, это было мне хорошим уроком, и я его не забуду». «Я не смог подняться до необходимого уровня», – сказал Джордж Джеймс Бендер. Его тренер, Северин Уинтер, согласился с ним: «Джордж был на себя не похож. Я думаю, он переусердствовал накануне вечером». Северин Уинтер объявил репортерам, что планирует уйти с тренерской работы. Он отрицал, что поражение Бендера имеет к этому какое-либо отношение. «Я уже давно думал об уходе. Хочу больше времени проводить с женой и детьми, а также продолжать преподавательскую работу на кафедре немецкого языка». На вопрос, собирается ли он остаться с командой, пока не найдут другого тренера, Уинтер сказал, что собирается. «Я все равно буду время от времени посещать борцовский зал, – сказал Уинтер, – просто побаловаться». Бендер восхвалял тренерские качества Северина Уинтера. «Он помог мне выйти в финал, – сказал Бендер. – Он вывел меня туда, а уж дальше было мое дело. Очень жалко, что я подвел его». На вопрос, не считает ли Северин Уинтер, что Бендер его подвел, тренер отрицательно покачал головой и сказал: «Мы подводим только самих себя. Нужно минимизировать чувство ответственности, которое, как нам кажется, мы испытываем по отношению к другим».

Удивительное замечание для спортивной колонки.

– Невероятно! – сказал я Утч. – Какой был счет? Дурацкая газета даже не приводит счет.

– Баззард лидировал 12:5 в последнем периоде, когда уложил Бендера.

– Убийца, – сказал я. – Я этому не верю. Бендер, наверное, был болен.

Прежде чем Утч отвернулась, на ее лице промелькнуло скучающе-высокомерное выражение, которое я успел увидеть. Она испугалась, что я заметил это, а я таки заметил.

– В чем дело? – спросил я ее. – Что там случилось?

– Бендер не смог, – сказала Утч, все еще не глядя на меня. – Именно то, что пишут в газете: переусердствовал накануне вечером. «Я не смог подняться до необходимого уровня».

Неожиданно она рассмеялась. Мне не понравился этот смех: резкий и язвительный, несвойственный ей.

– Ты говорила с Эдит. Что там произошло?

– Ты сам небось хотел поговорить с ней, правда?

– Не важно. Что она сказала?

Утч не была мстительной, и я удивился, заметив на ее лице твердое намерение отплатить мне. За что?

– Эдит была сердита на Северина за то, что он заставил ее поехать с ним, – сказала она.

– Вот видишь? – сказал я. – Что я тебе говорил?

– Заткнись, – сказала она. – Если хочешь услышать эту историю – заткнись.

Такой я ее никогда не видел.

– О’кей.

– Тебе понравится эта история, – сказала Утч. – Это из серии твоих историй.

– Ну так рассказывай.

– Эдит обозлилась, что он не доверяет ей и не хочет оставить ее здесь на три ночи и три дня. Он сказал, что доверяет Эдит, но не тебе. Поэтому он хотел, чтобы она поехала с ним.

– Какая разница? – сказал я. – Если он действительно доверяет ей, то не все ли равно, доверяет он мне или нет, правильно?

– Заткнись, – сказала Утч.

Она была взвинчена и казалась на грани истерики.

– Эдит страшно негодовала, ведь Северин посягал на ее независимость. «Я решила показать ему, что он не имеет права навязывать мне свою жизнь, что я должна быть свободна и жить своею собственной», – так она это сформулировала. «В определенных границах, конечно. Я всегда уважала установленные им границы», – сказала она мне. «Он сказал прекратить все, и мы прекратили». Об этом она долго-долго рассуждала.

– Продолжай.

– Ну, и даже когда они приехали в Стилуотер, он не позволил ей сделать то, что она хотела: слетать в Денвер на сутки, она там никогда не была. Но Северин заставил ее остаться. В конце концов, ей хотелось развлечься по-своему там, в Стилуотере, а не ходить каждый день на соревнования.

– И он ей не позволил?

– Эдит сказала, что нет.

– Боже.

– И вот, – сказала Утч, – она решила показать ему, что если он не станет доверять ей, то она будет вести себя соответственно. Она решила побить его на его же площадке.

– На его же площадке! – воскликнул я. – Может, ты прекратишь говорить на этом жутком спортивном жаргоне!

– Бендер был утомлен полуфиналом в пятницу, – сказала Утч. – Северин велел Эдит отвезти его обратно в мотель. Северин сказал, что увидится с ней там после окончания полуфинала. Они взяли машину напрокат, но Бендер не умеет водить.

– Бендер не умеет водить машину?

– Как выяснилось, он многого не умеет, – сказала Утч.

Я уставился на нее.

– О нет, – сказал я. – О нет, прекрати. Ты врешь.

– Я тебе еще ничего не сказала.

– Все равно ты врешь!

– Тогда врет Эдит, – сказала Утч. – Она привезла Бендера в мотель.

– Нет.

– И уложила его в постель.

– Нет, нет…

– Но в результате, – сказала Утч издевательским тоном, изображая Эдит, – он не смог, просто «не смог подняться до необходимого уровня».

– Я ничему не верю, – сказал я. – Эдит соблазнила Бендера? Этого не могло произойти.

– Может, она сказала ему, что так приказал тренер. Может, она сказала, что ему надо расслабиться. Так или иначе, но она рассказывала мне, что он был ни на что не годен.

– Она врет, – сказал я.

– Может быть, – сказала Утч. – Я не знаю.

– Нет, ты знаешь, – сказал я. – Продолжай.

– Короче, Северин вернулся в мотель и нашел их там вместе.

– Не верю…

– И Бендеру ужасно было неприятно за всю эту подлянку.

– Подлянку! – крикнул я. – Боже милостивый!

– Ну, он не смог ничего с Эдит и подвел своего тренера… Я думаю, он это имел в виду.

– Чушь собачья! – воскликнул я.

– А на следующий вечер, перед самым матчем, Северин сказал Бендеру: «Я надеюсь, ты сегодня схлопочешь». И Северин уселся в тренерское кресло и наблюдал за матчем безо всяких эмоций. Ну и Бендер проиграл, конечно.

– А Эдит, я полагаю, сидела на трибуне, махала флагом и переживала всем сердцем! Перестань ты! – крикнул я.

– Знаешь, что Эдит сказала Северину? – спросила Утч. – Она сказала: «Теперь мы квиты, если ты по-прежнему думаешь, что равенство так важно».

– И я полагаю, Северин решил, что достаточно с него борьбы, и ушел в отставку?

– Правильно.

– Неправильно, – сказал я. – Либо Эдит слаба на выдумки, либо ты.

– Эдит сказала, что ты слаб как писатель, – сказала Утч. – Она не верит, что ты можешь ее хоть чему-нибудь научить.

– Она это сказала? – спросил я.

Но Утч лишь наклонила голову и вздохнула, и я понял, что больше уже ничего не услышу.

– Это Северин сказал тебе. Эдит никогда бы не сказала так обо мне.

Но когда Утч подняла лицо, я увидел, что она плачет.

– Разве ты не видишь? – спросила она. – Это становится все отвратительнее. Мы прекратили, но в то же время мы не можем прекратить, все продолжается и продолжается. Ты не должен был допускать этого.

– Утч, иди сюда, – сказал я.

Я подошел к ней, но она отскочила от меня.

– Ты даже не заметил одной вещи! – крикнула она.

– Какой?

– Я не могу кончить! – крикнула она. – Я не могу кончить!

– Ну, не стоит, пожалуй, кричать об этом на всю округу, – сказал я.

Она выскочила из дома в сад, вопя:

– Я не могу кончить! Я не могу кончить! Я не могу кончить!

Потом она пошла в нашу спальню, бросилась на кровать и заплакала. Я оставил ее одну. Я позвонил Северину и сказал:

– Слушай, как вы там? Утч рассказала мне.

– Что рассказала?

– Эдит сказала Утч, что там случилось.

– О, ja, – сказал он. – Бендер полностью продул.

– Не притворяйся, Северин, – сказал я и потом рассказал услышанную мной историю.

Он все отрицал, да это и неудивительно.

Чуть позже Эдит позвонила Утч и сказала, что Утч предала ее. Видимо, Эдит просила ее не говорить мне ни слова, прекрасно зная, конечно, что она тут же все расскажет. Утч сказала Эдит, что та еще раньше предала Северина, рассказав историю ей. Я позвонил Эдит и сказал ей, что не верю ни единому слову.

– Ну и правильно, – сказала она.

Но она имела в виду, что врет Утч.

– Нет, ты врешь, – сказал я.

– Пошел ты. Так сказала Эдит.

Чуть ли не месяц мы не виделись с Уинтерами, и когда они пригласили нас на ужин, мы не совсем понимали зачем.

– Они собираются нас отравить, – сказал я, но Утч даже не улыбнулась. – Северин любит официоз, – сказал я. – Ему надо закатить банкет, чтобы объявить, что между нами действительно все кончено.

– Может, они хотят извиниться.

– За что? – сказал я. – За то, что попользовались нами? Я уверен, что они об этом не жалеют.

– Заткнись, – сказала Утч. – Может, они хотят попытаться начать все снова.

– Как бы не так!

– А если они захотят попробовать снова, – сказала Утч, – то ты ведь с радостью!

– Как пить дать.

– Ха!

– Заткнись!

Встретив нас у дверей, Северин сказал:

– Эдит бросила курить, поэтому мы не будем долго распивать коктейли. Под коктейль ей больше всего хотелось курить.

Он поцеловал Утч в щеку, как обычно целовал детей, а мне пожал руку. Для борца у Северина было очень вялое рукопожатие, будто он пытался удивить вас своей мягкостью.

В гостиной Эдит грызла морковку; она повернула голову и подставила мне для поцелуя щеку, обе ее руки сжимали морковку. Я вспомнил первый вечер, когда мы ужинали с ними; тогда они держались намного свободнее.

– У нас сегодня будут кальмары, – сказал Северин.

– Северин готовил весь день, – сказала Эдит.

– На самом деле их только чистить долго, – сказал он. – Сначала надо снять шкурки. Они как пленка – или мембрана – очень скользкая. Потом надо вынуть внутренности.

– Это как презерватив, – сказала Эдит. – Все равно что выворачивать его наизнанку.

– Эдит помогла мне, – сказал Северин. – По-моему, она здорово натренировалась выворачивать их наизнанку.

Эдит засмеялась, а Утч зажала передними зубами морковину, словно то была шейка какого-нибудь мелкого зверька.

– Как работается? – спросил я Эдит.

– Вот только что закончила одну вещь, – сказала Эдит.

Она ела морковь одну за другой. Я хотел курить, но нигде не видел пепельницы.

– Ты не располнела после того, как бросила курить? – спросила Утч.

– Я бросила всего неделю назад, – сказала Эдит.

Я сказать ничего не мог – на ней было бесформенное крестьянское платье, ничего подобного раньше она не носила. Я понял, что так Северин одел ее, чтобы очертания ее стройного тела не были мне видны.

– Кушать подано! – сказал Северин.

Кальмар лежал на большой тарелке, нарезанный белыми колечками; политые красным соусом сероватые щупальца лежали пучком, похожие на обрубки пальцев. Наверху Фьордилиджи и Дорабелла вместе плескались в ванне, мы слышали, как они болтают, хихикают, открывают воду; Фьордилиджи явно дразнилась. Дорабелла скулила.

– Я так долго не видела девочек, – сказала Утч.

– Они принимают ванну, – сказала Эдит. Мы все как идиоты стали прислушиваться.

Я бы обрадовался, что наше неловкое молчание прервалось, если б не понял, откуда этот звук – грохот разбивающегося стекла. Как будто все верхние окна вылетели одновременно от выстрела гигантской пушки. И почти сразу раздался отчаянный крик обеих девочек. В руке у Эдит сломалась ножка бокала, и она тоже ужасно закричала. Рука Утч, державшая ложку, дернулась, и кусок кальмара плюхнулся на залитую вином скатерть. Мы с Севериным уже бежали наверх. Северин – впереди, со стоном: «О боже, нет, нет, нет – иду!»

Я представлял себе, что случилось, потому что не хуже Северина изучил эту ванную комнату, и саму ванну, и душевую. Я знал свое любовное гнездышко. Раздвижная стеклянная дверь упала на край ванны. Много ночей мы с Эдит аккуратно открывали и закрывали ее. Старое тяжелое стекло, болтающееся в осевшей проржавевшей раме, в желобке, скользком от обмылков и кусочков губки от детских игрушек. Дважды стекло вылетало из желобка, мы с Эдит хватали его и, не дав упасть, устанавливали на место. Я говорил Эдит: «Пусть лучше Северин хорошенько его укрепит. Мы можем пораниться». И каждый раз Северин говорил, чтобы она занялась этим. «Вызови мастера», – заявлял он глупейшим тоном.

Я всегда знал, что, если дверь упадет на Эдит или на меня, Северин будет рад, что я получу хоть какое-то увечье. И если он хотел, чтобы кое-что стеклом было отрезано, то я прекрасно знаю, что именно.

– Иду! – бессмысленно кричал Северин.

Я представлял, что там будет кровь, но к такому количеству оказался не готов. В ванной все было как после нападения гангстеров. Дверь упала в ванну и разбилась прямо над голенькими девочками, стекло вывалилось из рамы и разметалось на куски и острые осколки. Когда Северин, подбежав, сунул руки в ванну, под его ногами захрустело стекло. Вода покраснела от крови, трудно было определить, у кого и где порезы. Из крана все еще лилась вода, и ванна представляла собой бурное море, в котором плавали осколки и истекающие кровью дети. Северин вытащил Дорабеллу и передал мне; она дрожала, была в сознании, но больше не кричала; она нервно осматривала свое тело в поисках ран. Я включил душ, облился вместе с нею и тогда увидел самые глубокие порезы. В поисках повреждений Северин сунул под струю прелестную головку Фьордилиджи, дочь завывала и извивалась в его руках. У обеих девочек было множество ран и ссадин на руках и плечах. У Дорабеллы я обнаружил один очень глубокий порез над ухом, прикрытый влажными волосами, длиной с мой палец, но недоходящий до кости. Рана обильно кровоточила, однако артерия не была задета. Северин сделал из полотенца крепкий жгут и завязал его у Фьордилиджи над коленом. Кусок стекла, похожий на острие стамески, торчал из коленной чашечки Фьордилиджи. Кровь сильно текла, но не била фонтаном. Обе девочки, похоже, были в шоке, и им предстояла утомительная и кровавая процедура извлечения осколков в больнице. Это будет долго и больно, и останутся шрамы, но все кончится хорошо.

Я понимал: Северин больше всего боялся, чтобы одна или другая или обе не умерли прямо у него на руках от потери крови, чтобы они не истекли кровью и не утонули, пока он бежал к ним.

– С ними все в порядке! – крикнул я вниз, где Утч поддерживала Эдит, замершую в ожидании известий. – Я позвоню в больницу и скажу, что вы едете.

Северин взял у меня из рук Дорабеллу и понес обеих голеньких девочек вниз к Эдит; бледная и трясущаяся, она осмотрела каждую рану на тельце своих дочек с болью и ужасом, как будто раны эти были ее собственные.

– Вы ужинайте, будьте как дома, – рассеянно сказала Эдит, хотя ей, конечно, было все равно, она думала только о детях.

Внезапно Северин выпалил:

– Это могло случиться с вами.

Он, конечно же, имел в виду ее и меня, он хотел сказать – должно было случиться.

Но я с удивлением почувствовал: меня сейчас не волнует, что они думают. Я вдруг вспомнил, что мои Джек и Барт тоже несколько раз плескались в этой опасной ванне. Я думал только о том, что это могло случиться с ними и все могло кончиться гораздо хуже.

Мы набросили на детей какую-то одежду, и Утч открыла дверцу машины. Эдит даже не махнула рукой и не сказала спасибо; сев в машину и прижав к себе раненых девочек, она предоставила Северину везти их в больницу. Там осколки аккуратно вытащат, раны зашьют, и девочки будут как новенькие. Когда машина уже отъехала, я порадовался, увидев, что Эдит закурила.

Утч настояла, чтобы мы убрали в ванной. Конечно, им было бы неприятно вернуться домой и застать там все в крови. Мы вместе дотащили тяжелую раму и несколько крупных кусков стекла до мусорного ящика; вместе все пропылесосили и извлекли осколки из каждой щелочки. Кусочек стекла я нашел даже на зубной щетке – повсюду была опасность. Мы отмыли от крови всю ванную: долго скребли пол и ступеньки, засунули все полотенца в стиральную машину и запустили ее. Отверткой я выковырял все осколки из проклятого желобка, в котором держалась стеклянная дверь. Я вспомнил, как Эдит однажды упиралась ногами в нее. Я знал, где лежит чистое белье («Ты должен знать», – сказала Утч), и мы повесили на вешалки чистые полотенца. Я все же надеялся, что хоть один кусочек стекла завалялся в ванне, чтобы Северин мог сесть на него.

Закончив, мы не чувствовали голода. Холодный кальмар, приготовленный Северином, не возбуждал аппетита. Мертвый, он лежал прямо на залитой вином скатерти, куда его уронила Утч. Стол с едой выглядел как операционная после долгого и кропотливого труда хирургов.

По дороге домой я не сказал ни слова. Утч только один раз нарушила молчание:

– Твои дети должны быть для тебя важнее всего остального.

Я не ответил, но вовсе не потому, что не был согласен.

В ту ночь я проснулся один во влажной постели. Шел дождь, окно оказалось открыто. Я обошел весь дом, но Утч, наверное, гуляла. Куда она могла пойти в такую погоду? Я проверил, закрыты ли окна в спальне у детей. Барт лежал, утонув в подушке, сжав пальцами простыню. Тоненький Джек лежал в своей кровати, в грациозной позе танцора. И я понял, что мне еще долго не удастся заснуть. Я прислушался к глубокому и размеренному дыханию детей. Потом нашел зонтик. Там, где была Утч, зонтик ни к чему. Я знал, что она не вернула ключи от клетки и борцовского зала Северину. Я подумал, что если Утч гуляет, почему бы мне не последовать ее примеру. Выйдя под дождь, я поприветствовал бессонницу, как сварливую любовницу, которой долго пренебрегал.

10. Обратно в Вену

– Я хожу туда просто для того, чтобы побыть одной, – сказала мне Утч. – Там хорошо думать и просто отдыхать

– И просто однажды ночью ты можешь наткнуться на него, – сказал я.

– Северин туда больше не ходит, – сказала Утч. – Он ведь ушел с этой работы, помнишь? Уволился, ты разве забыл?

– Не от всего же в своей жизни он уволился, правда?

– Пойдем в следующий раз со мной, – сказала она. – Я знаю, что значит для тебя все это сооружение, но, пожалуйста, я тебя очень прошу.

– Ноги моей там больше не будет, тем более ночью, – сказал я. – Там полно всякой заразы, которая оживает по ночам и бегает вокруг в темноте.

– Пожалуйста. Это очень важно для меня. Я хочу, чтобы ты сходил туда.

– Не сомневаюсь, что для тебя действительно это очень важно, – сказал я.

– Наверное, это последнее место, где у меня был оргазм, – сказала Утч, явно не стеснявшаяся таких тем. – Я думаю, может, мы попробуем.

– О нет, – сказал я. – Не собираюсь. Это не в моем стиле.

– Ну, пожалуйста, попробуй, – сказала Утч. – Ну ради меня.

Я ненавидел Северина Уинтера уже за то, что из-за него моя жена сейчас выглядела жалкой. Но что мне оставалось делать? Я пошел с ней туда.

Темная клетка отзывалась гулом, как заброшенный улей, покинутый его опасными обитателями. В новом спортзале я стукнулся лодыжкой об открытую дверцу шкафчика, и металлический звук разнесся по всему пространству, среди развешанных для просушки пропотелых носков, собранных в углу хоккейных клюшек, разбросанных бинтов и наколенников.

– Тише, – сказала Утч, – чтобы Харви нас не услышал.

– Харви?

Я представил себе сторожевую собаку, крадущуюся среди капающих душей.

– Сторож.

– Ну, тебя он, конечно, знает, – сказал я, треснувшись о низкую скамейку и приветствуя щекой холодный цементный пол. На полу был тонким слоем рассыпан какой-то порошок, что-то вроде дезодоранта для помещений.

– Ради бога, – прошептал я, – Утч, держи меня за руку!

Она повела меня в туннель, где у меня возникли неуместные мысли о летучих мышах. Воздух был спертым. Когда мы вошли в освещенную луной клетку, зашевелились голуби. Я тащился за Утч по скрипучему треку.

– По-моему, я потерял ключи, – сказал я.

– Ключи у меня, – сказала она.

Она приоткрыла дверь борцовского зала, и оттуда резко пахнуло горячей резиной от обогревателей. Я закрыл дверь, она включила свет. Я знал, что снаружи одна из клеточек этого улья загорелась, наподобие глаза доисторического животного с головой-куполом.

– Разве лунного света не достаточно? – спросил я. Она уже раздевалась.

– Это разные вещи, – сказала она.

Я смотрел на ее сильное, округлое тело; она была зрелой женщиной, но двигалась как молоденькая девушка. Я чувствовал свежую волну желания, которую наверняка всякий раз мог чувствовать и Северин, если бы только забывал хоть иногда о своей персоне и отдавался на волю чувств. А может, так и было, подумал я.

Я смотрел на незнакомку, наблюдавшую, как я раздеваюсь.

Утч взяла меня в клещи! Случайно я угодил ей локтем в губы, и она прикусила язык; она сказала:

– Не так грубо. Полегче, постарайся нежнее.

«Не надо выступать в роли тренера», – подумал я. Я потрогал ее; она уже была готова, и я понял в тот момент, что есть мужчины, реальные или воображаемые, которые могут без всяких усилий привести ее к оргазму. Она так быстро втащила меня на себя и в себя, что я не почувствовал сразу, каким шершавым и пахучим оказался мат. Мы скользили через белый круг к мягкой стенке, а я пытался подпихнуть ее обратно к центру, вспоминая, как часто Северин кричал своим борцам: «Не давай увести себя с мата!»

Утч начала биться, выгибаться мостиком подо мной. Она кончала. Так быстро! Я услышал ее стон, похожий на жужжание пчел, неистовствующих в улье. На ум пришли вспугнутые голуби, сторож Харви, тихонько постанывающий в темноте и мастурбирующий на мягком грязном полу под борцовским залом. Боже, подумал я, так вот как это было. Северину Уинтеру все это знакомо.

Мы оказались зажатыми в самом дальнем углу зала; мы пропутешествовали через два мата, а Утч все еще кончала. Я чувствовал, как никну внутри нее, пока совершенно не съежился там, потеряв с ней всякий контакт.

– Я кончила, – сказала Утч.

– Не сомневаюсь, – сказал я, не скрывая ревности, и по голосу она поняла, как я далек от нее.

– Ты можешь испортить все что угодно, если захочешь, – сказала она, поднимаясь и прикрываясь взятым из кучи полотенцем.

– Не пора ли теперь сделать несколько флик-фляков? – спросил я. – Или дать пару кругов по треку?

Она схватила свою одежду и уже шла к двери.

– Погаси свет, когда будешь уходить, – сказала она. Я вышел вслед за ней, по дороге уколов чем-то пятку. Возле туннеля я догнал ее и обнял за плечи.

– Занозу засадил, – сказал я. – Трек этот чертов…

В сауне она уселась в противоположный от меня угол, подстелив на полку полотенце, подтянула к лицу коленки и спряталась за ними. Я молчал. Когда она пошла в бассейн, я решил не плавать, а подождать ее на мелкой половине. Она сделала несколько кругов.

Я шел за ней по направлению к душу, она обернулась и кинула что-то в воду.

– Что это? – спросил я.

– Ключи, – сказала она. – Больше я сюда не приду.

В свете зеленых подводных ламп я увидел, как связка ключей плюхнулась на дно бассейна. Я не хотел оставлять их там. Уж лучше я их пошлю Северину на Рождество аккуратно запакованными в хорошенькую коробочку с дерьмом. Честно говоря, в тот момент я не знал еще, зачем они мне нужны, но когда Утч скрылась в душе, я нырнул и вытащил их.

Так у меня оказались ключи, и они как раз лежали в моем кармане в ту ночь, когда я гулял в одиночестве и увидел машину Северина, припаркованную рядом со спорткомплексом. Окно борцовского зала светилось, как гигантская линза телескопа, установленного в фантастической обсерватории.

Итак, он туда больше не ходит? Я был уверен, что там он не один. Я поискал глазами разбросанные туфельки разного размера, но не нашел ничего похожего. Кто на этот раз? Я подумал было пойти и привести Эдит, чтобы показать, как многого добилась она своей местью. Потом подумал об оставленной дома Утч, все еще уверенной, что Северин – великий страдалец. Она простила его, но она не простила меня и Эдит.

Ладно, Утч, подумал я, сейчас ты увидишь, какой он страдалец. Пока я бежал по тропинке мимо библиотеки, меня вдруг осенило: все это время Северин виделся с Одри Кэннон, он никогда не прекращал свиданий с ней. Знала ли об этом Эдит?

– Утч должна узнать! – прокричал я во весь голос, из последних сил проносясь мимо нового университетского здания, в котором, без сомнения, Джордж Бендер выращивал дрозофил и размышлял над вполне предсказуемыми результатами.

Утч расслабленно лежала в ванне.

– Вылезай, – сказал я. – Надень что-нибудь и поедем. Хочешь познакомиться с Одри Кэннон?

Я помахал в воздухе ключами, а потом наставил их на нее как пистолет.

– Пойдем, – сказал я. – Покажу тебе, кто уволился, а кто нет.

– Что бы ты ни собирался делать, я прошу тебя прекратить, – сказала она. – Не будь дураком.

– Ты думаешь, он так страдает, – сказал я. – Ну так пойдем и посмотрим на его страдания. Пойдем, посмотришь, как обстоит дело.

Я вытащил ее из ванной.

– Я не хочу оставлять детей, надо хоть Джеку сказать, куда мы идем.

– Оставь эти увертки, Утч! – крикнул я. – Северин трахается в борцовском зале! Неужели тебе не интересно посмотреть с кем?

– Нет! – пронзительно закричала она. – Я вообще не хочу его видеть.

– Одевайся, – сказал я.

Я кинул ей блузку и свои домашние брюки – те, что всегда висели на двери ванной. Не важно, что она наденет. Я нашел свой пиджак с кожаными заплатками на локтях и напялил на нее. Она вышла босиком, но на улице было не холодно, и мы не собирались задерживаться там. Она перестала сопротивляться, хлопнула дверцей машины и села, уставясь перед собой.

Садясь рядом с ней, я сказал:

– Это для твоей же пользы. Когда ты увидишь, какая он отпетая сволочь, тебе станет легче.

– Заткнись и поезжай, – сказала она.

В борцовском зале все еще горел свет – «тренировка» затянулась, и я настоял, чтобы мы дожидались их у бассейна.

– Это заставит его кое-что вспомнить! – сказал я. – Застукан дважды в одном и том же месте! Какой кретин!

– Слушай, я посмотрю все, что ты хочешь показать мне, – сказала Утч, – только перестань со мной разговаривать.

Я не мог найти выход из раздевалки, но Утч провела меня. Мы уселись на первой трибуне прямо над бассейном, и я воображал, как однажды там ждала Эдит. Я сказал:

– Я должен был пойти и привести Эдит тоже.

– Это не может быть Одри Кэннон, – сказала Утч. – Он просто не в состоянии видеть ее снова.

– Ну, это другая Одри Кэннон, – сказал я. – Разве ты не понимаешь? У него будет одна Одри Кэннон за другой, потому что таков он. На этот раз, может, волейболистка без пальцев. Но это всегда Одри Кэннон, я знаю.

– Ты знаешь только себя, – сказала Утч. – Вот и все, что ты знаешь.

Она сидела на жесткой скамейке в своей влажной блузке, моем пиджаке с заплатками на локтях, в штанах, в которых я обычно пишу дома, с ширинкой, болтающейся где-то в коленках. Она выглядела как клоун из погоревшего цирка. Я обнял ее, но она оттолкнула меня, и я чуть не упал со скамейки.

– Сиди и смотри, – сказал я.

– Я сижу.

Мы ждали довольно долго.

Когда я услышал, как в душе Северин поет что-то на немецком, я понял, что Утч, конечно, знает песню и что вся эта затея, может, не так уж хороша. Потом зажглись огни под водой и два обнаженных человека, смеясь, плюхнулись в воду. Никто не хромал. Невысокий, мощный, похожий на тюленя человек, вынырнувший в середине бассейна, отфыркиваясь, как морж, был, конечно, Северин, а тонкая, грациозная женщина, скользнувшая к нему под водой и заботливо дотронувшаяся до его члена, была Эдит.

– Это Эдит, – прошептал я.

– Ну конечно, – сказала Утч.

Они увидели нас, как только мы заговорили. Эдит оттолкнулась, поплыла к дальнему бортику и схватилась за поручни. Северин, как буйвол на лежбище, барахтался на глубине, таращась на нас. Все молчали. Я взял Утч за руку, но она высвободилась и спустилась с трибуны вниз по ступенькам. До дверей в душевую мы шли, казалось, вечность. Единственной моей мыслью было: как сейчас выпутаться из этого недоразумения. Я не сомневался, Уинтеры думают, что мы с Утч только что закончили наш ритуал.

На мой последний взгляд Эдит не отреагировала. Ее стройная спина была обращена ко мне, мокрые волосы свисали на плечи, тело прижато к бортику бассейна. Северин все еще болтался в воде, на круглом лице – явная озадаченность. Но, по-видимому, он находил совпадение довольно забавным и ухмылялся. Или он просто старался не показать смущение? Кто знает? Кто знает, что он вообще думает?

У дверей душа я повернулся и кинул ключи, норовя попасть ему прямо в голову. Он увернулся, и я не попал.

Когда мы пришли домой, Джек не спал. Мы застали его на лестнице, его узкое тельце как кинжал прорезало сумрак лестничной площадки.

– Почему ты в папиных брюках? – спросил он Утч.

Она скинула их там же, на лестнице, и отбросила ногой в сторону.

– Уже нет, – сказала она.

Она отвела Джека обратно в кровать, он положил руку на ее голое бедро, хотя я уже сто раз ей говорил, что он уже достаточно взрослый и нельзя расхаживать перед ним раздетой.

– Я не знал, куда вы ушли, – жаловался Джек. – А что, если бы Барт проснулся? Что, если бы у него заболело ухо, или ему приснился нехороший сон?

– Ну ладно, ладно, мы уже вернулись, – сказала Утч.

– Да нет, я не очень-то волновался, – сказал он.

– Спи спокойно, – сказала Утч. – Мы отправляемся путешествовать, пусть тебе приснится путешествие.

– Кто отправляется путешествовать?

– Ты, я и Барт, – сказала Утч.

– А папа? – спросил Джек.

– Нет, папа – нет, – сказала Утч.

– Что бы ты там ни замышляла, – сказал я ей позже, – нечего втягивать в это детей. Если ты хочешь уехать, оставь детей здесь. Поезжай одна, развейся, если это необходимо тебе.

– Ты не понимаешь, – сказала она. – Я хочу уехать от тебя.

– Давай, – сказал я, – но Джек и Барт останутся дома.

Весна была дождливая, начало лета – холодное, но дети были счастливы, что занятия в школе окончились. Когда однажды я взял их в клубный университетский бассейн, они были страшно довольны. Девочка, которая играла там с Джеком, дразнила его и позволила столкнуть себя в бассейн, оказалась Фьордилиджи Уинтер. Шрам на одной из прелестных ее коленок по форме напоминал птичий клюв, а по цвету – жабры форели. На Дорабелле была купальная шапочка – возможно, волосы у нее еще не отросли. Я не заметил, кто их привел, Северин или Эдит; у меня с собой была книга, и я читал ее.

Это был мой пятый исторический роман, только что напечатанный, и меня бесило, что его распространяли как детскую литературу! Мой издатель утверждал, что это действительно не детская литература и мне не стоит расстраиваться; он сказал, что книга рекомендована для подростков и для старшего возраста. Как можно так ошибаться, было просто за гранью моего понимания. Роман под названием «Joya de Nicaragua»[15], рассказывал о кубинцах, работавших на табачных плантациях и бежавших от Кастро в Никарагуа, где они стали разводить табак сорта «гавана». Книга посвящена только тем кубинцам, которые умерли в Никарагуа. «Joya de Nicaragua» – это название марки качественных никарагуанских сигар. Мой издатель признался, что вообще-то он не очень «проталкивал» книгу; четыре моих предыдущих исторических романа не слишком хорошо продавались; ни один из них не удостоился серьезных рецензий – обстоятельство само по себе многозначительное. А декан факультета опять не внес книгу в список университетских публикаций. Однажды, разоткровенничавшись, он сообщил мне, что единственной моей публикацией он считает маленькую статью, давным-давно написанную, вернее, это была глава из моей диссертации. Сама диссертация так и осталась ненапечатанной; статья же называлась: «Концепция времени у Бергсона и клерикальный фашизм в Австрии». Книга «Joya de Nicaragua» была гораздо лучше.

Когда я привел детей из бассейна домой, Утч уже закончила укладываться.

– До скорого! – сказал мне в аэропорту Барт. Джек, уже ощущая себя взрослым, настоял на рукопожатии.

Осматривая после возвращения дом в поисках чего-нибудь, оставленного мне на память, я обнаружил, что Утч взяла с собой мой паспорт. Конечно, теперь мне было уже сложнее последовать за ними.

Вечером я нашел ее записку, прикрепленную к подушке, – длинную и целиком написанную по-немецки. Она прекрасно знала, что я не смогу ее прочесть. Я пытался выудить какой-то смысл из нескольких отдельных слов, но оказалось, что без переводчика мне все равно не обойтись. Среди прочего там было написано: «Zuruck nach Wien», я знал, это означает «Обратно в Вену». Еще там упоминался Северин. Кого же еще она могла предназначать мне в переводчики! Знала, что я не обращусь к первому попавшемуся знатоку немецкого, ведь содержание записки могло быть интимным. Намерение ее было очевидно.

Утром я отнес ему записку. Летним солнечным утром. Северин с обеими девочками возился в кухне, запаковывая им ланч для поездки на пляж с друзьями. У дома стояла странная машина, набитая детьми. За рулем сидела незнакомая женщина, наверное, полная идиотка, если ей действительно весело в машине с детьми. Похоже, она была поражена тем, что сборами занимался Северин, хотя всем, знавшим Уинтеров, хорошо известно, что Эдит никогда не опускалась до такого рода занятий.

– Между прочим, – проворчал Северин, когда машина, пыхтя, отъехала от дома, – мой ланч вкуснее того, что эта дама приготовила для собственных детей. Поезжайте осторожно! – проревел он вдруг, и это прозвучало как угроза.

– Эдит пишет, – сказал он мне.

– Я к тебе пришел, – сказал я. – Мне нужна кое-какая помощь.

Я протянул ему записку. Читая ее, он сказал:

– Мне очень жаль, я не думал, что она уедет.

– Что она пишет?

– Она уехала в Вену.

– Это я знаю.

– Она хочет, чтобы вы на некоторое время расстались. Она напишет тебе первая. Она пишет, что прекрасно отдает себе отчет в своих действиях и просит не беспокоиться за детей.

Но записка была явно длиннее.

– И это все? – спросил я.

– Это все, что она пишет для тебя, – сказал он.

На столе лежал тонкий блестящий нож, весь в рыбьей чешуе; он переливался на солнце, светившем в окно кухни. Должно быть, Северин готовил рыбу на ужин. Он был из тех оригиналов, кто рыбу на ужин чистит еще с утра. Я смотрел, как он взял нож и опустил его в раковину, в мыльную воду.

– Просто дай ей немного времени, – сказал он. – Все утрясется.

– Там в записке есть что-то о цыплятах, – сказал я. – Что это?

– Выражение такое, – сказал он, смеясь. – На английский практически не переводится.

– Что оно означает?

– Ну, просто выражение, – сказал Северин. – Означает что-то вроде «пора двигаться, пора идти».

На столе лежала разделочная доска, тоже вся в чешуе. Я взял эту скользкую доску и поднял как теннисную ракетку.

– Что точно означает эта фраза? – спросил я его. – Мне нужен буквальный перевод.

– «Седлай цыплят, – сказал он, – мы уезжаем». Глядя на него, я продолжал помахивать доской.

– «Седлай цыплят, мы уезжаем»?

– Старая венская шутка, – сказал Северин.

– У вас, венцев, особое чувство юмора, – сказал я. Он протянул руку, и я отдал ему доску.

– Если тебе это поможет, – сказал он, – знай, что Утч меня ненавидит.

– Не думаю.

– Послушай, – сказал он, – ей просто надо вернуть утраченную гордость. Я это понимаю, потому что у меня та же проблема. Все очень просто. Она знает, что мне не нужна была вся эта история, и что ты в этой ситуации думал больше о себе, чем о ней. Все мы думали больше о себе, чем об Утч. И все вы думали больше о себе, чем обо мне. Теперь тебе просто нужно немного терпения, веди себя по-прежнему, только не так агрессивно. Помоги ей ненавидеть меня, но делай это ненавязчиво.

– Помочь ненавидеть тебя?

– Да, – сказал он. – Эдит тоже станет ненавидеть тебя через какое-то время; она будет сожалеть обо всем. И я помогу ей в этом. Это уже началось.

– Вся эта ненависть совершенно необязательна, – сказал я.

– Не упрямься, – сказал Северин, – ты же так себя и ведешь, пытаешься заставить Утч ненавидеть меня, и у тебя получается. Просто имей терпение.

Северин говорил весело. Особенно несносен он был, когда думал, что делает кому-то одолжение.

– Где Эдит? – спросил я его.

– Пишет. Я же сказал, – ответил он, понимая, что я ему не верю.

Он пожал плечами и повел меня к лестнице, где жестом показал, чтобы я снял ботинки. Мы тихо поднялись наверх, прошли через их неприбранную спальню, где оплывшая свеча внезапно обожгла меня болью, и подошли к двери кабинета Эдит. Там играла музыка. Она не могла слышать наших голосов снизу, из кухни. Северин указал на замочную скважину, и я заглянул в нее. Эдит неподвижно сидела за столом и вдруг быстро напечатала три или четыре строчки. Потом она задумалась и как бы зависла над машинкой с абсолютной сосредоточенностью чайки, парящей над волнами, над своей пищей – источником всей жизни.

Северин махнул рукой, дав понять, что сеанс окончен, и мы спустились на цыпочках обратно в кухню.

– Она только что продала издательству роман, – сказал он.

С таким же успехом он мог меня ударить разделочной доской, оглушить, а потом взрезать, как рыбу.

– Роман? – спросил я. – Какой роман? Я не знал, что она пишет роман.

Я тщетно пытался заснуть в эту ночь. В корзине с грязным бельем я нашел старую комбинацию Утч, натянул ее на подушку и спал на ней, вдыхая ее запах. Но через несколько ночей она стала пахнуть мной, постелью, приобрела запах всего остального дома, а после того, как я постирал ее, стала пахнуть мылом. Комбинация растянулась и порвалась, но я надевал ее по утрам, потому что, когда я просыпался, она оказывалась как раз под рукой. Я также нашел полосатую футболку Барта с улыбающейся физиономией лягушки на ней и серебристую ковбойскую курточку Джека, из которой он вырос. Я вешал футболку и курточку на спинки стульев и садился рядом с ними завтракать в Утчиной комбинации. Именно в таком виде я сидел как-то утром, когда ворвалась Эдит и сказала мне, что они все едут в Вену и нет ли у меня письма для Утч.

Васо Триванович и Зиван Княжевич, бывшие олимпийские чемпионы, умерли один за другим, с промежутком в два дня. Фрау Райнер прислала телеграмму. Северин был их душеприказчиком и распоряжался наследством, в том числе и несколькими самыми скандальными картинами Курта Уинтера.

– Не странно ли? – спросила Эдит. – Жена Шиле умерла от испанки в 1918 году во время эпидемии, а сам Шиле умер через два дня. Точно как Васо и Зиван. Жену Шиле звали тоже Эдит.

Я чуствовал, что она ошеломлена моим видом. Она смотрела на кухонные стулья, одетые в детскую одежку, на комбинацию Утч на моих плечах. Я знал, что она смущена и ей не терпится поскорей уйти отсюда. Если в чем-то относительно меня Северин и не смог ее убедить, то сейчас она увидела это собственными глазами.

– Письма не будет, – сказал я.

Я дважды получал весточки от Утч. Она писала, что дети скучают по мне и что она не делает ничего такого, из-за чего я мог бы ее стыдиться. Во втором письме она послала мне паспорт, но без приглашения.

– Я решила поехать с Северином, ведь сейчас лето, в конце концов, и дети никогда не видели, откуда родом их папа, и потом, приятно будет возвращаться, – бормотала Эдит. – Так ничего передать не надо? В самом деле?

Она казалась рассеянной. Я понял, что комбинация Утч просвечивает и Эдит через нее все видно, поэтому остался сидеть. Я тоже смущался и хотел, чтобы она скорее ушла, и еле сдерживался, чтобы не спросить у нее насчет романа: мне хотелось узнать, кто издает его и когда он будет напечатан, но я не хотел, чтобы она знала, что я хочу знать. Она ни слова не сказала мне о «Joya de Nicaragua»; я был уверен, что он ей страшно не понравился, если она вообще его читала. Она глядела на меня с жалостью и как будто не находила слов.

– Седлай цыплят, – сказал я, – мы уезжаем.

Это окончательно убедило ее в моем помешательстве, потому что она повернулась и выбежала так же быстро, как и прибежала.

Я пошел в спальню, бросил в угол Утчину комбинацию, лег голым на кровать и стал думать об Эдит до тех пор, пока не кончил себе в руку. Я знал, что это последний раз, когда смог кончить, думая об Эдит.

Чуть позже позвонил Северин. Наверняка Эдит сказала ему, что я совершенно спятил и что он должен проверить мое состояние.

– Дай нам адрес Утч, – сказал он. – Может, мы поговорим с ней и объясним, что вы должны быть вместе.

Не моргнув глазом я дал ему неправильный адрес. Это был адрес той Американской Церкви Христа, где мы с Утч обвенчались. Уже позже я подумал, что этот трюк был вполне в духе Северина и мог ему понравиться.

Я написал Утч, что они едут, и объяснил зачем. «Если ты увидишь парочку, волочащую по улице отвратительную картину и спорящую, что с ней делать, держись подальше», – написал я.

Потом начались сны, и я никак не мог выспаться. Сны были о моих детях, и Северин Уинтер наверняка бы понял меня. В одном из них Джек едет на Strassenbahn и уговаривает Утч, чтобы она позволила ему стоять на открытой площадке, и та соглашается. Вагон накреняется, Утч отворачивается на секунду, потом смотрит, а Джека нет. Другой сон был про Барта, непривычного к городской жизни. Утч покупает хлеб, чтобы покормить голубей в парке, а Барт стоит там, где ему велено стоять. Машина, вроде старого такси-«мерседеса» (но на самом деле это не такси), воняя дизельным топливом, останавливается у тротуара, мотор кудахчет, и водитель говорит: «Мальчик?» Поскольку это сон, водитель говорит по-английски, хотя это Вена, и Барт идет к машине посмотреть, что нужно этому ужасному человеку.

Я должен был куда-то поехать; я должен был куда-нибудь удрать. Если ехать в Вену, то нужно пополнить свои финансы из старого источника. Странно, но я опять начал думать о картине Брейгеля, о моем непроясненном герое, бродяге-бюргере, и об оставленной идее книги. Так что мне нужно было повторить перед родителями старый ритуал. Это все же лучше, чем оставаться дома.

Моя мама встретила меня у двери, выходящей на Браун-стрит. И тут же выдала:

– Я никогда не знала, что столько кубинцев отправились жить в Никарагуа, и понятия не имела раньше, что такого особенного в гаванских сигарах. По-моему, правильно, что название книги на иностранном языке, – как произносится «Joya de Nicaragua»? – так оно кажется особенным, что ли. Я, правда, не совсем уверена, все ли здесь подходит детям, но, наверное, издатели знают, кто что читает в наше время, правда? Папа вроде все еще заканчивает твою книгу. Кажется, он считает ее очень забавной; во всяком случае, все время смеется, когда читает, а он, по-моему, именно ее сейчас читает. Я лично не нашла ее такой смешной, на самом деле, мне кажется, что это самая мрачная из твоих книг, но он наверняка увидел что-то такое, что пропустила я. Как Утч и дети?

– На каникулах, – сказал я. – Все хорошо.

– Неправда, ты выглядишь просто ужасно, – сказала она и расплакалась. – Не пытайся меня убедить в обратном, – плача на ходу, говорила она, ведя меня через холл. – Молчи. Пойдем навестим твоего отца, потом поговорим.

Знакомое послеполуденное солнце освещало страницы открытых книг, разбросанных вокруг в его берлоге и лежащих у него на коленях. Голова, как обычно, была опущена, руки повисли, но когда я поискал глазами знакомый стакан виски, обычно зажатый между колен, я сразу все понял. Колени отца были раскинуты в стороны, а виски расплескалось на ковре у его ног, которые как-то неудобно вывернулись, впрочем, это могло причинить неудобство только тому, кто еще способен был что-то чувствовать. Мама уже кричала, а я, еще даже не дотронувшись до его холодной щеки, уже знал, что он наконец-то закончил хоть что-то, но опять осталось неизвестным, какая из книг навеяла на него сон. Может, и моя.

После похорон меня беспокоило, что мама медленно приходит в себя еще из-за волнений обо мне и Утч.

– Лучшее, что ты можешь сделать для меня сейчас, – сказала она мне, – это немедленно отправиться в Вену и утрясти все проблемы с Утч.

Моя мама всегда великолепно умела все утрясать, ведь не так уж много на свете вещей, которые мы можем делать для себя, чтобы это было приятно еще кому-то.

– Ты же можешь вспомнить хорошие времена, правда? – сказала мне мама. – Я думаю, у писателей должна быть хорошая память; впрочем, про такие вещи ты ведь не пишешь. Все равно постарайся вспомнить хорошие времена; это именно то, что я всегда делаю. Стоит только начать, и дело само пойдет.

Итак, я вспоминаю и всегда буду вспоминать Северина Уинтера в его проклятом борцовском зале в тот день, когда мы втроем должны были забрать его оттуда. Мы все собирались ехать в город на всю ночь – в кино, а потом в гостиницу. (Наша первая гостиница и последняя.) Северин сказал, что переоденется и примет душ прямо в гостинице.

«Боже, тогда вся машина потом пропахнет», – пожаловался я Утч.

«Это его машина», – сказала она.

Эдит заехала за нами.

«Я опоздала, – сказала она. – Северин терпеть не может, когда я опаздываю».

Рядом со спорткомплексом я увидел Энтони Яковелли, ковыляющего по снегу. Он узнал машину Северина и помахал.

«Обезьяна, потерявшаяся на зимнем курорте», – сказала Эдит.

Мы ждали, но Уинтер не появлялся.

«Слава богу, он, наверное, принимает душ», – сказал я.

Потом вышел Тирон Уильямс, его черное лицо как темная луна проплыло над заснеженной землей; он подошел и сказал, что Северин еще там, борется с Бендером.

«Господи, нам придется нести его в машину», – пробормотал я.

«Давайте пойдем и вызовем его», – сказала Эдит.

Она надеялась, что он не так рассердится, если мы появимся все вместе. Внизу в клетке упражнялся одинокий толкатель ядра. Ядро падало на темное покрытие с глухим стуком, как какой-то невидимый предмет, упавший с трека. Из борцовского зала раздавался неясный шум. Эдит толкнула дверь, потом потянула.

«Она раздвижная», – сказала Утч, открывая дверь.

Изнутри на нас пахнуло невероятно влажным жаром. Несколько борцов сидели, привалясь к стене, мокрые от пота, и наблюдали, как Северин борется с Джорджем Джеймсом Бендером. Раньше это, возможно, было похоже на поединок, но Северин уже устал. Он старался встать на четвереньки, пытался оторвать живот от мата, и всякий раз, когда ему удавалось привстать на колени или локти, Бендер толкал его вперед, как тачку, руки Северина подгибались, и он опять плюхался грудью на мат. Когда Эдит сказала: «Прости, мы опоздали, дорогой», он выглядел слишком изможденным, чтобы подняться на ноги. Он приподнял голову и посмотрел на нас, но Бендер опять прижал его к мату. Сомневаюсь, чтобы Бендер тогда кого-то слышал, как, впрочем, и всегда, на мой взгляд. Северин с трудом поднялся, Бендер снова расплющил его. Вдруг Северин зашевелился. Рывком он сел и стал вертеться так быстро, что Бендер с трудом удерживался на нем. Затем резким движением он стряхнул с себя Бендера настолько сильно, что успел подняться. Он оторвал пальцы противника от своей талии и сделал внезапный бросок, как полузащитник, прорывающий блокировку. Бендер хотел было ухватить его за щиколотки, но Северин, лягнув его, высвободился. Он дышал очень тяжело, с усилием, как бы доставая дыхание из каких-то недр, таивших в себе ресурсы силы. Он корчился, согнувшись пополам, ухватившись за колени.

Потом Бендер увидел нас, встал и вместе с другими борцами вышел из зала. Шли они, преисполненные важности, как жрецы. Эдит дотронулась до вздымавшейся груди Северина и тут же вытерла мокрую руку о пальто. Утч от души шлепнула Северина по груди.

Позже я высказал Утч свое мнение: мне казалось, что Бендер поддался. Но она ответила, что ничего в этом не понимает. Северин высвободился – все, что она знает. Так или иначе, его бросок был специальным представлением для нас, и я счел своим долгом произнести:

«Не думал, что ты сможешь, старик».

Он почти не способен был говорить. В горле – спазм, струями течет пот, но он подмигнул мне и пробормотал достаточно громко, чтобы слышали женщины:

«У рогоносца открылось второе дыхание».

Во время нашего первого и последнего вечера в гостинице, Северин Уинтер, конечно, снабдил нас с Эдит темой для разговора. Мы полночи обсуждали произошедшее и сказанную им, эту одну-единственную вульгарную фразу.

«А о чем вы говорили?» – спросил я утром жену.

«Мы вообще не разговаривали», – сказала она.

Однажды утром я решил совершить прощальную прогулку. Мне захотелось посмотреть, как служитель открывает новый зал, раскупоривает старую клетку, выгоняет оттуда всех призраков и микробов. За теннисным кортом молоденькая девушка била мячом в стенку. Эти мягкие удары были единственным звуком, который я слышал. По треку никто не бегал. Я стоял на пыльном полу клетки, уже вступившей в пору медленного летнего прогрева, надо мной нависала паутина сеток, защищающих верхние стекла от неосторожных бросков бейсболистов. Я почуствовал, что в дверях борцовского зала кто-то стоит, столь же недвижно, как и я. На его щеке была тень, или это дырка? Я судорожно глотнул воздух, поскольку не сомневался, что это телохранитель Утч, прибывший в Америку, чтобы свершить обещанное закланье – мое закланье. Потом, вероятно, человеку стало неловко стоять так в полном молчании и он вышел вперед. Он был слишком молод; дырки на его щеке не было, обычный синяк.

Это был Джордж Джеймс Бендер; он узнал меня и помахал. Он не тренировался, и одежда на нем была обычная. Он просто стоял в старой клетке, что-то вспоминая, как и я. Я не видел его с того странного проигрыша, и внезапно мне захотелось спросить его, правда ли он спал с Эдит, и вообще, есть ли в той сказке хоть доля правды.

– Доброе утро, профессор, – сказал он. – Что вы здесь делаете?

– Это хорошее место для размышлений, – сказал я.

– Да, точно, – сказал Бендер.

– Я думаю о Северине Уинтере, – сказал я. – И об Эдит. Я скучаю по ним.

Я внимательно наблюдал за ним, но в его мертвенно-серых глазах ничего не отразилось.

– Где они? – спросил он, впрочем, без особого интереса.

– В Вене.

– Там, должно быть, хорошо, – сказал он.

– Только между нами, – сказал я. – Уверен, что Эдит Уинтер – самый лакомый кусочек во всей Вене.

Его спокойствие рептилии так и осталось непоколебленным; на его лице был лишь слабый отпечаток того, что мы считаем жизнью. Он посмотрел на меня, будто всерьез обдумывает мое заявление. В конце концов он сказал:

– Немного худая, мне кажется.

Я с отвращением заметил, что Джорж Джеймс Бендер улыбается, но и улыбка его была столь же непроницаема, как и глаза. Я еще раз понял, что ничего не знаю.

Итак, я отправляюсь в Вену и пробую вернуться к Брейгелю. Но есть, конечно, и другие причины. («Всегда есть и побочные причины для всего», – говорит Северин.) Конечно, это возможность побыть рядом с детьми и, конечно, возможность заверить Утч, что я в ее распоряжении. Мы, пишущие исторические романы, знаем, что на все требуется время. А Вена имеет великолепную историю подписания всяческих мирных договоров. Перемирия, заключенные здесь, всегда прочны и нерушимы.

Я бы хотел столкнуться где-нибудь с Эдит и Северином. Хорошо бы встретить их в каком-нибудь ресторане, возможно ужинающими с какой-нибудь парой. Я с первого взгляда все пойму про ту, другую пару. Мы с Утч будем одни, и я попрошу официанта передать записку от нас той паре. «Берегитесь», – будет написано там. И муж покажет записку жене, а потом Эдит и Северину, которые внезапно начнут искать нас взглядом в ресторанном зале. Мы с Утч кивнем, и к тому времени, надеюсь, я буду в состоянии улыбаться.

Есть один вопрос, который мне хочется задать Северину. Когда идет снег или дождь, или когда стоит страшная жара, или трещит мороз, когда погода так или иначе враждебна ему, – думает ли он об Одри Кэннон? Я уверен, что думает.

Вчера получил от Утч письмо, где она пишет, что видела Эдит в кафе Демеля, она ела пирожное. Надеюсь, она растолстеет.

Итак, сегодня я купил билет на самолет. Мама дала мне денег. Если у одного рогоносца открылось второе дыхание, то почему бы и мне не попробовать?

1

Имеется в виду штат Айова (Iowa). (Здесь и далее – прим. ред.)

2

До свидания (нем.)

4

Да, капитан (нем.)

5

Студенческое общежитие (нем.)

6

Как дела? (нем.)

7

Хорошо! (нем.)

8

Мы должны говорить только по-немецки (нем.).

9

Нет, нет, ничего подобного… (нем.)

10

первый день Великого Поста, когда священник посыпает головы прихожан пеплом.

11

Мужская комната, мужской туалет (нем.).

12

Что такое (нем.)

13

Запрещено (нем.).

14

Мне очень жаль; я сожалею (нем.).

15

«Жемчужина Никарагуа» (исп.).

Content

Джон Ирвинг
Семейная жизнь весом в 158 фунтов

1. Ангел по прозванью «Улыбка Реймса»

2. Итоги разведки: Эдит (весовая категория 126 фунтов)

3. Итоги разведки: Утч (весовая категория 134 фунта)

4. Итоги разведки: Северин (весовая категория 158 фунтов)

5. Предварительная диспозиция

6. Кто сверху? Кто снизу?

7. Битва Карнавала и Поста

8. Герой-любовник спортивного зала

9. Синдром второго места

10. Обратно в Вену

1